Рассказы

ЖАРА

Поначалу в то, что ещё одно лето будет без дождей, не верил никто. К июню народ занервничал. Жара навалилась тяжелее прошлогодней. На глазах высыхали окрестные озерца, пруды и мелкие речки. Выгорели луга и скотина осталась без корма. На некоторых полях зерно не взошло вовсе. И тут стало по-настоящему страшно…

1

Местный поп Василий сидел у себя в сараюшке за домом и плёл корзинки. Корзинки он научился плести, памятуя, что дело сие апостольское. Оно и правда во всех отношениях оказалось полезно: во-первых, занимало самого отца Василия, отвлечённая от мирских забот мысль его могла часами бродить в совершенно иных мирах и сферах, предаваясь рассуждению и любомудрию; во-вторых, супружница отца Василия приспособилась продавать мужнины плетёнки на местном базаре, где их с удовольствием разбирали, особенно приезжие грибники. В этом году и лесная кладовая оскудела, так что плоды рукоделия отца Василия копились в углу той же сараюшки. И это служило лёгким огорчением для отца Василия. Деньги его не волновали, всё, что получала матушка от торговли, шло в специальный милостивый церковный ящичек, но вот то, что труды его перестали быть востребованными, вплетало нерадостную нить в ткань размышлений и лишало их присущей ранее лёгкости и беззаботности, да и места в сарае становилось меньше. А так тут было хорошо: в погребе был ледник и оттуда тянуло прохладой, в доме же, несмотря на всю его статность и добротность, с утра уже становилось душно и тяжело.

Отец Василий, ввиду понедельничного неслужебного дня, планировал просидеть за рукоделием до обеда, однако не прошло и часа, как из дома позвала жена:

— Отец, а, отец, ты где?!

— Будто не знает, где, — проворчал отец Василий, и отозвался: — Тута я.

— Подь, тя к аппарату.

Ничего хорошего от телефонных звонков, особенно в понедельник, да ещё с утра, ждать не приходилось. Так оно всегда бывает: начальство в понедельник выйдет на работу, посовещается, решит чего-нибудь про себя и давай искать, кому эти решения претворять в жизнь. Дети звонят вечером. Требы — со вторника. Да и голос у жены официальный какой-то.

Выйдя из сараюшки, отец Василий зажмурился — так обдало жаром. Разлепив глаза, потряс головой, потихоньку втянул раскалённый воздух. «Ужас какой, осерчал Господь на мир-то», — подумал он о мире как о чём-то отстранённом, словно о картинке в телевизоре, и побрёл к дому.

— Кто там? — спросил, взойдя в дом, отец Василий.

— Молодая какая-то, — почти шёпотом доложила супруга.

Отец Василий снова вздохнул. Жил он себе мирно и тихо, доживая в небольшом домике у кладбищенской церкви, и в мирские дела старался не впутываться. Пытались его как-то привлечь к выборным делам, но он так отчаянно замахал руками и понёс такую околесицу, что приехавшие полномочные представители переглянулись и один, нагнувшись к другому, сказал: «Да ну его, ляпнет ещё чего».

Одно время он чаял, что передаст церковь детям. Но подававший большие богословские надежды сын неожиданно ударился в мирскую науку, перебрался в Москву и теперь работал в важном научном центре; дочка же, отправившись на регентские курсы в область (она и правда замечательно пела), вместо того, чтобы выйти за священника, оказалась замужем за директором строительной фирмы. Фирма та, надо сказать, за последнее время здорово поднялась, брала подряды уже и за пределами области, да и тестя своего зять не забывал — старый кладбищенский храм, считай, полностью перебрали, и так искусно, что он теперь снаружи выглядел, как новенький теремок, а внутри оставался таким же древним и намоленным, и, когда входишь, чувствуешь, что рождение твоё состоялось не сегодня и не вчера, и становится неловко перед предками, глядящими на тебя.

С тех пор, кстати, как дочь вышла замуж, отец Василий и принялся за корзинки. Он поднял трубку и голосом недовольного человека, оторванного от важных дел, произнёс:

— Аллё?

— Василий Георгиевич? — пропел в трубке приятный голос.

— Ну, я, — откликнулся отец Василий.

— Вас приглашает к себе глава администрации Семён Алексеевич.

«Господи, этим-то я зачем?» — испугался отец Василий и постарался придать голосу крайнюю озабоченность.

— Когда?

— Желательно прямо сейчас, — мило произнёс приятный голос, при этом слово «желательно» быстро растаяло, как сладкая вата, а «прямо сейчас» застряло колом. И, словно закрепляя этот кол, трубка спросила: — Прислать за вами машину?

— Нет-нет, — ещё больше испугался отец Василий, — я уж сам подойду, соберусь сейчас и подойду, — хотя страшно не хотелось никуда идти, тем более в администрацию.

— Хорошо, — ответил голос в трубке, который теперь уже не казался таким приятным, и напомнил: — Семён Алексеевич вас ждёт.

2

Не то чтобы отец Василий не любил властей, но и добра особого от них не ждал. Поэтому старался держаться подальше, рассуждая: «У них свой мир, у нас — свой». Церковь и мир со своими законами, иерархией, страстями и героями представлялись ему параллельными, которые, как известно со школьной скамьи, не пересекаются. Да и слова Господа, что Царство Его не от мира сего, только укрепляли отца Василия в его рассуждениях. Опять же и апостол советовал: не суетиться, жить мирно, делать своё дело и работать своими руками — чего ещё?

— Господи, как на судилище иду, — проворчал отец Василий и глянул на жену. — Ну, чего, давай собираться, чать, Господь милостив.

Поданную праздничную рясу пришлось отвергнуть, она даже на вес была тяжела. «Спекусь я в ней», — решил отец Василий и, подтянув повыше на тонкие икры носки, облачился во всё будничное, немножко потёртое, но лёгкое и привычное, и сразу почувствовал себя увереннее, словно собрался на службу.

А служил отец Василий исправно и с удовольствием. Вечернее богослужение растягивалось у него на три часа, а Литургию подводил так, чтобы причащать непременно за полчаса до полудня. Хор, состоявший из уцелевших старух, был под стать ему, протяжно растягивал слова и порой старухи сами забывали, с чего начинали петь, и с хоров слышалось их бранчливое шипение. Особенно нравилось отцу Василию служить вечерние посреди недели, когда храм был почти пуст и ничто не отвлекало от молитвы.

Ему нравилось представлять, как он, оставив земное служение, сможет только молиться и готовиться к будущей жизни, пристроится возле какого-нибудь монастыря, а то и вовсе, даст Бог, уйдёт с матушкой в монахи. Эти мысли нравились ему более всего, ими он и утешался, идя сейчас по раскалённому селу.

Идти было тяжело, пот катил, застилая глаза, одежда намокла, став тяжёлой и липкой, и отец Василий не раз пожалел, что отказался от предложенной машины. Да и само путешествие по селу было стеснительно. Отец Василий представлял себя неким странником из иного мира, который своим видом напоминает, что есть другая жизнь, отличная от той, которой живут люди. А кто сейчас живёт хорошо? И кому нравится, когда об этом напоминают? И большинство встретившихся по дороге людей отворачивались или опускали глаза, но кое-кто и кланялся. Этим отец Василий отвечал лёгким кивком головы.

На подходе к новому из красного кирпича двухэтажному зданию администрации он изнемог окончательно, а когда потянул на себя тугую дверь, представилось, что ничего серьёзного, поди, и нет, вручат какую-нибудь глупую бумажку, может, потребуют статистику по новой форме, в общем, обычная муть, а там — топай обратно. И такая тоска накатилась, что всё сжалось внутри, готовое зарыдать то ли от безнадёги, то ли от жажды недостижимой свободы. Дверная ручка выскользнула и вход в администрацию захлопнулся. Священник от неожиданности замер. «Это — знак», — пронеслось в голове отца Василия.

На помощь поспешил охранник, он открыл дверь и замер с приглашающим жестом. Отец Василий всем существом ощутил тянувшийся из открытой двери холодок, сглотнул наполнившую рот слюну и шагнул внутрь.

Холод, окутавший его средь гнетущего пекла, оказался необычайно приятен. Отец Василий расслабленно плюхнулся на белый диванчик и блаженно прикрыл глаза. «Да это уже какой-то третий, не земной суетный мир, — подивился отец Василий. — Сколько их ещё у Господа?»

К нему подошла миловидная девушка и, как отметил отец Василий, в длинном платье, и с длинными, собранными в косу волосами.

— Здравствуйте, батюшка, — сказала она просто и сложила ручки для благословения.

«Надо же, — продолжал дивиться отец Василий, — а в храме я её, кажется, не видел», — и перекрестил пригнувшуюся головку, от которой пахнуло нежно и волнующе, так что отец Василий невольно задержался и сделал вдох поглубже.

— А вас все ждут, — сообщила она. — Пойдёмте.

«Что значит, все? — опять напрягся отец Василий.

Они поднялись на второй этаж. Подошли к открытой самой большой двери и вошли внутрь. Там ещё одна миловидная девушка, только стриженная, кивнула на следующую, ещё большую дверь.

3

Разумеется, отцу Василию приходилось бывать в администрации и общаться с главой, всё это, правда, случалось мимолётно, отец Василий всегда торопился покинуть этот совсем непонятный третий мир, и всякий раз необъяснимый трепет сковывал всё его существо. Отец Василий смущался от этого трепета, корил себя, но невольно подбирался, приглаживал волосы и оправлял одежду.

В кабинете главы за столом сидели три удивительно похожих, словно братья, круглолицых загорелых крепыша в одинаковых белых рубашках с короткими рукавами и суховатый седой мужчина, лицо которого отцу Василию вроде бы встречалось.

Сам глава Семён Алексеевич подскочил из-за стола и подкатился к отцу Василию. Был он черняв, невелик ростом и, конечно, обладал руководящим животиком, который, казалось, только подчёркивал его энергичность и стремление двигаться, катиться куда надо и решать возникающие проблемы.

— Проходите, Василий Георгиевич, проходите, а мы вас давно ждём. Садитесь, — глава усадил священника за длинный стол напротив братьев и сам, выдвинув стул, демократично сел рядом. — Ну, не будем тянуть, — после секундной паузы начал он. — Мы тут посовещались, — глава сделал жест в сторону братьев, — и решили, в смысле, подумали: а не организовать ли нам крестный ход!

Он сказал это так бодро и даже весело, словно речь шла о дискотеке. Отец Василий и не сообразил сразу, что предлагает глава.

— Вы как на это смотрите, Василий Георгиевич?

— На что?

Тут и глава малость растерялся: то ли он говорит?

— Ну, на крестный ход, так ведь правильно это называется? — и он посмотрел на сидящую за столом группу поддержки.

— Простите, вы хотите организовать крестный ход?

— Ну да.

— А в честь чего?

Снова повисла пауза. Глава недовольно посмотрел на суховатого дядьку, видимо, с крестным ходом это была его идея.

— Простите, — отец Василий понял, что ляпнул не то, — я хотел спросить, в честь какого святого или праздника?

— Да какого праздника! — подскочил глава. — У нас поля горят. Всё скоро сгорит на… — тут глава осёкся, одёрнул себя, словно поправил одежду, и сел. — На корню всё сгорит. Вот мы и решили… подумали… — глава подбирал и никак не мог произнести слово, — ну, вы же понимаете, Василий Георгиевич, о чём я… Раньше, как в старину, ходили же люди на поля, просили там о дожде… об урожае… молились, — слово само выскочило из уст главы и тот облегчённо вздохнул: — Вот!

— А-а, — улыбнулся отец Василий и снова ляпнул: — Допекло значит.

Глава обиделся.

— Что значит «допекло»? Мы тут днями-ночами не спим, люди с полей не уходят, делаем, что можем, а вы ещё и радуетесь?

— Нет-нет, что вы, это я неудачно выразился, — поспешил оправдаться священник. — Сам ничего с этой жарой не соображаю. Простите.

— А мы вот тут соображаем, — глава сделал упор на слове «мы» и ещё больше надавил: — За всех, между прочим.

— Да-да, — отец Василий подумал, что лучше будет молчать, но все смотрели на него. Отец Василий прокашлялся. — И как вы хотите пройти по селу?

— Да ну его на… — глава опять запнулся и тоже прокашлялся. — На кой нам село. Нам на поля надо. Поля горят, а село — потерпит.

— Что ж, крестный ход — это хорошо, — произнёс отец Василий, подумал, не сказал ли опять чего лишнего, и, так как все продолжали смотреть на него, спросил: — И когда вы планируете?

— Завтра! — выпалил глава.

— Э-э, как завтра? — отец Василий никак не был готов к таким темпам. — Тут ведь подготовиться надо.

— А чего готовиться? — удивился глава. — Народ мы организуем. Встали утром — и пошли. Мы вот тут уже и маршрут прикинули: выйдем из села и пойдём на «Путь Ильича» — там у нас больше всего яровых пропадает, километров пять пройдём до первого отделения, там… — он опять запнулся, но выговорил: — помолимся и вернёмся.

— А ещё можно после молебна со святой водой объехать основные поля и окропить, — добил сухощавый и отец Василий вспомнил, что видел его несколько раз в церкви, он стоял у входных дверей и принимал на руки ребёночка, которого подносила ему после причастия молодая, такая же суховатая и твердоглазая женщина. По глазам-то и узнал.

— Нет, — сказал он, но не так твёрдо, как хотелось бы, — крестный ход — дело серьёзное, не всё так просто…

— А в чём проблемы? — спросил глава.

Отец Василий задумался: а в чём, и правда, проблемы?

— Надо найти людей, которые будут нести хоругви и икону Богородицы.

— Это мы спортсменов подключим, — мгновенно отреагировал глава.

— Надо ведь несколько смен, чтобы люди менялись.

— Ничего-ничего, их там целая команда, а то и две, не всё им мячик гонять, пусть послужат обществу.

— Надо ещё икону из киота достать, там у нас всё прочно вмонтировано…

— Это Петрович бригаду пришлёт. Что ещё?

— Вот! — едва ли не обрадованно воскликнул, вспомнив о главном, отец Василий. — Надо у Владыки благословение взять.

— Это что, в область ехать, что ли?

— Да нет, — растерялся отец Василий, представив, как его прямо в стареньком подряснике отправляют к Владыке, — можно и по телефону.

— Так и позвоните.

— Прямо сейчас? — на лице отца Василия отразился неподдельный испуг, который несколько позабавил главу.

— Прямо сейчас.

— А у меня телефон дома, — нашёлся отец Василий.

— Так это не проблема. — Глава поднялся и подошёл к телефонам, нажал на кнопку селектора. — Наташа, узнай телефон Владыки. Как — какого? При чём здесь губернатор… Эх, какой поп у нас главный? — и посмотрел на священника. «А ведь, и правда, это всё равно, что меня бы заставили губеру звонить».

— Нет, — на этот раз отец Василий произнёс достаточно твёрдо, да и Семён Алексеевич, представив губернатора, поостыл и сказал в селектор:

— Не надо. — А отцу Василию: — Ну, так позвоните?

— А нельзя ли, — тот несколько приободрился, — потом свернуть с «Пути Ильича» и вернуться другой дорогой? Не подумайте, что я против этого геройского совхоза, просто крестный ход должен делать круг, как бы замыкаться, освящая место…

Глава посмотрел на братьев.

— Можно оттуда свернуть и уйти на Дмитровку, потом выйти на Высокое и там по шоссейке — в село, — предложил один из них.

— Но это километров двадцать будет или даже поболе, — сказал другой.

Третьему добавить, видимо, было нечего и он кивнул.

— И хорошо, — неожиданно согласился отец Василий. — Крестный ход — это труд. Нам ведь потрудиться нужно, и те, кто крестным ходом идёт, не зря зовутся сотрудники, потому что вместе трудятся.

— Во как! — глава весело посмотрел на братьев. — Сотрудники вы мои. — И поставил во всём этом деле точку. — Значит завтра.

— Только мне всё-таки надо благословение взять, — вставил отец Василий.

Глава кивнул, это были уже не его проблемы. Обратно отца Василия отвезли на машине.

4

Конечно, архиерею отец Василий звонить не стал, но благочинному доложить надо было, к тому же, сидело где-то: а вдруг не благословит?

Благочиние возглавлял сравнительно молодой протоиерей Александр — деятельный и неспокойный человек, от чего случалось терпеть и отцу Василию. То зашлёт по благочинию группу артистов, а ладно бы только кормить и поить их, так ещё полный зал народу собирай. А уж суеты от этих артистов: то не так, это не эдак! Но, надо признать, и концерты получались чудесные, отец Василий, бывало, и всплакнёт, сидючи в первом ряду. И всё же всякий раз, когда появлялась машина из соседнего прихода, дабы забрать группу, он облегчённо вздыхал и незаметно быстро и радостно крестился. То благочинный придумал к Пасхе выставку детских рисунков и обязал приходы, а что у него здесь — художественная мастерская, что ли? Однако и тут обошлось, нанесли бабушки картинок, а одна девочка даже почётную грамоту получила. Сейчас благочинный организовал детский православный лагерь и полностью завяз там, говорят, что и в храме перестал появляться, всю службу на второго священника свалил. Но это ничего, к молитве, как считал отец Василий, расположение нужно, придёт ещё времечко. И он искреннее молился за благочинного.

Дома отца Димитрия не оказалось, пришлось набирать длинный номер и отец Василий несколько раз сбивался и совсем было решил, что это Господь не попускает ему благословения, как прорезался гудок и сразу же бодрый голос благочинного.

Отец Димитрий, услышав про крестный ход, обрадовался, сказал, что сам подумывал, да вот никак не может вырваться из лагеря, и что надо обязательно организовать крестные ходы в каждом приходе, потом стал вслух думать, как это лучше сделать.

— Может, мне к вам приехать? Завтра, говорите, — и вздохнул: — Нет, никак не успею, тут у нас шефы приедут. Жаль… Что ж, с Богом…

На том и порешили.

5

Весть о том, что во вторник будет крестный ход, разнеслась по селу быстрее огня. Народ затеребил отца Василия. Он сначала ворчал, обзывал всех надоедами, но постепенно радость и надежда, которые чувствовалась в каждом звонке, в каждом вопросе приходящих людей, в каждом желании быть полезным, захватили и его.

Собравшийся народ доставал и раскладывал церковную утварь. Присланные администрацией мужики вынесли из алтаря большую икону Спасителя.

— А Казанскую, неужто и Её достанут? — заволновались старушки.

По преданию, метровую, в богатом серебряном окладе икону Казанской Божией Матери преподнёс при открытии храма тогдашний архиерей. Икона особо почиталась народом, а у областных краеведов числилась в особо важных каталогах. С тех пор, как затевы ремонтники поставили Её в специальный иконостас и закрыли стеклом, икону открывали лишь по большим праздникам, а из иконостаса не доставали вовсе. Оказалось, что икона держится в нём на каких-то хитрых приспособлениях и вытянуть, как это пытались сделать присланные администрацией мужики, причём со всё нарастающим упорством, так просто не удаётся.

— Стойте! — остановил отец Василий ретивых помощников. — Так нельзя. Вы бы ещё с молотком на Божию Матерь пошли.

Мужики переглянулись. Один спросил:

— А где молоток?

Отец Василий вздохнул.

— Идите сюда, — и вокруг него неожиданно собралось человек тридцать. — Давайте помолимся, — сказал отец Василий. — Принесите-ка подставочку, — а сам сходил в алтарь за акафистником. Вернувшись, торжественно пропел: — Благословен Бог наш, всегда ныне и присно и во веки веков! Аминь. — Потом оглянулся на прихожан и взмахнул рукой: — Царю Небесный…

Прихожане подхватили и эта дружность так умилила отца Василия, что он почувствовал подступивший к горлу комок и следующие молитвы читал тонким, почти юношеским ломающимся голосом. По ходу акафиста голос его креп и в какой-то момент он заметил, что почти не заглядывает в книгу, а слова идут сами, некоторые из них он повторял, другие усиливал голосом, особенно трепетно вышло, когда акафист подходил к концу:

— О Всепетая Мати, рождшая всех святых Святейшее Слово, приими ныне малое сие моление и, величия ради благости Твоея и бездны щедрот Твоих, не помяни множества грехов наших, но исполни во благих прошения наша, подавающи телу здравие, души спасение, избавляющи от всякия нужды и печали и Царствия Небеснаго наследники сотворяющи всех верно вопиющих Богу: Аллилуиа.

За спиной слышались всхлипывания.

— Со умилением сердец коленопреклоненно Пресвятой Богородице помолимся, — отец Василий упал на колени и за ним прошелестело, слово шум крыльев.

После молитвы, поднявшись с колен, отец Василий подошёл к иконостасу, припал к иконе, обнял Её и вдруг руки сами нашли то ли крючок, то ли защёлку. Отец Василий надавил попавшуюся штуковину и почувствовал всю тяжесть сходящей на него иконы.

Больше всего, конечно, были поражены тягавшие до этого икону мужики. Старушки крестились и плакали. Все подходили и целовали Заступницу. Скоро отец Василий почувствовал, как слабеет и вот-вот может упасть.

— Подите сюда, — подозвал он мужиков. — Держите.

К вечеру для Казанской сколотили специальные носилки, а для Спасителя приготовили специальный рушник.

6

С утра на улице было благодатно и радостно. Тени были длинны, трава в них не выглядела такой пожухлой и жёлтой, обдувал лёгкий ветерок, а поднимающееся солнце не казалось злым. Отец Василий вышел к храму в семь часов, чтобы ещё раз проверить приготовленное накануне. Вчерашние заботы неожиданно принесли ощущение праздника. И это праздничное настроение несколько смущало батюшку: вроде как беда, собрались идти Бога молить о заступничестве и спасении, а тут — праздник.

Подойдя к храму, отец Василий изумился: там уже кучковался народ, рассевшийся в теньке кладбищенского забора. Завидев батюшку, люди поднялись и потянулись под благословение.

— Вы чего в такую рань-то? — спросил, благословляя, отец Василий.

— Так мы самые дальние в округе, а дальние быстрее всех доходят.

Через полчаса изумление отца Василия выросло ещё больше — столько народу и на Пасху не собиралось. Ровно без пятнадцати пришёл отряд из спортивной школы, которому предстояло посменно нести носилки с Богородицей и хоругви. Без пяти приехало руководство волости. Машины пришлось оставлять в стороне и, пока шли к храму, почти сливались с народом, если бы, конечно, не въевшаяся унифицированность в одежде, словно соблюдался некий дресс-код — тёмные штаны, пёстрые серенькие рубашки с короткими рукавами и белые бейсболки с длинными козырьками, закупленные, видимо, накануне в сельмаге.

Семён Алексеевич ощущал себя несколько непривычно. С одной стороны, было нормально, что его узнавали, здоровались, давали дорогу, кто-то попытался пожать руку, кто-то благодарил и невольно, само собой, отмечалось, что хорошее и нужное мероприятие организовали в районе. С другой стороны, несмотря на то, что вчера, и правда, пришлось вплотную позаниматься оргвопросами, даже распоряжение по доскам для носилок, на которых сейчас стояла большая икона, пришлось отдавать самому да ещё до позднего вечера теребить глав поселений по явке и т. д. и т. п., он не чувствовал себя здесь хозяином. Ему уже ничто не подчинялось, даже ребята из спортшколы. Иная сила главенствовала тут и он никак не мог понять, в чём эта сила, перед которой невольно возникал трепет. Но страха, как, например, полгода назад, когда в район приезжал губернатор, не было.

Вышел отец Василий, который в золотом облачении выглядел по-царски торжественно. Но и он не был главным, а лишь видимой частью невидимой силы, вовлекающей всех в общий поток. И Семёну Алексеевичу тоже захотелось стать ей сопричастным. И он подумал: а разве вчера, когда готовили крестный ход, он уже не был вовлечён этой силой? Не она ли уже тогда начала руководить им и, отдавшись ей, так легко вдруг всё стало складываться, получаться и находить своё место?

Он встретился глазами с отцом Василием, тот слегка кивнул и радостно-удивлённый взгляд священника, показалось, говорил о тех же чувствах, что переживал глава района. И напряжение ушло. Надо просто слиться с этой силой, стать её частичкой — и всё разрешится само собой. А что именно разрешится, Семён Алексеевич додумать не успел — начался молебен.

Когда отец Василий кропил сельчан водой, Семён Алексеевич невольно потянулся за всеми и, когда капли щедро упали на него, неожиданно вспомнил детство, когда собирались на майскую демонстрацию. Было так же весело и радостно. Была весна и все ждали чего-то нового и хорошего. А как здорово было пройти по небольшой площади, где на маленькой трибуне стояли начальники и тоже в ответ весело махали руками и видно было, что и они ждут нового и хорошего. И вот это ожидание неизбежно хорошего, что должно непременно случиться, объединяло людей. Потом мужики напивались, ребятня убегала за село, а вечером матери бранились то ли на них, то ли на мужей, то ли вообще на всё окружающее и продолжалась обычная жизнь. А теперь… Теперь перед кем они идут? Семён Алексеевич невольно посмотрел на небо.

Нет, хорошо, что он согласился на крестный ход. Предложил-то Иван Петрович, старый партиец, который, сколько помниться, при всякой власти сидел в администрации, причём совершенно на разных должностях, от первого помощника до завхоза, никакая власть не могла обойтись без него. Против выступил главный врач больницы. Он громко фыркнул и сказал: «Хватит дурью маяться, лучше бы мелиорацией занялись». Упрёк был, в общем-то, справедливый. После прошлогодней засухи мысли такие посещали, нарисовали даже проект, но денег, как всегда, не хватало, а потом решили, что второй год подряд засухи не будет. И вот на тебе. А Пилюлькин ещё наехал на Ивана Петровича: невероятно, мол, что именно от вас, старого коммуниста, слышать такую глупость. На что Петрович невозмутимо отреагировал: «Так кому ж, как не нам, коммунистам, знать, что Бог есть, мы ж всю жизнь против него боремся». Вечером, когда окончательно согласовывали маршрут, пришёл медик и опять стал шуметь: он категорически против, потому что погоду обещают за сорок и не исключены случаи тепловых ударов. Иван Петрович отмахнулся, как от мухи: «Ишь, как бесёнок нервничает». Семён Алексеевич посмотрел на своего главного врача, как тот крутится вокруг стола и дёргает за руки то одного, то другого, и рассмеялся.

Крестный ход дружно двинулся по селу. Казалось, всё село вышло, только старые да малые оставались стоять вдоль дороги. Старухи крестили идущих, дети махали руками, старики смотрели из-под руки. «Как на войну провожают», — подумалось Семёну Алексеевичу.

В самом же крестном ходе, к удивлению, многие общались, обменивались новостями, как будто не виделись по нескольку лет, хотя жили-то в одном селе. Но это поначалу, потом подхватили «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас» и так ладно получалось, что невольно хотелось петь вместе со всеми. Семён Алексеевич покосился по сторонам, никто на него внимания не обращал, только Иван Петрович, шедший недалеко, кивнул головой: вот, мол, как здорово идём — и он прошептал слова молитвы отчётливее. И опять ничего плохого не случилось, и дальше глава администрации запел вместе со всеми.

Крестный ход вышел из села, свернул с шоссе и пошёл лесом, за которым начинались поля.

7

Не заметили, как оказались на месте первой остановки крестного хода, после которой утверждённый маршрут поворачивал на Фёдоровку. А по часам выходило, что шли полтора часа. Там уже ждали сельчане из совхоза «Путь Ильича», и эта встреча получилась радостной, словно два крыла армии замыкали кольцо.

Снова служили молебен. Отец Василий сиял. Всю дорогу он восторженно пел со всеми и недоумевал: откуда эти люди, приходящие в храм в большинстве своём разве что на Рождество и Пасху, могут так дружно петь? Сейчас, казалось, с ними можно горы свернуть, победить любого врага, хоть на Москву иди, как в Смутные времена.

Многие подпевали и во время молебна, а когда отец Василий начал читать молитву ко Спасителю, то все встали на колени и, казалось, перестали дышать, так далеко были слышны слова, которые произносил священник.

Отец Василий освятил несколько бидонов с водой, опять обильно кропил. Народ пил освящённую воду, хвалил её сладость, умывался ею, благодарил. Потом поднялись и пошли на Фёдоровку.

Но этот отрезок, хотя были те же пять километров, оказался труднее. Солнце поднималось всё выше и после десяти часов пекло уже немилосердно, и, если теперь случался ветерок, то он обдавал словно жаром из открывшейся печки. А печка — вся раскалённая степь — стояла перед глазами и производила гнетущее впечатление. Потрескавшаяся земля напоминала кожу изработавшейся мёртвой старухи, которую надо хоронить, а некому. Так недавно случилось на дальних выселках, где бабка пролежала на полу несколько дней, и увиденное долго мучало Семёна Алексеевича. Жалкие худые былинки, торчавшие из земных трещин, казались неживыми, а ощущение мертвенности окружающего придавало отсутствие какой-либо живности. Ни тебе жука, ни кузнечика, ни даже мухи.

Первыми присмирели дети. Они больше не носились вдоль крестного хода, не забегали вперёд креста, держались бабушек и родителей. Стало казаться, что народу убавилось.

Впрочем, после молебна, действительно, несколько машин, забрав освящённую воду, разъехались по отделениям, уехали некоторые начальники, всё-таки день был рабочий. Семёна Алексеевича тоже ждала машина, но его не отпускал удивительный восторг, которого он никогда не испытывал раньше, и ему хотелось длить и длить это чувство. «Сами справитесь», — бросил он замам и даже посочувствовал им.

Теперь же Семён Алексеевич начинал жалеть, что не уехал. Зря вообще пошли дальше. После молебна надо было возвращаться в село. Дело сделалось, в душах остались бы радость и восхищение, и люди запомнили бы это. А сколько бы потянулось в церковь, чтобы вновь испытать эти чувства! А теперь… Нет, отец Василий не политик, зря его послушали, зря…

Семёну Алексеевичу досаждала не столько жара, хотя пот ручьём тёк из-под бейсболки (он хотел протереть глаза, но они ещё больше слиплись, словно провёл по ним клеем), сколько собственные ноги. Начинало поламывать при каждом шаге под левой коленкой и Семён Алексеевич с ужасом представил, что вот он, глава района, сейчас на виду у всех захромает, не сможет идти, придётся вызывать машину, а все будут смотреть на него и про себе ухмыляться… С правой ногой тоже не всё было в порядке — там жал ботинок и Семён Алексеевич никак не мог понять, то ли у него ноги разные, то ли ботинки. А тут ещё несносный пот, который достал везде, до самых неприличных мест. Больше всего страдали ляжки, которые казались одной большой мозолью, и швы брюк с методичной непреклонностью терзали эту огромную рану, как ворон — печень провинившегося героя.

Каждый шаг давался с трудом и болью. Семён Алексеевич перестал обращать внимание на то, что происходит вокруг, только следил за тем, как ставит ноги. Он давно уже косолапил и опирался на палку, которую кто-то, скорее всего, Иван Петрович, любезно подсунул ему, и клял себя за то, что вообще поддался идти в этот крестный ход, людей, которые его уговорили, людей, которые шли, всех священников, придумавших это измывательство, а особенно отца Василия, потащившего их кружным путём. Он сильно отстал, плёлся в конце, но и сам крестный ход не представлял того единого целого, каким он был вначале, он вытянулся по неширокой дороге и слабое пение от креста еле доносилось до середины. Впереди Семёна Алексеевича шла тётка с крупными по-слоновьи отёкшими ногами, обутыми в домашние тапочки, рядом с ней семенил не поспевавший мальчик, загребавший сандалиями пыль, отчего носки на ногах его стали серыми. Через каждые три-четыре шажка мальчик подпрыгивал, чтобы успевать за женщиной. За спиной слышалось невнятное бормотание. «Молятся, — понял Семён Алексеевич. — И мне молиться надо». Он стал про себя повторять то, что пели вначале: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас». Как-то само собой молитва сократилась до «Господи, помилуй», подстроившись под каждый шаг. В какой-то момент Семён Алексеевич даже удивился, что перестал обращать внимание на охромевшие ноги и натёртую задницу. И как только он об этом подумал, как тут же оступился и все болячки разом впились в тело. «Господи, помилуй, Господи, помилуй», — заторопился Семён Алексеевич и более уже не отвлекался.

Вдруг прошелестело, словно по цепи пронеслось: «Дошли! Слава Богу! Привал». Семён Алексеевич остановился, опёрся на палку и смутно увидел, что иконы и хоругви остановились возле берёзового колка, а за колком стоит несколько машин, среди которых он узнал свою «Волгу». Оглядевшись, он признал и место: отсюда дорога расходилась на Фёдоровку и Большаково, а если немного посмотреть влево, то виднелась посадка, за которой шла шоссейка, по которой крестный ход должен был возвращаться в село.

8

— Ну, ты герой, Семён Алексеевич, — хлопал по плечу главу района Иван Петрович, и это панибратство не оскорбляло, сейчас все окружающие казались братьями. Семён Алексеевич выпил несколько кружек, проковылял в тенёк и рухнул на заботливо расстеленное одеяло, и, несмотря на гудящие ноги, весело подумал: «А ничего, дойдём!» — и сам удивился, как хорошо и легко ему стало. Он блаженно прикрыл глаза и не стал подниматься на начавшийся молебен.

С другой стороны колка, где стояли иконы и хоругви, послышались шум и вскрики. Семён Алексеевич приподнялся на локте и спросил, как если бы сидел в кабинете и услышал шум с улицы:

— В чём дело?

— Икона плачет, — так же просто ответил шофёр, словно чья-то коза прибрела к администрации и охранник шугает её.

— Как это — плачет? — не понял Семён Алексеевич.

— Слёзка у Неё потекла, — объяснил шофёр.

— Это отец Василий сейчас на всех брызгал, вот на Неё и попало, — сказал кто-то. — А народ-то сразу заволновался: мол, к беде, наивные, блин, как чукчи.

— Да нет, — отмахнулся шофёр, — это она долго под стеклом стояла, а тут на жару вынесли, вот и отпотела.

Семён Алексеевич поднялся, он уже пришёл в себя и сознание, что он тут глава и это его обязанность знать, решать, направлять и не допускать никакой паники, вернулось к нему.

Перед ним расступились. Богородица скорбно смотрела на него и глаза Её были наполнены влагой. Это не могли быть ни капли от кропила отца Василия, ни какие-то другие физические явления, пришедшие извне — правый глаз Богородицы был именно наполнен влагой по самому нижнему окоёму именно так, как появляется слеза у всякого нормального человека. Что-то колыхнулось в пространстве и слеза покатилась по окладу, оставляя за собой влажную бороздку. Секунду стояла тишина, а затем люди бросились к иконе целовать оставленную бороздку.

— Тише вы, тише! — кричал отец Василий. — Не толкайтесь. Да остановитесь! Что же вы делаете? — Он старался протиснуться к иконе, отгородить её от вмиг ошалевшей толпы. — Помогите!

На крик бросились спортсмены, пробились к иконе и подняли носилки с Нею. Семён Алексеевич поднял глаза на Богородицу — взгляд Её был по-прежнему скорбен, но сух.

Отец Василий отодвигал людей:

— Что ж вы так-то? Надо благочестиво… Богородица жалеет вас, а вы набросились, как же так…

Все стояли поражённые, присмиревшие и растерянные, никто не мог объяснить общее помешательство и никто не решался что-либо делать дальше. «И я не знаю, что делать», — подумал Семён Алексеевич и ему опять стало тоскливо, что не уехал после первого привала.

— Давайте помолимся, — произнёс отец Василий.

Следом за ним на колени встали все. И Семён Алексеевич встал. Невольно оглянулся — встали и приехавшие, и его шофёр тоже стоит. Только с той стороны колка кто-то переругивался и, кажется, курил.

— Пресвятая Богородица, прости нас! Царице преблагая, Заступница благих и сирых утешильница, зриши нашу беду, зриши нашу скорбь… — На этих словах отец Василий ударил себя в грудь, потом, словно стон, разнеслось над степью: — Разреши ту, яко волиши… Пресвятая Богородица, спаси нас!

Наступила пауза. Многие плакали. Отец Василий продолжал стоять, опустив голову, плечи его подрагивали, потом он поднял руки и лицо.

— Пресвятая Богородица! Владычица! Спасибо Тебе, что Ты не оставляешь нас. Спасибо, что скорбишь вместе с нами. Мы прогневали Сына Твоего. Помоги нам, объясни, вразуми, как нам вернуть Его милость. Как… — Он замолчал и снова опустил голову.

Такой напряжённой тишины Семён Алексеевич ещё никогда не слышал. Все ждали, что ответит Богородица. В том, что Она ответит или подаст какой знак, не сомневался, наверное, никто. И, если бы Она сейчас зримо кивнула головой, перекрестила бы или, сойдя с иконы, встала среди всех, никто бы не воспринял это как чудо.

Тишина длилась с минуту. Потом отец Василий тихим голосом сказал:

— Сейчас я прочитаю общую исповедь. Кто в чём грешен, повторяйте за мной.

— Что, что сейчас будет? — спрашивали с задних рядов.

— Исповедь.

«Что такое исповедь?» — чуть было не спросил Семён Алексеевич.

Отец Василий встал рядом с Богородицей, развернул походный амвон, похожий на складной столик, положил на него Евангелие, крест. Народ придвинулся к нему и хором повторял за ним: «Каюсь».

«Почему я должен каяться в том, чего не делал?» — подумал Семён Алексеевич и вернулся в тенёк.

— Это надолго, — сказал его шофёр.

— Раньше двух не кончат, — уточнил кто-то рядом и бросил окурок.

— Вы как, Семён Алексеевич? Может, поедем?

Какую-то секунду Семён Алексеевич не то чтобы задумывался, а словно искал оправдание своему отъезду, и в то же время он обрадовался и удивился: почему никто раньше не предложил ему поехать?

— Поехали, — кивнул он шофёру, бросил посох, сделал решительный шаг к машине и тут же охнул — без посоха ходить уже не получалось.

Шофёр поддержал его.

— Осторожнее, тут ямка.

Но Семён Алексеевич уже справился, отодвинул подставленную руку и, стиснув зубы, заковылял к машине.

В машине работал кондиционер и была невероятная после всего пережитого прохлада. «Вот оно, блаженство, — подумал Семён Алексеевич. — Попрощаться бы надо». Он оглянулся, увидел сквозь тонированное стекло отца Василия, покрывавшего голову епитрахилью пригнувшейся старухе, и махнул рукой:

— Поехали.

Теперь уже хотелось уехать как можно быстрее, а машина, как назло, дёрнулась и заглохла. Шофёр поворачивал ключ, жал на газ, чертыхался, но машина стояла. И тут сквозь стрёкот стартера Семёну Алексеевичу послышался посторонний шум, словно гул какой-то.

Шофёр ошарашенно оглянулся.

— Слышали?

У шофёра было такое изумлённое лицо, что Семён Алексеевич растерялся.

— Что, что такое?

— Да это же гром! — шофёр замер с выставленным вверх пальцем и Семён Алексеевич ясно услышал далёкий рокот, который и в самом деле напоминал гром.

Шофёр открыл дверцу.

— Ей-Богу, гром, Семён Алексеевич! Слышите!

— Слышу, — устало согласился глава района, слишком много необычного свалилось на него сегодня, да и из машины уже выйти сил не было. — Поехали.

И машина завелась.

Стоявшими же по другую сторону колка гром был воспринят как ожидаемый знак. Словно разрешилось что-то над людьми, словно они получили прощение. Все возбуждённо тыкали в небо, прислушивались, дальние раскаты грома встречали радостными громкими криками, кто-то даже различил появившиеся на горизонте облака и уже начинало казаться, что в конце поля клубится что-то белое и долгожданное.

Исповедь пошла бойчее. Но отец Василий не торопился, был последователен, строг и отпустил последнего кающегося, когда время подходило к двум часам. Наступил самый жар. Все сбились в колке, разморённые, но довольные. Обсуждали гром, доедали присланные из села бутерброды и ждали, когда двинутся домой.

9

Приехав домой, Семён Алексеевич никак не мог успокоиться: словно червяк в красивом яблоке, грызла непонятная досада, будто что-то не так сделано или вовсе осталось недоделанным. И всё хотелось задавить этого червяка, быстрее погрузиться в текучку и забыть о бегстве.

Он принял душ, надел привычный костюм и поехал в администрацию. Тело поламывало, но в этом была своя прелесть, словно и впрямь хорошо поработал. Он попытался читать сводки, делать телефонные звонки, решать вопросы, но никак не мог уловить в этом смысла, будто он играл в странную игру, и, стоило чуть отвлечься от неё, как тут же перед глазами вставали поднятые вверх руки отца Василия, звучала молитва, которую повторял, когда ковылял до второго привала, смотрела влажными глазами Богородица. И он уже никак не мог отделаться от того, что постоянно думает о людях, идущих сейчас в самое пекло по асфальтовой шоссейке.

Сначала отправил к крестному ходу «газельку», чтобы подбирать отставших людей. Потом распорядился, чтобы с крестным ходом постоянно ехала машина с питьевой водой. Не утерпев, вызвонил главного врача и велел послать к крестному ходу машину «скорой помощи». Что он мог ещё сделать? Пару раз он порывался поехать встречать крестный ход, но как? Хлебом-солью? Цветами и почётными грамотами? Может, встать на колени и просить прощение? И он тут же представлял себя стоящим на коленях и морщился — всё это отдавало фальшью. Да, он слаб, да, он не готов к таким подвигам, но вот он тут, на своём месте и делает то, что в его силах. Надо признать, не очень-то и больших.

Позвонил помощнику, которого посадил на «газельку». «Ну, как?» — «Идут». — «Далеко ещё?» — «Так-то нет, но медленно всё, привал делали». — «Ты уж собирай там тех, кто устал, уговаривай, там народ упёртый». Хотел спросить про «скорую» и побоялся. В конце концов, плохие новости, как показывала практика, долетают пулей.

А «скорую»-то глава не зря выслал. По раскалённому асфальту идти оказалось невозможно. Ноги чуть ли не вязли в размягчённом асфальте, а те, у кого была крепкая подошва, оставляли на шоссейке следы. Крестный ход сбился на обочину и двигался медленно, но упорно. Как только появилась «газелька», туда попрятали детей. Тяжелее всех, наверное, приходилось спортсменам, нёсшим носилки с иконой и хоругви. Им помогали на подсменке мужики, но мужиков было немного. Стали отставать старухи. Сделали один привал, дожидаясь отставших.

Подъехала машина «скорой помощи» и отец Василий предложил тем, у кого совсем не осталось сил, уехать.

— Нельзя, — говорил он, — стремиться совершить подвиг, паче сил. Это — гордость.

Спортсмены переглянулись.

— А сам-то ты, батюшка, как идёшь? — спросил кто-то.

— Не знаю, — честно признался отец Василий. — Иду за Богородицей и всё Её слёзку вижу.

— Вот и мы так же…

Отец Василий окропил всех водой. Все, кто хотел, в общем-то уехали ещё от колка. В крестном ходе оставалось чуть больше сотни народа да десятка полтора детей в «газели». Спортсмены подняли носилки с иконой и крестный ход двинулся дальше.

Отец Василий, и правда, не понимал, как идёт. Его терзали сомнения, правильно он поступил, начав исповедовать в поле, из-за чего теперь приходилось идти в самый жар. Но уж больно силён оказался порыв. А ведь были и такие, кто исповедовался первый раз, а многие не исповедовались по году и больше. Отец Василий и обычную-то исповедь переносил тяжело, в большие праздники старался поисповедовать прихожан с вечера, но всё равно оставались те, к которым приходилось выходить после «Отче наш…», и потом батюшка несколько минут сидел в алтаре и приходил в себя, прежде чем подойти к Чаше.

Да ведь завтра же Литургия. Как хорошо было бы причастить тех, кого он исповедовал сегодня! Откуда и где силы?

Как же тут разобраться, Господи, где воля Твоя? Как узнать-то простому человеку? Чту эти слёзы, которые все видели? И этот гром, который слышали все? Ты ли это? Или это Твой противник лукаво глумится, а теперь потешается в сторонке?

Господи, не оставь нас, даже, если впали в грех, не оставь. Как мы доверчивы, податливы… А я-то, я-то, старый дурак, обрадовался: Господь мне чудо явил… Да кто я такой-то! Господи, как же мне людей привести… Господи, не дай пропасть. Вот они, без сил, а идут. За Твоим Крестом, Господи, идут, верят. Не оставь, Господи! Пусть будет воля Твоя!

Только крестный ход поднялся со второго привала, как тётке Вале, досиживающей предпенсионный год на почте, стало плохо. И вроде тётка-то крепкая, огород у неё, скотина, сама кого хошь погоняет, а тут завалилась набок, беззвучно хватая ртом воздух. Тут же, как ждали, подскочили медики из «скорой», упрятали тётку и увезли.

Отец Василий, шедший впереди, и не обратил сразу внимание на мешкотню сзади, а только, когда «скорая» с сиреной просвистела мимо, остановился.

— Как же так, что же меня не позвали, надо было водичкой, водичкой окропить…

— Да мы сами не поняли, она шла-шла и вдруг давай падать… А эти подхватили и фьють…

Через полчаса ещё двум женщинам стало плохо. Их уложили на обочину, отец Василий окропил святой водой, поднесли икону Богородицы. Дождались «скорой». Как женщины ни убеждали, что им полегчало, отправили в село и двинулись дальше.

«Господи, сохрани, — повторял отец Василий. — Я — грешен, я — виноват. Меня забери, а их, которых Ты дал мне, сохрани».

Словно за толстым гнутым стеклом, показалось село. Отец Василий объявил привал.

— Дети, простите меня, — обратился он к лежащей на обочине пастве. — Простите за то, что я вам скажу сейчас. Я скажу, а вы поступайте, как подскажет совесть. Вот мы приближаемся к родному селу. Я знаю, вам трудно, но ведь на то мы и трудники. Для чего мы ходили с вами в крестный ход? Мы просили дождя. Потому что знаем, что, если не будет дождя, погибнет урожай и у нас не будет хлеба, погибнет всё, на чём зиждется наше материальное благосостояние. Вот об этом своём благосостоянии мы и шли просить. Мы шли просить за себя. А как надо было? Надо было всё делать ради Бога. Вы спросите, а зачем Ему нужно, чтобы вот так мы изнуряли себя? Ему это не нужно. Но Он видит нас, видит, что мы ради Него, а не ради себя готовы претерпеть, и Он, конечно, состраждет нам. То есть мы о Нём страдаем, а Он — о нас. Простите, и сказать толком не умею. В общем, не дождя нам надо было просить, а чтобы Он не оставлял нас. И тогда мы увидим, что Он среди нас, вот здесь идёт вместе с нами. А когда с нам Бог — кто против нас? Давайте войдём в село как победители.

10

Они входили в село как победители. Это было израненное, измученное, истрёпанное, но устоявшее войско. Они и сами не понимали, в чём и кого победили, но дух победы сам собой разносился по округе. Их встречало почти всё село. Выносили воды, благодарили, ребятня вылезла из «газели» и неслась впереди, славя возвращение.

Когда отец Василий служил в церкви повечерие, многие люди лежали на полу. В конце он напомнил, что завтра Литургия, потом он ещё минут двадцать благословлял людей и каждому говорил: «Благодарим Тебя, Христе Боже наш».

Домой его вела матушка. Хорошо хоть дом сразу за церковной оградкой, а дальше — кладбище. Добредя до дома, отец Василий сел у крылечка и так просидел в оцепенении, пока матушка не окликнула его. Она стянула с него ботинки, а отцу Василию казалось, что у него отдирают часть тела. Потом принесла тазик с тёплой водой и поставила туда батюшкины ноги. Он слабым кивком поблагодарил.

Матушка не знала, как ещё услужить супругу, но чувствовала, что всё человеческое, что она приготовила — ужин, баня — для него не имеют никакого значения. «На всё воля Божия», — решила она и не стала тормошить отца Василия, вернулась в дом и стала читать вечернее правило.

Отец Василий не понимал своего состояния: хорошо ему или плохо? Скорее всего, ему было всё равно.

Понемножку он начал чувствовать ступни ног, потом заломило в коленях и отдало в поясницу. «Живой», — подумал отец Василий и решил, что это телу плохо, а ему хорошо. «А ведь ещё каноны читать», — вспомнил он и тело заныло, словно легион бесов сидел в нём. «Что ж, надо и для других пожить, — согласился он и простонал: — Господи, зачем Тебе эти муки?!» — и позвал жену.

Та всё же сводила его в баню, затем отец Василий выпил чашек шесть чаю с мёдом и только тогда сообщил жене:

— Сколько на завтра исповедников, страсть.

— Каноны-то завтра будешь читать. А то ложись, а я тебе почитаю.

— Ни-и, у меня после твоего чаю силы обрелись.

Сил отцу Василию хватило ровно на каноны, ему даже казалось, что последний «Аминь» он произнёс, уже лёжа в постели.

А ещё ему явственно слышался дождь, он даже хотел выскочить на улицу, но было лень вылезать из уютной постели. Капли тихонько шлёпали по крыше, их лёгкий шелест складывался в ласковую тихую песню то ли из детства, то ли ещё из какого далека, и отец Василий ясно видел, как преображался, впитывая влагу, садик возле дома, и что удивительно: дождик продолжал идти, а кругом разливался свет. И кладбища за домом не было. Был чудесный сад и там были люди, которые так же, как он, отец Василий, радовались дождю и поздравляли друг друга. И все благодарили Бога. Отец Василий прислушался, стараясь разобрать слова, до конца так и не понимая, но всё равно радуясь, что столько людей собралось и все благодарят Бога. «Как хорошо, что люди научились благодарить Бога. Это последнее, что нам осталось. Каяться-то мы, как допечёт, научились, а благодарить Бога — нет». И всё яснее и яснее становилась лившаяся песня. «Да ведь я в раю», — догадался отец Василий. И тут же резкий посторонний звук вонзился во всё существо отца Василия, стал ломать, корёжить его, он очумело отбивался, крутил головой, махал руками, но звук наседал, что-то ещё грохнулось рядом и сквозь всё это знакомый родной голос:

— Батюшка, ты что? Что с тобой? Это ж будильник, ты чего так испугался-то?

11

Когда отец Василий вышел на улицу, светало, мир, прикрывшись утренней дымкой, казался свежим и умытым. Но отец Василий сквозь обманную дымку увидел и пепельно-коричневую землю, жёлтую пожухлую листву и безоблачное небо — никакого дождя ночью не было.

Он остановился, вглядываясь в мир и ещё не веря в его реальность. «Как же так, Господи! — Он коснулся ветки и укололся твёрдым листком. — Как же всё это понимать… А стоит ли?.. Надо довершить то, что начал. Может, это последняя Литургия в моей жизни. Так, в общем-то, и каждый день надо проживать, будто последний».

Следом за отцом Василием пришли бабушки на клирос и старик Корней, который не столько пел, сколько следил за порядком и шикал на старушек, если они начинали петь не тот стих, который он указал. Пришли алтарники, мальчики Серёжа и Лёня, оба невыспавшиеся, по-взрослому высохшие, но с горящими глазами, возбуждённые и порывистые. Отслужили утреннюю, отчитали часы… Отец Василий всё ждал, что люди ещё подтянутся и случится то единение, которое восхитило вчера во время крестного хода, но когда он открыл Царские врата, то невольно замер и несколько секунд оглядывал пустой храм. Не совсем пустой, конечно, но столько приходит на Литургию, если на будний день выпадает праздник.

Чувство досады промелькнуло в душе отца Василия. Для кого и для чего он старается тут? У него даже руки сжались и дрогнули, словно руки сами по себе захотели затворить Царские врата, мир оказался не достоин и не заслуживал чуда претворения вина в Кровь. Для кого?!

Для Бога — словно волной качнуло его сзади. Он ещё постоял немного, отгоняя морок, потом опустил руки от врат и повернулся к алтарю:

— Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа…

Началась Литургия.

— Доколе свет с вами, веруйте в свет, да будете сынами света. Сказав это, Иисус отошел и скрылся от них. Столько чудес сотворил Он пред ними, и они не веровали в Него, да сбудется слово Исаии пророка: Господи! кто поверил слышанному от нас? и кому открылась мышца Господня? Потому не могли они веровать, что, как еще сказал Исаия, народ сей ослепил глаза свои и окаменил сердце свое, да не видят глазами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтобы Я исцелил их. Сие сказал Исаия, когда видел славу Его и говорил о Нем. Впрочем и из начальников многие уверовали в Него; но ради фарисеев не исповедывали, чтобы не быть отлученными от синагоги, ибо возлюбили больше славу человеческую, нежели славу Божию. Иисус же возгласил и сказал: верующий в Меня не в Меня верует, но в Пославшего Меня. И видящий Меня видит Пославшего Меня. Я свет пришел в мир, чтобы всякий верующий в Меня не оставался во тьме. И если кто услышит Мои слова и не поверит, Я не сужу его, ибо Я пришел не судить мир, но спасти мир.

Отец Василий закрыл Евангелие и ещё какое-то время прозвучавшее «спасти мир» стояло в храме и дрожало в самом отце Василии, словно его только что правильно настроили и он теперь зазвучал во весь данный ему от начала голос со всем окружающим миром. Он вдруг услышал песню, которую слышал ночью, и теперь ясно разобрал её, и снова стало легко и радостно.

Отец Василий стал читать записки, и опять волна со спины, только теперь исходящая из храма, коснулась его. Он невольно обернулся и увидел, что храм полон.

Так ведь это все поминаемые! — изумился отец Василий. — А ты чего в стороне? — обратился он к уставшей женщине и тут же признал в ней ту самую тётку, которую вчера первой увезли на «скорой». — Вот те на, неужто за упокой? Я ведь и звать не помню как, — и снова неожиданно пришло, словно само собой: Валентина. — Да-да, помню, говорили ещё: «Валентину увезли, плохо стало». — Стало быть, Валентину, упокой Господи, рабу Твою Валентину. — А те-то двое, которых окропил, живы? — Живы, живы, — успокоительно отозвалось в сердце.

Когда для Бога — так всё просто. Не для людей, а для Бога. А ведь, если ради Него, а не себя, не ближнего, не человечества, то, в конце концов, и получается, что для всех — для человечества, ближнего, себя. Ведь Он как раз для всех и для каждого этот мир и устроил… И получается, что, только живя для Бога, мы по-настоящему начинаем жить для других. Почему я раньше не думал об этом?

Теперь надо молиться об оглашенных. Это о всех, кто не пришёл в храм. Они назвались, исповедовались, шли вчера — они ещё в пути. О них молиться, пусть все они, где бы ни были: на полях, заводах, конторах — пусть все почувствуют, пусть только почувствуют прикосновение Бога. А они хорошие, все хорошие, им только надо не забывать чувство, когда Господь коснулся их, и их воля, силы, желания стали Его силой, волей, желаниями. Какая это радость — говорить: да будет воля Твоя!

Когда отец Василий вынес Чашу, он снова увидел полный храм. С ума, наверное, схожу, мелькнуло в голове. А какое ангельское пение! Словно архиерейский хор приехал. Пусть так и будет! Так чудесно служить, когда храм полон, когда ангелы поют и ты словно лёгкие кнопочки нажимаешь, а оно само льётся и льётся…

После «Отче наш» отец Василий опустился на колени перед алтарём.

Господи! Я не знаю, чего просить! Пусть никогда не кончается эта служба!

Но на этот раз волны не обняли его.

Понятно, не по чину прошение. Прости, Господи. Научи просить! А, впрочем, что всё просить, просить… Научи благодарить, Господи! За всё. За людей. За мир. Господи, как хорошо с Тобой!

И снова он почувствовал тёплую волну, которая теперь поднимала его. Да-да, надо принять Тело и Кровь. Надо соединиться. Надо стать одним.

После службы матушка тянула отца Василия домой, но тот, казалось бы, выхолощенный, слабый, беспомощный, проявлял непонятное упорство: «Подожди, подожди», — отводил он матушкину руку, зачем-то обошёл церковь, потом долго стоял на крыльце.

Все уже разошлись. Заперли храм, а отец Василий всё чего-то ждал. И дождался. Сначала показалась чёрная точка, она стала расти и скоро нарисовались несколько женщин и долговязый мужик. Мужик был сыном Валентины Егоровой, он только махал руками и открывал беззубый и беззвучный рот, и оттого был ужасен, словно ожившее немое кино, а буйствовала, в основном, сноха и поддерживающие её женщины.

12

Весть о том, что Валентина Егорова, увезённая из крестного хода в больницу с тепловым ударом, умерла, прибила село. И самое ужасное, что никто особо-то и не убивался по покойнице, а в голове чуть ли не каждого, услышавшего новость, проносилось: «Что же теперь будет?». Тут же вспоминались слёзы Богородицы и отголоски грома воспринимались как роковое предупреждение.

Как ни странно, один главврач, в больнице которого, собственно, и произошла смерть, ходил чуть ли не гоголем, всем видом показывая, что вот, мол, он предупреждал, а его не послушали, теперь и расхлёбывайте. Глава района ходил мрачнее тучи. Пережитое в крестном ходе ещё не отпускало и мешало решиться на резкое и непоправимое. А делать что-то было надо.

Вечером волостные начальники, понурые и безвольные, собрались в кабинете главы. Семён Алексеевич озвучил поступивший прогноз и с досадой отшвырнул листок.

— А недалеко от райцентра, — сказал наконец кто-то после долгой паузы, — ливень был.

— Это смерчи, — объяснил главврач. — Такое по жаре бывает, но это единичное явление.

— Да и бестолковый, — поддержали его с другого конца стола, — на поля ни капли не упало, всё над детским лагерем пролилось.

— Это который попам отдали?

— Ну.

Опять наступила пауза.

— Наш-то, говорят, занемог, — произнёс кто-то за столом, и это «наш-то» больно отозвалось в сердце Семёна Алексеевича, никто раньше так не называл отца Василия, а тут все поняли, о ком речь. Все молчали и начавший говорить продолжил: — Служил сегодня. А потом пришли родственники Егоровой и чуть ли не избили его.

— Дикость!

— Злые все…

— Как он?

— Говорят, плохо. С постели не встаёт.

— К нему «скорая» ездила. Никаких следов побоев не обнаружили. Обычное переутомление. Да ещё — психический срыв. В смерти-то Егоровой его обвиняют.

— Да при чём здесь священник!

— Ну а кто же? Кто-то же должен быть виноват? Я вот сразу был против этого крестного хода и предупреждал…

— По-вашему, я виноват, что ли?

— Я этого не говорил.

— Вы хоть помогли ему? Медикаменты, может, надо какие…

— Да нет там ничего страшного. Отдохнёт и опять пойдёт кадилом махать. А насчёт медикаментов, так там дочка уже приехала и такого навезла, что нашей больнице и не снилось.

— Хватит. Что делать-то будем?

— Надо не допустить, чтобы похороны Валентины Егоровой из скандала переросли в трагедию…

— Да ладно тебе, Иван Петрович… Ну, хорошо, хорошо… Сходите завтра, поговорите с родственниками, успокойте, помогите… В общем, надо, чтобы не было резонанса. А как, кстати, двое других, которых увезли на «скорой»?

— Эти нормально, домой уже ушли.

— Вот ведь, та, которую сразу увезли, померла, а те, которые полчаса на жаре «скорую» ждали — ничего. Может, и ту дёргать не надо было? Ну, ладно-ладно, не кипятись… Это я так, теперь не вернёшь, а вот всё же, что нам с хлебом делать?

— Ещё три-четыре дня такой погоды и всё вообще пропадёт, а сейчас хоть скотине на корм соберём…

Опять все замолчали.

— Ладно, чувствую, ничего мы сейчас не высидим. Давайте завтра, утро вечера мудренее…

13

Белый джип, словно спадшая с неба луна, в сумерках медленно прокатил по селу к домику священника. Из него выбежала женщина, следом за ней шофёр занёс в дом пакеты, вернулся к машине и та быстро исчезла. Наступила ночь. А в домике священника забрезжил свет.

До приезда дочери матушка пребывала чуть ли не в отчаянии, а тут словно лучик ворвался. Матушка, обняв дочку, расплакалась, но тут же собралась, задвигалась, захлопотала, начала было пересказывать, что пришлось вытерпеть за последние дни, но Маша, поцеловав мать, подошла к постели, на которой лежал отец, взяла его горячую руку, нагнулась к покрытому потом лицу и шепнула:

— Папочка, здравствуй.

Он открыл глаза, постарался улыбнуться и тихонько сжал руку дочери.

— Всё будет хорошо, — сказала Маша.

Отец качнул головой и закрыл глаза. Маша почувствовала, как слабеет и выскальзывает из её руки рука отца.

— Кажется, уснул, — сказала через несколько минут стоявшая рядом матушка. — Первый раз тихо лежит, а то всё метался, стонал. Ужас, что было… Ты посиди с ним, дочка…

Маша просидела, поглаживая руки отца и любовно глядя на него, с час. Вспоминалось детство. Благодарно, но отстранённо, будто не о ней вспоминалось, а о другой чудесной девочке. «А ведь, и правда, то была другая жизнь, а сейчас я родилась в новую жизнь замужней женщины и заново учусь жить. И в ней я такая же маленькая, глупенькая и счастливая девочка. Папа, папа, мне никогда не вернуться в прошлое. Но разве моя любовь стала другой? Помнишь, как говорил дедушка: любить нельзя больше или меньше — или любишь, или нет. Любовь одна на веки вечные. И пределов нет у неё, потому что любовь — это Бог. Я не могу любить, как Бог, но я стремлюсь к этому. Как хочется обнять всех, всех близких, родных. Как хочется, чтобы у всех всё было хорошо. И Он открывает мне новое в Любви. Теперь у меня есть муж, сын. Но это не значит, что я перестала любить тебя, папа. Нет, нет и нет. Скорее, наоборот, ты и мама ещё больше укоренились в моём сердце, никакие ветра и вьюги не вырвут вас. А мне сейчас надо укоренять другие росточки, поливать, холить, нежить… Как я вас всех люблю… Господи, какое это счастье — любить… Почему не все понимают это?»

Вдруг рука отца дрогнула и он открыл глаза. От его неожиданно строгого взгляда у Маши пробежали по спине мурашки.

— Ко мне сейчас придут, — сказал он тихо и твёрдо.

Маша вспомнила, как в детстве, случалось, отец отгонял её, когда она лезла поиграть с ним. «Погоди, я Евангелие читаю», — говорил он и так же строго смотрел на неё. Как Маша в эти минуты не любила Евангелие!

«Вот и вся любовь», — усмехнулась про себя Маша и тут же испугалась:

— Кто? Кто придёт?

Отец не шевелился, будто вслушивался в окружающее. «Да он бредит, — решила Маша. — Бедный папа, а я думала, что ему стало лучше». И тут она услышала, как к дому подъехала машина, и неестественно оробевший голос матери:

— Здравствуйте, вот не ждали. Только он ведь больной совсем. Измотался. Всё бредил, а час назад уснул.

Маше показалось, что она смотрит ужасный фильм: ночь, домик у кладбища, очнувшийся, словно с того света, отец, приехавший незнакомец. Мистика какая-то! И она перекрестилась.

— Пусть, — ясно услышала она голос отца, а дальше не разобрала: то ли «войдёт», то ли «уйдёт».

Но он уже входил — дверь отворилась и незнакомец оказался вполне знакомым, по крайней мере, именно так он выглядел на плакатах при въезде в село — это был глава района.

Семён Алексеевич поставил на стол пакет, в котором виднелись снедь, сок, в общем, что обычно приносят больным, и немного смутился.

— Узнал, что Василий Георгиевич приболел, решил проведать…

— А это дочка наша — Маша. Из города как раз приехала…

— Очень приятно… — Семён Алексеевич слегка поклонился. — Наслышан…

— Садитесь, — услышали все и посмотрели на кровать.

Отец Василий, только что бывший белым и истончённым, порозовел, словно в него влили краску, и, приподнявшись на подушках, смотрел на всех совершенно осмысленно.

— А мне тут понаговорили всякого, — вырвалось у Семёна Алексеевича, — мол, чуть не при смерти. Нет, я не в этом смысле… то есть я хотел сказать: а вы молодцом! — а про себя подумал: «Точно Абрамыч говорил: дочка лекарств из города привезла и поди вколола чего-нибудь».

«Я только держала его за руку», — подумала Маша.

— Садитесь, — повторил отец Василий. — Маша, дай стул.

Ух, как она сейчас не любила главу волости! Прямо как в детстве Евангелие. Зачем он приехал?

Она поднялась с кровати и придвинула стул.

Семён Алексеевич сел и вдруг задумался: и правда — а зачем он приехал? Чего он сорвался к сельскому попу? Теперь вот сиди и вымучивай слова, не молчать же…

— Говорите, Семён Алексеевич, я вас слушаю…

«Как на исповеди», — пронеслось в голове Маши и она отошла, увлекая маму в другую комнату: «Пойдём, расскажешь…».

Семён Алексеевич оглянулся, потом опять задумался.

— Да вот не знаю, с чего начать…

— А что вас сейчас больше всего волнует?

— Убирать хотя бы этот хилый хлеб для скотины или всё же надеяться на дождь? — неожиданно для самого себя выпалил он и тут же подумал: «Чего я несу, какой ему хлеб, какая скотина, он что, агроном, что ли?».

— Это — не главное…

— А что?

— Главное — благодарить.

— Кого?

Отец Василий молчал.

— И за что Его благодарить?

— За всё.

— И за жару?

— И за жару.

— Гм, за то, что гибнет зерно, за то, что люди останутся без урожая и на зиму элементарно многим нечего будет есть?

— А как ещё люди узнают, что Он существует?

Теперь надолго замолчал Семён Алексеевич.

— Не кажется ли вам, что это слишком жестокий способ для милостивого Бога?

— Видимо, другие не действуют. А если впереди пропасть, то что будет большей милостью: молчать, не тревожа совести, или не давать покоя, напоминая о ней?

Опять помолчали.

— Не факт, что подействует.

— Не факт.

— Тогда зачем всё это?

— Потому что Он любит нас.

— Бред какой-то. Это не любовь, это варварство, самое настоящее варварство.

— Ну, мы же наказываем своих детей, желая, чтобы они стали лучше.

— Ладно, мне тогда кого наказывать?

— Вам-то зачем? Лучше похороните по-христиански Валентину.

— Какую Валентину?

— Ту, что умерла сегодня.

— Боюсь, как бы вам сказать, мы ходили к ним, там… там дома, скажем так, неоднозначно относятся к церкви.

— Я знаю. Она исповедовалась. Там. Пред Богородицей. Я знаю, что у неё дома. Знаю, что она собиралась страшно согрешить… Я не могу вам всего сказать. Пути Господни неисповедимы, а так она ушла чистой. Я видел её.

— Где вы её видели? — Семён Алексеевич внимательно вгляделся в лицо священника, которое начало бледнеть, на нём стали проступать белые пятна, и глава повторил то, что уже многие повторили сегодня: — Бред какой-то.

— Позовите благочинного, отца Александра из Степного. Он всё устроит. Он хороший. У него всё обойдётся. Он и меня проводит.

— Что вы опять говорите. Да он бредит, бредит!

Семён Алексеевич поднялся и тут же к больному метнулась молодая женщина. Она принялась целовать гаснущее лицо отца Василия, потом повернулась к гостю:

— Да идите же!

Семён Алексеевич повернулся и пошёл к двери.

— Убирай, — услышал он за спиной.

— Что? — не понял он.

— Зерно убирай, — снова чётко донеслось до него.

Он обернулся. Отец Василий недвижно лежал на кровати, дочь держала его за руки, у изголовья стояла матушка.

Семён Алексеевич постоял немного, удивлённо вслушиваясь в пространство, потом толкнул дверь и вышел.

14

К утру отцу Василию стало совсем плохо. Он задыхался, лицо его то покрывалось испариной, то вдруг остывало и капельки пота поблёскивали, словно льдинки морозным утром.

После обеда приехал благочинный.

Отец Александр был худ и бороду имел длинную и прямую, будто витую из тонкой медной проволоки. Худоба с бородой делали его выше и строже, на самом же деле батюшка слыл за добрейшей души человека. В годы студенчества, увлёкшись православием, его угораздило взревновать о подвигах. И Великим постом он говел по запискам древнего синайского пустынника. Про разговины пустынник никаких записей не оставил и разговлялись чисто интуитивно, как подсказывала общага и сэкономленные за семь недель поста запасы. Дня три общага славила Христа, а на четвёртый будущего батюшку увезли в больницу, где пришлось делать срочную операцию на желудке. Потом он ещё месяца два провалялся по всяким лечебным учреждениям, бросил институт и поступил в семинарию. В общем, спасся, но желудок испортил на всю жизнь. Более того, когда отца Александра рукоположили, к нему прилепилось искушение, которое весьма тяготило батюшку: каждую весну у него случалось обострение желудочной болезни и он должен был ложиться в больницу недели на две. Самое неприятное во всём этом, что обострения приходились всегда на Великий пост и отец Александр просил только, чтобы случались они не на первую и последнюю недели. И Господь пока миловал. Видимо, от постоянного ощущения болезни, которая денно и нощно напоминала отцу Александру о зыбкости всего земного, он к скончанию века относился весьма спокойно и даже радостно. При этом надо заметить, что, при всех болячках, у него имелись четверо детей, рождённых в законном браке. Вот и думай тут: кто больной, а кто здоровый.

Отец Александр пил чай и рассказывал, как прошли похороны. В доме Егоровых, и правда, затевался скандал, но тут обнаружили записку Валентины, в которой она просила у всех прощения и просила никого не винить в своей смерти. Записка была явно написана до крестного хода, а пока сноха соображала, как повернуть новые обстоятельства, пришли люди из администрации, взяли на себя все хлопоты с похоронами, поминками и пообещали устроить мужа на работу. Не успели порадоваться, как появился отец Александр. Тут со снохой случилась истерика и отец Александр, недолго думая, вызвал «скорую», на которой сноху, видимо, по чьей-то подсказке, увезли аж в область и весь кильдим вокруг дома Егоровых рассеялся, яко дым от огня, и отпевание, и сами похороны прошли мирно и пристойно.

Отец Александр допил третью чашку чая и подошёл к недвижно лежащему отцу Василию.

— Так что упокоил я её и ты за неё не скорби. Слышал?

Отец Василий, непонятно даже чем, то ли бровями, то ли кожей на голове, но все поняли, поблагодарил.

— Вот и ладно. Давай теперь тобой займёмся.

Это прозвучало так обыденно, словно отец Александр работал могильщиком на кладбище. Одно дело сделал, сейчас другим займётся. Маша хотела возмутиться, но сдержалась и, как матушка, опустила голову.

Соборовал отец Александр хорошо. Голос у него суховатый, надрывный, словно человек несёт что-то важное и тяжёлое, и по дороге со своей ношей разговаривает. Он обильно мазал отца Василия елеем, и, казалось, то ли это пот проступал, то ли слёзы текли. Лицо отца Василия оживало, только выглядело сильно уставшим. Вместе с ним тихо плакали и женщины. Когда отец Александр подносил частичку, отец Василий открыл глаза, рот и затем поцеловал Чашу.

— Вот и слава Богу, — сказал отец Александр, потом присел к отцу Василию и осторожно, словно боялся что-то спугнуть, спросил: — Ну, как ты, отче?

И отец Василий ясно ответил:

— Не знаю.

— Это хорошо, что не знаешь, — обрадовался отец Александр. Он, наверное, любому ответу отца Василия обрадовался бы. — Это только дураки всё знают.

— И хорошо, — сказал отец Василий и после паузы добавил: — И плохо.

— Правильно, — опять поддержал отец Александр. — Так оно и должно быть. Нам ведь когда по-настоящему хорошо бывает? Когда мы приближаемся к Богу. Вот отсюда и хорошо. А когда приблизимся, понимаем, что дальше-то уже сами приблизиться не можем, потому что кто мы и что мы? Недостойны. Глаза поднять недостойны. А не то что в радость войти. Вот отсюда плохо. Теперь только Бога молить. Правильно, плачь, плачь — самое то. У тебя, отец, хорошие слёзы. Не свои. Ты, может, и не хочешь сейчас плакать, а они текут. Это Господь тебе помогает. Часто ведь бывает: хочешь о грехах своих поплакать, а слёз нет. А тут видишь, как Господь сподобил тебя, ну, плачь, плачь — это хорошо тебе.

Отец Александр посидел ещё немного и поднялся. Перекрестил отца Василия, словно разгладившегося от слёз, и шагнул к женщинам.

— Поеду я.

— Куда вы? — всполошилась матушка. — Ночуйте у нас.

— Ни-ни, — замахал руками отец Александр. — Тут я пока не нужен, — смутился немного сорвавшимся словом «пока» и, словно извиняясь, объяснил: — Там у меня лагерь, дети, их тоже так-то не оставишь. Я приеду, обязательно приеду. В воскресение отслужу Литургия и приеду. — В дверях остановился. — Эх, а у вас-то кто Литургию служить будет? И попросить некого. Ладно, что-нибудь придумаем.

С тем и уехал.

15

В пятницу к обеду приехал вызванный телеграммой сын.

Андрей, неприметный молодой человек, и в родительском доме появился тихо. Он измучился, пока ехал в тряском прокалённом автобусе двести вёрст из областного центра, а до этого была ещё бессонная ночь в аэропортах, полузабытьё в самолёте, во время которого тревожные чувства не оставляли его. Словно он направлялся во что-то неизвестное и роковое, где сам уже никак не мог повлиять на обстоятельства. И эта неясность и чувство иной управляющей силы сразу придавили, и ощущение своей малости и беспомощности не оставляло всю поездку. Сестра, позвонившая днём, ничего толком не объяснила, да, видно, и не могла, он понял только, что отец при смерти и что всё очень серьёзно, но как, отчего? Сестра сказала, что доктор велел готовиться к худшему. Так ведь вот только что весной на Пасху виделись и отец выглядел весьма крепко и бодро. И опять это осознание хрупкости мира и невозможность изменить в нём самое важное и необходимое больно сжали сердце.

Тяжести на сердце добавила Москва. Конечно, и в подмосковном научном центре, где он жил, знали о пожарах, ощущение беды докатывалось то неприятным запахом, то перебоями со свежими продуктами. Всё это вызывало, скорее, досаду, а в Москве ему вдруг показалось, что он попал на съёмки апокалиптического фильма. И он ещё долго не мог отделаться от того, что это — реальная Москва, а не киношная площадка.

И дело было даже не в изматывающей жаре, усиленной и многократно отражённой асфальтом и камнями столицы, а в общей атмосфере растерянности и безумства. Люди, словно потравленные крысы, метались из угла в угол, готовые сожрать друг друга даже не из-за того, что кто-то мешает или отнимает кусок, а просто оттого, что сам окружающий мир погибал и зараза уничтожения вместе с дымом проникала всюду, как невидимый психотропный газ. Каждый смог почувствовать, как ненадёжен мир и всё, что в мире, и как близок конец. Страшно было.

В провинции, несмотря на ещё более жаркую погоду, страха почти не ощущалось. Здесь к концу света относились благодушно и во всём винили местные власти. По крайней мере, такое впечатление сложилось, когда Андрей сел в автобус и до него со всех сторон стали доноситься новости.

Автобус трясло и порой так подбрасывало, что ясно слышалось, как все его детали подлетают в воздух, дребезжат каждая по-своему, но каким-то чудесным образом опять составляются в единое целое и продолжают катить по дороге.

В автобусе Андрей услышал про крестный ход, про слезу Богородицы, про смерть женщины и как после всего этого заболел батюшка. Его жалели… Потом снова разговор пошёл про власти, огороды, какого-то Петьку, которого покусали пчёлы, но вслушиваться не было ни сил, ни желания, так покойно и хорошо было ехать в тряском автобусе, что он с удовольствием прикрыл глаза и отстранился от внешнего мира.

16

Странно, почему мы так страшимся смерти? Ведь, даже если здраво рассуждать, то мы считаем, что после смерти окажемся у Бога. Обязательно у Бога, потому что, кто, если не мы. Мы же и в церковь ходим, и свечки ставим, причащаемся… Так кто же тогда… Так ведь у Бога должно быть лучше, Он отрёт всякую слезу. А мы боимся. Вот, взять сестру, мать — отчего они плачут? Им жалко отца? Так ведь они должны радоваться. Он прожил хорошую, добрую жизнь, так отчего же плакать, коли Господь забирает его? И почему мне самому страшно от всего этого? Нет, я не думаю, что завтра умру, мне всего двадцать шесть, мне ещё жить и жить, и, хотя в мыслях я понимаю, что эти тридцать-сорок лет пролетят, как миг, но я не верю, что это будет мигом, мне кажется, этот будет долго, это никогда не кончится. Да и если кончится, что же бояться — к Отцу отойду. Воскликнуть бы: Смерть, где твоё жало?! Ан нет — боюсь. Не верю… Неужели я не верю? Господи, неужели мы все не верим, что придём к Тебе?! Господи, Господи, что с нами, почему мы (ну, хорошо, я) держимся за этот мир, хватаемся за любую соломинку, только бы удержаться тут ещё на год, на день, на миг… Почему смерть так страшна? От того, что мы точно не знаем, что там, после смерти? Но пусть это у тех, кто не верит в Тебя, кто упёрся в обезьяну, в прогресс, ну, а те, кто верит? Ведь для верующего нет смерти? Неужели мы все не верим? Ладно, я. А сестра, мать? Господи, а отец?

Андрей открыл глаза и посмотрел на отца. И снова, как в первые минуты, когда женщины пустили его к нему, он вздрогнул: настолько явственно было присутствие смерти, будто та — живое существо и сейчас сидела здесь же, у постели, терпеливо ожидая своей части.

Андрей много видел покойников. Будучи мальчиком и юношей, помогал отцу отпевать, да и сама жизнь возле кладбища, казалось, должна была сделать смерть обыденным делом, но вот ведь только что, не так давно, отец разрезал пасхальный кулич и его мягкие, пухлые руки раздавали кусочки за семейным столом, а теперь почерневшие кости торчали из-под одеяла, на лице матовая плёнка с жутким зелёным оттенком, под бородой ясно ощущаются провалы, словно там уже нет щёк, рта, а бородой только прикрыли пустоту. Андрей, как загипнотизированный, не мог оторваться и всё впитывал, впитывал страшный образ, как вдруг веки отца дрогнули и он шевельнул рукой, словно хотел дотронуться до сына. «Он всё понимает и видит», — подумал Андрей, глядя на закрытые глаза отца, и, преодолевая страх, взял его руку в свою. Тот благодарно дрогнул пальцами.

— Почитай, — вдруг шевельнулись губы отца.

Это прозвучало так ясно, что Андрей снова и неожиданно радостно подумал: «Да он и впрямь всё соображает».

— Что почитать? — спросил он.

— …стырь, — донеслось уже не так чётко, но Андрей понял, поднялся, взял лежащую у изголовья книгу. «Видимо, Маша читала», — и раскрыл на заложенной странице.

Это был 104-й псалом. Андрей представил, как, прочитав предыдущие (он хорошо знал их, это были благодарственные псалмы, часто читавшиеся во время службы), Маша расплакалась и закрыла книгу.

— Славьте Господа … — голос его дрогнул, он снова ясно увидел плачущую Машу: как славить Господа у постели умирающего отца?! А каково ему?! Он посмотрел на отца и показалось, что тот слегка качнул головой, давая знак, чтобы Андрей продолжал.

— … призывайте имя Его; возвещайте в народах дела Его; воспойте Ему и пойте Ему; поведайте о всех чудесах Его …

Андрей вспомнил про слышанную в автобусе слезу Богородицы… «А ведь если это было на самом деле, то это явное чудо, но, если и показалось, люди вообще любят домысливать и складывать легенды, пусть это всего лишь легенда, пусть, но разве не чудо то, что я живу? Что вижу весь этот мир, что могу думать, рассуждать… о чуде… Господи, какой я дурак!»

— Хвалитесь именем Его святым; да веселится сердце ищущих Господа .

«Я искать Господа должен, тогда сердце моё будет весело и радостно». И тут же в подтверждение прозвучал следующий стих:

— Ищите Господа и силы Его, ищите лица Его всегда .

Андрей задохнулся от того, как точно стих совпал с его мыслью, прочитал его про себя ещё раз и снова посмотрел на отца. Лицо его было спокойно, безмятежно и бесстрастно. «Вот оно…» — только подумал он и тут же отмахнулся от мысли, чтобы не мешала: читать, читать…

— Воспоминайте чудеса Его, которые сотворил, знамения Его и суды уст Его, вы, семя Авраамово, рабы Его, сыны Иакова, избранные Его. Он Господь Бог наш: по всей земле суды Его .

Перед глазами предстала апокалиптическая Москва… «А разве только там… По всей земле суды Его», — он перечёл последнюю фразу на этот раз вслух.

А дальше шла история избранного народа, которому заповедал Господь Слово на тысячу родов… Андрей читал теперь уверенно и торжественно, словно каждое слово, читаемое им, разносится по всему миру. Он так и чувствовал, когда мальчиком помогал отцу и читал Псалтырь на вечерней службе. И теперь это чувство вернулось.

Раз только Андрей ещё перевёл дух, когда прочитал о судах Божиих:

— И призвал голод на землю; всякий стебель хлебный истребил .

«Всё же сказано, — подумал он, — чего мы ищем?»

И снова торжественно читал историю народа, а когда дошёл до места, когда Господь «дал им земли народов, и они наследовали труд иноплеменных, чтобы соблюдали уставы Его и хранили законы Его», — ему вдруг открылась вся огромная Россия, сначала словно с политической карты мира, которая висела у него над кроватью в детстве, а потом в мгновение ока показались весь необъятный простор и даль, и Андрей замер, потрясённый этой дарованной ширью и пределами.

— Аллилуйя!

Андрей посмотрел на отца.

Лицо его было по-прежнему спокойно, безмятежно и бесстрастно.

17

Андрей был прав — отец Василий всё понимал. Он переживал странное состояние: тело не мешало ему, оно ощущалось, скорее, как нечто уже не своё, но без которого никак не обойтись, если нужно было общаться с миром. Не любил, например, отец Василий телефона, а хочешь голос дочки услышать — так берёшь трубку, да ещё просишь при этом: «Давай, милая, давай, соединяй, пожалуйста». Так и с телом — его приходилось просить и натягивать на себя, как новые жмущие сапоги. Вот и сейчас отцу Василию пришлось вернуться в тело, чтобы утешить сына. Он так и понимал, что это он, бездвижный, поддерживает его. И всякий раз отец Василий решал: вернуться ему окончательно или нет? Вообще без тела было хорошо. Как только отец Василий забывал о нём, становилось легко и радостно. И он готов был лететь, парить, но страх, жуткий страх неизвестности всякий раз сковывал полёт. Что там?

Однажды дикая мысль посетила его: «Неужели я в Бога не верю? Ведь, если бы верил, я бы стремился к Нему, а я боюсь. Я ведь не суда боюсь, я боюсь, что не будет никакого суда». И, когда он так подумал, вселенский холод, не тот, который чувствуешь, когда суёшь руку в холодильник, а тот, в котором отсутствует тепло, коснулся умирающего отца Василия. И некуда ему, прикованному к кровати, было убежать. Тогда он стал скороговоркой повторять: «Господи, помилуй, Господи, помилуй». Через пару минут уже повторял размереннее: «Господи, помилуй мя, грешнаго», потом стал молиться ещё спокойнее: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго».

«Что это было? — думал отец Василий и сам себе отвечал: — Дыхание ада. Но, если есть ад, тогда есть и рай. Тогда чего же так страшно? Неужели оттого, что я просил, а Он не услышал? Нет, как Он мог не услышать, просто Его воля в другом. А в чём? Господи, как узнать волю Твою? А если Он откроет… А я не смогу понести… Не смогу, потому что слаб и немощен… Я всё время мечтал о тихой и мирной жизни. И в храме всегда на службе старательно возвышал голос о мирной кончине. Да и катилось всё к этому: под крылом отца тихо-мирно взошёл на амвон, потом так же тихо-мирно служил, крестил, венчал, отпевал… когда звали. Если не звали, то и не напрашивался… А вот теперь так страшно… А может, страшно оставлять жену и детей, которые, конечно, переживают и будут ещё переживать. Так ведь это временно. Дети пристроены, с женой пожили… Да и сами понимать должны. Поплачут, поплачут и перестанут. А люди? Люди и не заметят, пришлют другого священника, который будет и моложе, и деятельнее… Бог с ним, с этими миром».

И ему уже хотелось уйти отсюда, пусть даже в страшащую неизвестность, но пусть скорее это перестанет быть неизвестностью, в которую тянуло, как тянет в пропасть.

Но почему обязательно в пропасть?

Ему всё чаще вспоминалось, как страдал, уходя к Богу, его отец — протоиерей Георгий. Слёзы постоянно текли из его ослепших глаз и он деревенеющим языком всё корил себя: «Как же я тогда, грешный, крестом-то по двери… Святым крестом! Прости, Господи, не вмени, в помрачении был, в помрачении».

Отца Василия тогда поразили не столько постоянные слёзы умирающего человека, это даже являлось для него признаком чуть ли не святости. Такой плач Бог даёт не каждому, и он радовался, что отец так угодил Ему, а поражало, что отец Георгий, проживший такую трудную, полную страданий и мученичества жизнь (голод после революции, выламывание крепкого крестьянского хозяйства, каторжный труд на поселении после раскулачивания, война, послевоенная разруха, уход в церковь, когда начались хрущёвские гонения, служение при богоборческой власти), кается за поступок, который считался одним из подвигов отца Георгия, прочно вошёл в историю села и с гордостью пересказывался приезжим.

В начале девяностых в одно тихое июльское утро на селе появились адвентисты какого-то дня, купили дом в самом центре рядом с администрацией и собирались открыть молельню. Отец Георгий, произнеся проповедь, где он, в основном, рассказывал, как защищал Отечество от немца, сошёл с амвона и двинулся в центр села. Прихожане пошли за ним, по дороге всё более и более прирастая людьми, так что к дому адвентистов подходила уже внушительная толпа, а впереди отец Георгий — брови сдвинуты, взгляд решительный, борода развевается, крест в руке сверкает, словно молния, в общем, Победоносец, да и только. Адвентисты забаррикадировались и не высовывались, пренебрегая, как поняла это толпа, общественным мнением. Отец Георгий поначалу стучал в дверь вежливо, но там, видимо, решили держать осаду до конца, как турки в Измаиле. Тогда батюшка, осерчав, стукнул крестом по двери и та неожиданно раскрылась. Настолько неожиданно, что толпа притихла. И отец Георгий шагнул внутрь. Не было его минут пятнадцать. Что там происходило, никто не знает, но вышел отец Георгий такой же грозный.

— Всё, — объявил он. — По домам.

— А эти-то как же? — спросила какая-то тётка.

— По домам, — повторил отец Георгий.

— Чё, не будем мочить? — спросили ещё огорчённо. — Обещали же…

— Я сказал: марш по домам, — рявкнул батюшка, поднял крест и все шарахнулись от него, словно он не крест поднял, а гранату.

Адвентистов никто больше в селе не видел. Не видели даже, как они исчезли, собственно, никто не видел, как они и появились в селе. Словно дух какой-то: материализовался и растаял, яко дым.

«Отчего отцу были дарованы такие слёзы, а мне — нет? — думал умирающий священник. — Страха Божия нет во мне… Привык, что всё хорошо и гладко: ни голода, ни холода, ни войн — всё какое-то обыденное тягло. Но ведь вот отец, он на адвентистов пошёл в мирное время. Скорбел потом, но какие слёзы дал Господь! А не делай отец тех поступков, были бы такие слёзы?»

18

Вечером приехал муж Маши Виктор — высокий красивый молодой человек с русыми вьющимися волосами, высоким лбом и большими наивными глазами — больше похожий на актёра, чем на бизнесмена. Одет он был неброско, но настолько элегантно смотрелись чёрная рубашка с еле уловимыми белыми нитями, отливающие кремовым цветом тёмные брюки и даже ремень с отполированной до зеркального блеска чёрной пряжкой, что невольно хотелось найти в нём хоть какой-то изъян, и Андрей подумал: «Белое ему подошло бы лучше».

Жена подошла и поцеловала его. Он чуть приобнял её и тоже поцеловал, и Андрей снова, как тогда, на Пасху, когда они первый раз встретились, с некоторой завистью отметил, что они по-настоящему любят друг друга. В движениях, жестах, взглядах всё было так естественно, что не могло не восхищать, как восхищают лес, река, поле, незапятнанные цивилизацией. На какую-то минуту они даже забыли, зачем приехали сюда, а просто радовались тому, что они муж и жена, и что они вместе.

Минута прошла, Маша отстранилась и Виктор спросил:

— Ну, как?

Маша покачала головой:

— Плохо. Очень плохо. Врачи говорят, что смерть… — Маша сжалась, заплакала и уткнулась в плечо мужа. Он гладил её по голове и заметно было, как трудно ему стоять на одном месте, и он слегка притоптывал затёкшими в машине ногами.

— …в лю-юбую минуту… — выдавила Маша.

— Я предлагал перевезти его в область. Положили бы в нормальную больницу, хотя бы знали сейчас точно, что с ним… Но вы же против.

— Это он против, — Маша перестала плакать и подняла голову с плеча мужа.

— Ладно, ладно… Как он вообще?..

Маша показала на дверь:

— Сходи.

Виктор заглянул в комнату, где лежал отец Василий. Там читала псалтырь матушка. Она оторвала взгляд от книги, посмотрела на зятя и его поразили её строгие глаза и лицо. «Ничего себе, как хорошо держится, — отметил Виктор. — Вот, молодцы православные!» Матушка кивнула зятю и продолжила чтение, получалось у неё ровно, только частые придыхания немного разбивали фразы и не выходило машиной напевности. «Ну, так Маша-то у меня специалист, на регентшу училась», — лишний раз похвалить жену было Виктору в удовольствие. Он посмотрел на отца Василия и ещё раз удивился: он не заметил в нём высохшего тела, а только довольного маленького ребёнка, которому долго обещавшая мама наконец-то взялась читать сказку перед сном. «С чего решили, что он умрёт?» — подумал Виктор и вышел из комнаты.

Маша разбирала привезённые сумки.

— Перекусишь или подождёшь, пока ужин соберу?

— Подожду, — Виктор подошёл к столу, отрезал кусок колбасы и принялся жевать, расхаживая по кухне. — А чем он всё-таки болен?

— Толком ничего не объясняют. Главный врач говорит про тепловой удар и психическое истощение. А больше давит на то, что у него психологическая травма: мол, просил у Бога дождя, народ за ним, как за Моисеем пошёл, а он Моисеем не оказался — Бог его не услышал, вот он и надломился.

— Чушь это всё, — сказал Виктор, подошёл к столу и отрезал ещё колбасы. — Он же знает, что Бог не каждую просьбу исполняет. Ведь так?

— Так… Там, в крестном ходе, ещё икона плакала. Все видели, как у неё слёзы текли.

— Вон оно что… Надо же. Жалко, не видел. Давно хочу чудо увидеть. А мне всё не даётся. Почему так, Маш, а? Хотя нет, ты у меня — чудо. Я вот, знаешь, и правда думаю: это же чудо, что Господь нас свёл. Я сейчас уж и не помню, зачем тогда в храм зашёл… а ты там пела… н-да… Мне, Маш, иногда страшно бывает, когда вдруг представлю, что я тогда мог мимо проехать. А тут велел остановиться. Зачем? Да я говорил тебе уже об этом, да… Может, всё-таки отвезти его в область?

— Давай подождём до утра.

— Как скажешь. Видишь, я стараюсь быть послушным. А когда ужин? Ну, ладно, ладно, я ещё кусочек отрежу и пойду посмотрю кое-какие бумаги…

19

К ужину поднялся Андрей. Он выспался, тягостное состояние ушло, родной дом вернул забытое чувство уюта, было даже неудобно, что он чувствует себя так хорошо. «Вот как у Господа, — думал Андрей, — надо было приехать к умирающему отцу, чтобы в душе немного успокоилось…»

После ужина мужчины вышли на улицу. Солнце уже село, наползавшие сумерки всё больше скрадывали окружающее, а главное — тянуло желанным холодком.

Идти было некуда, они сели возле дома на лавочку и Виктор спросил:

— Ну, как дела, химик?

— Да не химик я, — улыбнулся Андрей семейной шутке, которую быстро усвоил Виктор. — Я — физик.

— Всё равно. В молекулах ковыряетесь?

— Ковыряемся…

— А я вот всё спросить тебя хотел: почему ты в священники не пошёл? Сейчас бы служил здесь — смотри, благодать-то какая, тихо, хорошо, ни министров, ни налоговой, на накатов, ни откатов…

— Не скажи, тут тоже непросто, сам видишь, какие тут страсти. А я, между прочим, ни одного священника старше сорока, у которого не было бы седого волоса, не встречал. А потом — это же призвание. Господь каждому даёт талант по силе и разумению. И, мне кажется, счастье каждого человека — открыть этот талант, а не пытаться заниматься не своим делом. Мне всегда было интересно знать, а как оно там происходит внутри? Не на механическом уровне, а глубже. Как это Бог мог так всё гениально устроить и обо всём подумать. Иногда мне кажется, что я хочу объяснить Бога с помощью науки. Себе — в первую очередь.

— Если ты пытаешься объяснить себе Бога, получается, что ты и не веришь… Прости, конечно.

Андрей помолчал.

— Наверное, ты прав. Страха Божия у нас нет. Всё за запретными плодами стремимся… Эх, вот ты не застал нашего деда — вот где вера была.

— А как же твой отец?

— Мне кажется, он только сейчас к ней приходит.

— Тогда Бог не должен его забирать! — Виктор подскочил с лавочки, сделал пару шагов туда-сюда и решительно рубанул: — Мне кажется, что он не умрёт!

— Дай Бог… — ответил Андрей и опять ему стало стыдно, что вот человек, только недавно вошедший в их семью, так искренне переживает за отца, а ему, единственному сыну, в общем-то не так уж и важно, останется жить отец или нет. Не совсем, конечно, всё равно… но вот же сейчас вместо того, чтобы переживать за отца, он наслаждается покоем и даже где-то глубоко-глубоко рад, что смертная болезнь отца вырвала его из привычной суеты. «А что дальше?» — подумал он.

— А какой у меня талант? — не дал додумать шагавший перед лавочкой Виктор.

«Он тоже о себе думает, — отметил Андрей. — Смерть вообще заставляет думать о себе. Так что же дальше?.. Приносит ли мне радость то, что я делаю?»

— Приносит ли тебе радость то, что ты делаешь?

Виктор остановился.

— Ты меня спрашиваешь?

— Ну да.

— В общем-то да, совесть особо не мучает. Мне интересно что-то организовывать, строить. Это здорово: вот пустое место и ты видишь, как на нём поднимается дом или завод, или вот, например, мы сейчас уникальный объект пробиваем… А вообще хочется в Сочи влезть — вот где можно по-настоящему поработать…

— Что, там больше воруют?

— Там платят нормально. У нас ведь как сложилось: если платят нормально, то есть столько, сколько это и стоит, то это воспринимается как воровство, по крайней мере, по отношению к другим. А если хороший кирпич стоит 5 рублей, то за него и надо платить 5 рублей. Если хороший специалист должен получать хорошие деньги, то он и должен их получать. А воровство как раз от торгов и конкурсов.

— Это как же?

— Смотри. Допустим, реальная цена объекта — сто миллионов. Это чтобы и рабочие нормально получали, и чтобы материал качественный был, и чтобы, как говорится, на века. А тут же обязательно находится контора, которая объявляет, что построит за девяносто, ну, и, разумеется, выигрывает. Чиновники рады: сэкономили десять миллионов, можно купить ветеранам десяток списанных автомобилей, а остальное распихать по только им известным фондам. А та контора, которая взялась строить за девяносто, теперь вынуждена нанимать дешёвых рабочих, то есть тех же гастарбайтеров, покупать материал подешевше, ну и так далее… В итоге объект-то они сдадут и какое-то время он будет стоять, но… но я так работать не люблю. Кайф получаешь, когда дело сделано на совесть.

— А бывает иначе?

— Приходится… Потому и хочется в Сочи, поработать по-настоящему, построить что-нибудь по высшему разряду. Чтоб — на века.

— Думаешь, пустят?

— Ищем варианты.

— Ну, вот видишь — ты себя нашёл…

— Так-то оно, наверное, так… Только вот всё чаще, как ты сказал, «бывает иначе». И всё больше сомнений, а тем ли я занимаюсь?

— Вот те на!

— Смотри: строю я дома, стараюсь, чтоб на века, а может, лучше быстренько-скоренько, чтоб лет десять-пятнадцать простоял, а там уж — не наша забота… Я недавно любопытный разговор подслушал. Сидел в кабинете замминистра, заходит начальник финансового управления, говорит: «Так, мол, и так, Сергей Львович, нельзя этот проект утверждать, потому что потом, через три года, когда нам его закрывать, мы отчитаться не сможем». А он так ей ласково: «Нина Евгеньевна, бросьте, где мы с вами будем через три года…». Нормально люди живут, можно сказать по-православному, сегодняшним днём, завтрашний их не волнует. Или вот ещё: есть у меня хороший холодильник. Я его пять лет назад купил, а сейчас уже новые, более классные появились, я бы и купил, а этот мне куда девать? Вот и жду, пока сломается. Прокляты капиталисты — не дураки, они долговечных вещей не делают, а через два-три года: раз, пару новых кнопочек пришпондорили, по новой покрасили — и новая моделька. Налетай народ: меняем старое на новое.

— А ты старый холодильник родителям привези.

— Ну да ещё, что, я родителям старый повезу, что ли? Погоди, тут дело даже не в этом, а в сути: может, мне надо было не дома строить, а землю пахать? Ну, про землю я загнул, конечно, пахать я точно не умею, ну что-нибудь другое, как узнать: Божья это воля или нет? Я вот пойду в понедельник биться за новый объект, там ведь придётся и подличать, и прочей дрянью всякой заниматься, неужели в том и есть Божья воля, чтобы сам в дерьмо лез и других втягивал?

Виктор замолчал, посмотрел в окружавшую темь. Сел на лавочку рядом с Андреем.

— Показалось…

— Что? — не понял Андрей.

— Ладно, пойду я в понедельник… пойду, куда мне деваться… Но вот ради чего всё это?

Он снова замолчал, а потом удивлённо посмотрел на Андрея, а затем показал рукой в темноту, тут и Андрей услышал лёгкое шуршание, словно кто почти бесплотный, едва касаясь земли, приближался к ним.

И все сцепления последних дней отразились в каждом. Виктор ясно представил, что сейчас явится нечто чудесное, что окончательно перевернёт его жизнь. Он и до этого верил, но, скорее, в Промысел, в Провидения, а до веры жены ему недоставало какого-то малюсенького шага, капли, которая переполнила бы чашу. Ах, если бы он увидел, как плакала Богородица! Ах, если бы явилось чудо! Ну, тогда бы… Он и сам не знал, что тогда бы, но сердце его заколотилось, а сам он замер, боясь пошевелиться. Андрей тоже напряжённо вглядывался в темноту: а что если и впрямь сейчас произойдёт нечто невероятное, необъяснимое, и тогда всё его бегство в науку — пшик? От чего он бежал из отцовского дома? От тихой и покойной жизни. Ему казалось, что там, в столице, откроется что-то важное, значимое… А что там? Дым. И вечный страх чего-то не успеть.

Из темноты показалось белое пятно, а за ним — две старухи. Обыкновенные старухи в платочках, кофточках, юбках и тапочках. Одна держала в руках белый целлофановый пакет.

— Здравствуйте, сынки, — сказала старуха с белым пакетом.

— Здравствуйте, бабушки, — отозвался разочарованно Виктор.

— Ой, Андрюша, а я не признала тебя… Давно приехал? — спросила вторая старуха.

— Здравствуйте… — Андрей понял, что это кто-то из прихожанок, знавших его ещё до отъезда, но вспомнить имя не мог. — Сегодня. Днём.

— Хорошо-то как. А как батюшка? Мы вот тут ему гостинцев собрали.

— Лежит…

— Притомился маненько. Это быват. Врачи-то говорят чего?

Андрей махнул рукой.

— Ну, чё те говорила, чего твои врачи скажут? Молиться надо. На всё Его воля.

— Бабушки, — встрепенулся Виктор, — а в чём Его воля?

После паузы одна из бабушек переспросила:

— Божья-то?

— Ну да, да.

Снова повисла пауза и Андрей ясно представил, как та, что с пакетом, сейчас скажет: «Да кто ж знает, сынки. Молиться надо».

Но вторая опередила:

— Так ведь он Сам же сказал: любите Бога и ближнего — вот и вся воля.

Виктор усмехнулся:

— Эт-то понятно, только что же мне, и замминистра, к примеру, любить?

Та, что с пакетом, испуганно посмотрела сначала на Виктора, а потом на подругу.

— А как его звать? — спросила та.

— Кого? Министра? Ну, Сергей Львович.

— Вот ты раба Божия Сергия и люби.

«Надо спросить, а чего мы так все боимся не успеть?» — подумал Андрей.

— Вы передайте батюшке, — старуха протянула пакет. — Мы тут собрали ему всякого, чай там из травки, матушка пусть заварит, а мы пойдём уж…

Андрей поднялся и взял пакет.

— Спасибо.

— Ну, пойдём мы, — с некоторым облегчением сказала одна.

— Передайте батюшке, что мы за него молимся, — добавила вторая.

И старухи скрылись. Мужчины остались молчать на лавочке.

— Кто приходил?

— Фух, Машуль, как ты неожиданно, я аж испугался. Садись, родная.

— Да некогда больно сидеть-то, я так, вздохнуть вышла. Хорошо на улице стало, прохладно.

— Это прихожанки приходили, — отозвался Андрей. — Принесли папе гостинцев, говорят, там чай специальный травяной.

— Спаси Господи, — она приняла пакет и благодарно наклонила голову. — Чего вы их в дом не позвали?

— Да как-то… не сообразили… Да и папа болеет. И они тоже — неожиданно появились, неожиданно исчезли… Я даже спросить не успел…

— Чего спросить?

— Сам не знаю, чего-то хотел… — Андрей замолчал. — А вот скажи, сестра, чего люди больше всего боятся не успеть?

— Покаяться, — ответила Маша.

Андрей ошарашенно посмотрел на неё, он никак не ожидал, что сестра ответит так быстро и просто.

— Так ведь отсюда и суета, — пояснила Маша. — Отчего люди заваливают себя делами всё больше и больше? А чтобы самого трудного не делать.

— А разве покаяться — это трудно?

— Очень, — с чувством ответила Маша и больше никто у неё ничего не спрашивал.

20

На следующий день Андрей еле поднялся с кровати. Просыпался и снова погружался в дремоту, и так не хотелось вылазить из удобной постели в мир (а что там, собственно, делать?), что даже когда заломило в спине, он всё равно продолжал лежать, прикрыв глаза и закинув руки за голову.

Всё же лежать надоело, пришлось подниматься. Но сонное ленивое состояние не отпускало, Андрей зевал, спотыкался, за столом, откусив бутерброд, выронил кусок изо рта, чем рассмешил Машу. Она, в отличие от брата, была бодра и энергична. Под утро, когда сменила за чтением псалтыри Андрея, она заметила, что папа спит. Это был сон совершенно здорового человека, с ровным дыханием, чуть приоткрытым ртом и безмятежным выражением лица, какое бывает разве что у детей и вышедших недавно замуж молодых девушек. «Витя был прав, — отозвалось в ней, — папа не умрёт», — и теперь это чудесное настроение, что всё будет хорошо, не покидало её.

Накормив брата, она занялась с мамой приборкой дома. Виктор сидел в папиной сараюшке с бумагами и ноутбуком, только Андрей маялся без дела. Он пробовал читать, но книга валилась из рук, пробовал помогать женщинам, но только мешал, пробовал выйти на улицу, но там снова пекло, так что опять пришлось браться за папины книги, которые перечитал ещё в юношестве. «Хоть бы скорее обед», — Андрей совсем не знал, куда деть себя, но с обедом никто не торопился и он уже начинал ворчать: «Так и забудут про меня».

— Андрей! — позвала Маша и тот аж подпрыгнул и бросился в коридор. — Тебя отец Александр к телефону.

Андрей несколько удивился и взял протянутую трубку.

— Благословите, батюшка.

Из трубки побежал весёлый говорок отца Александра:

— Бог благословит. Ты вот что, Андрей Васильевич, поможешь мне завтра? Ага, хорошо. Службу-то не забыл? Отлично. Я что думаю, приеду я к вам завтра, у меня тут есть кому послужить, а я — к вам. Только я пораньше приеду, мы и утренню отслужим, а потом — Литургию. Ну и хорошо. Я часикам к восьми приеду, а ты пока, Андрей Васильевич, приготовь там всё, ну, ты знаешь…

Звонок отца Александра разбудил Андрея — наконец-то нашлось дело. Он взял у матушки ключи от храма. Казалось, он так давно тут не был, а ведь только на Пасху он помогал служить отцу. Прошёл в пономарку, стал раскладывать уголь, кадило, ладан, долго не мог найти Апостол, нашёл на клиросе, а ещё надо приготовить свечи, потом захотелось прибраться в алтаре, сходил домой за ведром и тряпками.

Не заметил, как в храме появились люди — две женщины и мальчик. С минуту недоумённо смотрели друг на друга.

— А служба будет? — спросила одна из женщин.

— Завтра в восемь — утрення будет, потом Литургия, — ответил Андрей и добавил: — Благочинный приедет служить.

Женщины потоптались у дверей.

— Может, помочь чего?

Андрей задумался:

— А вот свечи приготовьте…

Потом почистили лампадки, умыли иконы. Пришла мама с сестрой, принесли ещё ведро и тряпки — началась настоящая уборка, как перед Пасхой. Ещё появились люди, все что-то делали, каждый вносил свою лепту и этот совместный, хоть и не великий труд, приносил радость. Потому что любое, пусть малое усилие на Божьем поприще — это отдых душе и утешение.

21

На следующий день храм наполнился с самого утра, а народ всё прибывал, к началу Литургии уже невозможно было втиснуться внутрь и люди стояли у раскрытых окон, крестились и подпевали.

После службы был ещё молебен, а потом отец Александр пришёл пить чай.

— Ну, как ты? — спросил он отца Василия.

— Да ничего, слава Богу… — Отец Василий полулежал, приподнятый на подушках, и радостно оглядывал вошедших.

— Гм… А как решил-то?

— Хорошо мне, — ответил отец Василий. — Воскресение сегодня…

— Да, малая Пасха. Эх, отче, знал бы ты, сколько нынче за здравие отца Василия я записок прочёл! Так что ты уж народ не подводи, поднимайся потихоньку. Жатвы много, а делателей как всегда не хватает. Разве что вот Андрея твоего рукоположить, а? Он славно помогал сегодня. А уж как Апостол читал! М-м, песня!

Андрей смутился и опустил глаза, а отец Василий благодарно улыбнулся.

— А как Маша твоя на клиросе пела! Вот талантище! — продолжал восторгаться отец Александр. — А зять твой, как встал у иконы Богородицы, так и глаз не отводил с Неё. Я всё видел! А народу-то сколько в храме было! И правда — самая настоящая Пасха сегодня. Видишь, какой Господь нам праздник даровал. А ведь это всё на земле ещё. Что ж ты плачешь-то? А-а, ты же дождика просил — вот тебе и дождик Господь послал. Всему, видишь, своё время. И ты давай, поднимайся потихонечку — наша-то с тобой командировка ещё не закончилась…

ТЕРПКОЕ ЛЕГКОЕ ВИНО

Валерке перевалило за сорок. И живет он сейчас уютной семейной жизнью, имеет в поселке небольшой домик с электричеством, газовым отоплением и водопроводом, а вокруг домика небольшой полисадничек, совсем небольшой, даже по меркам поселка — крохотный, но Валерку он вполне устраивает. Там растет несколько яблонь, вишен, растет всякая овощ, пусть в небольшом, но, как считает Валерка, достаточном количестве, продавать он ничего не собирается, и все идет на домашнее хозяйство. Есть и уголок под картошку, тоже невеликий — Валерка собирает с него мешков пять-шесть, но ему хватает. А в дальнем углу полисадничка стоит банька, тоже не ахти какая, но аккуратненькая, обитая изнутри плотно подогнанными сосновыми рейками, по которым для пущей красоты Валерка прошелся паяльной лампой, оставив по всему интерьеру темные тигриные полосы. К баньке пристроен летний душ с большим железным баком наверху.

За день вода в баке становится теплой и какой-то усталой, словно это она — вода — лопатилась весь день на заводе, а не Валерка.

Валерка на все руки мастер, и на заводе, что стоит сразу же за поселком, его ценят, потому и про бак, когда Валерка приволок его с завода, никто слова не сказал. Да и бак-то на заводе все одно валялся за ненадобностью, так как был прохудившийся и не находил применения, а Валерка бак в порядок привел и над душем приладил, ну так и пусть, кто против, бак-то на заводе все равно гнил.

После того как Валерка, придя с завода, постоит под душем, он идет в дом и наворачивает ужин. Ужин, правда, скорее похож на обед, потому как состоит из первого, второго и третьего, и ест Валерка с удовольствием и много, и потому что устал, и потому что жена его Юлька, которая на шестнадцать лет младше, просто чудо что за хозяйка, все у нее в руках так и горит — повезло ему с женой. А как ведь родственники были сначала против, а он вот настоял и — слава Богу. Поев, выходит Валерка в полисадничек с ненаглядной дочкой своей, которой четвертый годок, Катенькой, садится на устроенное на манер диванчика заднее автобусное сиденье — тоже, говорят, оно на заводе пропадало, так кто же против, чего там только на этом заводе даром не пропадает, ну значит, уважают Валерку, а как же иначе, это тебе не какой-то гаечный ключ, а сиденье под диван, его-то в кармане не вынесешь, — и играет с дочкой. Тут Юлька забирает Катьку спать, а Валерка поливает из длинного черного шланга палисадник, а полив, вновь усаживается на диванчик и наблюдает оставленные после захода солнца небесные краски. А там и звезды появляются, и если Юлька со всем дома управилась, то и она выходит к мужу, и так они сидят какое-то время и иногда что-то обсуждают про домашние дела, а иногда молчат. А потом идут спать. Вот такая прекрасная жизнь теперь у Валерки.

Но жизнь такая, понятое дело, сразу и за просто так не начинается. По молодости Валерка был шалопаем и, как называла мать, «непутевым», потому как колобродил Валерка в молодости по всей стране. Уехав сразу после школы поступать в институт, оторвался от родных корней, и понесло его, замотало как щепку. Институт Валерка бросил на третьем курсе и для начала попал в армию, а именно на Дальний Восток, где служил на подводной лодке. После уехал в Сибирь, где и на БАМе поработал, и геологом по тайге пошастал, и даже охотником был какое-то время. Затем кидануло в другую сторону — аж в Ленинград, там он два года неизвестно где жил и на что существовал, но в итоге попал в тюрьму за убийство. Только убийство было не совсем умышленное, а в момент драки, и убийство, собственно, произвел не валеркин кулак, а спинка кровати, об которую покойник саданулся башкой. Но спинку кровати какой же дурак судить будет, поэтому судили Валерку. Судьи, разумеется, учли и то, что это была просто драка, а не какая-нибудь поножовщина, и про спинку кровати тоже учли и то, что Валерка был под влиянием наркотических веществ, то есть не совсем вменяем, — а у нас ведь как, если человек невменяем, то есть не соображает что делает, так и спрашивать-то с него нечего, другое дело, если все обдуманно и по трезвянке, это вот действительно бандюга, а по пьянке, ну что ж… ну не в себе был человек — в общем, судьи и это учли и дали Валерке, ввиду его полного раскаяния совсем минимальный срок, да и тот он до конца не высидел, потому как вел себя в тюрьме правильно, режима не нарушал, и как только началась перестройка, его, как, видимо, ценного для перестройки кадра, сразу же выпустили, и Валерка махнул в Среднюю Азию. Он там прижился и, может быть, так бы и вкалывал в одной стройконторе, если бы не случился один факт — было Валерке видение.

Курили как-то после работы у одного из дружков «дурь» — надо сказать, что к наркотикам Валерка пристрастился давно и хотя в родном поселке никто до сих пор не мог взять в толк, чего он нашел такого в этой тридевятой Средней Азии, то это, в общем-то, их поселковое дело, — и курили в этот раз много и действительно до дури, то есть уже и «ха-ха» словили и подраться кто-то успел и тошнота уже стала появляться, и Валерка, чувствуя «отходняки», ушел в другую комнату и повалился на пол. А уснуть он не мог — все кружилось и было плохо. Он просто лежал с открытыми глазами, и закрыть их было никак нельзя, потому что тогда начинались боли в голове. И вдруг он увидел, что изображенный на висящей в дальнем углу картине человек вдруг нахмурился, строго посмотрел на Валерку, седая с проплешиной голова закачалась, а пальцы правой руки, приготовленные для благословения, превратились в один строго вытянутый перст, и старичок, погрозив Валерке, вроде бы проговорил: «Вот я тебе задам». И Валерка сразу пришел в себя. Поседев некоторое время на полу, он кивнул, как бы с чем-то согласившись, и потихоньку вышел из приятельского дома, а на следующий день рассчитался со стройконторой и подался в родные края. И правильно, между прочим, сделал, потому что Средняя Азия как раз объявила себя самостоятельной и на все способной территорией.

В общем, вернулся Валерка под родительский кров и встречен был, как и подобает блудному сыну, торжественным пиром. И поразил всех на этом пиру Валерка не своим иссушенным, вобравшим все пришедшиеся на его долю страсти и мытарства видом, и не похожим на маленький овражек шрамом над правым виском, а тем, что пить не стал вовсе, а выпил только две, ну от силы три рюмки, и больше — ни-ни. И весь поселок справедливо решил, что на этом Валеркина бурная молодость завершилась. А отдал той молодости Валерка ровно двадцать годков.

Первым делом по завершении пиров Валерка направился в церковь. Службы не было, церковь была пуста, мерцали лампадки, в подсвечниках стояли, как лес без веток, погашенные свечи. Солнце прямо в церковь не попадало, но дневной свет входил и тут же, как и Валерка, замирал. Пахло сыростью. На лавочке у входа, сложив на коленях руки и глядя перед собой, сидела старушка в черном. Рядом со старушкой стояло ведро и прислоненная к стене швабра с большой темной тряпкой. Валерка покосился на ведро, тряпку, на в неподсохших пятнах пол и, смутившись, решил зайти после, но, поворачиваясь, справа от себя вдруг опознал на одной из икон того седенького старца с проплешиной на голове. «Никола Угодник», — услышал он складный, словно мотив песни, голос старушки. Старушка взяла швабру, ведро и, волоча тряпку, отнесла их в закуток за валеркиной спиной, потом появилась, неся в руках картонную коробочку со свечами. Валерка купил и, зажгя от лампадки, поставил свечи и долго стоял перед иконой Николая. Старичок вовсе не выглядел так сурово, как явился тогда Валерке, а напротив, казался добрейшей души человеком, но это был, безусловно, он, обознаться Валерка никак не мог, и оттого, что вот он, Валерка, довел такого добряка до суровой строгости, ему стало совсем не по себе, и он еще раз пообещал исправиться. Он уходил и прощался со старушкой, а та говорила о своем складным певучим голосом: «Да уж так, как есть, церковка-то старовата, вот и купол который год перекрыть не можем, что поделаешь, как есть…» До этого Валерка ни разу купола не крыл, крыши — другое дело, приходилось — но информацию о куполе, он воспринял как приказ партии или по-другому — предзнаменование свыше, и вызвался. К тому же не будем забывать, что он был на все руки мастер. Денег, он сказал, не возьмет, а будет работать только за прокорм, и еще ему нужен будет помощник, потому что без помощника никак нельзя. Батюшка долго думать не стал и согласился с радостью, а в помощники отрядил звонаря, потому что, что такое звонарь в церкви — это и плотник, и столяр, и слесарь, и все остальное. На том порешили. Все лето, как раз до Успенья, Валерка и звонарь лазили по куполу и дело свое сделали. И Валерку зауважали еще больше — его и до этого уважали, как человека много повидавшего и сидевшего в тюрьме, но теперь его уважали ничуть не меньше главы районной администрации, а может быть и больше, потому что глава районной администрации за то лето, что Валерка крыл купол, успел отгрохать себе шикарный особняк, и население было не против, потому что власть должна жить хорошо и сыто, от бедной и злой власти продыху не будет, и население вовсе не возмущалось тем, что работали на стройке государственные мужики, потому как и сама власть дело государственное, но такая поспешность настораживала, а Валерка вот взял покрыл наново церковь. Ай да, Валерка! Не осталось безприметным и то, что Валерка по воскресеньям обязательно бывал на службе в храме, практически не пил, разве что в праздник позволял рюмочку-другую и по поселку поползли разные слухи, превратившие Валерку в какого-то мифологического героя, наподобие Геракла, только ростом поменьше и похудее чуть. Болтали черте что: по одной версии, он стал на зоне главарем всех мафиози, и теперь ему можно ни фига не делать, а просто движением мысли управлять коррумпированным элементом, по другой — он приходился знакомцем самому епископу, и тот просил его: «Валерка, Валерка, одумайся, чадо, и восстань на путь истинный!», много было слухов про похожий на овражек шрам над правым виском, договорились до того, что это чуть ли не отличительный масонский знак, хотя кто такие масоны и хорошо это или плохо никто объяснить не мог, еще обсуждали некий таинственный зарок, намекали на якобы совершенное еще одно валеркино убийство и что Валерка от него маскируется, и даже сочинили историю о неразделенной любви, которая напрочь перевернула всю Валеркину жизнь, причем последняя тема наиболее широко распространялась в бабьих кругах и шла с продолжением и повторами, как бесконечный мексиканский телесериал. В общем, чего только не плели. Так ведь и не запретишь.

Впрочем, как любой телесериал все же имеет конец, так получила концовку и любимая бабская версия — Валерка надумал жениться. Нет, в общем-то, надумал и надумал, тут ничего удивительного не было, каждый человек в итоге прилепиться куда-нибудь должен, а уж

Валерке-то и тем более пора было, вопрос — на ком! И вот это-то вызвало некоторое, мягко говоря, изумление, потому что выбрал себе Валерка в жены Юльку, которая была его на шестнадцать лет моложе. И дело, конечно, не в возрасте, вон у Фовановых Нинка вообще старше мужа на пять лет, и ничего — живут, но — Юлька! Вы подумайте — Юлька!

Младший брат Валеркин, который в отличие от «непутевого» старшего, был «путевым» и имел свою перепродажную фирму, так и сказал:

— Ты знаешь, Юлька-то она того… нет, конечно, когда ты с ней просто, это дело понятное… но… э-э-э… как бы это выразиться… в общем, многие ее тут знают, — наконец выпалил он, хотя насколько известно поселку, он сам по осени, еще в бабью пору, и познакомил Валерку с Юлькой.

— А мне это неинтересно, — спокойно ответил Валерка и пошел себе дальше, а брат только головой своей путевой покачал.

Сестра та просто сказала:

— Дурак ты, Валерка, не пара она тебе, хлебнешь ты лиха.

А мать, так та в дверях встала:

— Не пущу в дом. Я с этой проституткой жить под одной крышей не желаю.

Ну, нашли кого запугивать. Валерка как будто и не слышал ничего, а все делал так словно и впрямь свадьба состоится. И стало всем казаться, будто Валерка знает что-то такое, что никому в поселке неизвестно, знает он какую-то тайну или секрет, а раз так, то, может, и прав этот Валерка? На родню такое тайное знание и уверенность тоже подействовали и на ноябрьские праздники, которые еще постаринке справляли, свадьбу сыграли.

Валерка же действительно знал то, что не знал ни один поселковый: когда он предложил Юльке идти за него замуж, та потупилась и сказала:

— Нельзя тебе меня замуж брать.

— Почему? — удивился Валерка.

— Потому что… потому что жила я тут как ни попадя, — и вздохнула: — больно грехов за мной много, а ты вон и в церковь ходишь.

— Ну так и я не ангелом жил, — гнул свое Валерка. — Вахлаком и бродягой жил. Дурь курил аж с армии… Человека вот убил… — и, помолчав, оживился: — Так вот и выходит, что именно нам соединиться надо. Это ж наша новая жизнь начнется! Все старое останется — и новая жизнь! Представляешь!

Юлька задумалась:

— Уж больно любила я это дело, — произнесла она.

— А теперь все по закону будет, — не унимался Валерка. — Ребенка родишь.

— Люди трепаться начнут. Будут про меня говорить всякое…

— Да плевать мне на разговоры.

— Правда? — спросила она и как-то по-другому посмотрела на Валерку, как не смотрела ни кого раньше.

— Правда.

— И никогда-никогда не попрекнешь, как я раньше жила.

— Никогда, — подтвердил Валерка.

— Ну ладно, — сказал Юлька, — я подумаю, — и ушла. И ничего больше в этот вечер у них не было.

А после привел ее Валерка в церковь, познакомил с Николаем Угодником, про себя все рассказал, и ты, говорит, прощения попроси, и вся твоя тяжесть как рукой снимется. Тут выяснилось, что ввиду коммунистического будущего, Юлькины родители посчитали, что крещение ей без надобности, и осталась Юлька некрещеная. И надо же — это даже Валерку обрадовало и, когда они из церкви вышли, он объяснил почему.

— Ты раз некрещеная жила, то значит, и не ты и жила вовсе. А вот как крестишься, так и новая жизнь для тебя настанет, а той, выходит, и не было.

— Как же так не было? — удивилась Юлька.

— А так, все твои грехи это другой человек делал, а окрестишься, и, считай, заново родилась и нет на тебе еще греха.

— Это ж вроде не честно, — засомневалась Юлька. — Как так — жила-жила, грешила-грешила, а потом раз — и нет ничего.

Валерка задумался, но шагов через десять сказал:

— Если специально так сделать, чтоб в рай попасть, то ничего не получится, потому что Бог всякое твое движение видит и знает. И это выйдет еще пострашнее всех прошлых грехов. А если все от души делать и без всякого умысла, то вся твоя прошлая жизнь — долой!

И Юлька тоже шагов десять молчала, а потом ответила:

— Ну ладно.

Но мать Валеркина позиций сдавать не собиралась, раз уж сказала, что жить она под одной крышей с этой не будет, то и быть по сему. Да и тоже, на те вам, — Юлька! И что в этой худобине мужики нашли? Ну да, как она свою юбку, что только трусы прикрывает, натянет, так, конечно, все на нее давай пялиться, а так-то что в ней? Да и рябая к тому же, ну что это такое за удовольствие? Тут, конечно, мать была неправа, потому что Юлька рябой не была вовсе, это уж так бывает, коль не взлюбила, то теперь и лебедь не лебедь, а нильский крокодил. И про юбку она зря, ну была у Юльки такая юбка, ну вышагивала она по поселку своими ножками на каблуках-шпильках, только ведь сейчас-то зима, куда в такой юбке пойдешь. Ну не смех ли? И на кухне и в комнате мать Юльке проходу не давала, так что та уж старалась подольше с работы не приходить, Валерка-то тогда на завод устроился, придет — нет Юльки, а мать так с ехидцей что-нибудь и ввернет на счет того, почему этой вертихвостки нету. Валерка молча соберется и к ней на работу, а та как раз по дороге и встретится. А однажды не встретил ее Валерка, поздний вечер уже, а ее все нет — бросился тогда искать по-настоящему, а она, оказывается, у родителей своих осталась. Не могу, говорит, я так больше. В этот-то раз Валерка ее с матерью помирил. Только не мир это был, а перемирие. И по весне Юлька ушла из дома окончательно, и, на все Валеркины просьбы, возвращаться не собиралась — только головой мотала, а когда в Валеркином потоке уговоров наступила пауза, сказала:

— Ребенка я жду.

Тут Валерка обомлел, потому что большего счастья и большей мечты у него не было, и боялся он, что обделит судьба его этой радостью, уж слишком жил тяжко до этого, и хоть говорят, что некоторые мужики и в семьдесят детей делают, но тут Валерка за свой организм боялся, так как казался он ему сильно поистаскавшимся и службой на подлодке, и различными таежными обморожениями, и пьянством, и наркотиками, и различными заболеваниями, случавшимися обычно после бурной и непродолжительной любви. В общем, Юлькино сообщение унесло Валерку на седьмые небеса, и бедная Юлька еле отбилась от его восторженных объятий, лобызаний и тасканий на руках. А когда он вернулся на землю — и Юльку тоже вернул, усадив на диван, — она сказала:

— Попроси, чтобы тебе на заводе хоть какое жилье дали, — и Валерка радостно закивал головой и в эту ночь остался у тестя. И еще два дня там жил.

Нет, на заводе, конечно, от квартиры ему не отказали, только вот дом, в котором Валерка получит квартиру, будет сдан только следующим летом, так что пока, извините, хоть мы вас уважаем и ценим, но тут ничего не поделаешь…

А сестра сказала:

— Ты бы у брата денег попросил да купил себе домишко.

И брат помог. А почему бы не помочь? Не он ли Валерку с Юлькой познакомил? Ну так что ж, пожалуйста. Только много он сейчас дать не может, так что, гм, но на домишко хватит, и, гм, тут ведь инфляция, так что уж, да, гм, отдашь в «зеленых», да…

И Валерка приобрел домишко. Баньки тогда не было, палисадник заброшен, да и сам домишко требовал капитального ремонта, но Валерка-то на все руки мастер — сейчас не дом — сказка: заходишь — и сразу большущая комната, такая большущая, что тут тебе сразу и коридор, и кухня, и умывальник с зеркалом, и шкафы с посудой и с одеждой, а когда праздник, то и гостям места хватает, есть где столы поставить и развернуться, две другие комнаты меньше, ну а большие-то зачем, в одной получается спальня, телевизор и большая икона Николая Угодника, а которая совсем маленькая — детская, там диванчик, теплый ворсистый ковер на полу, а на ковре игрушки.

Правда, конечно, за долг брату пришлось повкалывать, но ведь ничего, выкрутился, опять же занял-перезанял. И Юльке пришлось через год на работу устраиваться, с деньгами-то совсем яма была, а Катьку оставляли на день у бабушек, но и это ничего. Юльке, кстати, неплохая работа нашлась — диспетчером в автохозяйстве, сиди себе, распределяй шоферню куда следует. Не пыльная работа. Все, в общем, обустроилось. Спасибо тебе, Николай Угодник!

Ну а дочка родилась просто прелесть! Да уж тут ничего не скажешь — все пришли на крестины, и все были очень счастливы, и кажется, даже Валеркина мать по-доброму смотреть на сноху стала. Впрочем, снохе теперь не до гуляний в короткой юбке. Ну и слава Богу!

А когда в прошлом году справляли сорокалетие Валерки, то-то был праздник! Мать, кажется, окончательно примирилась со снохой, а младший брат возьми да и прости остаток долга Валерке, правда, там оставалось-то совсем ничто, и Валерка как раз собирался после дня рождения в следующем месяце окончательно рассчитаться, ну да разве от этого поступок брата стал хуже, нет, конечно, и все его оценили, в конце концов в хозяйстве лишних копеек не бывает. Это и был подарок брата. А сестра подарила рассаду со своего огорода. У нее чудесная рассада — это просто здорово, что она догадалась ее подарить. Родители подарили чайный сервиз, а тесть с тещей кухонный комбайн. А Юлька — что за молодец эта Юлька — подарила Валерке шикарные джинсы, самые по моде, и Валерка сразу же надел их и привел всех в восторг, а Юлька еще заставила надеть его рубашку, которая точно подходила к джинсам, и Валерка стал полный король да так и ходил весь вечер в своем королевском наряде. В общем, праздник был на славу, а то, что он так удался была опять же заслуга Валерки, пригласившего своего товарища, с которым когда-то вместе зимовал два месяца в тайге. Надо же — зимовали вместе, а сейчас Валеркин товарищ работает на телевидении! По крайней мере, каждый может видеть, как он ведет телевизионную программу два раза в месяц, беседуя с известными людьми области, то это глава администрации, то успевающий банкир, то директор завода, а однажды он беседовал с каким-то поэтом, и поэт оказался таким занудой и у него были такие скучные и тягучие стихи, что многие в поселке переключили программу, хотя, конечно, если бы они знали, что ведущий друг Валерки и что он появится у него на сорокалетии, то никто бы и не подумал переключать программу, а даже наоборот, те, кто не смотрел телевизор поспешили бы заранее, и уж никто бы не стал из-за скучных стихов говорить, что программа не удалась.

Звали телеведущего Николай, он был почти на десять лет моложе Валерки, полон обаяния и чего-то такого, что можно было бы назвать здоровьем, но это было не одно здоровье, а примешивалось довольство окружающим миром и некоторое величие. Никто толком не знал, как получилось, что двадцатилетний мальчишка оказался на зимовке у охотника Валерки и как они провели там, на зимовье, два месяца, и потому все считали, что это были героические месяцы, хотя спроси кого, что значит, «героические»? — никто бы не ответил, просто говорили: «Представляете, два месяца на зимовье!» «Ах-ах-ах!» Знали только, что именно после этой зимовки, Валерка бросил тайгу и уехал в Ленинград, где и убил человека, а Николай, получается, вернулся в областной город, окончил институт и теперь тележурналист, ведущий популярной программы. Вот такая, выходит, была зимовка.

Но это — Бог с ней, с зимовкой, а Валерка, когда первый раз где-то с год назад увидел Николая в телевизоре, то радостно и вместе с тем удивленно закричал: «Ба! Колька!» И вытащил с кухни жену и стал ей тыкать пальцем в телевизор и как раз талдычить про эту двухмесячную зимовку.

— Здорово вы, видать, позимовали, — подумала вслух Юлька.

— Да, было дело, — ответил Валерка, покачал головой, и, все еще улыбаясь, добавил: — Он меня от смерти спас.

А потом он как-то набрался смелости и написал на телевидение письмо и опять же к великой радости и удивлению получил месяца через два ответ. Ну и перед сорокалетием он возьми и пригласи своего товарища в гости, и хотя никто особо не верил в то, что важный человек найдет время, Николай все-таки приехал. И очаровал всех, ведь мог бы надуться и строить из себя черте что, и это было бы понятно и оправдано, но он, наоборот, вел себя так запросто, словно жил и работал в том же поселке. И с каждым нашел о чем поговорить. С тестем и отцом — о политике, и что удивительно, отец и тесть абсолютно противоположных взглядов, тут вдруг пришли к согласию и требованию запретить педерастам выступать по телевизору. С братом он сделал серьезное лицо и обсудил положение на валютном рынке, и брат, отойдя в сторонку, все что-то подсчитывал, шевеля губами, а потом, шепнув Валерке: «Башковитый у тебя, дружок! — откланялся: — Ну ладно, я пойду, а то тут…» Но он не договорил, что тут, а просто ушел. С женщинами Николай рассуждал о ведении домашнего хозяйства в нелегких рыночных условиях так, словно ведение домашнего хозяйства и очередное вздорожание на десять процентов его волновало куда больше, чем будет ли «Спартак» чемпионом. А Юльке он нахваливал Катьку, с которой тоже успел подружиться и покачать ее на ноге. Нет, он определенно чувствовал собеседника, как талантливый музыкант чувствует свой инструмент, ну ведь недаром же он вел телепрограмму, где беседовал с самыми знаменитыми людьми области! В общем, он решительно очаровал всех. И праздник получился на славу. А Валерка оказался настолько очарован, что выпил несколько больше своих одной-другой рюмки, и гости почувствовали, что пора расходится. Юлька осталась прибирать со стола, а Валерка и Николай вышли на диванчик.

Вечер был тих и звезден, а майский воздух, словно набухшая, готовая вот-вот лопнуть почка, полон дурманящих запахов, казался упругим от ощущения молодости и жизненной силы. Натянуло холод, и Валерка, поежившись, принес себе и товарищу куртки, а еще принес трехлитровую банку.

— Тут у меня свое вино, — сказал он. — С прошлого года еще.

И чего он так разошелся? Это Валерка-то, который обычно если и выпивал, то рюмку-другую…

— Хорошо у тебя, — вдохнул майскую свежесть Николай.

— Приезжай чаще.

Николай кивнул и снова вдохнул полной грудью. А Валерка тем временем снова наполнил стаканы. И чего он, действительно, но его уже понесло, теперь бы его никто не остановил, и он рассказывал про то, какую счастливую жизнь он ведет, и про дом, и про то, как его уважают, и про жену свою замечательную, и как его отговаривали все жениться, а он все-таки женился, и как он теперь счастлив, и они с ней живут душа в душу, ну прямо как брат с сестрой…

— Как брат с сестрой? — улыбнувшись, переспросил Николай.

— Ну да, — подтвердил Валерка. — Я же ей говорю: Юльк, ну как мы с тобой будем этим заниматься, когда Он на нас смотрит.

— Кто смотрит? — не понял Николай.

— Николай Угодник, ты ж видел его икону. Она у меня напротив кровати висит.

— Перевесь, — сказал Николай.

Валерка на минуту задумался, потом замотал головой:

— Нет, ты что-то не то говоришь, как я его перевешу, и что значит перевешу, Он-то все равно видит. Понимаешь?

— Понимаю. А Юлька как?

— А что Юлька? Юлька с понятием. Она же тоже, считай, благодаря Николе от греха ушла. Так-то.

Николай промолчал. Он вообще был мастер молчать, в этом-то, может, и было его очарование. Он молчал, а люди называли его прекрасным собеседником.

И тут появилась Юлька. Ну ладно, Валерка напился, чего с ним уж сколько лет не случалось, а эта-то с чего сбрендила? Никуда, оказывается, не выкинула она свою укороченную «что чуть ли не трусы видать» юбку, а вот она эта юбочка, хранила ее, выходит, Юлька где-то в сундуках для какого-то случая. А каблуки-то зачем было надевать, ну это уж… Как можно в каблуках топтаться по грядке, да еще прокрутиться, так что чуть ли не по щиколотку ввинтиться в рыхлую землю, и при этом подправить рукой распущенный волосы, а потом спросить:

— Ну как?

— Впечатляет, — сказал Николай и потянулся к банке.

Еще бы это не впечатляло! Женщина на огороде — с распущенными волосами в короткой юбке — в голубоватом лунном освещении! Еще бы!

А Валерка обалдело молчал, и когда уже стакан был у него в руке, растерянно пробормотал:

— Вот… моя жена… Юлька… мы с ней как брат и сестра… вот…

Юлька вытянула ввинтившиеся в огородную почву каблуки, и насколько это можно было грациозно, — это получилось как у страуса на прогулке по Сахаре — двинулась к мужчинам. И, нанеся изрядный урон огуречным грядкам, уселась к Валерке на колени. Вид у Валерки был никудышный.

— Вот… — начал опять было он. — Как сестра…

— Скорее уж — дочка, — поправила Юлька и вынула из застывшей валеркиной руки стакан: — Ты бы не пил сегодня больше.

— Да… — согласился Валерка. — Что-то у меня крыша и правда… Я ведь, вообще-то, не пью, — пояснил он Николаю.

Николай улыбался, улыбался как-то плутовато, словно все про всех знал, и, подняв свой стакан, чокнулся с Юлькой. И они выпили.

— И мне налейте, — сказал Валерка.

И с той же улыбкой Николай налил, а Юлька почему-то на этот раз ничего не стала говорить, про то, что ее мужу на сегодня хватит. А Валерка после выпитого стакана раскис окончательно, и Юльке стало неудобно сидеть у него на коленях, и она пересела на диванчик промеж мужчин. И, естественно, она невольно — ну до чего невелик диванчик — коснулась и даже как-то облокотилась — а, впрочем, чего врать, — прижалась к Николаю, а Николай вдруг нахмурился и попробовал чуть отодвинуться и от распущенных волос, и от обнаженных ног, и от локтя, вдавившегося ему в бок, ну конечно, ему просто стало неудобно. Но попробуй-ка далеко отодвинься на таком маленьком диванчике. И что было Валерке в свое время не вытащить с завода еще одно сиденье. А Юлька рассмеялась, и смех ее получился чересчур громким, и было совсем непонятно, почему она так рассмеялась, уж не потому ли, что Николай чуть не упал с диванчика?

— Сегодня такая ночь! — сказала Юлька. — Давайте еще выпьем. И я хочу выпить за нашего гостя. Сегодня так было здорово!

И тогда Николай стал рассказывать разные истории, а историй он знал невероятное множество, и это, безусловно, были самые развеселые истории, потому что Юлька смеялась чуть не до истерики, ее так разобрало, что она сгибалась от смеха, и откидываясь порой на спинку диванчика, нечаянно падала к Николаю на грудь, а иногда, забывшись, стучала рукой по его коленке. Да, Николай знает много забавных историй.

— Я спать пойду, — вдруг сказал Валерка. Он и впрямь выглядел жалко, голова его свесилась и чуть не тыкалась в сложенные на коленях большие ладони с длинными пальцами.

— Пойдем, — Юлька поднялась и поддержала мужа под руку, как же ей теперь было неудобно вести его на своих каблуках-шпильках, но что же — она сама их надела, и она сама наливала мужу вино, так что же?

Николай остался один, он налил себе еще стаканчик — вино было действительно неплохое: терпкое и легкое, приятное вино прошлогоднего урожая. И ночь где-то на окраине вселенной, и бывшее полчаса назад видение женщины в лунном свете, у нее были распущенные волосы и красивые голые ноги, и она провернулась на них волчком и спросила: «Ну как?». Это все вино, терпкое легкое вино. Ну а что же тут сидеть дальше… Нет, глупо думать, будто он ждет, что видение повторится, нет, просто сегодня такая ночь!

Юлька вернулась минут через десять, теперь на ней простой халат и поверх наброшенная куртка, в которой раньше сидел муж. На этот раз она села на диванчик с краю так, чтобы не причинять Николаю неудобств.

— Выпьешь? — спросил Николай, он перестал хмурится и снова улыбался, кажется, его что-то развлекало.

Юлька качнула головой.

— Нет, — и спросила: — А закурить у тебя есть?

Николай достал сигареты, поднес зажигалку, она затянулась, а он продолжал проигрывать в руке недопитым стаканчиком.

— Нет, вообще-то, я не курю. Ты не удивляйся.

Николай абсолютно не удивлялся, он все так же слушал, чуть склонив голову на бок и не теряя плутовской улыбки.

— Так иногда… — продолжала Юлька, стряхивая пепел. — Балуюсь… Валерка-то не знает.

— Он многого не знает, — отозвался Николай.

Юлька подняла голову и посмотрела на него, потом сказала:

— Да, многого. Он не знает, например, чего мне стоят эти постоянные ухажерства и заигрывания на работе. Лучше бы я с бабами работала.

— Не лучше, — снова отозвался Николай.

Юлька молчала. Она уже докурила сигарету и бросила бычок в пепельницу. Потом вдруг что-то вспомнив, на что-то вдруг набредя в своих мыслях, с каким-то даже облегчением спросила:

— А это правда, что ты Валерке жизнь спас?

— В общем-то, да… но сначала я его чуть не убил.

— Это как?

— Очень просто: из-за бабы, — Николай улыбался.

— Из-за бабы? — Юлька чуяла, что Николай специально тянет, чтобы как-то поэффектней рассказать очередную смешную историю и охотно ему подыгрывала.

— Да, из-за бабы. Мы жили на зимовье с месяц, и Валерка, лежа на своем топчане, сказал: «Бабу бы сюда». А я запустил в него кочергой. Он разве ничего не говорил про шрам над правым виском? Хотя я все-таки рассчитывал, что кочерга попадет в стену, а не в голову, но так получилось…

— Из-за такого пустяка? — она вдруг испытала страх, что вот сидит с человеком, который так запросто мог убить человека.

Николай выдержал паузу.

— Да, но он эту фразу повторил уже в двадцать пятый раз за день и, может быть, тысячный раз за месяц.

— Но все равно…

— Мне было двадцать лет. Ему нравилось говорить при мне о женщинах, это его развлекало. Потом я его выхаживал. Это развлекало меня. Так что у нас у каждого было по месяцу развлечений.

И он замолчал, а улыбка стянулась в плотно сжатые губы, наверное, он что-то вспомнил, может быть, испуганные и удивленные, страшно расширенные глаза Валерки, когда кочерга не долетела до стены.

— Странно, — прервала молчание Юлька, а Николай вернул на лицо улыбку.

— Нормально… Очень, кстати, хорошее вино. На чем вы его ставили?

— На яблоках.

— А-а, на яблоках, вот оно что…

— Спать пора, — Юлька поднялась.

— Я еще посижу, уж больно ночь сегодня чудная.

— Я Катьку положила к нам, а тебе постелила на диване в детской.

— Хорошо. Спокойной ночи.

— Спокойной.

Она ушла, и Николай теперь явно никого не ждал, он потягивал вино и глядел на звезды. Это была действительно чудная ночь — сидеть на краю вселенной, потягивать терпкое легкое вино и глядеть на весь остальной раскинувшийся в бесконечность мир…

На следующее утро Николай проснулся от невнятного Валеркиного бу-бу-бу и вполне ясного и громкого голоса Юльки, доносившихся с кухни.

— А я знаю, что говорю. Ты до ночи у ней телевизор ремонтировал.

Бу-бу-бу…

— Ну да, да, она тебе еще и заплатила. А потом у ней сломался будильник и дома его никак нельзя было починить, да?

Бу-бу-бу…

— Ладно, дождешься у меня!

Николай вышел аккуратненький, подтянутый, словно вчера и не досидел до трех часов один всю оставшуюся банку.

— Ну скажи ты ей, — вместо «здрасте» сразу взмолился Валерка. — Белены она с утра, что ли, объелась? Я прямо не знаю, набросилась с чего-то…

— Это бывает, — пояснил Николай, подсаживаясь за стол.

— Да нет, — возразил Валерка. — Это она чего-то не понятно что.

— Все тебе понятно, — отозвалась Юлька, отойдя к плите.

— Да я ж только тебя люблю! — почти крикнул Валерка и схватился за голову, видать, кричать-то уж не надо было.

— Ага, — отозвалась Юлька, не оборачиваясь от плиты. — Уже оправдываться начал.

Злая она какая-то с утра была.

— Да ничего я не оправдываюсь, — и Валерка махнул рукой. — Да ну ее… — и поворотился к Николаю. — У меня череп так и раскалывается.

— Лечить надо.

— Ю-юль, — протянул Николай, — а достань нам еще баночку.

— У самого, что ли, рук нет?

— Нет, — признался со вздохом Валерка. — И чего ты сегодня. Я ж тебя люблю.

— Заладил, — буркнула Юлька.

— Он любит, — подтвердил Николай и добавил: — Мы тебя все любим.

Юлька повозилась в кухонном закутке и банку принесла.

— Ну вот, — сказал Валерка. — А ты, Юль, не будешь с нами?

Юлька фыркнула и ушла к плите.

— Это она злиться, — наклонившись к Николаю, прошептал Валерка, — из-за того, что я выпил вчера. Я-то ведь так давно уже не пью. Она меня и не видела таким ни разу. Вот почему.

Николай кивнул, и они выпили. Терпкое легкое вино. На столе появился завтрак. Валерка лениво поковырялся в тарелке, потом налил еще по стаканчику и вздохнул:

— И в церковь я сегодня не попал.

Николай поднял стакан.

— Да куда ж в таком-то виде, — подняв свой стакан, продолжал рассуждать Валерка, потом он выпил и решительно отодвинул тарелку с завтраком. — У тебя какие планы? — спросил он Николая.

— Никаких.

— Ну и отлично! Мы сейчас прогуляемся, в церковь не пойдем, я тебе ее так покажу, я там купол крыл — сам! А потом… потом можем к брату зайти или… куда еще… ну посмотрим…

— Мне бы узнать расписание электричек.

— О! И на вокзал зайдем!

— А ты что, уезжаешь? — оторвалась от плиты Юлька.

Николай помолчал, потом сказал:

— Надо узнать расписание.

— К обеду-то вас ждать? — поинтересовалась Юлька, когда они уже выбирались из дома на свет Божий.

— Жди, — ответил Валерка.

Но к обеду они не пришли. Они заявились часов в шесть, причем Валерка еле держался на ногах и все пытался рассказать где они были, но у него получалось только «где мы только не были, где мы только не были…», то есть они были везде. И это отчасти было верно, потому как Валерку и его друга знаменитого (посетив поселок, Николай действительно в глазах поселковых стал знаменитым) тележурналиста видел весь поселок. И надо же — какой этот простой парень тележуналист-то, даром что знаменитый, и у пивного ларька с мужиками душевно поговорил, никого не обидел, и на железнодорожной станции, сначала он все торчал у кассы, но это потому, что хотел поточнее выяснить расписание, а после, выйдя из пристанционной рюмочной, сорвал тут же цветок, вернулся и подарил его кассирше Вале, которая до того обалдела от такого подарка — хотя цветы эти и росли зарослями под окном ее же кассы — что потеряла дар речи и совсем забыла поблагодарить знаменитого журналиста, а только дурашливо пискнула «ой!» и расплылась в идиотской улыбке, а тележурналист еще так галантно ей при этом поклонился, что всем, кто эту сцену видел, стало решительно Вальку жаль. Но тележурналист с Валеркой ушли, а Валька объявила технический перерыв и на пятнадцать минут закрыла кассу. А еще они зашли к разведенке Людке, и соседям слышно было, что Валерка громко доказывал что-то про телевизор и будильник и каждый раз приговаривал: «Ну ты, Людк, подтверди ему, подтверди!» И от нее они вышли несколько нетвердо, и Людка проводила их до калитки, и глаза у ней были печальные и задумчивые, видно, она соображала, чтобы такое у ней еще могло потребовать починки. Дальше след их на некоторое время затерялся в кустах за продуктовым магазином, и уже из кустов они направились к дому груженые как два бомбовоза, при этом тележурналист пытался петь: «Мы летим, ковыляя, во мгле, мы летим на последнем крыле…» Хотя про мглу он, конечно, завирал, потому что солнце светило во всю, и для начала мая было даже жарковато, а вот на счет одного крыла полная правда, потому что если считать Валерку одним крылом, а тележурналиста другим, то крыло было действительно одно. Так они пропылили почти через весь поселок, и тележурналист оставил очень приятное впечатление.

— Мы немного выпили, — сообщил по прибытии Валерка, эта фраза получилась у него довольно четко, видно, он репетировал ее всю дорогу.

— Юленька, прости нас, грешных, — почти пропел Николай, у него было явно песенное настроение, и сбросил Валерку на кухонный табурет. — Мы все компенсируем теплом и любовью, — и он, чуть качнувшись, от избытка чувств слегка приобнял Юльку, конечно, без всякого умысла, а та, видно, чтобы не дать упасть покачнувшемуся гостю, плеч убирать не стала.

— Так, значит, ты не уехал? — спросила она.

— Нет, — и, помолчав, посмотрел на часы: — Но последняя электричка идет через два с половиной часа.

— Никуда ты не поедешь, — вдруг рассердилась Юлька.

— Да, я останусь у вас навечно.

— Оставайся, — отозвался, вроде бы уже задремавший Валерка.

— Нет, старик, на работу завтра.

— Юль, ему на работу завтра, — развел руками Валерка.

— И что нельзя на один день оставить работу?

— В принципе, можно все.

— Вот.

А Валерка вздохнул и печально-печально произнес:

— А я вот свою работу оставить не могу.

— Я могу уехать первой семичасовой электричкой.

— Вот, — опять сказала Юлька.

— Тогда мы поступим следующим образом, — тоном главнокомандующего распорядился Николай. — Сейчас мы с Валеркой два часа подремем. Потом очухиваемся и приводим себя в порядок к трудовой неделе. Ты как? — спросил он Валерку.

Валерка что-то хотел сказать, но только молча поднял руку.

— Так — двое «за», воздержавшийся «один», большинством голосов принимается. Юленька, солнышко, мне куда, в детскую?

Юлька кивнула.

— Я пошел выполнять постановление, — и Николай ушел в детскую.

А Юлька, внимательно посмотрев на мужа, сказала:

— Ты не разнюнивайся больно, сейчас Катьку к родителям повезешь.

— Зачем? — глухо отозвался Валера.

— А чего ей тут делать? Вы пьянствуете, а она тут крутиться будет? Мне тут с вами бы разобраться… Пусть у родителей ночует, а завтра в садик я ее утром заберу. Давай вставай, не куксись.

Валерка приподнял тяжелые веки.

— А может, ты это… сама.

— Я ужин буду готовить. Кормить-то вас чем-то надо. Да и вредно на закате спать, голова потом еще больше болеть будет.

Валерка кивнул и попробовал встать, но тут же сел на место.

— Сиди пока, — она ушла в комнату, где дочь таскала, схватив за передние лапы, из угла в угол серую равнодушную кошку.

Дочь она усадила в колясочку, дала в руки ляльку, и со словами: «За одно и проветришься», — выставила Валерку за дверь, дала ориентир и скрылась в доме. Валерка постоял какое-то время в нерешительности, потом несмело, толкнув колясочку, сделал шаг, свежий воздух действительно придал бодрости. «А какой ужин, — подумал он, — если мы обед дома не ели». И он даже прекратил на время движение от нечаянной догадки, но тут его подхватили под локоток, и он увидел рядом с собой Юльку.

— Ладно уж, — сказала она, — прогуляюсь с тобой, — и добавила: — разве ж я тебя брошу.

И Валерка преисполнился радости и гордости за свою жену.

— А Николай? — спросил он.

— Спит, — равнодушно ответила Юлька. — Я его на ключ закрыла. Пусть.

— Ну да, — сгладился Валерка. И весь поселок видел, как они шли вдвоем по вечерним улицам и впереди них катилась колясочка, а потом они шли так же рядышком домой, и «какая славная пара» говорили в поселке.

Николай проснулся ровно через два часа. Он был бодр, свеж и готов жить дальше. Его несколько удивило отсутствие хозяев. Он подергал ручку на входной двери, обнаружил, что заперт и улыбнулся, наверное, подумал, что его закрыли, чтобы не сбежал. Тогда он нашел початую утром банку с вином, с терпким легким вином. Ну а тут и хозяева вернулись.

Ужин был по высшему разряду, уж Юлька расстаралась, и она опять принарядилась, только на этот раз надела симпатичненькое платьице, в котором она немного напоминала школьницу, а Николай так и сыпал комплиментами и опять рассказывал наизабавнейшие истории, в общем, все было великолепно. А после, взяв недопитую банку, все снова отправились на диванчик, и снова была чудная ночь, и жаль было, что уже завтра рано утром надо на работу. Валерка опять скопытился. Ну это ясное дело, ему-то не удалось поспать, и хоть он прогулялся и продышался, но надолго его не хватило. В общем, Юлька его скоро опять увела спать. А Николай остался сидеть любоваться на звезды и улыбаться своей плутовской улыбочкой, будто все про всех ему дано известно, и он сидел так и поигрывал стаканом, в котором было налито терпкое легкое вино, а может, он и не смотрел на звезды, а раз уж он действительно, судя по его улыбочке, все про всех знал, то, может быть, он сам себе объяснял, с чего бы это Юльке сегодня с утра понадобилось придумывать сцену ревности, уж не из-за того ли, чтобы что-то оправдать, а может, он и не объяснял себе ничего, а просто ждал, потягивая терпкое легкое вино.

Юлька вышла через полчаса и села на диванчик на этот раз так близко, как ни садилась даже в первый раз, а он не стал отодвигаться, а наоборот, обнял ее.

Прошло время, и ополовиненная луна выползла из-за дома и, заглянув на диванчик, удивилась, потому что никого там не обнаружила. Странно. Вот недопитая банка с терпким легким вином, рядом пустые стаканы, а на самом диванчике — никого. Впрочем, какое луне до всего этого дело. Будто нет ничего в округе более интересного — вон двое перетащили со стройки две большие обрезные доски и быстренько их куда-то тащат, вон мужичонка какой-то на лавочке калачиком, а вот и парень с девушкой стоят, целуются — много, в общем, чего интересного, ну а эти-то куда подевались? Нет, пустой диванчик… Ах, если бы луна могла заглянуть за противоположную стену дома, за ту, где зацветали яблони и вишни!

Тишина в округе. Легкий шелест и тишина. А тут вдруг чуть ли не на весь поселок короткий дребезжащий звон, даже луне было слышно. Прислушалась луна, и спустя секунд несколько сквозь шелест деревьев еле-еле различимо послышалось ей, как женский голос сказал: «Да нет, это кошка». А мужской голос переспросил: «Кошка?» И женский: «Кошка задела ковшик. Ковшик, он стоит у ведра с холодной водой». Вот, а больше луне ничего услышать не удалось. Так и не поняла она откуда эти голоса, может, это деревья переговаривались «кош-ш-шка… ковш-ш-шик…» Да, а диванчик все пустой. Надоело это луне, и она завернулась в облако.

Юлька проснулась, как обычно, в половине седьмого и застала мужа за необычным занятием: он стоял на коленях перед иконой Николая Угодника и молился. Юлька от удивления открыла рот и некоторое время изумленно рассматривала костлявую и показавшуюся какой-то жалкой фигуру мужа: торчащие плечи, желтые ступни ног, тощие икры и огромные сжатые у груди руки.

— Ты чего? — спросила Юлька, но муж не ответил, а Юлька только расслышала сквозь бормотанье: «Прости меня… прости мне…»

Юлька вылезла из-под одеяла, накинула халат и вышла на кухню, а потом вернулась в комнату и, задумавшись, смотрела на мужа. А думала она о том, может ли кошка, уронив ковшик, потом поднять его и поставить на кухонный стол и при этом оставить там еще недопитую воду. Она думала и все никак не могла решить такой, казалось бы, пустяковый вопрос. Наконец Валерка не выдержал и спросил:

— Уехал?

— Нет, — ответила Юлька.

— Он опоздает на первую электричку.

— Ничего. Уедет на следующей. Пусть спит.

Валерка кивнул и поднялся с колен.

А Николай проснулся в десятом часу, когда и Валерка и Юлька уже давно несли свою трудовую вахту, он посмотрел на часы, встал, заправил постель и вышел на кухню. На столе лежала, придавленная ключом записка:

«Мы ушли на работу. Завтрак в холодильнике. Будешь уходить, закроешь дверь, а ключ положи под половик. Валера».

«Ну ладно, хоть так», — подумал Николай, он-то точно знал, что кошка здесь ни при чем, он-то как раз стоял лицом к дому и отлично видел удивленные и в то же время испуганные, страшно расширенные глаза, которые смотрели из окна, это были те самые глаза, которые смотрели на него, когда кочерга не долетела до стены…

А Валерка что — ему за сорок, и он ведет счастливую жизнь, по вечерам он поливает палисадник, играет с дочкой и сидит на диванчике, он, правда, с причудами — например, вообще не смотрит телевизор, ну ни в какую, говорит, что там одни страсти и неприятности, он, пожалуй, у нас такой один на весь поселок. А впрочем, нет, есть еще — Семен Архипыч — тот уж полный придурок, но о нем как-нибудь в другой раз…

Content

Рассказы

ЖАРА

ТЕРПКОЕ ЛЕГКОЕ ВИНО