Бернхард Шлинк

Гордиев узел

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Георг возвращался домой. В Эксе он съехал с автомагистрали и продолжил путь по обычному шоссе. За проезд по автомагистрали от Марселя до Экса платить не надо, а дальше, от Экса до Пертюи, это удовольствие стоит пять франков. Пачка «Голуаз».

Георг прикурил сигарету. Поездка в Марсель оказалась пустой тратой времени. Шеф бюро переводов, в котором ему иногда перепадала кое-какая работа, на этот раз ничем не мог его порадовать.

— Я же вам говорил: если что-нибудь будет, я позвоню. Пока мне нечего вам предложить.

Вид у мсье Морена был озабоченный. Может, он говорил правду? Бюро принадлежало ему, но держалось на плаву за счет заказов авиационного завода «Мермоз» в Тулоне. Если совместный европейский проект нового боевого вертолета, в котором Мермоз представляет французскую сторону, и действительно забуксовал, значит и Морену нечего переводить. А может, Морен опять попытался выторговать более выгодные условия и Мермоз в наказание посадил его на голодный паек? Или исполнил наконец свою давнишнюю угрозу и открыл собственное бюро переводов?

На подъеме за Эксом мотор вдруг сбился с ритма, и машина конвульсивно задергалась. Георга бросило в пот. О боже! Ему сейчас только этого и не хватало для полного счастья. Он купил машину всего три недели назад. Его родители приезжали из Гейдельберга навестить сына и дали ему денег на этот старенький «пежо».

— Тебе же при твоей работе без машины никак, сынок, — сказал отец, кладя две тысячи марок в коробку на кухонном шкафу, в которой Георг держал свои деньги. — Ты знаешь, мы с матерью всегда рады тебе помочь. Но сейчас, когда я на пенсии, а у твоей сестры ребенок…

Дальше пошли причитания, которые Георг слышал уже сто раз: неужели он не может найти другую работу, поближе и получше? И зачем он бросил свою профессию адвоката и уехал из Карлсруэ? И может, теперь, когда он расстался с Ханной, он все же вернется в Германию? Неужели у него не болит душа за своих стариков-родителей? В конце концов, в жизни есть еще кое-что, кроме самореализации и т. п.

— Неужели твоей матери так и придется умереть в одиночестве?

Георгу стало стыдно оттого, что его обрадовали две тысячи, а слова отца оставили равнодушным.

Бак был почти полный, масло он недавно доливал, фильтр заменил. Так что никаких технических проблем быть не должно. Он слушал шум мотора, как мать слушает дыхание больного ребенка. Машина больше не дергалась. Но что-то где-то стучало. Или ему показалось? А теперь какой-то скрип или скрежет! Три недели Георг наслаждался непривычным состоянием — когда ездишь, не боясь ни маленьких, ни больших поломок. И вот все начинается сначала!

В Пертюи Георг остановился, купил на рынке кое-какие продукты и выпил пива в баре. Было начало марта, туристский сезон еще не начался. Палатку с прованскими травами, медом, горчицей и лавандой во всех видах, летом обычно с утра до вечера облепленную немцами и американцами, уже свернули, в других палатках тоже убирали товар. Воздух под низкими тяжелыми тучами был теплым. Поднялся ветер и захлопал маркизами на окнах. Запахло дождем.

Георг с бокалом в руке стоял у входа в бар, прислонившись спиной к стене. На нем были джинсы, синий пуловер, потертая коричневая кожаная куртка и темная кепка. По виду и непринужденной позе его можно было бы принять за молодого фермера, который, закончив свои дела на рынке, решил совместить полезное с приятным. Если бы не суровые морщины на лбу и у губ, глубокая ямка на подбородке и нервная усталость в глазах. Волосы его поредели. Он заметно постарел за последние годы. Раньше, когда он носил бороду, ему можно было дать сколько угодно лет, от двадцати пяти до сорока. Сейчас его тридцать восемь и даже чуть больше были написаны у него на лбу.

Упали первые капли. Георг вошел внутрь и подсел к Морису, Иву, Надин, Жерару и Катрин. Они тоже кое-как сводили концы с концами, жили случайными заработками, но больше за счет близких — жены или подружки или соответственно мужа или друга. Жерару с Катрин еще повезло: у него был маленький ресторанчик в Кюкюроне, а она служила бухгалтером в Эксе.

Когда за окнами зашумел дождь и они по очереди заказали на всех по стаканчику пастиса, Георгу стало легче на душе. Ничего, он пробьется! Они все пробьются. Сумел же он продержаться эти два года, что прошли с момента его отъезда из Карлсруэ. И разлуку с Ханной он тоже как-то пережил.

Когда он доехал до гор, ограничивающих с севера долину Дюранса,[1] солнце пробилось сквозь тучи. С высоты открывался широкий вид на низину, в которую с юга спускаются отроги горного массива Люберон, — виноградники, фруктовые сады и овощные плантации, пруд, отдельные крестьянские усадьбы, несколько маленьких городишек, не намного больше деревни, но каждый с замком, собором или развалинами древней крепости. Крохотный, игрушечный мир из далеких детских грез. Георг любил этот мир даже осенью и зимой, когда над бурой землей тянется дым с полей и курятся печные трубы. Сейчас Георг радовался зелени весны и сиянию приближающегося лета. Солнце сверкало на поверхности пруда и на крышах теплиц.

Впереди показался Ансуи, маленький гордый городишко на одинокой скале. Окаймленный кипарисами пандус и высокий каменный мост вели к замку. Георг проехал под мостом, повернул направо, потом еще раз направо, на утопающую в зелени гравийную дорогу. Его дом находился в полях перед Кюкюроном.

2

Они с Ханной въехали в этот дом два года назад. Прощание с Карлсруэ было омрачено разными обстоятельствами. Ссора с адвокатом, вместе с которым Георг работал, слезы и упреки бывшего дружка Ханны, скандал с родителями, страх, охвативший их после сожжения всех мостов. То, что должно было стать радостным исходом из родного болота и освобождением от добровольной каторги профессиональной деятельности, превратилось почти в бегство. В Париже, где они собирались осесть, работы для них не нашлось; им приходилось жить чуть ли не в притонах, и их роман дал мощную трещину. Кюкюрон стал новым этапом. Георг знал этот городишко — он отдыхал здесь когда-то во время отпуска — и теперь надеялся найти работу в Эксе или Авиньоне. В первый месяц им опять пришлось туго. Но потом Георгу подвернулось место помощника киномеханика в Авиньоне, и они нашли этот дом.

Им нравилось, что он стоял на отшибе, на солнечном склоне холма, в окружении вишневых и сливовых деревьев, посреди грядок с помидорами и дынями. Что на балконе и в саду с утра до вечера было солнце, а под балконом — во всю ширину второго этажа — тень и прохлада. Что внизу было две, а наверху три огромные комнаты. Что дом имел пристройку, где Ханна могла устроить мастерскую. Она занималась графикой и живописью.

Они привезли из Карлсруэ свою мебель и мольберт Ханны. Георг насадил огород с разными травами, Ханна оборудовала мастерскую. Когда карьера Георга в качестве киномеханика неожиданно закончилась, Ханна нашла временную работу в типографии. Потом они оба смогли немного подработать на сборе урожая. Зимой Георг получил первые переводы от Морена. Но как они ни крутились, денег катастрофически не хватало, и Ханна уехала на два месяца к своим родителям в Карлсруэ. Те были богаты и не раз изъявляли готовность помогать дочери материально, но только не в Париже, не в Кюкюроне и не с Георгом. Два месяца растянулись на четыре. Ханна приехала только к Рождеству, на несколько дней, а потом еще раз — за вещами. Мебельным фургоном, в который она загрузила шкаф, кровать, стол, кресло, четырнадцать картонных коробок и мольберт, управлял ее новый друг. Георгу она оставила двух кошек.

В двадцать пять лет Георг женился на своей школьной подруге Штеффи, в тридцать развелся, имел еще несколько более или менее продолжительных романов, пока не встретил Ханну. «Вот та женщина, которую я искал», — подумал он.

Он любил разрабатывать теории. О женитьбе на школьных подругах, о сотрудничестве адвокатов, о курящих и некурящих, о мечтателях и прагматиках, о естественном и искусственном интеллекте, о приспособлении к обстоятельствам и нежелании мириться с ними, о настоящей жизни. Особенно об отношениях между мужчиной женщиной. О том, что лучше — если оба мгновенно, с полуоборота, влюбляются друг в друга или если любовь растет и крепнет постепенно. Если отношения развиваются в строгом соответствии с теми законами, по которым они возникают, или если возможны глубокие метаморфозы. Определяется ли их качество долговечностью, или они, наоборот, должны рано или поздно исчерпать себя и закончиться. Существует ли на самом деле то, что называется «женщина на всю жизнь» (соответственно «мужчина на всю жизнь»), или с разными партнерами ты просто проживаешь разные жизни. Должен ли партнер быть похож на тебя или, наоборот, ни в коем случае.

Теоретически Ханна была «женщиной на всю жизнь». Она была совершенно другой, непохожей на него — не интеллектуалка, склонная к дискурсивному мышлению, а импульсивная и прямая, потрясающая любовница и в то же время инициативная и самостоятельная партнерша по планированию совместных проектов. «Она поможет мне совершить то, что я всегда хотел, но не решался совершить», — подумал он.

Оставшись один с двумя кошками, проектом книги, которую должен был написать он, а иллюстрировать она и который так и остался проектом, в слишком большом доме со слишком высокой платой за коммунальные услуги, Георг быстро забыл про все свои теории. Ханна бросила его в феврале, и соседки говорили, что не припомнят такого холодного февраля. Тогда одной из главных забот Георга было — где взять денег на жидкое топливо? Иногда ему хотелось обсудить с Ханной причины, но которым их союз потерпел крушение, но на его письма она не отвечала, а телефон ему отключили.

Он продержался остаток зимы и весь следующий год. Возможно, он и смог бы худо-бедно жить на гонорары за переводы для Морена, но каждый раз гадать, когда поступит следующий заказ и поступит ли он вообще, — это не жизнь. Он без устали рассылал письма по городам и весям, предлагал свои услуги в качестве литературного переводчика, технического переводчика, какого угодно переводчика, пытался соблазнить французских адвокатов своей немецкой юридической квалификацией, а немецкие газеты — заметками и репортажами из Прованса. То, что при этом у него оставалась масса свободного времени, было слабым утешением. Правда, голова его была переполнена репортажами, рассказами и детективами, которые ему хотелось написать. По все это заглушал страх в виде неотступного вопроса: когда позвонит Морен? Или (если телефон в очередной раз был отключен): когда лучше позвонить ему? «Он сказал, послезавтра. Но вдруг он получит заказы завтра и не сможет до меня дозвониться?.. Станет ли он держать их для меня до послезавтра или отдаст кому-нибудь другому? Может, все-таки позвонить завтра?»

Как все несчастливые люди, он стал неудобоварим для окружающих. Словно мир был перед ним в долгу и он решил дать ему это почувствовать. Его вражда к миру то разгоралась, то утихала. Иногда он сменял гнев на милость. Например, написав и отправив три письма потенциальным работодателям, три особенно красноречивых и убедительных письма; или сидя вечером у Жерара в его «Старых временах» и ощущая в кармане приятную тяжесть монет, полученных за сданную работу; или пообщавшись с кем-нибудь из друзей, которые, как и он, отчаянно боролись за существование и не теряли надежду; или работая в своем огороде; или сидя перед горящим камином в доме, благоухающем лавандой, пучок которой он повесил в отдушине; или принимая гостей из Германии — настоящих гостей, а не тех, которые рассматривали его дом всего лишь как бесплатный мотель на пути в Испанию; или найдя удачный сюжет для рассказа. Нет, он далеко не всегда был несчастлив и неудобоварим.

Осенью окотилась соседская кошка, и Георг взял себе маленького черного котика с белыми лапками. Допи. Двух других звали Белоснежка и Снизи.[2] Белоснежка тоже был кот, совершенно белый.

Когда Георг приехал из Марселя домой и вылез из машины, его встретили все три кошки и принялись тереться о ноги. Мышей в полях было предостаточно. И они их ловили. Но приносили ему. И требовали взамен корма из банок.

— Привет, хвостатые. Вот и я. С работой опять облом. Сегодня ничего не было, и завтра ничего не будет. Вам на это, конечно, наплевать. Вас это не волнует. Белоснежка, ты же такой большой и взрослый, ты-то должен понимать, что если нет работы, значит нет и еды. Допи, тебе, конечно, простительно не понимать этого, ты еще маленький, глупый и ничего не знаешь.

Георг взял котенка на руки и пошел к почтовому ящику:

— Смотри-ка, Допи, какое шикарное письмо нам с тобой прислали! Толстое-претолстое! И это толстое-претолстое письмо нам прислал толстый-претолстый издатель. И в этом толстом-претолстом письме обязательно должно быть какое-нибудь хорошее известие.

Он открыл входную дверь, которая была одновременно и дверью в кухню, достал из холодильника полбанки кошачьего корма и полбутылки белого вина, выложил корм кошкам, себе налил вина, включил музыку, открыл дверь из каминной комнаты на террасу и направился с бокалом и письмом к креслу-качалке. При этом он продолжал монолог, обращенный к кошкам и к себе самому. Привычка говорить с самим собой и с кошками появилась у него недавно, в этом году.

— Письмо может подождать. Оно никуда не убежит. Вы когда-нибудь видели письмо, которое умеет бегать? Которое раздражается, когда его заставляют ждать? Если в нем хорошая новость, вино будет кстати, чтобы отпраздновать это событие, а если плохая — тоже пригодится, для утешения.

Георг недавно прочел французский роман, еще не переведенный на немецкий, который ему понравился. Роман, обещавший стать «культовым бестселлером» и хорошо вписывавшийся в профиль данного издательства. Георг послал им оригинал и «образец рукописи» перевода.

Многоуважаемый г-н Польгер!

Благодарим Вас за присланные Вами… Мы с интересом прочли… идея показалась нам, заманчивой… в самом деле удачно вписывается в упомянутую серию… переговоры с Флавиньи… Что же касается Вашего предложения выполнить перевод романа, то мы, к сожалению, вынуждены огорчить Вас… уже много лет сотрудничаем с переводчиком, который… просим отнестись с пониманием… возвращаем Вам любезно предоставленный…

«Скоты! Спокойно берут мою идею, а мне показывают шиш! И даже не думают в благодарность заплатить за „образец рукописи“, предложить другой заказ или хотя бы пообещать в будущем иметь меня в виду. Две недели я угробил на этот перевод! Две недели коту под хвост! Скоты!»

Георг вскочил и пнул лейку.

3

С долгами дело обстоит так же, как с погодой, думал Георг. Ты едешь в Марсель, выезжаешь из дома при ярком солнце и прибываешь в ливень; в промежутке — отдельные облачка над Пертюи, черные тучи над Эксом, а в Кабриесе падают первые капли. Или ты сидишь на террасе и сначала светит солнце и сияют голубые небеса, потом набегают отдельные тучки, потом еще и еще, потом начинает накрапывать дождь и наконец льет как из ведра. И в том и в другом случае проходит час — час в машине или час на террасе. И какая разница — приезжаешь ты из хорошей погоды в плохую или никуда не едешь и погода сама портится на месте. Тучи что здесь, что там выглядят одинаково, и промокаешь ты и в том и в другом случае. «Им хорошо говорить, родителям и друзьям: не делай долгов! Да, иногда я влезаю в долги. Но чаще всего они растут сами по себе как снежный ком. А как именно они получаются — мне плевать. Результат все равно тот же самый».

Он вернулся домой от Жерара и Катрин. Ему частенько приходилось есть и пить у них в кредит. Но он же периодически возвращал им долги! Сдав какой-нибудь перевод и получив деньги, он оставлял на столе даже больше суммы, указанной в счете. До чего же люди бывают мелочными, злился Георг. Когда он после своей неудачной поездки пришел в «Старые времена», Жерар принес ему феттучине с лососем, вино, а потом кофе и кальвадос. Положив перед ним счет, он хотя и не отказался приплюсовать это к его долгу, но сделал недовольную мину и даже позволил себе какие-то прозрачные намеки. Георг не стерпел и выложил всю сумму и еще пару франков сверх того. Это были деньги, которыми он собирался заплатить за телефон.

На следующий день он принялся наводить порядок в мастерской. Он решил сложить здесь дрова, которые заказал для камина. Заказал и, к счастью, уже оплатил. Их должны были привезти после обеда. Как его угораздило заказать эти дурацкие дрова, он уже не помнил. Чего-чего, а валежника в лесах вокруг Кюкюрона хватало.

Георг не любил заходить в мастерскую. Здесь воспоминания о Ханне были особенно острыми и болезненными. Огромный рабочий стол Ханны у окна, который они смастерили вместе и который тут же обновили и проверили на прочность, занявшись на нем любовью. Эскизы к последней большой картине маслом на стене. Забытый Ханной рабочий халат на крючке. Поскольку в мастерской стоял отопительный котел и хранились картонные коробки, Георгу все же время от времени приходилось сюда заглядывать. Но делал он это так редко, что все здесь заросло грязью.

И он решил наконец покончить с этим. Вскоре коробки были аккуратно сложены в штабель, место для дров расчищено, а рабочий халат Ханны лежал в мусорном ведре.

Пришла машина. Но не с дровами и не с почтой. Это был Герберт, еще один немец, живший к Пертюи, который вообще-то собирался заниматься живописью, но никак не мог ею заняться, потому что ему то и дело мешали какие-то новые обстоятельства. Они выпили бутылку вина, поговорили о том о сем. Но больше о «новых обстоятельствах».

— Да, кстати, — сказал Герберт уже на пороге, — ты не одолжишь мне пятьсот франков? Понимаешь, эта галерея в Эксе…

Пятьсот франков? Извини, но я сам на мели. — Георг беспомощно поднял плечи и показал пустые руки.

Я думал, мы друзья… — обиженно произнес Герберт.

— Даже если бы ты был моим братом — я ничего не могу тебе дать, у меня просто ничего нет.

— Ну, за жилье, за следующий месяц, я думаю, у тебя уже денежки отложены, да и на вино, наверное, тоже хватит. Сказал бы прямо, что не хочешь давать мне в долг!

Подъехала машина с дровами. Обшарпанный, побитый грузовик с открытым кузовом и кабиной без дверей. Из кабины вылезли мужчина и женщина, оба преклонного возраста; у мужчины не было одной руки.

— Куда мсье прикажет сложить дрова? Дрова отличные, сухие, душистые! Мы их во-он там собирали. — Мужчина показал рукой на склоны Люберонских гор.

— Ну ты и скотина! Хоть бы врать научился!

Герберт сел в машину и уехал.

Стоять сложа руки и смотреть, как старики работают, Георг не мог. Как и запретить женщине подтаскивать дрова к борту, а ее мужу таскать их в мастерскую. Поэтому он метался с охапкой дров от одного к другому.

Мосле обеда он поехал в Кюкюрон. Городишко раскинулся на двух холмах, один из которых был увенчан церковью, другой — развалинами старинного замка. Полгорода опоясывала древняя стена, на которую опирались, а местами даже взгромоздились дома. Каждый раз, подъезжая к Кюкюрону по ухабистой дороге, а особенно после получасового марш-броска пешком по полям, Георг при виде этого «человейника», сияющего желтизной на солнце или придавленного к земле серыми тучами, но всегда уютного, аппетитного, надежного, чувствовал приятное тепло в груди, как много лет назад, когда он впервые оказался в этих местах.

Перед городскими воротами располагался большой четырехугольный пруд, обнесенный каменной оградой и окаймленный старыми платанами. С торцевой стороны его, обращенной к городу, находился рынок, а рядом с весны до осени стояли столики бара «У пруда». Летом здесь всегда было прохладно, а осенью, когда платаны сбрасывают листву, приятно было посидеть, наслаждаясь последним теплом уходящего лета. Это место тоже излучало домашний уют. В баре, где было бочковое пиво и подавались сэндвичи, встречались все, кого знал Георг.

На этот раз приятное чувство примирения с жизнью не наступило даже после третьего бокала пива. Георг все еще злился на Жерара и на Герберта. И вообще, как ему осточертело это проклятое безденежье!

Он поехал домой и с тяжелой головой лег, чтобы отдать дань сиесте. «Неужели я тоже стану таким, как Герберт? — подумал он. — Или я уже такой, как он?»

В четыре часа его разбудил телефонный звонок:

— «Булнаков традюксьон». Я говорю с мсье Польгером?

— Да.

— Мсье Польгер, мы здесь в Кадене пару недель назад открыли бюро переводов, и заказов, слава богу, оказалось гораздо больше, чем мы ожидали, так что мы ищем сотрудников. Нам посоветовали обратиться к вам. Вас интересуют переводы?

Георг снял трубку, еще не проснувшись как следует. Теперь сон его как рукой сняло. Только голос пока плохо его слушался.

Вы хотите сказать… то есть вы предлагаете мне… Интересуют ли меня в данный момент переводы? Думаю… да.

— Очень хорошо. Наш адрес: рю Д’Амазон, сразу же за площадью с «Барабанщиком».[3] Вы увидите табличку на доме. Загляните к нам как-нибудь на днях.

4

Георг с удовольствием поехал бы туда сразу же. Но он наступил себе на горло и не поехал. Он наступил себе на горло и в среду, и в четверг, решив отправиться в Кадене в пятницу, часам к десяти утра. Джинсы, синяя рубашка и кожаная куртка, под мышкой папка с рабочими материалами от Морена: заинтересованный в переводах, но не испытывающий недостатка в заказах — так он решил обставить свой выход.

Все получилось, как было задумано. Георг позвонил в пятницу утром, договорился о встрече с шефом в десять часов, припарковался на площади с памятником маленькому барабанщику, прошел сотню метров по рю Д’Амазон и в пять минут одиннадцатого нажал кнопку звонка под медной табличкой «ООО „Булнаков традюксьон“».

На третьем этаже была открыта дверь, пахло краской, в свежевыкрашенной приемной за пишущей машинкой сидела молодая женщина. Каштановые волосы до плеч, карие глаза, приветливый взгляд, полуулыбка.

— Мсье Польжер? Присядьте, пожалуйста, мсье Бюльнакоф примет вас буквально через минуту.

Она сказала «Польжер» и «Бюльнакоф», но Георг отчетливо услышал иностранный акцент, только никак не мог понять, какой именно.

Едва он успел устроиться на одном из новехоньких стульев, как открылась другая дверь и в приемную ввалилось по меньшей мере полтора центнера живого веса, воплощенная деловитость в сочетании с громогласной общительностью — Булнаков, краснолицый, в жилетке и кричащем галстуке.

Как хорошо, что вы нашли время заглянуть к нам, мой молодой друг. Вы позволите мне называть вас «мой молодой друг»? У нас тут работы невпроворот, и вы, как я вижу, тоже не сидите сложа руки, вон у вас сколько работы, вы ее даже носите с собой и тоже, наверное, мучитесь. Хотя нет, чего вам мучиться? У вас наверняка все так и горит в руках, вы же такой молодой. Я тоже когда-то был молодым…

Стиснув руку Георга обеими ладонями, он тряс ее, пожимал и не выпустил даже после того, как затащил гостя к себе в кабинет.

Позвольте, я закрою дверь в свой будуар и скажу несколько слов в качестве вступления. А впрочем, какие там вступления! Давайте сразу medias in res.[4] Технические переводы, справочники по компьютерной обработке текстов, бухгалтерия, юридическое сопровождение клиентов, мандантов и так далее и так далее, маленькие, удобные, приятные программы, но толстые книги. Понимаете? Вы, конечно, с техникой на «ты», в том числе с компьютерами, легко переходите с английского на французский, с французского на английский, работаете быстро, верно? Скорость в нашем деле — главное. А если ваш диктофон несовместим с нашими, мы вам одолжим наш. Потом мадемуазель Крамски печатает ваш текст, вы быстренько просматриваете его — и в печать! Cito, cito[5] — так, кажется, говорил ваш Фридрих Великий?[6] Вы ведь немец? А может, это был наш Петр Великий, не важно. Однако вы ничего не отвечаете. Что-то не так?

Булнаков отпустил руку Георга и закрыл дверь. В кабинете тоже стоял запах краски. Новый письменный стол, новое офисное кресло, новая мягкая мебель. Горы папок на двух кирпичных консолях вдоль всей стены, а над ними — прикрепленные кнопками чертежи. Булнаков прошел к письменному столу, приветливо и в то же время озабоченно посмотрел на Георга и повторил вопрос:

— Что-то не так, мой молодой друг? Вы не торопитесь с ответом в ожидании главного — условий оплаты, верно? Да, это щекотливая тема, мне ли этого не знать! Но больше тридцати пяти сантимов я все равно платить не могу. Я понимаю: на такие гонорары не разбогатеешь, во всяком случае Крёзом[7] не станешь, но и до Диогена[8] с ними тоже далеко. Не подумайте, что я вас сравниваю с Диогеном, это так, к слову пришлось.

Тридцать пять сантимов за слово! Морен начал платить ему тридцать пять сантимов только через полгода! К тому же не надо будет таскаться в Марсель и самому печатать переводы.

— Мсье Булнаков, благодарю вас за радушный прием. Я рад, что вы проявили интерес к моей работе, и готов перераспределить свое рабочее время в пользу вашего бюро, но, видите ли, я беру пятьдесят сантимов за слово. Вы можете спокойно подумать и, если сочтете возможным для себя согласиться на мои условия, дайте мне знать. А пока наши представления о финансовой стороне вопроса, к сожалению, несколько диссонируют.

«Дурацкий ответ», — с досадой подумал Георг, но порадовался про себя, что выдержал марку и не ухватился за предложение обеими руками.

Булнаков рассмеялся:

— Мы знаем себе цену и требуем свое! Так? Похвально, мой молодой друг, похвально! Ну что ж, не будем усложнять. Мое слово: сорок пять сантимов — и дело в шляпе! По рукам? По рукам.

Он вручил Георгу увесистую рукопись, верстку какого-то справочника.

— Значит, первая половина в следующий понедельник, остальное в среду, договорились? Да, и еще: конференция IBM в Лионе на следующей неделе, в четверг и пятницу. Если вы съездите туда вместе с мадемуазель Крамски и навострите уши и карандаш, послушаете, намотаете на ус, запишете что надо и представите нам подробный отчет… Тысяча франков в день плюс командировочные… И на этот раз мы уже не будем торговаться и препираться, верно? А сейчас прошу меня извинить: дела!

В приемной Георг обсудил с мадемуазель Крамски детали поездки. Он только теперь заметил — а может быть, это его прекрасное настроение открыло ему на нее глаза, — что она хороша собой. Белая блузка с белой вышивкой и белым кантом на груди; один рукав закатан, другой расстегнут. Маленькие крепкие груди без бюстгальтера, золотистые волоски на загорелых руках. Закругленные углы воротничка, придающие ей дополнительный шарм, две верхние пуговицы кокетливо расстегнуты. Когда она смеялась звонко и задорно, смеялись и ее глаза. А когда задумывалась — на чем лучше поехать, на поезде или на машине, когда удобнее выезжать: лучше, наверное, в среду вечером, когда перевод будет напечатан и прочитана корректура, — над правой бровью, у самой переносицы, у нее появлялась нежная ямочка. Георг сказал что-то смешное, мадемуазель Крамски засмеялась, качая головой, и в этот момент широкий густой луч солнца, упавший между двух башен церкви, зажег в ее колышущихся волосах золотые искорки.

5

Георг никогда еще не работал так, как в те дни. Ни перед государственным экзаменом, ни в адвокатской конторе. Не только потому, что справочник был толстый, а перевод компьютерного языка с английского на французский оказался далеко не самой легкой задачей, и не только ради следующего, и третьего, и четвертого перевода, и даже не только ради денег. Он чувствовал в себе неиссякаемый источник мощной энергии, ему хотелось доказать себе, Булнакову, всему миру, что он тоже не лыком шит. В субботу вечером он позволил себе ужин у Жерара, причем ушел сразу же после кофе, не выпив даже рюмки кальвадоса, а в воскресенье — короткую прогулку, и то только потому, что на ходу ему лучше думалось и легче было формулировать фразы для раздела о функции «Help». Остальное время он провел за письменным столом, в комнате или на террасе, забывая даже покурить.

В понедельник утром, закончив две трети перевода, он надиктовал его на кассету и поехал в Кадене, насвистывая, напевая и отстукивая ритм на рулевом колесе. Не застав в бюро переводов ни Булнакова, ни мадемуазель Крамски, он отдал кассету молодому человеку, который явно не страдал болтливостью, потому что выдавил из себя лишь «мерси», и принялся за оставшуюся часть. В ночь со вторника на среду он закончил работу, позавтракал на балконе свежим хлебом, беконом, яйцами, кофе и свежевыжатым апельсиновым соком — под треск цикад и щебет птиц, вдыхая аромат лаванды, наслаждаясь горячим солнцем, припекавшим ему спину, и глядя через зеленые дали в сторону Ансуи, где сквозь утреннюю дымку чернел замок. Потом собрал вещи, положил в сумку костюм для конференции и в десять часов был уже в Кадене.

Толстая красная физиономия Булнакова сияла как маков цвет.

— Прекрасный перевод, мой молодой друг, хорошая работа. Я все просмотрел. Читать корректуру вам уже не надо. Выпейте со мной кофе, сейчас придет мадемуазель Крамски, и вы можете отправляться.

— А вторая часть текста?

— Ее напечатает коллега мадемуазель Крамски, а я опять поработаю корректором. Вы лучше постарайтесь поскорее добраться до Лиона. Сегодня вечером — прием у мэра, и вам надо обязательно там быть.

Потом мсье Булнаков засыпал его вопросами: откуда он родом, где и чему учился, кем работал и почему уехал из Карлсруэ в Кюкюрон.

— Да, в молодости все по плечу… Правда, я тоже не выдержал в Париже и открыл бюро здесь, так что я прекрасно вас понимаю.

— А вы из России?

— Родился в России, вырос в Париже, но дома у нас говорили только по-русски. Хотелось бы дожить до тех времен, когда российский рынок откроется для наших товаров, в том числе для компьютеров и программного обеспечения. Да, кстати, вот вам два конверта с деньгами, в одном гонорар за перевод, в другом — ваши командировочные, аванс. А вот и мадемуазель Крамски.

На ней было легкое бледно-голубое платье в красную полоску, с крупными голубыми цветами, голубой пояс и синий платок на шее. Густые, причесанные на пробор волосы падали гладкой блестящей волной. Взгляд ее, как и в первый день, выражал приветливость. Развеселившись при виде Булнакова, который с отеческой заботой хлопотал вокруг них, как будто отправлял в далекое путешествие собственных детей, она прикрыла смеющийся рот рукой. Георг отметил про себя, что ноги у нее, пожалуй, чуть коротковаты, но решил, что в этом даже есть что-то трогательное, — как будто она крепко стоит на земле. Он был уже влюблен, но пока еще не знал этого.

Они поехали на ее зеленой малолитражке. В машине, которая постояла на солнце, было жарко, и они открыли верх и оба окна. Стало даже прохладно. За Лурмареном Георг остановился, достал из сумки платок и повязал на шею, чтобы не простудиться. По радио передавали какое-то сумасшедшее попурри на известные темы, от Вивальди до Вагнера, в джазовой и эстрадной обработке, слащаво-сентиментальные опусы для любителей кича. Они развлекались тем, что заключали пари — какая тема будет следующей, и в конце концов она осталась должна ему три petits blancs,[9] а он ей пять. Потом они добрались до Боньё. Городок, расположенный на вершине высокой горы, мерцал в лучах полуденного солнца. Попетляв по узким улочкам, они поехали вниз, вдоль виноградников, в направлении Route Nationale.[10] Они говорили о музыке, о кино, о том, где и как они жили, а на пикнике он рассказывал ей о Гейдельберге, о Карлсруэ, о своих адвокатских буднях и о жизни с Ханной. Он сам удивлялся своей открытости, им овладело какое-то необычное, радостное чувство доверия к ней.

После пикника они перешли на «ты», и она расхохоталась, узнав, что ее имя в немецком варианте звучит так резко и грубо.

— Нет, Франсуаза, все зависит от того, как произносить. Конец может звучать как взрыв или как выдох… — Он продемонстрировал ей и то и другое. — А я… я… вообще не стал бы называть тебя Франциской.

— А как?

— Кареглазкой. У тебя самые карие глаза из всех, что мне когда-либо доводилось видеть. По-французски так не скажешь, а по-немецки — очень даже милое имя. И именно так бы я тебя и называл.

Она смотрела вперед, на дорогу.

— Это ласкательное имя?

— Это имя для человека, который нравится.

Она серьезно посмотрела на него. Волосы упали ей на лицо, прикрыв левый глаз.

— Мне приятно путешествовать с тобой на машине среди этих красот, — сказала она.

Георг выехал на платную автомагистраль, остановился на площадке контрольного пункта, вытащил карту из автомата и втиснулся в поток машин.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила она.

Он рассказал ей сказку про гусятницу. Стихи он сначала произносил по-немецки, а потом по-французски; он помнил их наизусть. Когда камеристка сказала: «Такая обманщица достойна была бы того, чтобы раздеть ее донага, посадить в бочку, утыканную гвоздями, а в ту бочку впрячь двух коней и возить ее по улицам вверх-вниз, пока не издохнет», она испуганно ахнула. Она догадалась, что король ответит: «Эта обманщица — ты сама, и произнесла ты свой собственный приговор, и да будет тебе по слову твоему».

По дороге до Монтелимара она рассказала ему польскую сказку, в которой крестьянин обдурил черта, потом они молча слушали музыку — квартеты Моцарта. Заметив, что Франсуаза уснула, Георг сделал радио тише. Он радовался движению, несущемуся навстречу ветру, тихому посапыванию Франсуазы и ее блаженному причмокиванию, когда она, встрепенувшись во сне оттого, что ее голова съехала вниз, вновь прислоняла ее к стеклу.

В Лионе все отели оказались переполненными, им пришлось проехать десять километров в горы, но и там они смогли найти лишь один двухместный номер. У Франсуазы разболелась шея, и Георг сделал ей массаж. Переодевшись, они поехали в город, поужинали и отправились на прием в мэрию, где им пришлось расстаться, но, беседуя с тем или иным из приглашенных, они время от времени отыскивали друг друга глазами в толпе, заполнившей просторный зал.

На обратном пути поднялся такой густой туман, что Георгу пришлось буквально ползти от одного светоотражателя к другому.

— Так приятно, что ты сидишь рядом!

Потом они лежали рядом в кровати. Франсуаза рассказывала о своей подруге, которая, спасаясь от несчастной любви, уехала в Америку и сразу же неудачно влюбилась там в какого-то ливанца. Когда она потянулась к выключателю стоявшей на тумбочке лампы, он обнял ее за талию. Она прижалась к нему в темноте, положив голову ему на грудь. Он некоторое время молча гладил ее, потом они стали жадно целоваться, не в силах оторваться друг от друга.

Когда все было позади, она тихо заплакала.

— Что-нибудь не так, Кареглазка?

Она покачала головой, и он принялся губами осушать ее слезы.

6

В Кадене они вернулись только утром в понедельник. Конференция закончилась в пятницу, они поехали в Сен-Латье, поужинали и переночевали в дешевом отеле «Lièvre Amoureux»,[11] проспали до позднего утра, потом нашли в мишленовском гиде гостиницу «Les Hospitaliers»[12] в Ле-Поэ-Лавале, тоже однозвездочную, и переночевали там. Последнюю ночь они провели под открытым небом вблизи Руссильона. Им не захотелось уезжать после пикника: вечер был теплым, небо усыпано звездами, и они проспали до рассвета, прижавшись друг к другу под пледами, которые Франсуаза возила с собой в машине. До Кадене им оставалось два часа езды. Светило солнце, воздух был прозрачен, а дорога — пуста. В маленьких городишках, через которые они проезжали, на витринах магазинчиков поднимались ставни, двери баров и булочных уже были открыты, жители несли домой багеты. Георг вел машину, рука Франсуазы лежала у него на бедре. Он долго молчал, потом спросил:

— Ты переедешь ко мне?

Он наслаждался радостным предвкушением своего вопроса и ее ответа, он знал, что она скажет «да», что между ними полная гармония. И вообще вся его жизнь вновь вернулась в состояние гармонии.

На конференции все сложилось наиблагоприятнейшим образом. Он вел себя свободно и непринужденно, поражал собеседников интересными вопросами и остроумными ответами, раздавал не только булнаковские визитные карточки, но и свои собственные, и один адвокат из Монтелимара, специализировавшийся на лизинге компьютерного оборудования и ответственности за программное обеспечение, пожелал «остаться с ним на связи» на случай немецко-французских тем. Представитель «Ксерокса» удивился, услышав название только что переведенного им справочника:

— Его же перевели еще год назад!

Плевать, это не его проблема. Главное, что в кармане пиджака — булнаковский конверт с шестью тысячами франков, а рядом сидит Франсуаза. Во вторую ночь, с четверга на пятницу, он сжег все мосты, отбросил всю осторожность и предусмотрительность. «Пусть это будет всего лишь одна ночь или несколько дней, — думал он, — пусть! Я принимаю это и постараюсь не влюбиться и не пропасть».

Ночью, проснувшись, он прошлепал в ванную, уселся на стульчак и, подперев голову руками, вдруг задумался и загрустил. Пришла Франсуаза, встала рядом, он прижался головой к ее голому бедру, и она стала гладить его волосы, а потом вдруг сказала «Георг» вместо «Жорж». Правда, это прозвучало немного неуклюже, но в груди у него потеплело. Он говорил ей, что родители, и сестра, и школьные и университетские друзья звали его Георгом, пока он после своей адвокатской практики во Франции не превратился в Жоржа. Он вообще много рассказывал ей о своем детстве, о школьной и университетской жизни, о женитьбе на Штеффи и о жизни с Ханной. Ей было интересно все. То, что сама она не много рассказывала о себе, его не смущало. Значит, она просто тихая и скромная, думал он. Но молчаливой ее назвать было трудно: она очень подробно рассказала, как перебралась из Парижа в Кадене, как нашла и обустроила квартиру, как адаптировалась к новым условиям, как завела первые знакомства. По его просьбе она рассказала и о парижском бюро переводов Булнакова, о его инфаркте год назад и о его решении работать меньше и где-нибудь подальше от столицы. Он уговорил и ее переехать в Кадене, предложив такие выгодные условия контракта, что она просто не смогла отказаться.

— Как ты понимаешь, не так-то просто бросить все в Париже и переехать в глухую провинцию.

Когда она что-нибудь рассказывала, речь ее обычно становилась торопливой, бойкой и смешной. Георг часто смеялся.

— Ты надо мной смеешься! — говорила она, притворно надув губы, и, обхватив его руками, целовала.

В Ле-Поэ-Лаваль они приехали довольно рано и, едва войдя в номер, жадно набросились друг на друга. Одним движением он стащил с себя пуловер, рубашку и футболку, вторым — брюки, трусы и носки. Они любили друг друга, засыпали, а проснувшись, сразу же вновь разгорались от поцелуев и прикосновений. Сев на него верхом, она медленно двигалась и, когда его возбуждение усиливалось, на несколько секунд замирала. За окнами сгущались сумерки, ее лицо и тело мерцали в полутьме, и он не мог насмотреться на нее, но то и дело закрывал глаза от блаженства и острого ощущения любви. Он тосковал по ней, хотя она была рядом.

— Если у меня будет от тебя ребенок, ты ведь будешь присутствовать при родах, правда? — спросила она серьезно.

Он молча кивнул. Говорить он не мог: по щекам у него катились слезы.

— Ты переедешь ко мне?

Он задал этот вопрос перед Боньё. Она смотрела на дорогу и не отвечала. Потом сняла руку с его бедра и закрыла лицо ладонями. На вершине горы он остановился и выключил зажигание. Боньё остался позади, а перед ними, еще объятое утренней тенью, зияло ущелье, которое перерезало Люберон. Он ждал, не решаясь повторить вопрос или отвести ее руки от лица, боясь прочесть на нем какую-нибудь горькую истину. Наконец она заговорила, не отнимая рук от лица, каким-то незнакомым, чужим голосом, бесцветным, испуганным, голосом маленькой девочки:

— Я не могу переехать к тебе, Георг… Не спрашивай меня ни о чем, не допытывайся — я не могу! Я бы рада была, с тобой так хорошо, с тобой все хорошо, но… я не могу! Пока. Я буду приходить к тебе часто, и ты можешь приходить ко мне. Но сегодня… Высади меня, пожалуйста, у моего дома, мне надо быстро переодеться — и в контору. Я позвоню тебе.

— Ты не едешь в контору? А машина?

Георг хотел спросить совсем о другом.

— Нет. — Она отняла руки от лица и вытерла слезы. — Ты высадишь меня и оставишь машину перед конторой. Я с удовольствием пройдусь пешком. Поехали.

— Франсуаза, я ничего не понимаю. После всего, что произошло…

Она бросилась ему на шею:

— Это было прекрасное время! И я хочу, чтобы все так и осталось, чтобы ты был счастлив. — Она поцеловала его: — Поехали! Пожалуйста!

Он включил зажигание и тронулся. На окраине Кадене он высадил ее у виллы, где она снимала квартиру управляющего. Он хотел внести в дом ее сумку, но она отказалась. В зеркале он видел, как она стояла перед железной решеткой ворот, между двумя увенчанными шарами каменными столбами, от которых в обе стороны вела старая густая самшитовая изгородь. Она подняла руку и помахала ему, кокетливо пошевелив пальцами.

7

Булнаков встретил его с озабоченным лицом:

— Проходите, мой молодой друг, проходите, садитесь.

Он тяжело опустился в кресло за письменным столом и указал рукой на стул напротив. На столе лежала раскрытая газета.

— Отчет о конференции вы можете представить мне в один из ближайших дней, это не к спеху. Прочтите вот это. — Булнаков взял газетный лист и протянул его Георгу. — Вот здесь, я отметил.

Сообщение было коротким. На дороге на Пертюи погиб в автомобильной катастрофе Бернар М., директор бюро переводов в Марселе, ехавший на «мерседесе» серебристого цвета. Обстоятельства происшествия неясны. Свидетелей просят обратиться в полицию. Георг прочел сообщение еще и еще раз.

— Вы ведь сотрудничали с ним? — вывел его из оцепенения Булнаков.

— Да, почти два года.

— Его гибель — большая потеря для всей нашей переводческой братии. Вы, наверное, думаете, что между нами, конкурентами, могут действовать только волчьи законы, что переводчик переводчику — враг. Но рынок не так уж мал, и такие понятия, как уважение и взаимопонимание между коллегами, способность по достоинству оценить профессионализм товарищей, слава богу, пока еще существуют. Я знал Морена не долго, но всегда ценил в нем компетентного и честного коллегу. Это одно. Второе, мой молодой друг, — это те последствия, которые будет иметь его гибель для вас. Вы молоды, умеете работать, вы многого в жизни добьетесь, но я понимаю, что в Морене вы потеряли важного работодателя, без которого вам сейчас будет трудно. Конечно, у вас есть еще я, да вы и без меня не пропадете, найдете еще кого-нибудь. Но позвольте все же дать вам отеческий совет…

Булнаков ласково улыбнулся, поднял благословляющим жестом руки; лицо его покрыла сеть приветливых морщинок. Он выдержал паузу, которая с каждой секундой становилась все более драматичной, потом встал, обошел вокруг стола. Георг тоже встал, вопросительно глядя на Булнакова и внутренне забавляясь ситуацией. Так, наверное, ведут себя папаши, у которых просят руки их дочери. Булнаков положил ему обе руки на плечи:

— Вы ведь понимаете?

— Нет, честно говоря, я пока не понял, какой совет вы хотите мне дать.

— Вот видите! — Лицо Булнакова опять приняло озабоченное выражение. — Я так и думал. Именно этого я и опасался. Для сегодняшней молодежи это задача не из легких.

— Что?

— Вот именно — что? Правильный вопрос! — Булнаков вновь просиял, излучая радость и благорасположение. — Как быть? Что делать? Этот вопрос задавал себе Зевс, этот вопрос задавал себе Ленин, а ответ есть только один: возьмите свою судьбу в свои руки! Не упускайте шанса, который дает вам смерть Морена. Смерть одного — хлеб для другого. Ужасно, конечно, но что-то в этом есть, не правда ли? Колесо жизни! Поговорите с вдовой Морена, поговорите с вашими коллегами, принимайте фирму!

Ну конечно. Вдова Морена была бы рада, если бы он продолжил дело ее мужа, выплачивая ей определенную ренту. Крис, Изабель или Моник вряд ли потянули бы это дело, нет у них такой жилки. Да и у него самого две недели назад тоже ее не было. А с ним, под его началом, они бы продолжили работу в бюро.

— Спасибо, мсье Булнаков, это и в самом деле великолепная идея. И мне, пожалуй, надо как можно скорее…

— Вот именно, как можно скорее! То есть сейчас же! — Булнаков подтолкнул его к двери и дружески похлопал по плечу.

Приемная была пуста.

— Приезжайте через два дня! Будет новый заказ! — крикнул Булнаков ему вслед.

Георг прошел по переулку и, остановившись на площади, поискал глазами свой «пежо». Разве он поставил его не перед «Маленьким барабанщиком»? Наконец он увидел его поодаль, рядом со строительной площадкой. Он открыл дверцу, сел в машину, тут же опять вылез и направился в бар на углу. Взяв у стойки чашку кофе и бокал вина, он прошел к столику, остановился рядом с ним и задумался, глядя сквозь мутное стекло на улицу. Он уже устал от всего, что ему предстояло, еще не успев даже составить себе представление о своем будущем деле. Он выпил кофе и вино, заказал еще бокал. Потом пришла Надин, художница, зарабатывавшая себе на жизнь гончарными изделиями собственного производства — чайниками и кофейниками, чашками и тарелками — и выпечкой хлеба с сушеными фруктами. Тридцать шесть лет, незаконченная учеба, разведенная, десятилетний сын. Они с Георгом какое-то время спали вместе, просто так, потом перестали, просто так, и остались добрыми приятелями.

— Морен погиб. Разбился на машине. И я вот думаю, не попробовать ли мне занять его место.

— Мм… Почему бы и нет?

— Правда, это жуткая морока. Не знаю, стоит ли надевать на себя этот хомут. Но с другой стороны… — Георг заказал еще бокал вина и пересел к Надин. — А ты бы взялась?

— Бюро переводов? Ты же хотел писать. Рассказывал мне историю любви между маленьким мальчиком и его плюшевым мишкой.

— Писать-то я, конечно, хотел, но…

— А еще ты собирался перевести и напечатать какого-то американца и детективы Солиньяка, которых в Германии еще не знают. Хотя… в жизни так и бывает: вечно делаешь не то, что хотел.

Она коротко рассмеялась, горьким, но не лишенным обаяния смехом, убрала волосы с лица, стряхнула пепел с сигареты. Георг почувствовал легкий запах ее духов. Он втянул носом воздух:

— Все тот же «Опиум»?

— Мм… Знаешь, из всей нашей компании я здесь продержалась дольше всех. Одни уехали, я о них ничего не знаю; другие резко поднялись или, наоборот, опустились, работают где-нибудь, здесь или в городе, или открыли какую-нибудь лавчонку, или вообще скатились на самое дно, как, например, Жак, который подсел на наркотики и ворует понемногу и рано или поздно сядет. Я предпочитаю золотую середину. И мне всегда казалось, что ты тоже выгребешь против течения.

— Но ты же художница. Только не говори мне, что ты не хочешь выставляться, продавать картины, не хочешь славы.

— Нет, скажу. Я хочу сохранить свою свободу, даже если от нее мало толку. Ты прав, иногда я и в самом деле мечтаю о выставках и обо всем таком, но я надеюсь, что рано или поздно я расстанусь с этими мечтами.

По дороге домой Георг, слегка захмелевший, испытывал чувство гордости за свою жизнь — за то, что он не пошел ко дну и не взлетел на олимп ценой компромиссов. Да, Надин была права. Но когда, добравшись до дому, он увидел беспорядок в комнатах и немытую посуду, когда попытался позвонить Франсуазе, а телефон опять оказался отключенным, потому что он опять не оплатил счет, он сказал себе: «Нет, с меня хватит, я сыт этой жизнью по горло. Мне все это осточертело — этот бардак, и это безденежье, и то, что все идет наперекосяк. И то, что я хотел писать, но никак не соберусь сесть за работу, и что главный итог моей жизни заключается в том, что я бросил захудалую юридическую контору в Карлсруэ, чтобы променять ее на убогое существование в Кюкюроне! Я впрягаюсь в мореновский бизнес».

Вместе с принятым решением вновь вернулась усталость. Только теперь к ней прибавился еще и страх, что этот воз окажется ему не по силам. Он лег на кровать и уснул. Ему снились кошмары: бюро переводов, невыполненные заказы, неоплаченные счета, мечущий громы и молнии Булнаков, неприступная Франсуаза с испуганными глазами, покойный Морен.

В четыре часа он проснулся, но страх не прошел. Он принял душ, надел старый серый костюм, белую рубашку и черный галстук. В половине шестого он был уже в Марселе и стоял перед дверью квартиры Морена.

8

— Ты помнишь, как мы в прошлый понедельник ехали от Горда до Кадене? Я был в те минуты самым счастливым человеком на свете. Потом это чувство резко улетучилось — я вообще довольно малодушный человек; и то, что ты отказалась переехать ко мне, еще прибавило мне неуверенности в себе. А ведь ты как в воду смотрела: я еще не был тем, кем хотел быть и кого ты могла бы любить.

Георг и Франсуаза сидели за аперитивом. В доме был наведен порядок, стол накрыт, в духовке жарилась утка, в камине горели дубовые поленья, а кровать была застлана свежим бельем.

— За нас?

Она чокнулась с ним. Красное платье на молнии во всю длину, девчоночья заколка в волосах, волнующий запах.

— А известно ли вам, сударыня, что вы чертовски соблазнительны?

Она рассмеялась и протянула ему через стол руку для поцелуя.

— Платье старое, голову я не успела вымыть, а туалетная вода — это «Жиль Сандер», по-моему, запах у нее скорее горький, чем возбуждающий. Ну, расскажи наконец, где ты пропадал всю неделю. Я все ждала, что ты позвонишь или хотя бы приедешь за работой. А вместо этого шеф передает мне от тебя привет и приглашение и говорит какими-то загадками: мол, я не узнаю тебя в субботу. Так нечестно! — Она надула губки. — Хотя, конечно, я обрадовалась твоему привету, а еще больше — приглашению. Так почему я тебя не узнаю? Вот эти джинсы, например, мне знакомы с прошлой недели.

Георг встал:

— Разрешите представиться, мадемуазель. Георг Польгер, шеф, президент, директор бюро переводов «Морен» в Марселе, самого известного и престижного на огромной территории, от Авиньона до Канн и от Гренобля до Корсики. — Он поклонился.

— Что?.. Какой директор? Ничего не понимаю.

Георг принялся рассказывать. Он подробно описал мадам Морен, с ее белокурыми волосами, слишком ярким макияжем, слишком узкой юбкой и слишком нарочитой скорбью. Единственное, что в ней не было фальшивым, — это ее холодные, проницательные глаза и мертвая коммерческая хватка. Хорошо, что он пришел, сказала она, у нее уже есть предложения, но старые сотрудники, разумеется, имеют безусловное преимущество. Она назвала абсурдно высокую цену. Георг не дрогнул, повел себя как искусный дипломат, собрал в тот же вечер Криса, Изабель и Моник и, заручившись их поддержкой и согласием на продолжение сотрудничества, переночевал в Марселе и условился о встрече с Мермозом в Тулоне во вторник утром.

— Это было самое трудное испытание. Молодой менеджер, темно-синий костюм-тройка, очки в золотой оправе, холодный, как собачий, нос. К счастью, в ближайшие месяцы ему предстоит огромный объем работ, и он рассчитывал на Морена, но еще не знал о его смерти. А еще мне повезло в том, что он немного разбирается в деталях вертолета, который они там как раз разрабатывают. Ну, я ему и забил баки техническими терминами, которые засели у меня в голове за год благодаря последним переводам. Он тут же смекнул, что для его переводов ему необходим профессионал, то есть я. Работа на тех же условиях, что и с Мореном. Он, конечно, заговорил о пробных переводах, об «образцах рукописи», но для них главное — надежность текстов и соблюдение сроков. А это я им обеспечу.

— А мадам Морен?

— Ты помнишь Максима, адвоката из Монтелимара, с которым мы познакомились в Лионе? Так вот я позвонил ему и поинтересовался условиями приобретения подобных фирм на основе договора о ренте, и, когда я пришел к мадам Морен во второй раз и выложил свои козыри — что я уже обо всем договорился с Мермозом, — она спустилась с небес на землю и согласилась. Она будет получать двенадцать процентов от оборота в течение пяти лет. Мы вместе с ней просмотрели корреспонденцию ее мужа и дали объявления в газете для деловых партнеров Морена — о его смерти и о передаче фирмы. Во вторник были похороны; я, конечно, рядом с безутешной вдовой; в пятницу приехал Максим и составил договор, тем временем поступили первые заказы от Мермоза, и вот сегодня утром я наконец вернулся из Марселя в Кюкюрон.

— Ты рядом с безутешной вдовой… И когда вы поженитесь?

— Ну-ну, не болтай ерунду! — Георг испытующе посмотрел на Франсуазу: что это — ревность или просто юмор? — Черт побери, утка! — Он понесся в кухню и полил соком шипящую коричневую корочку.

Франсуаза сидела за столом и задумчиво играла ножом и вилкой.

— Значит, ты теперь переедешь в Марсель? Я… я тут подумала… Ах, иди сюда, малодушный любовник!

Она усадила его к себе на колени, обняла за талию и положила голову ему на грудь. Потом посмотрела на него снизу вверх:

— Я подумала о нас с тобой…

Он опять увидел у нее над бровью ямочку.

— Ты все еще думаешь…

— Нет. Не смейся. Я серьезно. Ты спросил меня, перееду ли я к тебе, и я подумала: я так быстро не могу, мне нужно какое-то время. Но потом, когда я не видела тебя целую неделю… не чувствовала тебя, не касалась тебя, я подумала… Послушай, ты мог бы и помочь мне! Ты же знаешь, что я хочу сказать. А ты сидишь тут у меня на коленях как оловянный солдатик и молчишь как рыба…

Георг продолжал сидеть как оловянный солдатик и молчать как рыба, весело глядя на нее.

— Если ты останешься здесь и у тебя найдется стаканчик для моей зубной щетки… если ты расчистишь место для моих тряпок у себя в шкафу, выделишь мне стол и полку… Нет, моя квартира останется при мне, но я готова проводить здесь много времени — такой вариант тебя устраивает?

9

Георг никогда еще не был так счастлив, как в следующие несколько месяцев.

Франсуаза переехала к нему в конце марта. Весна вдруг взорвалась жарким многоцветьем и превратилась в лето. Сад никогда еще не был в эту пору таким пестрым, дни — такими яркими, а ночи — такими теплыми. Когда в июне началась жара и все вокруг пересохло, Георг вместо пыльной суши видел матовый блеск. Франсуаза заметно похорошела, она загорела, и кожа ее стала нежной и блестящей. Она поправилась, формы ее округлились и стали более женственными. Георгу это нравилось.

Работа и курсирование между Марселем и Кюкюроном временами становились невмоготу. Но он справлялся. Четыре дня в неделю в девять утра появляться в конторе, распределять работу между Крисом, Изабель и Моник, просматривать их переводы, переводить самому, соблюдать сроки выполнения заказов, сохранять старых заказчиков, находить новых, инсталлировать программы по обработке текстов.

В конце апреля к нему приходил сотрудник политической полиции, интересовался, откуда он родом, расспрашивал о его учебе и работе в Германии, о лицах и учреждениях, могущих охарактеризовать его, о привычках и политических взглядах, дал ему подписать заявление о том, что он не возражает против того, чтобы соответствующие компетентные органы запросили информацию о нем в Федеральной службе защиты Конституции Германии. В мае от Мермоза пришло уведомление о том, что проверка его данных контрразведкой завершена и что теперь начнут поступать секретные материалы, право переводить которые имеет только он сам. После этого работы стало вдвое больше; теперь ему и по субботам и воскресеньям приходилось корпеть над чертежами и описаниями, диаграммами производственных и технологических процессов. Он справлялся и с этим.

В детстве у него никогда не было игрушечной железной дороги. Если не считать отцовского металлического заводного локомотива, большого и тяжелого, с двумя вагонами и несколькими рельсами, которых едва хватало на небольшой круг. Георг часто стоял в предрождественские дни перед витриной «Кноблауха», самого большого игрушечного магазина в Гейдельберге, и с тоской смотрел на огромную модель железной дороги, где поезда сновали во всех направлениях, не сталкиваясь друг с другом и не сходя с рельсов, на поднимающиеся и опускающиеся шлагбаумы, мигающие светофоры. Всеми этими чудесами управлял сотрудник «Кноблауха», сидевший за пультом на маленьком возвышении.

Сейчас Георгу временами казалось, что он тоже управляет огромной моделью железной дороги. В сущности, задача была почти невыполнимой — слишком мало места для такого множества поездов, слишком мало рабочих рук для такого количества заказов. Поезда должны были то и дело сталкиваться и лететь под откос. Но за счет предельной концентрации внимания он как-то умудрялся держать все это под контролем, цеплял новые вагоны-заказы, отцеплял старые, искусно маневрировал, тормозил, набирал ход, отправлял составы на запасные пути или присваивал им статус литерных. И это напряжение, это искусное балансирование над пропастью даже доставляло ему определенное удовольствие.

По вечерам, когда он возвращался с работы, Франсуаза чаще всего была дома. Заслышав шум мотора, она выходила на крыльцо, высматривала его вдали, спешила к машине и бросалась ему на шею. Иногда она еще по дороге к дому снимала с него пиджак и галстук, которые он теперь надевал все чаще, и вела его в спальню. Георг разыгрывал целомудрие и противился ее ласкам, но очень недолго. Иногда она встречала его потоком слов, рассказывала о работе, о Булнакове, о Клоде, который время от времени заезжал к ним на своем фургоне «ситроен», забирал черствый хлеб для гусей и оставлял взамен капусту, дыни и помидоры. Иногда она ждала его с ужином, но чаще они готовили вместе. Утром Георг всегда вставал первым, мыл посуду, оставшуюся после вчерашнего ужина, заваривал чай и приносил его Франсуазе в постель. Он любил будить ее. Еще раз забравшись под одеяло, он с наслаждением ощущал сонное тепло ее тела, вдыхал родной запах ее заспанного дыхания. Его все это возбуждало, но она не любила утреннего секса.

Дом преобразился. Франсуаза устроила себе комнату в конце верхнего коридора. Она сшила накидку для потертого кресла в каминной и занавеску для ниши в спальне, в которой вечно царил хаос из курток, брюк, рубашек и белья. Пластиковые пакеты для мусора в кухне сменило мусорное ведро, а в ванной появился шкафчик для беспорядочно валявшихся туалетных принадлежностей. Для обеденного стола Франсуаза купила в Эксе несколько скатертей.

— Где ты всему этому научилась?

— Чему «этому»?

— Ну, готовить, шить и вообще… — стоя на пороге столовой с рюмкой перно в руке, Георг обвел широким жестом пространство, — колдовать.

После ухода Ханны он часто порывался переехать куда-нибудь, а сейчас ему нравился его дом и новая жизнь в этом доме.

— Просто мы, женщины, умеем это, так уж заведено.

Она кокетливо засмеялась.

— Нет, я серьезно. Тебя всему этому научила мать?

— Ну до чего же ты любопытный и въедливый тип! Умею — и все! Какая тебе разница, кто меня научил?

Однажды в июне Георг вернулся из Марселя около полуночи. Он остановился на холме, с которого был виден дом. Садовая калитка была открыта, окна на кухне, в каминной и столовой освещены. Свет горел и на веранде. Из дома, несмотря на приличное расстояние, доносилась музыка. Франсуаза любила включить магнитолу погромче.

Георг сидел в машине и смотрел вниз. Ночь была теплой, а изнутри его грело радостное предвкушение возвращения домой. «Сейчас я приеду, откроется дверь, она выйдет, и мы обнимемся. А потом мы выпьем кампари с грейпфрутовым соком, будем ужинать, и беседовать, и ласкаться друг к другу». Он вдруг вспомнил, что Франсуаза в последнее время стала какой-то раздражительной и обидчивой, и подумал, что ему сейчас надо быть с ней особенно нежным и чутким. И это тоже была приятная мысль.

Потом, когда они уже лежали в постели, он спросил ее, не хочет ли она выйти за него замуж. Она застыла в его объятиях и не ответила.

— Эй, Кареглазка, что с тобой?

Высвободившись из объятий, она включила свет, села и посмотрела на него с отчаянием и неприязнью:

— Ну почему ты не можешь оставить все как есть? Почему ты все время давишь на меня? Зачем ты загоняешь меня в угол?

— Но что я такого… сказал или сделал? Я люблю тебя, я еще никогда так не любил, и мне с тобой так хорошо, как никогда еще…

— Ну так и оставь все как есть! Оставь, слышишь?.. Прости, милый, я знаю, что все это из лучших побуждений… Я не хочу огорчать тебя, я так хочу, чтобы тебе было хорошо!..

Она прижалась к нему, стала осыпать его поцелуями. Он сначала хотел отстраниться, прервать ее ласки, продолжить начатый разговор, но, увидев ее наглухо закрытое лицо, сдался и покорно позволил ей целовать, и тихонько покусывать его соски, и делать все то, что она обычно делала, чтобы его возбудить. Потом оргазм накрыл его горячей волной; Франсуаза крепко обнимала его, а когда, уже засыпая, он вспомнил свое предложение о женитьбе, оно показалось ему самому нереальным.

10

Реакция Франсуазы на его предложение была не единственным тревожным сигналом. Позже он распознал их все задним числом. И признался себе, что просто не хотел их замечать.

Ее внезапные уходы. В пятницу вечером Георг возвращался из Марселя домой, она встречала его в веселом настроении, в предвкушении уик-энда. Они отправлялись в «Старые времена», болтали весь вечер с Жераром и Катрин, валялись все утро в постели, потом Георгу нужно было садиться за перевод. Ночью или к утру воскресенья он выполнял свою норму, они завтракали и шли гулять среди виноградников, плантаций помидоров и дынь или по лесу на склоне Люберона. Вернувшись домой, они устраивались в постели с чаем или шампанским. Это стало их обычным жизненным ритмом в выходные дни. И почти каждый раз в четыре или пять утра Франсуаза уходила.

— Мне надо идти.

— Что?.. Как — идти?

В первый раз, когда она встала вот так и потянулась за трусиками, Георг был совершенно ошарашен. Он попытался удержать ее, уговорить остаться, но она явно не собиралась менять свое решение. Тогда он тоже попытался встать и одеться. Она, уже в юбке и блузке, присела на край кровати.

— Ну зачем тебе вставать, милый? Поспи еще. — Она укрыла его и поцеловала. — Мне просто нужно немного времени для своих личных дел. Я съезжу к себе, хоть немного приберусь в квартире, а то я ее совсем запустила; позвоню маме с папой, а завтра, когда ты приедешь из Марселя, я уже буду ждать тебя здесь.

Может быть, Георг постепенно и смирился бы с этим, если бы она, скажем, заявила: «Воскресный вечер мне нужен для моих личных дел». Но у нее все было сложнее: то ей просто нужно было «побыть одной», то на нее сваливалась какая-то срочная работа, которую она должна была выполнить или отвезти Булнакову, то какой-то важный звонок, причем звонить должны были ей домой. Изредка такое случалось и в рабочие дни. Она могла неожиданно уйти после ужина или даже посреди ночи. Георг каждый раз пытался ее удержать настойчивыми расспросами, ласковой насмешкой или угрозой обидеться. И каждый раз натыкался на жесткое сопротивление. И независимо от формы этого сопротивления — нежность, злость или отчаяние — она неизменно уходила. Вначале Георг и в самом деле оставался лежать. Но за окном обычно уже брезжил рассвет, и эта почти нереальная красота раннего утра в одиночестве, без нее, с ее запахом в постели, причиняла ему боль. Поэтому он одевался, провожал ее вниз и стоял у калитки, пока ее машина не исчезала из виду.

Однажды он заехал за ней в пятницу вечером на работу, и поскольку она оказалась у него без машины, то в воскресенье ей пришлось просить его отвезти ее домой. Пользуясь ситуацией, он все тянул время — «сейчас, сейчас!», — и в конце концов они еще раз занялись сексом. Франсуаза хотела сделать все побыстрее. Но он не торопился, постепенно распалял ее своими ласками, и ей стало так хорошо, что она уже сама не могла остановиться. Наконец она взмолилась: «Иди сюда! Скорее!» Не потому, что хотела скорее освободиться, а потому, что уже не могла больше терпеть. И когда он вошел в нее, она кричала от наслаждения. Потом, по дороге к ее квартире, она прижималась к Георгу, говорила ему тысячу разных ласковых слов, но в то же время поторапливала его:

— О боже, я точно опоздаю! Черт, приспичило же мне с этим оргазмом!

В свою квартиру она брала его с собой редко. Две смежные комнаты на первом этаже, ванная, кухня, а перед большой комнатой — терраса. Квартира казалась нежилой. Ну, она же редко здесь бывает, думал Георг. Он сделал несколько фотоснимков, хотя она не любила фотографироваться: Франсуаза на террасе развешивает белье, Франсуаза перед холодильником, Франсуаза на тахте, под большим рисунком, на котором очень детально, в мельчайших архитектурных подробностях, изображена какая-то церковь.

— Что это за церковь?

— Это… — она помедлила, — собор в Варшаве, в котором венчались мои родители.

Он до сих пор не знал о ее родителях ничего, кроме того, что они существуют.

— А когда они уехали из Польши?

— Я не говорила, что они уехали из Варшавы.

— Но вы же все время звоните друг другу?

Стиральная машина выключилась, и Франсуаза пошла доставать из нее белье. Георг отправился следом.

— Почему ты всегда говоришь загадками, когда речь заходит о твоих родителях?

— А почему ты все время пристаешь ко мне с расспросами о моей семье? У тебя есть я — тебе что, этого мало?

В июле Георг устроил у себя праздник. Это была его давнишняя мечта — пригласить всех, кого он знает и любит: родителей, тетушек и дядюшек, сестер, работодателей, коллег, друзей, старых немецких и новых, которых он приобрел в Провансе. Начать после обеда, играть, танцевать и закончить веселье ночью фейерверком. Его родственники приехать не смогли, из друзей приехали лишь немногие, но праздник получился веселым, последние гости ушли уже под утро. Сначала он хотел сделать Франсуазе сюрприз, но потом подумал, что должны быть и ее друзья и близкие.

Франсуаза помогала ему с приготовлениями, послала несколько приглашений и своим, но, уехав утром в день праздника в Марсель за свежими устрицами, через некоторое время позвонила и сообщила, что ей срочно нужно лететь в Париж и она не сможет присутствовать. Из ее друзей и знакомых тоже никто не приехал.

На следующий день после обеда Георг сидел со своими старыми гейдельбергскими друзьями на террасе за бутылкой шампанского. Перед этим они совершили длинную прогулку по окрестностям, а тем временем уборщицы из его бюро устранили следы вчерашнего веселья. Друзьям уже, собственно, пора было ехать, но они давно не виделись с Георгом и все никак не могли наговориться. Близость отношений, основанная на многолетнем знакомстве, была как теплая постель, из которой утром не хочется вылезать. И тут вдруг на вершине холма показалась зеленая малолитражка. Георг вскочил, распахнул ворота в сад и открыл дверцу. Франсуаза вылезла из машины, неловко поприветствовала гостей, прошла в кухню, чтобы положить какие-то продукты в холодильник, и долго не появлялась. Потом она все же присоединилась к ним, но осталась как бы в стороне. Георг поинтересовался, как она слетала в Париж, но она тут же сменила тему. Вальтер поинтересовался, когда они собираются пожениться, и она покраснела. Ян сказал, что он слышал, что она из Польши, а он как раз только из Варшавы, но она ничего не ответила. Георг добродушно пошутил о проблемах взаимопонимания между новой подругой хозяина и его старыми друзьями, но она пропустила эти слова мимо ушей. Через полчаса гейдельбергцы наконец откланялись, и не успели они еще скрыться из виду, как Франсуаза зашипела на Георга, который стоял в воротах и махал им вслед:

— Что ты им обо мне наговорил?

— Да ты что, Кареглазка? Успокойся! Что с тобой?

Но она не желала успокаиваться и устроила ему настоящую семейную сцену, отчитывая его сердито-капризным тоном своим детским голоском и сыпля штампами и клише вроде «нет, честно…», «запомни раз и навсегда…», «если ты в конце концов не поймешь…». Он не знал, как на все это реагировать, и молча стоял, то краснея, то бледнея.

Вечером она извинилась, приготовила спаржу, которую привезла с собой, и виновато прижалась к нему:

— Понимаешь, мне показалось, что вы говорили обо мне, и что у твоих друзей уже сложилось обо мне определенное представление, и что они уже не смогут объективно меня оценить. Мне так стыдно, я испортила вам весь день.

Георг понял: поездка в Париж была очень тяжелой.

В постели она сказала:

— Послушай, Жорж, давай как-нибудь на выходных съездим к твоим друзьям в Гейдельберг, я хочу познакомиться с ними как следует, они производят очень приятное впечатление.

Георг уснул счастливым.

11

Это случилось в конце июля. Георг проснулся ночью в темной комнате, перевернулся, еще в полудреме, на живот и хотел положить ногу на Франсуазу. Но ее в кровати не оказалось.

Он подождал немного, но так и не услышал ни шума спускаемой воды в туалете, ни шагов на лестнице. Сколько времени прошло с того момента, как он проснулся, — несколько минут, полчаса? Может, он опять уснул и проснулся еще раз? Где Франсуаза? Может быть, ей плохо?

Георг встал, надел ночную рубашку и вышел в коридор. Из-под двери его кабинета пробивалась полоска света. Он открыл дверь:

— Франсуаза!

До него не сразу дошел смысл происходящего. Франсуаза, сидевшая за его письменным столом, повернула к нему лицо. «Как турчанка, — подумал он, — как маленькая, обиженная, растерянно-испуганная турчанка». Ему бросились в глаза орлиная горбинка на носу, затравленный и враждебный взгляд; рот был приоткрыт и напряжен, как будто она от испуга резко втянула воздух сквозь зубы. На столе лежали чертежи, тексты к которым он как раз переводил, справа и слева придавленные книгами, освещенные настольной лампой. Франсуаза была голой; одеяло, накинутое на плечи, соскользнуло на стул.

— Что это все значит, черт побери? Что ты здесь делаешь?

Идиотский вопрос. Что она делает, сидя перед его чертежами с фотоаппаратом в руках? Она положила фотоаппарат на стол и прикрыла груди руками. Взгляд ее все еще выражал испуг и неприязнь. Она не произносила ни слова. Только теперь он заметил ямочку над правой бровью.

Он расхохотался. Как будто эту ситуацию можно было исправить смехом, подобно тому как раньше, во время раздоров со Штеффи и Ханной, он трусливо искал убежища в удивленно-растерянном смехе. Ситуация была совершенно абсурдной — такого просто не бывает! Во всяком случае, с ним, с Георгом. Но смех ничего не исправил. Он вдруг почувствовал усталость, в голове было пусто, а от смеха уже заболели мышцы рта.

— Пошли спать.

— Я еще не закончила.

Франсуаза снова повернулась к чертежам и взялась за фотоаппарат.

— Что?..

Ситуация все еще была абсурдной, голые груди Франсуазы выглядели странно неприлично, а ее голос приобрел по-детски резкую звонкость. Георг вырвал у нее из рук фотоаппарат, швырнул его об стену, схватился за крышку стола и сбросил ее с тумб. Настольная лампа, упав на пол, погасла. Георгу захотелось изо всех сил встряхнуть Франсуазу, ударить ее. Но вместе со светом погасла и его ярость. В темноте, ничего не видя, он сделал шаг наугад, споткнулся обо что-то, опрокинул одну из тумб стола, упал на пол и больно ушиб ногу. Тут он услышал плач Франсуазы. Он потянулся к ней на ощупь, хотел обнять ее. Но она стала отбиваться и брыкаться, что-то бормоча сквозь слезы и приходя все в большее неистовство. Потом рухнула вместе со стулом на стеллаж с книгами.

Все вдруг мгновенно стихло. Георг с трудом поднялся на ноги, включил свет. Она, согнувшись, неподвижно лежала перед стеллажом.

— Франсуаза!

Георг склонился над ней, ощупал ее голову в поисках раны, но, не найдя никаких повреждений, поднял ее и отнес на кровать. Когда он, сходив за тряпкой и миской с водой, вернулся в спальню, она уже пришла в себя и смотрела на него с полуулыбкой. Он присел у кровати.

Все тот же детский голосок, только теперь жалобный и просящий:

— Прости меня, пожалуйста! Я не хотела причинить тебе боль, я не хотела этого делать, к тебе это не имеет никакого отношения, я так люблю тебя, так люблю тебя! Не сердись на меня, я не виновата, они заставили меня, они…

— Кто «они»?

— Обещай мне, что не наделаешь глупостей! Какое нам дело до этих вертолетов, до…

— Черт побери, ты объяснишь наконец, в чем дело?

— Мне страшно, Георг! — Она выпрямилась и прижалась к нему. — Обними меня! Крепче! Еще крепче!

Наконец она начала рассказывать. До Георга постепенно доходило, что вся эта история действительно имеет отношение к нему и к ней, к реальному Георгу и к реальной Франсуазе, что она стала частью его и ее жизни, как его дом и машина, его контора в Марселе, его переводы и проекты, его любовь к Франсуазе, его ежеутреннее пробуждение и ежевечернее погружение в сон. Франсуаза предполагала, что они уже выбрали его своим объектом, когда отправили Булнакова и ее в Пертюи.

— Кто «они»? Польские спецслужбы, КГБ — откуда я знаю! Они арестовали моего брата и отца тогда, сразу же после введения военного положения,[13] и с тех пор я на них и работаю. Моего отца они выпустили, но сказали, что в любой момент могут его опять посадить, если я вздумаю… А брат… — Она закрыла лицо руками и заплакала. — Они говорят, что его жизнь в моих руках, что смертный приговор уже подписан, а будет ли удовлетворено прошение о помиловании… Он был сторонником открытого сопротивления и бросил в милицейскую машину бутылку с «коктейлем Молотова», когда милиция разгоняла народ на площади перед университетом. Я думаю, эта был единственный случай во всей Польше… И в машине сгорели два человека… Он… он… я очень люблю брата, Георг! С тех пор как умерла мама, у меня не было человека ближе, чем он, пока… — она всхлипнула, — пока я не встретила тебя…

— И чтобы вытащить брата из тюрьмы, ты хотела отправить за решетку меня?

— Но все ведь шло хорошо. Ты счастлив, я тоже, какое нам дело до этих вертолетов? Скоро они получат все, что хотели, и помилуют моего брата, а нас оставят в покое… Ты спрашивал меня, хочу ли я остаться с тобой. Очень хочу! Я уже не могу без тебя, я хочу всегда быть с тобой, просто я… Ты понимаешь теперь, почему я тогда не могла просто сказать «да»? Ну пожалуйста, прости меня!

Опять детский голос и соответствующее выражение лица: испуг — потому что она совершила нехороший поступок, исполненное надежды ожидание — потому что она ведь только что попросила прощения, и обида — потому что он не торопился погладить ее по головке.

— Почему ты так уверена, что они оставят тебя в покое, когда получат все, что им нужно?

— Они мне обещали. И что отца отпустят, тоже обещали и сдержали слово.

— Потому что ты вряд ли стала бы на них работать, если бы они его не сдержали. А сейчас они помилуют твоего брата и заменят ему смертную казнь на пожизненное заключение, и ты будешь работать на них дальше, чтобы они дали ему пятнадцать лет, а они будут торговаться с тобой за каждый год. И что ты сможешь сделать?

Она не отвечала, по-прежнему глядя на него с обидой. Он на секунду задумался, что-то подсчитывая про себя:

— Конечно, они должны будут тебе что-нибудь предложить, чтобы у тебя был стимул работать на них. Скажем, три года тюрьмы для него — за один год твоей работы. Так что как минимум еще пять лет ты будешь у них на крючке. А ты — отличный кадр, бегло говоришь по-французски, знаешь страну и людей, к тому же ты у них под контролем. Сколько лет ты прожила во Франции до того, как они тебя завербовали?

— Ты говоришь как на допросе! Я не хочу разговаривать с тобой в таком тоне.

Он сидел выпрямившись, сложив руки на животе и глядя на нее деловым, сосредоточенным взглядом.

— А вместе с тобой они сажают на короткий поводок и меня… Когда кончится эта история с вертолетом, начнется другая, какой-нибудь невидимый для радаров самолет-разведчик, или система наведения, или новый бомбовый отсек — да мало ли… К тому же… проработав какое-то время на них, я и без тебя автоматически попадаю в их лапы… Ты этого хочешь? Ты хочешь такой жизни?..

— Мы не так уж плохо живем. Мы вместе, у нас есть прекрасный дом, деньги… А то, что ты теперь все знаешь, совсем необязательно знать другим. Почему мы не можем плюнуть на все и жить как жили? Разве ты не был счастлив все это время?

Он не отвечал. Он смотрел в окно, где чернела ночь, и у него от усталости было темно в глазах. Она была права и в то же время не права. Какое ему дело до боевых вертолетов, самолетов-разведчиков, истребителей, бомбардировщиков, до всех этих игр, вооружений, перевооружений, разоружений? Пока у него нет денег и времени на писательство, плевать, что и для кого переводить и на кого работать — на IBM, на Мермоза… Почему бы и не на поляков или русских? Объем работы тот же. Он горько рассмеялся. Но свободу свою он потерял навсегда. Он вдруг ощутил это с болезненной отчетливостью. Он уже не сидел у пульта, управляя поездами, а сам оказался поездом, который кто-то другой приводит в движение, разгоняет, тормозит, останавливает и вновь отправляет в путь.

— Георг!

Он печально пожал плечами. Может, его прежняя свобода тоже была просто иллюзией? Он вдруг вспомнил ее внезапные уходы по воскресеньям:

— А почему тебе нужно было отдавать пленки с чертежами именно по воскресеньям?

— Что?

Он не стал повторять вопрос. Что-то тут было не так. Что-то не стыковалось. Этот еще не оформившийся в слова вопрос вертелся в его мозгу — не столько вопрос, сколько неспособность поверить в то, что все это действительно произошло именно с ним и что его жизнь завтра пойдет уже по совершенно другому сценарию.

Она вздохнула и положила голову ему на колени. Левой рукой она стала гладить ему спину, правая скользнула под его ночную рубашку, в промежность, нежно коснулась члена. Он с удивлением, словно откуда-то издалека, наблюдал за своим собственным растущим возбуждением.

— Ты… ты была любовницей Булнакова?

Она отстранилась от него и выпрямилась:

— Какой ты все-таки подлый, злой и мелочный! С тех пор как мы познакомились, я не была ни с одним другим мужчиной, а что было до того — об этом мы не обязаны друг перед другом отчитываться! Если Булнакову нужно было переспать со мной, то, как ты понимаешь, выбор у меня был небогатый…

— Значит, тогда у тебя выбора не было, а сейчас вдруг появился?

— У меня его нет и сейчас, если уж тебе так нужна правда! — крикнула она ему в лицо. — Но мы никогда не были вместе как муж и жена, я просто ложусь под него, а потом он встает, застегивает штаны, заправляет в них рубашку… Показать тебе, как это делается? Давай ложись! Ты будешь я, а я буду он! Давай!

Она вцепилась в него, попыталась затащить на кровать, потом принялась колотить ему в грудь кулаками. Наконец заплакала, издавая отдельные короткие гортанные крики, и застыла в позе эмбриона.

Георг неподвижно сидел рядом, положив руку ей на плечо. Через какое-то время он лег на кровать и прижался к ней. Они молча занялись сексом. За окном редела предутренняя мгла, щебетали первые птицы.

12

Когда совсем рассвело, она встала. Он остался лежать в постели и слышал шум спускаемой воды в туалете, звяканье посуды в кухне, плеск воды в душе. Потом Франсуаза с грохотом распахнула ставни в каминной комнате. Он ждал, что сейчас раздастся шум мотора. Но она, судя по всему, устроилась с чашкой кофе в кресле-качалке. Наконец послышался скрип ворот, через минуту неровно затарахтела ее малолитражка, и под колесами заскрипел гравий. Он лежал, окутанный запахом их тел и их любви, измученный, оглушенный ночными страстями, и слушал удаляющийся шум мотора.

Через несколько часов он опять проснулся. В комнату светило солнце. У него не было сил встать, не было желания повернуться и лечь удобнее. Наконец он все же поднялся — непонятно, зачем и почему именно сейчас, а не раньше и не позже. Он принял душ, сварил и выпил кофе, накормил кошек — все с какой-то странной легкостью. Потом открыл ящик стола, пошарил в нем и нашел деньги, надел куртку, взял ключи, запер дом, сел в машину и поехал. Его движения были точны и лаконичны. Он отчетливо ощущал маршрут, видел дорогу, каждую выбоину, движущиеся навстречу и выезжающие с второстепенных дорог машины, ехал быстро, осторожно и совершенно безучастно. У него было такое ощущение, как будто он не едет, а только представляет себя за рулем и если он врежется в дерево или ползущий перед ним трактор, то не получит никаких повреждений ни он, ни даже машина.

Он припарковался под платанами у пруда и пошел в аптеку. У него и сейчас было то же ощущение — как будто он не идет, а лишь видит себя идущим. Тело казалось невесомым, словно двигалась лишь его оболочка, внутри которой пустота, но оболочка при этом была прозрачной и пропускала свет и воздух.

В аптеке ему пришлось несколько минут подождать, пока до него дойдет очередь. Он поздоровался, не надевая свою обычную, дружелюбную и приветственную маску, и, пока он стоял в очереди, лицо его не выражало ни ожидания, ни нетерпения, ни интереса к разговорам мадам Револь с другими посетителями. Его лицо казалось ему самому чистым листом.

— Довестан, пожалуйста.

— Я бы посоветовала мсье лучше просто выпить перед сном кружку пива или бокал красного вина. Довестан — опасное средство. Я читала, что в Германии и в Италии его вообще не отпускают без рецепта.

Он решил никак не реагировать на ее слова. Но мадам Револь смотрела на него с материнской заботой и, похоже, не собиралась идти к шкафчику с медикаментами. Он навесил на лицо веселую улыбку.

— Именно потому я и живу во Франции, мадам, — рассмеялся он. — А если серьезно, в полнолуние я просто не в состоянии уснуть, и если бы я каждый раз пил красное вино — страшно даже подумать, что было бы с моей печенью!

Получив таблетки, он в тот же миг понял, что не будет их пить. «Самоубийство?.. Нет, со мной этот номер не пройдет! Они еще удивятся, эти русские, поляки, Булнаковы, Франсуазы!» Разве козыри не у него на руках? Разве не от него самого зависит, давать или не давать информацию, идти или не идти в полицию, прижать Булнакова и заставить его платить или нет?

Он выпил в баре «У пруда» бокал белого вина, потом еще один. Дома он заглянул в свой кабинет. Стол стоял как ни в чем не бывало, чертежи лежали на месте, фотоаппарат исчез. Значит, Франсуаза утром досняла остальное.

Он позвонил в свою контору в Марселе. Секретарша ждала его, но управилась и сама: перенесла одну встречу и ответила на все звонки. Он набрал номер Булнакова.

— Алло!

— Польгер. Нам надо поговорить. Я заеду к вам в четыре часа.

— Заезжайте, мой молодой друг, заезжайте. А позвольте спросить: почему так сухо и коротко — и так загадочно?

Значит, Франсуаза ему еще ничего не рассказала. Не успела или не захотела?

— Поговорим об этом позже. До встречи, мсье.

Георг положил трубку. Главное — не упустить инициативу, использовать фактор неожиданности, смутить противника. Пусть Булнаков пока пропотеет.

Когда Георг в четыре часа явился к Булнакову, у того и в самом деле темнели под мышками большие круги. Все двери были нараспашку, рабочее место Франсуазы пустовало. Булнаков восседал за письменным столом, расстегнув верхние пуговицы рубашки и брюк. Пиджак висел на спинке стула. «А потом он встает, застегивает штаны, заправляет в них рубашку…» — мелькнуло у Георга в голове.

— Проходите, мой молодой друг, присаживайтесь. Я ловлю каждое дуновение ветерка, но никакого ветерка нет, и жара не отступает ни на шаг.

Он тяжело поднялся, застегнул брюки, заправил в них рубашку. Георг почувствовал острый прилив ревности, обиды и злости. Он не подал Булнакову руки.

— Ваша игра окончена, мсье.

Георг сел на журнальный столик перед угловым диваном. Он возвышался над Булнаковым, который снова опустился в кресло.

— Я не играю ни в какие игры.

— Ну, как бы это ни называлось, я в этом больше не участвую. Решайте сами, идти мне в полицию или не идти. Если вы скажете «не идти», то брат Франциски должен получить помилование и разрешение на выезд из страны. Для этого у вас будет три дня.

Булнаков приветливо смотрел на Георга. В глазах у него плясали искорки смеха, рот медленно растянулся в улыбке, толстые щеки блестели. Он задумчиво теребил нос большим и указательным пальцами правой руки.

— Неужели это тот самый мальчик, который стоял здесь передо мной несколько месяцев назад? Нет, это не он. Вы стали мужчиной, мой молодой друг, и вы мне нравитесь. Судя по всему, то, что вы назвали «моей игрой», пошло вам на пользу. И вот вы решили выйти из этой игры. — Он покачал головой и, надув щеки, с шумом выдохнул. — Нет, мой молодой друг, наш поезд давно в пути и едет очень быстро, и высадка пассажиров пока не предусмотрена. Можно, конечно, спрыгнуть на ходу, но вы сломаете себе шею. Однако поезд, который быстро едет, быстро приходит в пункт назначения. Потерпите немного.

— А зачем мне, собственно, терпеть?

— А что вы скажете в полиции?

Разговор пошел не так, как он его себе представлял. У него появилось чувство, что он упустил инициативу.

— Это уж моя забота. Вы, может быть, думаете, что у меня нет доказательств. А может быть, они у меня есть? Может быть, достаточно одной лишь этой истории со мной и нескольких косвенных улик? Если полиция будет знать, где и что ей нужно искать, она уж как-нибудь докопается до истины. Я имел возможность оценить качество работы польских спецслужб, у вас будет возможность посмотреть, как работают французские.

— Да, красноречия вам не занимать. Ну что ж, может быть, мы даже сами поможем полиции обнаружить парочку пленок с вашими отпечатками пальцев на коробочках. А заодно аккуратно наведем ее на владельца желтого «пежо», который подрезал «мерседес» Морена, и на автомастерскую в Гренобле, в которой были устранены повреждения этого «пежо». — Булнаков говорил все еще дружелюбным, слегка озабоченным тоном. — Не портите жизнь себе и Франсуазе. Еще пара недель, и все будет закончено. И мы расстанемся добрыми друзьями или добрыми врагами, во всяком случае мирно. С братом ее все как-нибудь утрясется, хотя, между нами, это тот еще фрукт! А если вы с Франсуазой захотите пожениться — почему бы и нет? Возраст у вас вполне подходящий.

Георг сидел как оглушенный. В коридоре послышались шаги. Он обернулся: на пороге стояла Франсуаза.

— Франсуаза, это правда, что на коробочках от пленки есть мои отпечатки пальцев?

Она перевела взгляд с Георга на Булнакова и обратно:

— Мне пришлось так сделать. Ты много фотографируешь, вот я и взяла твои коробочки. — Она закусила губу.

— Мы же были в Лионе, когда… когда убили Морена. Меня наверняка вспомнят многие участники конференции и портье в отеле.

— Скажи ему, Франсуаза.

— В ту ночь, когда Морен… в ту ночь мы уже не были в Лионе, — произнесла она, не поднимая головы. — И в отеле мы тоже не были. Мы ночевали под открытым небом неподалеку от Руссильона.

— Но тогда ты можешь подтвердить, что…

Георг не договорил. Он вдруг все понял. Булнаков наморщил лоб. Он смотрел на Георга не столько смущенно, сколько сочувственно. Лицо Франсуазы было замкнутым и враждебным.

— Кареглазка, я не верю, что ты… Ты не можешь этого сделать, ты не можешь так поступить со мной… — Он говорил это скорее себе самому, чем ей. Потом вдруг вскочил, схватил ее за плечи и принялся трясти. — Скажи, что это неправда! Скажи! Скажи! — Словно надеясь, что от этих криков и от этой тряски лопнет и разлетится на куски невидимый панцирь, сковывающий Франсуазу, которую он любил, которой он открылся и которая открылась ему, — настоящую Франсуазу.

— Зачем тебе понадобилось все разрушать? Почему ты не захотел оставить все как есть?

Она не пыталась сопротивляться, она жаловалась тонким, пронзительным детским голосом, оставаясь недоступной для него. Только когда он отпустил ее, она тоже закричала:

— И не надо мне давить на совесть, Георг! Ты этим ничего не добьешься! Я тебе ничего не обещала, я тебя не обманывала, я была я, а ты был ты! Это твое дело — что ты тогда не послушал меня, не поверил мне! И то, что ты сам себе внушил надежду, а теперь видишь, что ничего из этого не вышло, не дает тебе права… А! Я поняла: ты все сломал, чтобы отомстить мне! Ты не смог заполучить меня и от злости решил пойти в полицию и поломать мне жизнь! Только не думай, что ты таким способом заставишь меня встать на твою сторону и давать показания в твою пользу! Если ты пойдешь в полицию — можешь про меня забыть!

Она вся дрожала.

— Чему я должен был поверить?

У Георга застыла на лице гримаса его неуклюжего смеха, но произнес он это, изо всех сил стараясь говорить примирительным тоном.

— Иди, иди в полицию! Ломай все, что между нами было! Какой же ты слабак и трус! Вместо того чтобы честно довести начатое дело до конца, вместо того чтобы стиснуть зубы и потерпеть, ты все испортил. Ну, дело твое, иди, если хочешь. Только не думай, что…

Шипящий голос, рубленые слова, фразы, словно взятые из пародии на тему «Здравый смысл и железная логика». Георг услышал в этом голосе злость, и ситуация мгновенно вышла из-под его контроля — подобно тому как, уронив дорогие часы в глубокий водоем, еще видя, как они падают и медленно погружаются на глубину, человек в ту же секунду осознает невозвратимость потери. Их еще, вполне вероятно, можно было бы схватить, резко наклонившись или прыгнув в воду, но мешает какой-то паралич, быстро переходящий в застывшую боль утраты.

Георг пожал плечами и с чувством пустоты пошел мимо Франсуазы к двери.

— Стойте, мой молодой друг, стойте! — крикнул ему вслед Булнаков, но он не обернулся.

13

Он прошел мимо памятника маленькому барабанщику в бар на углу. «Le Tambour d’Arcóle»,[14] — в первый раз прочел он надпись на постаменте и попытался вспомнить, какую героическую роль сыграл барабанщик в битве при Арколе, но так и не вспомнил. Скорчив при мысли о героизме гримасу, он заказал кофе и вино. Сегодня окно было чистым, и площадь лежала перед ним как на ладони в сиянии ярко-голубого предвечернего неба.

Может быть, все не так страшно? Допустим, попытка пригрозить полицией и спасти брата Франциски провалилась. Ну и черт с ней, со всей этой семьей Крамски. Его переводы попали к польским или русским спецслужбам. Но эти игры с солдатами, пушками и танками, самолетами и вертолетами были и будут, с ним или без него. Георг представил себе генералов, стоящих перед ящиком с песком; один, с игрушечным вертолетом в руке, делал «рррр», другой, с самолетом, — «жжжж». Неужели они и в самом деле угробили Морена только для того, чтобы расчистить ему, Георгу, путь к чертежам Мермоза? Все сходилось: они с Франсуазой поехали на ее «ситроене» в Лион, свой «пежо» он оставил в Кадене и, вернувшись обратно, нашел его не там, где он, как ему казалось, был припаркован, а совсем в другом месте. Он похолодел от страха. Нет, стоп, стоп! Спокойно, без паники. Не будут же они рисковать всей операцией, наводя на него полицию?

А Франсуаза? Георг чувствовал, что между ними все кончено, но он по-прежнему любил ее, и она не стала ему менее близка, чем была вчера. Лишь усилием воли ему удалось уяснить себе, что его мир еще несколько часов назад был целым и невредимым.

У него было такое чувство, как будто он сидит на больничной койке и в первый раз смотрит на свою ампутированную ногу, вернее, на пустоту под простыней. Глаз видит эту пустоту, мозг регистрирует факт, но все внутри готово к тому, чтобы через какое-то время встать на обе ноги и уйти из больницы, и чешется несуществующий палец.

Георг смотрел в окно. Из переулка на площадь вышла Франсуаза. Она направилась к своей машине, застыла на полпути, сделала еще несколько шагов, опять остановилась. Она увидела его «пежо». Медленно повернувшись к бару, в котором он сидел, она подняла голову и, щурясь от солнца, поискала его глазами. Наконец она его заметила. При виде ее упругой походки, ее коротковатых ног он услышал ее быстрые шаги, хотя никак не мог их слышать. Она была в черном комбинезоне, на плечи накинут пестрый пуловер с завязанными на груди рукавами.

Сколько раз, увидев ее издалека и наблюдая, как она шагает, сначала серьезная, сосредоточенная на своих мыслях, потом останавливается перед витриной или уличным музыкантом, медленно идет дальше и наконец, заметив его, ускоряет шаги, машет ему рукой и улыбается, радуясь встрече, он чувствовал, как его сердце, встрепенувшись, начинает отбивать какой-то бешеный ритм!.. «Почему ты предала меня? — подумал он. — Почему?..»

— Мне надо ехать по делам. До вечера? — крикнула она ему, на секунду остановившись на пороге, и исчезла.

Ее слова прозвучали привычно и буднично. Георг посмотрел ей вслед и допил вино. По дороге домой он купил продуктов, как обычно, на двоих. Когда она приехала, на плите тушились мясные рулетики, в камине горел огонь, из динамиков звучала музыка. Делая покупки, наводя в доме порядок, готовя ужин, он с удивлением смотрел на себя со стороны. «Это все какое-то наваждение, это все происходит не со мной, это не я», — думал он. Но все получалось само собой, любое дело спорилось.

Ни он, ни она ни разу не заговорили ни о ночном происшествии, ни о разговоре у Булнакова. Они вели себя друг с другом осторожно, нерешительно, и Георг с удивлением почувствовал в этом что-то похожее на остроту ощущений при первом знакомстве. Позже, в постели, после секса, Георг включил ночную лампу, выпрямился, посмотрел на нее и спросил:

— И что теперь с нами будет?

Ее взгляд был спокоен, если не считать ямочки над правой бровью, и Георг не мог понять, что она означала — мыслительную активность или беспомощность и растерянность. Потом она взяла вязаного шерстяного медвежонка, сидевшего рядом с кроватью Георга на радиобудильнике, посадила его себе на грудь и помахала в воздухе его лапами так, как это делают медведи в цирке, прося подачку.

— Я хочу, чтобы ты был счастлив, — ответила она. — По-настоящему счастлив.

Ничего из того, что он хотел ей сказать, не дошло бы до ее сознания. Он мог только прогнать ее, но на это у него не было сил.

На следующее утро он поехал в Марсель, отдал посыльному Мермоза переведенные материалы и получил новые. Он задумался: можно ли их переводить дома или лучше делать это в конторе? В конце концов он сделал ксерокопии чертежей, хотя в инструкции по безопасности это было категорически запрещено, запер оригиналы в сейф, а копии взял с собой. В десять часов вечера, услышав шум мотора, он сложил ксерокопии вчетверо, дождался, когда Франсуаза войдет в дом, залез на перила балкона перед кабинетом и сунул их в водосточный желоб, а когда она подошла к его столу, он как ни в чем не бывало писал письмо. То же самое он проделал и на следующий день, и через день. Потом, за завтраком, занятая исключительно кофе, круассанами и яйцом, она спросила словно невзначай:

— А от Мермоза пока больше ничего?

— Да, пока ничего.

Несколько секунд она помешивала свой кофе, в котором не было ни сахара, ни молока.

— Георг, не делай глупостей, — произнесла она мягко.

В Марселе Георг перенес перевод с копий в оригиналы и, сдав работу, остался очень доволен. Потом он долго сидел над копиями и новыми чертежами, в первый раз пытаясь понять, с чем он имеет дело. Речь шла о каких-то подвесах, это он понял еще в процессе работы. Но что и к чему должно было подвешиваться? Он опять запер оригиналы в сейф, а копии взял с собой в папке.

По дороге домой он громко распевал, чувствуя себя победителем. Он прорвал сеть, которой его опутал Булнаков, и мир снова преобразился. Он ехал быстро, ведя машину с задумчивой уверенностью. В Ансуи навстречу ему попался Жерар, они остановились на дороге и немного поболтали через открытые окна.

— Я еду в Перми за свежим лососем. Может, заглянете сегодня вечером?

14

Георг свернул на проселочную дорогу и поискал глазами овец, которые утром паслись на крутых склонах справа и слева. Они продвинулись далеко вперед.

Включив вторую передачу, он дал газу. Он давно уже отвык думать об амортизаторах и о выхлопе. Солнце, мистраль, едкий дым «Голуаз», боль в висках после четвертого пастиса, тряска на размытых дорогах с засыпанными щебнем выбоинами — все это были привычные, почти родные ощущения.

Пыль за поворотом он заметил раньше, чем увидел или услышал машину. Он удивился: как пыль могла опередить машину? Тяжелый черный лимузин «ситроен» летел на бешеной скорости. За ним клубилось огромное облако пыли. На повороте его занесло, а выровнявшись, он помчался прямо на Георга. Георг прижался к обочине, но «ситроен» правее не взял. Георг нажал на клаксон и, не услышав сигнала, закричал и замахал рукой. Лимузин не реагировал. У него были тонированные зеркальные стекла. Водителя Георг не видел. Он нажал на тормоз, съехал на обочину и уже почувствовал, как правые колеса запрыгали по ее внешней кромке.

Мотор заглох. Дворники судорожно скребли сухое стекло. Георг случайно включил их, ударив по клаксону, и теперь отчаянно пытался выключить, как будто от этого зависел финал сцены. Потом он уже не действовал, а лишь пассивно воспринимал развитие ситуации: стремительно приближающаяся машина, отражение неба и облаков в ее ветровом стекле, елозящие по стеклу дворники, ржавые останки велосипедного колеса в кювете…

Раздался звонкий удар. «Ситроен» в последний миг отвернул в сторону и пролетел мимо, сорвав наружное зеркало. Георг услышал удаляющийся низкий гул мотора, скрежет щебня, разлетающегося под колесами лимузина, потом мощный удар — как выстрел. Когда все кончилось, Георг, сидевший в машине неподвижно, с трясущимися руками, вдруг почувствовал острую боль в левом предплечье, увидел кровь на рубашке и на секунду подумал, что в него и в самом деле стреляли. Но это был осколок зеркала. Ничего страшного.

Он завел двигатель и поехал дальше. Все манипуляции, связанные с управлением автомобилем, он производил машинально, на рефлекторном уровне. Шок наступил с запозданием. Когда он через несколько минут остановился перед своим домом, его всего трясло. Он огромным усилием воли взял себя в руки, вылез из машины, достал из почтового ящика почту, открыл ворота, прошел на террасу, сел в кресло-качалку, откинулся на спинку и закрыл глаза. Ему хотелось курить, но сил достать из пачки сигарету и прикурить не было.

Минут через пятнадцать стало легче, он смог наконец открыть дверь, достать пиво из холодильника и принести его к креслу-качалке. Пиво было холодным и крепким, сигарета показалась особенно вкусной, поэтому дрожь вскоре прошла и лишь изредка напоминала о себе мимолетным, мгновенным ознобом. Раскачиваясь в кресле, Георг принялся за почту. Письмо от родителей, брошюра от адвокатской палаты. В толстом пакете он обнаружил американскую книжку карманного формата. Одно сомнительное издательство просило его перевести ее. Георг давно предлагал им свои услуги и уже успел похоронить надежду на сотрудничество. Книга была третьесортная, но он обрадовался.

Потом он вдруг вспомнил, что кошки не вышли его поприветствовать. Он отправился на кухню, нарочито громыхая банками с кормом, наполнил их плошки и поставил на обычное место.

— Белоснежка! Допи! Снизи!

Он вышел к воротам. Сливы уже поспели, лаванда цвела и благоухала, щебетали птицы, и звенели цикады. Дул ласковый ветер. Георг оценивающе посмотрел на небо. Нет, сегодня дождя уже не будет, придется поливать огород из шланга. А потом — аперитив в баре «У пруда» и тальятелли с лососем в «Старых временах».

Он нашел их у гаража. Они лежали, свернувшись клубочками, как будто спали, но глаза и рты их были открыты. Кровь местами влажно поблескивала на солнце, а кое-где уже успела впитаться в песчаную почву. На затылках виднелись маленькие аккуратные ранки. Неужели есть такой мелкий калибр? Или их убили острыми стрелками, которые применяют в спортивной стрельбе?

Георг присел на корточки и погладил их. Они были еще теплыми.

Зазвонил телефон. Георг медленно поднялся, пошел к телефону и снял трубку:

— Алло.

— Вы нашли их? — Это был Булнаков.

— Да.

Георг с удовольствием выругался бы, пригрозил Булнакову, но у него просто не было сил говорить.

— Господин Польгер, я вас предупреждал, что это не игра. В последние дни я все ждал, проявлял терпение и надеялся, что вы образумитесь. Вы, похоже, неправильно поняли ситуацию. Вы, наверное, подумали: ничего, старик Булнаков подергается-подергается, потом успокоится и пойдет своей дорогой. Нет, господин Польгер, старик Булнаков пойдет своей дорогой только после того, как получит то, что ему нужно.

Короткие гудки.

Георг застыл с трубкой в руке. Он услышал все, что сказал Булнаков; он и сам знал, что в последние дни жил в каком-то нереальном, вымышленном мире. Но он не знал, что ему делать с этим знанием. Ты лежишь в постели и мерзнешь, но снаружи еще холоднее, и тебе не остается ничего другого, как натянуть на себя тонкое одеяло, укрыться и не двигаться, чтобы сохранить последние крохи тепла. Какая польза в этом знании — что холод слишком силен, а одеяло слишком тонкое? Что тут можно сделать? Сказать себе, что все равно замерзнешь, поэтому чем скорее, тем лучше?

«А зачем замерзать? — спросил он себя. — Все, что от меня требуется, — это с открытыми глазами делать то, что я все равно делал бы с закрытыми. Мне нужно всего-навсего продолжать свою работу и время от времени давать Франсуазе возможность… Мне даже не нужно проявлять никакой активности. Просто плыть по течению и принимать все как есть. В жизни столько всего, что мне не нравится и с чем я не согласен, но я принимаю это как есть. То, что русские будут все знать о вертолете, который имеют или еще только разрабатывают европейцы, в конце концов, не самое страшное в этом мире. Может быть, это даже хорошо, может быть, это, наоборот, будет способствовать стабилизации пресловутого военного паритета и укреплять мир.

Речь не о том, что я делаю, а о том, что я это делаю, потому что от меня этого требуют. Я не многого добился в жизни, но я никогда не делал того, чего не хотел делать. Конечно, меня иногда не устраивали те или иные обстоятельства. Но то, что я в конце концов при этих обстоятельствах делал, всегда зависело от меня. Гордость это или упрямство, жажда свободы или чудачество, сейчас не важно».

Гибель кошек еще не дошла до сознания Георга. Он знал, что их больше нет. Но это знание было каким-то абстрактным. Выкопав яму и положив их туда, он заплакал. Но когда позже он сидел на пороге каминной и смотрел в сгущающуюся тьму, ему все казалось, что из-за угла вот-вот выйдет Допи.

15

Франсуаза уже все знала:

— Я была в офисе, когда эти два типа вернулись. Булнаков, правда, сразу же меня отослал, но я еще успела все услышать. Бедный ты мой!

— Ты их не любила.

— Неправда. Я их не любила так, как ты, но все же любила.

Она стояла, прислонившись к двери, и гладила его волосы.

— У Жерара свежий лосось, но мне, честно говоря, не до еды. А ты хочешь есть?

Она прижалась к нему и обняла его:

— Пойдем в постель.

Но ему было и не до секса. Они лежали в постели, Франсуаза сначала просто держала его в объятиях и все повторяла: «Милый, милый». Потом стала целовать его, пытаясь возбудить. Но ему впервые были неприятны ее прикосновения. Она отстранилась от него, легла на живот, скомкав подушку, подложила ее под голову и посмотрела на него сбоку:

— У нас в холодильнике еще есть шампанское. Хочешь?

— И что ты собираешься праздновать?

— Я не собираюсь ничего праздновать. Но может, тебе станет немного легче. К тому же все теперь позади… Я так рада, что все уже позади.

— Что позади?

— Вся эта чушь. Эта твоя глупая борьба с ними. Я так за тебя боялась.

Георг сел:

— Они что, признают, что проиграли? Они уезжают? Что тебе известно?

— Они?.. Ничего подобного! Это ты должен был признать свое поражение… Я думала, ты теперь… Я надеюсь, ты не собираешься… — Она тоже села и изумленно уставилась на него. — Неужели ты до сих пор так ничего и не понял? Они тебя уничтожат. Они тебя раздавят, как… Они угробили человека ради этих дурацких чертежей, и сейчас речь не о кошках, а о тебе!

Глядя сквозь нее, он медленно, упрямо, с отчаянием в голосе произнес:

— Я не могу дать им чертежи.

— Ты что, спятил? Тебе что, жить надоело? Тебе все равно — живой ты или мертвый? Вот это все — жизнь! — Она схватила его руки и стала прикладывать их к своим ляжкам, бедрам, грудям, к животу. — Вот это, это, это!.. — Она заплакала. — Я думала, ты любишь все это. Я думала, ты меня любишь!

— Ты же знаешь, что люблю.

Он и сам почувствовал всю неубедительность своих слов, и она тоже с разочарованием смотрела на него сквозь слезы. Так, словно у нее на глазах разбилась какая-то дорогая красивая вещь, рассыпавшись на множество осколков.

Больше она не заговаривала об этом, не пыталась уговорить его отдать Булнакову чертежи. Она принесла шампанское, и после третьего бокала они занялись любовью. Рано утром она тихонько выскользнула из постели, и, когда в семь часов он проснулся, ни ее, ни зеленой малолитражки уже не было.

Георг не придал этому значения. Он принялся за перевод и лишь после обеда отправился за покупками в Кюкюрон. После магазинов он выпил бокал пива в баре «У пруда», поболтал с Жераром, и, поскольку тому как раз надо было ехать в Лурмарен за вином — а ему вино тоже не помешало бы, — он составил Жерару компанию. Домой он вернулся в сумерках.

Выйдя из машины, он достал из кармана ключ, но, подойдя к дому, увидел, что дверь открыта. Взломана. Внутри царил хаос: содержимое шкафов, полок и ящиков валялось на полу, мягкая мебель была изрезана ножом, пол на кухне усеян целой и битой посудой, банками, овсяными хлопьями, спагетти, печеньем, кофейными зернами, пакетиками с чаем, помидорами, яйцами, — они все перевернули вверх дном. Георг прошел по комнатам, сначала осторожно, стараясь не наступать на одежду, книги, пластинки, вазы, пепельницы, бумаги, потом махнул рукой и перестал обращать на это внимание. Теперь это уже не имело значения. Время от времени он ногой переворачивал или отодвигал что-нибудь в сторону. «Смотри-ка, — удивился он, — телеобъектив, который я давно уже ищу! И даже не разбился. А вот и пепельница с логотипом „Гиннес“, которую я сто лет не видел и уже решил, что ее прихватил с собой кто-нибудь из гостей».

Чертежи лежали в водосточном желобе. Георг отыскал в этом хаосе словарь, линейку и ручку, расчистил место на письменном столе, придвинул стул и принялся за работу. Перевод надо было закончить к завтрашнему утру. С уборкой ему поможет Франсуаза. Он удивился, насколько равнодушным его оставил этот обыск и разгром.

Франсуаза не приехала. В полночь Георг отправился в Кадене. Окна ее квартиры были темными, малолитражка перед домом не стояла. «Значит, она уже у меня», — подумал он. Но когда он вернулся домой, ее машины там тоже не оказалось.

Ночь была светлой, и, когда Георг погасил свет и лег в постель — на свежую простыню поверх распоротого матраца, — ему хорошо был виден беспорядок в комнате. Он не узнавал силуэтов и очертаний интерьера, которые привык видеть с кровати. Слева они опрокинули маленький шкаф, а справа сбросили со стены картину. Кровать возвышалась, как остров, посреди разбросанных по полу брюк, рубашек, курток, пуловеров и носков. В гуще этих тряпок что-то поблескивало. Георг не выдержал, встал и посмотрел — это оказалась пряжка от ремня.

Уснуть ему никак не удавалось. Так же как он хотел, но не мог закрыть глаза и не видеть этого хаоса — так же тщетно он пытался не видеть всего, что с ним уже произошло и что ему еще предстояло. Хотя видеть, в сущности, было нечего. Вернее, если он что-то и видел, то сделать все равно ничего не мог. Устранить последствия разгрома в доме означало закатать рукава и навести порядок. А что означало устранить последствия той ситуации, в которой он оказался по милости Булнакова? Взять кольт и перестрелять всю эту банду? Георг натянул одеяло на голову. «Единственное, что я могу, — это натянуть одеяло на голову и надеяться на то, что когда-нибудь они от меня отстанут и смоются, — подумал он. — Какой им смысл меня убивать? Зачем им моя жизнь? Какая им от этого польза?»

В конце концов он опять встал, включил свет, спустился вниз и, порывшись там, где нашел телеобъектив, откопал и фотоаппарат — тоже целый, а потом и новую пленку. «Они оставили упорядоченный хаос, — подумал он. — Если мне что-то понадобится, надо просто искать на полу перед соответствующими шкафами и ящиками». Он зарядил фотоаппарат и поставил будильник на шесть часов.

«Перестрелять эту банду» он не мог, но мог сфотографировать. На тот случай, если ему все же придется иметь дело с полицией или если он захочет все это кому-нибудь более или менее убедительно рассказать. Но он понимал, что на самом деле эта «фотосессия» нужна ему именно как своеобразный суррогат расстрела.

В половине восьмого он уже сидел в засаде в Кадене. Поскольку одновременно держать под «прицелом» вход в офис в маленьком переулке и стоянку у памятника барабанщику он не мог, он решил наблюдать за стоянкой. «Если удастся щелкнуть их вместе с машинами, да так, чтобы были видны номера, — это уже будет неплохая зацепка для полиции», — думал он.

Он приехал в Кадене в семь часов, припарковал машину как можно дальше, у церкви, и стал выбирать наблюдательный пункт на площади с «Барабанщиком». Углы улиц, подъезды домов, выступы стен — везде, где у него был хороший обзор, он и сам оказывался на виду. В конце концов он направился в дом напротив стоянки и позвонил в квартиру на втором этаже. Семья сидела за завтраком. Ах, репортер газеты? Надо же, как интересно! Значит, он хочет снять площадь в утреннем свете? Статья о Кадене в «Пари-матч»? Но их-то дом он, конечно, тоже снимет? Георг охотно дал обещание увековечить и их дом, получил чашку кофе, повозился на подоконнике с объективами, изо всех сил изображая репортера. Машины Франсуазы не оказалось перед ее домом и утром.

В восемь часов зеленая малолитражка въехала на площадь. Из нее вылезли двое мужчин. Георгу были знакомы их лица: он видел их в булнаковском офисе. Его охватил панический страх. Что они сделали с Франсуазой? Сначала кошки, потом обыск… Неужели… Нет, только не это! Только не Франсуаза!.. Эти двое еще стояли у машины, когда приехал на своей «ланче» Булнаков. Он остановился, но из машины не вышел, те двое сами подошли к нему. Георг делал снимок за снимком: Булнаков лицом к объективу, сидит в машине, положив руку на открытое окно, Булнаков вместе с двумя типами рядом с его машиной, потом рядом с «ситроеном» Франсуазы, потом один на площади, глядя вслед уезжающей малолитражке. Если снимки получились, то лица и номера машин будут хорошо видны.

Георг поехал в Марсель и прослушал сообщения на автоответчике. От Франсуазы никаких вестей. Вечером тоже — ни Франсуазы, ни записки на двери. Уезжая, Георг закрыл взломанную дверь в кухню изнутри на засов, а дверь каминной решил пока использовать как входную. Ключа от нее у Франсуазы не было. Может быть, она приезжала, не смогла попасть в дом и обиделась? Но в любом случае она, скорее всего, оставила бы записку. Несколько раз он звонил ей на работу, но она не снимала трубку. Ее машины опять не было перед ее домом, на звонок никто не открыл, а шторы на окнах были задернуты.

Так прошло несколько дней. Никаких следов Франсуазы. Ни Булнаков, ни его люди тоже больше не напоминали о себе. Никаких актов вандализма в отношении дома, сада или машины. Георг еще одно утро провел в засаде в Кадене. На этот раз он поджидал их в переулке, ведущем к офису Булнакова, и сфотографировал их входящими в подъезд дома: самого Булнакова, тех двоих и какую-то молодую блондинку, которую он до этого никогда не видел. Франсуаза не появлялась. Не приезжала к нему, не возвращалась к себе домой и не отвечала на звонки, когда он звонил ей в офис.

В конце концов это ожидание и страх за нее так измучили Георга, что он уже готов был позвонить Булнакову и объявить о своей капитуляции: мол, бери все, что хочешь, я все тебе принесу, достану, украду, скопирую, сфотографирую — только верни Франсуазу!

16

Утром он приехал в свой офис и открыл сейф, в котором хранил оригиналы чертежей. Он хотел перенести перевод с копий в оригиналы.

Сигарет не было. Пачки «Голуаз», которую он позавчера положил в сейф на оригиналы, — он это хорошо помнил. Он всегда так делал. Для него, как и для любого заядлого курильщика, не было ничего страшнее, чем оказаться ночью без сигарет. Время от времени он оставался в конторе допоздна и знал, что бар внизу в это время закрыт.

Дело было не в сигаретах. Сигареты у него были. К тому же исчезнувшую пачку, которая лежала на оригиналах, он нашел — в нижнем отделении. Кто-то открывал сейф.

Секретарша, Крис, Моник, Изабель — вряд ли это был кто-то из них; они все давно знали друг друга. Они, еще до Георга и на более выгодных условиях работавшие на Морена, искали в Провансе спокойной жизни, нашли ее в качестве переводчиков и были рады, что после смерти Морена могут продолжить эту работу под началом Георга. Они не завидовали ему и даже иногда, щеголяя своим статусом молодых пенсионеров, добродушно поддразнивали его, своего ровесника, иронизируя по поводу его руководящей должности и связанного с ней перманентного состояния загнанной лошади. Так что они вряд ли могли пойти на такую подлость.

Разве что Булнаков подкупил или шантажировал кого-нибудь из них. «Мы ведь все продаемся, — подумал Георг. — Это лишь вопрос цены. И удивительно не то, сколько людей продается и какие мерзости совершаются ради денег, а то, как дешево продает себя большинство людей. Мысль о соотношении цены и нравственности напрашивается сама собой: крупные взятки делают успех подкупа настолько гарантированным, что продажность уже не кажется безнравственной. Безнравственно лишь продавать себя слишком дешево». Георг не испытывал злости при мысли о том, что его сотрудники могли продаться Булнакову. Его злило другое — необходимость менять замок сейфа и впредь быть постоянно начеку. Положительный момент данной ситуации заключался в том, что они с Франсуазой, по идее, должны были быть вне опасности. Но тогда тем более было непонятно, куда она могла пропасть и что с ней могло произойти. Может, она в Марселе и ее объект теперь — Крис?

Он выглянул в окно. Задний двор, белье на веревке между окнами, свежевыкрашенный дом на фоне обшарпанных стен, высокие кирпичные трубы на крышах, крики играющих детей. Дальше, за крышами, — высотные дома, церковная башня. Неужели где-то здесь, в этом городе, Франсуаза сидит и поджидает Криса или, чего доброго, готовится провести с ним ночь? «Не сходи с ума! — одернул он сам себя. — У тебя уже паранойя на почве ревности. Ты еще ни разу не видел Криса ни с одной женщиной и не раз спрашивал себя, не гомик ли он».

Все было гораздо проще. Во время обыска у него в доме они сделали слепки с его ключей. Он держал их в папке, в которой возил с собой чертежи и тексты для перевода. И которую он, конечно же, оставлял дома, отправляясь за покупками в Кюкюрон.

«Ну, погоди, Булнаков! — подумал он. — Так просто, голыми руками, ты меня не возьмешь!» Он позвонил в мастерскую и заказал новый замок для входной двери в офис и для сейфа. К вечеру заказ был выполнен. В обед он был по делам в городе и в каком-то магазине случайно нашел открытку, на которой был изображен высунутый язык. Уходя на ужин и закрывая офис, он повесил ее на дверь.

На ночь он остался в Марселе. Мермоз не успел получить новые чертежи и обещал прислать их завтра с курьером. Крупный заказ, последний из текущей серии. Георгу срочная работа была более чем кстати. Ему предстояло пережить выходные. Первые выходные без Франсуазы. Он уже не верил в то, что она объявится. Как и в то, что ей грозила опасность или что с ней что-то случилось. Какой им был смысл убивать ее, после того как они без проблем получили все чертежи? Нет, просто Франсуаза бросила его как ненужную вещь. Он утратил свою актуальность для Булнакова и, следовательно, для нее.

Он переночевал в офисе на тахте. Вечером он много выпил и не слышал, пытались ли люди Булнакова проникнуть внутрь или нет. Открытки с высунутым языком на дверях не было. Но ее мог взять кто угодно.

Курьер от Мермоза приехал только к вечеру. Он привез два толстых рулона с чертежами и целую стопку инструкций и пояснений. Пока Георг все это отксерокопировал, за окнами стемнело. Он так хорошо знал дорогу домой, так часто ездил по этому маршруту и днем и ночью в час пик, в любую погоду — один раз даже в снегопад, — что ехал как на автопилоте. Пока не обратил внимания на машину, которая следовала за ним как привязанная. Он заметил ее на автомагистрали, на последнем отрезке пути от Экса до Пертюи. В Пертюи он попытался оторваться от нее. На одном из перекрестков ему удалось проскочить на красный свет перед грузовиком, потом он какое-то время петлял по узким улочкам. Но когда он за городом выехал на дорогу в Кюкюрон, они уже ждали его и опять сели ему на хвост. Теперь у него не оставалось сомнений: им был нужен именно он.

На подъеме он выжал из старенького «пежо» все, что мог. Но выжимать было почти нечего, и они легко держали нужную дистанцию. Несколько обгонов ему тоже не помогли: они тут же вновь оказывались за ним.

За Ансуи дорога опустела. Георг все еще гнал изо всех сил. Он решил ехать не домой, а прямо к «Старым временам» и там как следует посигналить, чтобы привлечь внимание посетителей ресторана и бара напротив, где играли в карты и бильярд. Страха он не испытывал. Почти не испытывал. Все внимание его было сосредоточено на дороге и на управлении. Он уже не сомневался в том, что они едут за ним не случайно, и, конечно же, не мог не думать о Булнакове и его людях, о материалах на заднем сиденье и об открытке с высунутым языком, которая, возможно, их разозлила. Но что особенного они могли сделать ему на этой дороге, по которой он ездил уже тысячу раз, между Ансуи и Кюкюроном, где его все знали? И потом, может быть, это вовсе и не они, а просто какие-нибудь пижоны, которые смеха ради решили поездить с ним наперегонки.

Это были не пижоны. Перед самым поворотом на грунтовую дорогу, ведущую к его дому, они догнали его и, поравнявшись с ним, стали резко выдавливать его на обочину. Георг затормозил, «пежо» соскочил на откос и уткнулся в кювет. Георг ударился головой о рулевое колесо.

Они вытащили его из машины. Он еще ничего не соображал, одна бровь у него была разбита. Он поднял руку, чтобы потрогать рану, и в ту же секунду получил сильный удар в живот, потом еще и еще один. Он был не в состоянии даже попытаться защищаться; удары сыпались на него градом, он не мог предвидеть, откуда будет следующий удар и как от него защититься. Каждый удар — новая боль и новая порция страха.

Наконец он обмяк и потерял сознание. Его нашел сосед в тот момент, когда он, придя в себя, выпрямился и заглянул в машину, чтобы убедиться в том, в чем почти не сомневался: мермозовских материалов на заднем сиденье не было. Без сознания он пролежал недолго. У Ансуи он взглянул на часы — было без четверти десять, теперь часы показывали ровно десять.

Ему не удалось отговорить соседа не вызывать полицию и «скорую помощь».

— Вы посмотрите на себя! Вы только посмотрите на себя! — причитал тот.

В боковом зеркале Георг увидел свое залитое кровью лицо. У него все болело так, что он едва держался на ногах.

— Переломов нет, — сказал врач, осмотрев его и зашив бровь. — Внутренних повреждений я тоже не нахожу. Можете ехать домой. Постарайтесь несколько дней поменьше двигаться, соблюдайте щадящий режим.

17

Рассеченная бровь заживает, а ушибы хотя и болят на следующий день сильнее, но на третий уже меньше, чем в первый, а начиная с четвертого напоминают постепенно слабеющую мышечную боль. Еще ночью, после того как его допросили в полиции и привезли домой, Георг принял горячую ванну, в субботу больше лежал на кровати или в гамаке, а в воскресенье, получив из мастерской машину, уже поехал в «Старые времена» ужинать. «Все могло быть гораздо хуже, — утешал он себя, — скоро полегчает, скоро все пройдет». Но по мере того как ослабевала физическая боль, крепло чувство беспомощности. Он никогда так конкретно не думал об этом, но, как он сейчас заметил, всегда это чувствовал. «Мое тело, здоровое или больное, — это мой дом, подобно тому дому, в котором я живу, более того — оно есть выражение моей целостности. Без него моя целостность не более чем иллюзия. То, что оно есть, что я обитаю в нем, что только я один имею на него права, было важной составляющей моего мироощущения. Такой же важной, как твердость земли под ногами».

В детстве, во время отпуска в Италии, Георг стал очевидцем землетрясения, и то, что земля, по которой люди так уверенно ходят, оказалась настолько ненадежной и способной качаться и дрожать, как палуба корабля, глубоко потрясло его. Теперь же ужас сознания собственной беспомощности, когда его вытащили из машины и избили, ужас сознания того, что его тело можно так же легко взломать и разгромить, как и его дом, оказался гораздо страшнее физической боли.

Наконец, когда остро-болезненное состояние, при котором каждое движение причиняет боль, прошло, когда он снова мог нормально ходить, сгибаться, распрямляться, все чувства в нем заглушили злость и ненависть. «Они отняли у меня Франсуазу, избили меня, убили моих кошек, проникли в мой дом, в мой офис. Они воспользовались мной как предметом, как отмычкой и получили все, что им было от меня нужно и что я отказывался им дать.

Если я позволяю проделывать со мной такое, то цена мне не больше, чем вот этому камню, или садовому шлангу, или окурку. И пусть это будет последнее, что я успею сделать в жизни, но я сделаю из Булнакова отбивную или взорву его вместе с машиной, а еще лучше — вместе с этими скотами, которые чуть не убили меня».

Он мысленно рисовал себе картины мести, одну страшнее другой. Эти картины не отличались оригинальностью, он оперировал образами знакомых по многочисленным фильмам героев и мстителей. Когда его фантазия иссякла и он попытался строить конкретные планы, то сразу же заметил, как мало знает о своих врагах. Сколько людей у Булнакова? Где он живет? Что он делает целый день?

В понедельник ему нужно было в Марсель, и он поехал через Кадене. Это был приличный крюк, но можно было проехать мимо квартиры Франсуазы. Движимый надеждой, которую он якобы уже похоронил, Георг высматривал Франсуазу. Входить в дом он не хотел.

Зеленая малолитражка стояла на месте. Припаркованная, как обычно, на другой стороне узкой дороги, на обочине, левые колеса на асфальте, правые — вплотную к живой изгороди. Георг остановился у ворот, в несколько прыжков преодолел ступеньки, пробежал по усыпанному галькой дворику и остановился перед входом. Франсуаза никогда не запирала входную дверь, когда была дома. Но сегодня дверь была заперта. Отступив на несколько шагов и посмотрев наверх, Георг с удивлением увидел, что шторы на окнах по-прежнему задернуты. Он постучал в дверь, подождал, постучал еще раз.

На дороге посигналил грузовик, который медленно и осторожно пытался протиснуться мимо машины Георга. Одно из верхних окон виллы открылось, и Георга окликнули. Он поднял голову.

— Кого вы ищете?

— Мадам Крамски. Я видел ее машину у ворот.

— Мадемуазель Крамски? Она съехала с квартиры еще неделю назад. А машина… Это не ее, а моя машина. Она брала ее у меня напрокат. И срок аренды истекает только сегодня.

— Но вы же сказали, что она еще неделю назад…

— Подождите, я сейчас спущусь.

Георг ждал, стоя у ворот виллы. Через две-три минуты вышел пожилой мужчина в халате:

— Доброе утро. Вы, кажется, друг мадемуазель? Я уже видел вас здесь. Она снимала у меня квартиру и брала напрокат машину. Машину она пока оставила за собой, сказала, что она ей еще понадобится на пару дней.

— А у вас нет ее нового адреса?

— Нет.

— А что вы будете делать с ее почтой?

— С почтой? Мадемуазель никогда не получала ни писем, ни газет.

— Послушайте, это очень важно. Вы ведь не дали бы ей напрокат машину, не зная даже ее нового адреса?

— Спокойно, спокойно! Мадемуазель снимала у меня жилье не первый месяц, я уж знаю, кому верить, а кому нет. Вы же сами говорите: машина стоит у ворот. До свидания.

Георг медленно спустился по ступенькам и, остановившись перед воротами, глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Его опять переполняла злость. Сейчас он поедет к Булнакову и заставит его говорить.

Он припарковался у памятника маленькому барабанщику и пошел по рю Д’Амазон. Медной таблички над кнопкой звонка уже не было. Георг еще раз проверил номер дома и убедился, что не ошибся: дом был тот самый, но табличка исчезла. К двери подошел какой-то молодой парень в белом халате, сказал Георгу: «Открыто» — и вошел в подъезд. Георг поднялся вслед за ним на второй этаж. Дверь в контору стояла настежь, таблички на ней тоже не было, а в помещении работали маляры.

— Что здесь происходит? — обратился Георг к белому халату, вместе с которым поднимался по лестнице.

— Сами видите — ремонт, — ответил тот. Это был веселый парень с нагловатым лицом. На лестнице он всю дорогу насвистывал.

— А куда девался старый съемщик?

— Мсье Булнаков? Он-то и дал нам заказ. — Парень рассмеялся. — И уже выплатил денежки.

— А кто владелец дома? Вы его знаете?

— А, вы интересуетесь квартирой. Мсье Плакар живет на первом этаже.

Георг уже заранее знал, что ему скажет мсье Плакар. Мсье Булнаков не оставил своего нового адреса. В субботу после обеда он со своими сотрудниками забрал из офиса вещи.

— А всю мебель он подарил мне. Мы с сыном вчера перенесли ее в подвал. Вас не интересует офисная мебель?

— Офисная мебель? Нет, спасибо.

Георг пошел к выходу. «Наваждение какое-то! — подумал он. — Все исчезло, испарилось, как наваждение».

18

Вся его жизнь превратилась в наваждение. То, что все изменилось, Георг сначала заметил в своем бюро переводов. Заказ от Мермоза, из-за которого он подвергся нападению, оказался не просто последним заказом текущей серии, но вообще последним. Про Георга как будто забыли. Он позвонил, поинтересовался, что случилось, его вежливо отшили: мол, как только что-нибудь будет, он тут же об этом узнает. Когда он позвонил второй раз, ему четко и ясно сказали, что в услугах его бюро переводов больше не нуждаются. Другие более или менее солидные работодатели тоже ушли один за другим. В течение месяца фирма оказалась на грани банкротства. Не то чтобы переводов вообще не было, но их было слишком мало, и доходов не хватало даже на арендную плату и жалованье секретарше.

Потом начались проблемы с полицией. Допросив его после нападения, они вполне удовлетворились тем, что он не знает, кто и почему на него напал. Оба полицейских, занимавшиеся этим делом, проявили к нему сочувствие и выразили искреннее сожаление по поводу случившегося. Через две-три недели к нему явились двое других. Их интересовали детали происшествия. Маршрут поездки, что он с собой вез, что произошло и как все выглядело на самом деле, как он объясняет себе, что напали именно на него, и если бы он сам задумал совершить подобное нападение — неужели выбрал бы старый «пежо»? И почему он уехал из Карлсруэ в Кюкюрон? На какие средства он здесь жил и живет? Нет, они намерены довести это дело до конца. И они периодически приходили, вдвоем или по одному, и задавали те же вопросы.

Местный жандарм тоже взял его на мушку. Он был единственный полицейский в Кюкюроне, и его знала каждая собака, как и он знал каждую собаку. Когда ему приходилось вызывать эвакуатор, чтобы убрать припаркованную кем-нибудь во хмелю прямо посреди дороги и забытую машину, или организовывать тушение пожара, или взламывать по просьбе судебного пристава чью-то дверь, на него не обижались. Разве можно обижаться на зубного врача за то, что он пользуется бормашиной и поневоле причиняет пациенту боль? А полицейский, как и хороший стоматолог, тоже никому без нужды не причиняет боли.

То, что инспектор вдруг перестал отвечать на его приветствие, Георга сначала не удивило. «Он меня просто не заметил, — успокаивал он себя. — Задумался, наверное, или принял за туриста».

Однажды он сидел днем за столиком перед баром «У пруда». С ним были Жерар и Надин. К ним как раз на минутку подсел хозяин. Другие столики тоже были заняты — рынок только что закрылся. Машину Георг поставил, как обычно, у пруда, под старыми платанами, где всегда парковались и другие. К столику подошел жандарм.

— Это ваша машина? — спросил он Георга и показал на желтый «пежо».

— Да. Но…

Георг не успел сказать: «Вы же и сами это знаете» — и поинтересоваться, в чем дело.

— Уберите ее.

Георг был больше удивлен, чем возмущен:

— Почему? Там все паркуются.

— Вы что, вздумали со мной пререкаться? Я вам сказал: уберите машину! — Жандарм повысил голос.

Все вокруг посмотрели в их сторону и прислушались. Георг скользнул взглядом по любопытным и безучастным лицам. Хозяин поднялся из-за столика и вернулся за стойку. Жерар помешивал свой кофе, стараясь не встречаться с Георгом глазами. Надин теребила свою сумку.

Георг взял себя в руки:

— Объясните мне, пожалуйста: почему именно мне нельзя там парковаться?

— В последний раз повторяю: уберите машину!

Георг еще раз обвел взглядом публику. Большинство из них он знал, со многими частенько болтал, играл в бильярд или настольный футбол, угощал их рюмкой перно, или они угощали его. После двух лет, проведенных в Кюкюроне, и особенно сейчас, летом, когда по улицам праздно бродят туристы, озирая все вокруг глазами пришельцев, он чувствовал себя своим. Но он не был своим. На этих лицах он увидел не только любопытство и безучастность людей, не желающих наживать себе из-за него неприятности, но и ехидное злорадство. Он встал и пошел к машине. Это было что-то вроде наказания шпицрутенами. Он не стал искать другое место для парковки, а поехал домой.

С того дня все стали относиться к нему как-то иначе. В булочной, в мясной лавке, в продуктовом магазине, на почте, в баре, на улице. Может, ему просто показалось? Рассеянно-задумчивый взгляд в сторону, избавляющий от необходимости здороваться, замедленная реакция булочницы, у которой он покупал хлеб, едва заметная снисходительно-презрительная небрежность, с которой хозяин бара принимал и выполнял его заказ, — он не смог бы доказать это ни перед одним судом, но он чувствовал это. И то, что заведующий местным филиалом банка вдруг попросил его зайти к нему в кабинет, его совсем не удивило. Несколько месяцев подряд его счет регулярно пополнялся, и вдруг — тишина, а то, что осталось, тает на глазах: неудивительно, что банк проявляет бдительность. Хозяин дома, который он снимал, и раньше был с приветом. Иначе чем объяснить, что он каждый вечер делал пару кругов вокруг его дома на своей «симке»? Но теперь ему вдруг принялась названивать его жена: мол, им так жаль, но их дочь возвращается из Марселя в родные края и хотела бы поселиться в этом доме, так что надо подумать о досрочном расторжении договора об аренде, заключенного на четыре года.

Георгу нечего было всему этому противопоставить. У него уже не было ни сил, ни мужества, ни веры в себя. «Я уже как одна сплошная открытая рана», — думал он.

У него больше не было ничего, чем он мог бы заглушить мысли о Франсуазе, подавить тоску по ней. Он мысленно обращал к ней бесконечные монологи, полные горечи: «Я дал тебе свою любовь, и ты взяла ее, но тебе нужен был только секс. Ты так же, как и я, наслаждалась нашими ночами, так же без оглядки, с наслаждением отдавалась мне, как я тебе. Но для меня секс был печатью, скрепившей нашу любовь, а для тебя — просто сексом, похотью, которую можно по желанию возбуждать и удовлетворять и которая ничего не скрепляет. Если я мог так ошибиться, если ты так легко могла ввести меня в заблуждение, если даже такая отдача не способна скрепить любовь — во что же мне еще верить? Как и кого мне после этого любить?»

Георг неутомимо осыпал ее упреками. Но даже нелепейшие обвинения не могли ее вернуть. Когда нас покидают, мы ищем спасения в обвинениях — чтобы те, кто нас бросил, оправдывались и извинялись и тем самым были с нами. В этом смысле мы всерьез воспринимаем свои обвинения, но вообще готовы на любой вид амнистии. Георг и сам это знал.

Он пытался проявлять благоразумие. «Боль разлуки — это фантомная боль, — говорил он себе. — Как может болеть то, чего уже нет?» Но на каждом шагу по малейшему поводу он получал неопровержимые доказательства того, что фантомная боль не просто фантом, что как боль этот фантом очень даже реален. Например, он сидел в ресторане, хорошо поужинав или пообедав, курил, потягивая кальвадос, и вдруг перед его мысленным взором появлялась она, прямо напротив. Удовлетворенно вздохнув и откинувшись на спинку стула, она поглаживала живот. Ему этот жест всегда был неприятен. Но как больно становилось при виде этой воображаемой картины! Или он находил в раковине умывальника каштановый волос, и на него обрушивался водопад прекрасных и дорогих воспоминаний, хотя обычно ее волосы в раковине его немного раздражали, к тому же этот волос вообще мог принадлежать кому угодно.

Он пытался лечиться циничными сентенциями, которые казались ему остроумными или хотя бы занятными. Роман нельзя завершить расставанием. Его нужно продолжить и вплести в полотно своей биографии или забыть. Забвение есть свалка жизни. Пожалуйте на свалку, мадемуазель Франсуаза!

Но это ничего не меняло — он по-прежнему тосковал по ней. Когда просыпался, когда садился завтракать, когда возился в огороде и почти физически ощущал спиной пустоту дома — каждому знакомо это чувство. Делать ему, в сущности, было нечего. Он проживал последние деньги. Как жить дальше, он не знал и не в состоянии был даже думать об этом. Часто он по полдня просиживал в кресле-качалке, глядя невидящим взором на деревья.

19

В сентябре Георга навестил старый друг из Гейдельберга. В первый вечер времени на общение было не много, и они только за полночь растопили камин и откупорили бутылку вина.

— Хочешь, расскажу одну сумасшедшую историю? — спросил Георг и поведал обо всем, что с ним приключилось.

— Я тогда видел Франсуазу всего несколько минут, после твоего праздника. У тебя есть ее фотографии?

— Фотографировал-то я ее много, но либо она сама забрала все фотографии, либо они пропали во время обыска. Одна у меня, правда, осталась…

Георг встал и принес снимок. Франсуаза читала, сидя на тахте в своей квартире, и глаза ее были опущены.

— Вот теперь вспомнил, — сказал друг. — А что это за картина у нее на стене?

— Это церковь в Варшаве, в которой венчались ее родители.

Через некоторое время друг еще раз попросил показать фотографию. Георг протянул ее ему и пояснил:

— Неудачный снимок. Она не любила фотографироваться, поэтому я часто щелкал ее незаметно. Но некоторые фото все же…

— Это не Варшава, — перебил его друг. — Я знаю эту церковь. Сейчас, может быть, даже вспомню название… Она находится в Нью-Йорке.

Георг удивленно посмотрел на него:

— В Нью-Йорке?.. При чем тут Нью-Йорк?

— Не знаю. Я знаю одно: это Нью-Йорк, собор, который еще недостроен. Сент-Джон… Святой Иоанн, точно. Огромная махина. По-моему, самая большая церковь после собора Святого Петра.

— Нью-Йорк… — задумчиво повторил Георг, недоверчиво покачав головой.

В следующие дни он то и дело заводил об этом речь:

— Нет, ты действительно уверен, что эта церковь на картине и в самом деле находится в Нью-Йорке?

— Повторяю: я, конечно, не исключаю, что точно такая же церковь есть и в Варшаве. В Висбадене, например, есть церковь, построенная по проекту Шинкеля. Главный архитектор города купил чертежи в Берлине и построил по ним копию. И кажется, точно такая же церковь стоит где-то в Берлине или под Берлином. Но в данном случае мне трудно себе такое представить, американцы скорее взяли бы в качестве образца Шартр, чем Варшаву, а полякам строить по американским образцам — сам понимаешь…

В последний вечер Георг спросил друга, не может ли он позвонить своим друзьям в Нью-Йорке и попросить их приютить его на несколько дней.

— Попробую.

— Сделаешь?

— Прямо сейчас?

— Я сегодня утром был в бюро путешествий. Лечу через неделю из Брюсселя.

— И надолго?

— Пока не найду ее.

— Ты понимаешь, что Нью-Йорк — это не Кюкюрон? — Друг наморщил лоб.

— Понимаю. Я даже понимаю, что Франсуазы там вообще может не оказаться. Но зачем ей понадобилось врать про эту картину?

— Мы же не знаем, откуда у нее эта картина. Может, она и сама не знала, что это за церковь.

Георг раздраженно посмотрел на него:

— Ты, наверное, успел заметить, как я тут живу в последнее время. Что мне тут торчать? Уж лучше я возьму свои последние пару тысяч и… Не знаю пока, как я ее буду искать, но что-нибудь придумаю.

Когда друг уехал, Георг начал освобождаться от своего хозяйства. Он продал все, что можно было продать, а то, что никому не было нужно и не помещалось в машину, выбросил.

Через неделю он сдал ключ.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Георг выехал после обеда, ближе к вечеру, и ехал всю ночь. У Бона он проскочил съезд на Париж, и у Дижона автомагистраль кончилась. Он поехал по обычному шоссе через Труа и Реймс. Он несся по темным городам и деревням, сквозь желтый матовый свет придорожных фонарей. Перед ярко освещенными пешеходными переходами он сбрасывал скорость, время от времени останавливался на пустых перекрестках и ждал зеленого сигнала светофора. Все словно вымерло — ни людей, ни машин. В Реймсе он нашел бензозаправочную станцию, работавшую круглосуточно, и залил полный бак: сигнальная лампочка на приборной доске уже давно моргала. Потом он проезжал мимо собора. Его фасад напомнил ему картину в комнате Франсуазы.

После мучительно долгого паспортного контроля, во время которого французские таможенники неторопливо допытывались, откуда, куда, зачем, он в Монсе опять выехал на автомагистраль и в половине восьмого был уже у своих друзей в Брюсселе. У них кипела утренняя жизнь: Феликс торопился на службу, Гизела — на поезд в Люксембург, где она работала переводчицей в Европейском парламенте, а старший из двух малышей — в детский сад. Георга встретили с дружелюбным удивлением, но тут же забыли про него в суматохе, за сборами, завтраком, отъездом и приездом няньки. Да, конечно, машину он может оставить у них. Гизела на ходу обняла его:

— Ну, счастливо тебе! Удачи в Америке!

Заметив что-то в его лице, она спросила:

— У тебя все в порядке?

И через секунду исчезла.

Нянька отвезла Георга в аэропорт. В самолете он в первый раз почувствовал страх. Он думал, что оставил позади только Кюкюрон, где ему уже нечего было терять, но теперь у него было такое чувство, как будто за плечами у него вся жизнь.

Это был дешевый рейс, на самолете с узкими, неудобными сиденьями, без напитков и ланча. И без телевизора. Георг, правда, был доволен, что сэкономил на наушниках, но картинки, даже без звука, могли бы хоть немного отвлечь. Он долго смотрел в окно на облака над Атлантикой, потом уснул и проснулся лишь через несколько часов. Все болело — шея, спина, ноги. За красными облаками садилось солнце, зрелище безжизненной красоты. Когда самолет приземлился в Нью-Йорке, было уже темно.

На паспортный и таможенный контроль, поиски автобуса в город и саму поездку ушло два часа. Прибыв на автовокзал, располагавшийся в многоэтажном здании, Георг взял желтое такси. В одиннадцать часов движение было все еще довольно интенсивным. Водитель, ругавшийся по-испански, ехал слишком быстро и то и дело тормозил. Через некоторое время они выехали на прямую, как стрела, дорогу. Слева тянулись высокие дома, справа — темные деревья. Георг был радостно возбужден, с интересом смотрел по сторонам. Это, наверное, Центральный парк, а улица называется Сентрал-парк-вест. Такси сделало разворот и остановилось. Приехали. Дорожку от тротуара к входу осенял зеленый балдахин.

Открыв входную дверь, Георг оказался в стеклянном тамбуре. За стеклянной дверью у стола сидел мужчина и читал. Дверь была заперта. Георг постучал. Потом еще и еще раз. Наконец мужчина показал пальцем на что-то сбоку от Георга. На бронзовой табличке слева в алфавитном порядке были расположены фамилии и соответствующие им номера апартаментов, справа — номера апартаментов в порядке возрастания и кнопки звонков. Между этими стройными шеренгами имен и чисел висела трубка переговорного устройства. Георг снял трубку. Раздался громкий шорох, как будто с ним говорили из-за океана.

— Алло!

Георг назвал свое имя и представился гостем мистера и миссис Эпп. Мужчина впустил его, дал ключ от квартиры и показал, куда идти. В лифте было две двери. Когда лифт остановился на седьмом этаже, Георг повернулся лицом к той, через которую вошел, но потом заметил, что за спиной у него открылась другая. Он очень устал. Над Любероном в этот момент уже светало.

Квартира располагалась рядом с лифтом. Георг не сразу разобрался с ключами, и ему пришлось изрядно повозиться, прежде чем он открыл все три замка. Тяжелая дверь захлопнулась за ним, глухо чмокнув. В конце коридора он нашел комнату для гостей, в начале, рядом с входной дверью, — кабинет Эппа и телефонные книги, одну с белыми и одну с желтыми страницами. Никакой Франсуазы Крамски в них, конечно, не значилось. Он стал искать церковь.

В книге с белыми страницами не было ни Иоанна, ни святого Иоанна, ни собора Святого Иоанна. Церкви занимали целую колонку — от Church of All Nations[15] до Church of the Truth,[16] но перечень как будто носил случайный характер. В «Желтых страницах», между «Christmas Trees»[17] и «Cigarettes»,[18] Георг нашел перечень церквей, расположенных по конфессиям. Собора, который по описанию мог бы быть «самой большой церковью после собора Святого Петра», похоже, не включал список ни одной малой конфессии. Он сосредоточился на епископальных, лютеранских и католических церквах. Микроскопически маленькие буквы расплывались перед его усталыми глазами, скакали, как блохи, в разные стороны, потом снова выстраивались в длинные шеренги и маршировали плотными колоннами по странице.

«CHATEDRAL CHURCH OF ST. JOHN THE DIVINE».[19] Это название даже было напечатано более крупным и жирным шрифтом. Амстердам-авеню и Сто двенадцатая улица. На стене кабинета висела карта города. Георг нашел Амстердам-авеню и Сто двенадцатую улицу, Соборную аллею и сам собор. Он оказался не так уж далеко от дома Эппа. У Георга появилось такое чувство, будто он уже у цели.

2

Он проснулся на тахте в кабинете, в рубашке и брюках, скрюченный, не чувствуя ни рук ни ног, встал, прошел через коридор в гостиную. Солнце лилось в комнату широкими потоками. Георг посмотрел в окно. Внизу сновали взад-вперед машины, за дорогой простирался Центральный парк, вдали в ясное голубое небо вонзались небоскребы Манхэттена. Георг открыл окно, и в комнату ворвались шелест шин, подземный гул метрополитена, крики детей с игровой площадки на краю парка.

Выйдя на улицу, он жадно впитывал атмосферу города. Высокие и ухоженные дома на Амстердам-авеню, по которой он пошел на север, вскоре сменились обшарпанными четырех-, пяти- или шестиэтажными коробками. На фасадах чернели тяжелые пожарные лестницы. Пошли испанские вывески на магазинах, улицы становились все более многолюдными и оживленными. Среди прохожих преобладали чернокожие и южане. Все чаще попадались пьяные, попрошайки и подростки с огромными бумбоксами. Георг шел быстро, взгляд его скользил по домам, людям, машинам, светофорам, гидрантам, почтовым ящикам, словно пущенный мальчишками солнечный зайчик.

Он увидел собор, лишь когда вышел на перекресток. За несколькими низкими готическими домами по обеим сторонам поперечной улицы возвышалась серая громада собора. Георг перешел на противоположную сторону и достал из кармана фото, на котором была запечатлена комната с картиной на стене и читающей Франсуазой. Высота башен справа и слева от портала здесь не превышала высоты центрального нефа, купол над средокрестьем ярко выделялся на фоне голого светлого цемента. Остальное полностью совпадало с изображением на картине. Ступени во всю ширину здания вели с Амстердам-авеню к пяти порталам.

Внутри было сумрачно и таинственно, пестрые витражи и немногочисленные лампы тускло освещали собор, так что уходящие далеко вверх колонны терялись в полутьме. Георг медленно, стараясь ступать как можно тише — так его в детстве приучили вести себя в церкви, — пошел по центральному нефу. Впереди, на клиросе, было светлее. Справа находился сувенирный магазин. Георг побродил между столами и витринами, рассеянно глядя на разложенные товары: книги и карты, сумки и чашки, пуловеры, банки с джемом и кусочки мыла. Внимание его привлекла большая синяя репродукция на стене рядом с кассой. Она был ему знакома. Франсуаза отрезала нижнюю часть с надписью: «The Cathedral of Saint John the Divine. Morningside Heights in the City of New York. Cram and Ferguson, Hoyle, Doran and Berry, Architects, Boston».[20] Это был архитектурный чертеж западного фасада собора. Георг несколько раз прочел коротенький текст, словно надеясь найти в нем разгадку.

По пути к выходу он сел на скамью. Что дальше? Может ли он теперь сказать, живет Франсуаза в Нью-Йорке или нет? Или хотя бы: жила ли она здесь когда-нибудь? Картину ей могли просто подарить, она могла сама купить ее на блошином рынке или в антикварном магазине. Она отрезала деталь, указывающую на связь изображения с Нью-Йорком, но из этого не явствовало, хотела ли она что-то скрыть, или ей просто не понравился текст. Если она жила когда-то в Нью-Йорке, но теперь не живет здесь, он мог с таким же успехом искать ее в Париже, или в Сиднее, или в Сан-Франциско. Но даже если она и жила сейчас здесь, это означало для него поиск иголки в стогу сена.

Его глаза постепенно адаптировались в полумгле. Откуда-то доносились невнятные голоса экскурсантов. Обшарпанные стулья; на некоторых — разодранные, протершиеся плетеные спинки. Колонны вовсе не терялись в полутьме, а заканчивались обыкновенными крестовыми ребристыми сводами. Никакой тайны. Плохое освещение, мрачные углы, пустое пространство, искажающая звуки акустика. Но никакой тайны.

Георг встал, вернулся в сувенирный магазин и показал молоденькой кассирше увеличенный фрагмент фотографии Франсуазы:

— Вы ее, случайно, не знаете?

Девушка смерила его подозрительным взглядом.

— А что вам нужно? Вы кто?

Георг на ходу выдумал романтическую историю. Франсуаза в поездке по Европе, их знакомство во Франции, любовь, счастье, потом нелепая ссора, во время который он, ослепленный злостью и гордостью, в сердцах хлопнул дверью и ушел, а вернувшись, уже не застал ее. Сначала он твердо смотрел своей юной собеседнице в глаза, потом опустил взгляд: эта дурацкая ссора, эта его дурацкая гордость и злость — ему так стыдно! Вновь подняв лицо, он с невинной решимостью посмотрел в глаза кассирше:

— Я хочу найти ее и спросить, не выйдет ли она за меня замуж.

Девушка, которая лишь недавно устроилась сюда на работу, отвела его к хозяйке. Та уже десять лет торговала здесь. Нет, она никогда не видела Франсуазу. Но это означало всего лишь, что Франсуаза в последние десять лет не работала в ее магазине. А покупала ли она здесь что-нибудь — кто же упомнит всех покупателей? Хозяйка не все время находится в магазине, а состав ее сотрудников уже не раз сменился.

3

Часто Георг не мог понять, что больше подкупает его слушателей — правдоподобность истории или просто серьезность и невинность его поисков. Кроме романтической версии, у него была наготове еще одна — классическая. В ней он представал молодым адвокатом, а Франсуаза — французской знакомой его клиента, ни фамилии, ни адреса которой он не знал. При этом она была важной свидетельницей в одном процессе, а процесс был очень важен для манданта, а тот, в свою очередь, очень важен для него, молодого адвоката. Что слушателям обеих версий неизменно нравилось, так это роль картины, изображающей собор, их собор, как отправной точки и путеводной звезды в его поисках. Они обстоятельно изучали фото, задумывались, напрягали память, выражали сожаление о том, что ничем не смогли помочь, давали советы по организации дальнейших поисков.

Георг расспрашивал священников, тех, что служили в соборе сейчас, и тех, что подвизались здесь раньше, прихожан, активно участвовавших в работе с молодежью, руководительницу женского кружка и руководителя театрального кружка общины. Франсуазу никто не знал. Иногда у Георга появлялось чувство, что это лицо на фото с каждым разом и ему самому становится все более чужим. Неужели оно когда-то радостно улыбалось ему? Неужели он видел его совсем близко, прикасался к нему, целовал его? Он объяснял растущее отчуждение тем, что глаза Франсуазы на фото были опущены. Но может быть, было бы еще хуже, если бы ее глаза смотрели прямо на него? Может быть, и она сама тускнела бы и «изнашивалась», по мере того как он доставал и показывал ее фото? Прошлое обычно незаметно меркнет и выдыхается на фоне настоящего. Георгу казалось, будто оно постепенно улетучивается под его беспомощно-растерянным взглядом.

За две недели он успел расспросить более двадцати человек. Он уже знал Верхний Вестсайд, где жили одни, линии метро и маршруты автобусов, на которых он ездил к другим. Ему уже хорошо были знакомы барочное, украшенное путти и портиком здание польского консульства и белый, холодный фасад русского. Он провел перед ними не один час, сидя на цоколе каменной ограды напротив приветливой резиденции поляков или на ступенях синагоги, к которой был обращен суровый лик русской миссии. Он не знал, контактируют ли сотрудники спецслужб со своими консульствами за границей, но любое консульство соединяет в себе представляемое им государство и своего рода маленький город-прибежище. И Георг связывал с этой комбинацией определенные надежды, рассматривая оба консульства как точки притяжения, вокруг которых, возможно, вращалась Франсуаза или Булнаков. В конце концов он побывал и в том и в другом, спрашивал адрес Франсуазы Крамски, которая у них когда-то работала, а может быть, просто получала консульскую или правовую помощь, он точно не знает. Ему вежливо и дипломатично указали на дверь: мол, подобного рода информацию здесь не выдают. Он рассказал им свои истории, но они никого не заинтересовали. Он показал фото, но на лицах сотрудников не отразилось ничего, заслуживающего внимания.

Город казался ему лесом. «Он не расположен на острове, он и есть остров, — думал он. — Его не встроили в ландшафт, он сам ландшафт. Некая каменная флора, чуждая людям, в которой они сначала должны прорубать просеки, чтобы отвоевывать место для своих поселений. А каменная флора вновь наступает и стирает с лица земли эти просеки и поселения». Иногда он натыкался на фундаменты снесенных домов, заросшие травой обломки строений, фасады с пустыми или заложенными кирпичом окнами и дверями — словно здесь бушевала война или, поскольку никакой войны не было, — природа, на этот раз не в виде разрастающихся джунглей, а в виде мощного землетрясения. Или стремительно растущих кристаллов новых небоскребов.

По ночам его одолевали кошмары. Часто он за целый день не произносил и двух слов.

Деньги подходили к концу. На тысячу долларов в Нью-Йорке долго не протянешь. Ему срочно нужно было искать новое жилье: Эппы очень вежливо и дружелюбно, но недвусмысленно дали своему гостью понять, что хотели бы снова остаться вдвоем. В своих поисках он не продвинулся ни на шаг. Может, плюнуть на все и уехать? Сдаться?

Он сидел в кафе «Hungarian Pastry Shop»[21] напротив собора. Здесь можно было сидеть сколько угодно за чашкой кофе с домашним печеньем. Прокуренный зал, уродливые картины на стенах, слепое зеркало, облупившаяся краска на стенах и колонне посредине, рядом с которой, на буфете, стоял кофейник — своеобразная форма самообслуживания. Прибежище для тех, кто еще не нашел своего места под солнцем, и тех, кто его уже никогда не найдет. Георг часто приходил сюда отдохнуть и подумать, обменивался время от времени двумя-тремя словами с кем-нибудь из сидящих за соседними столиками, одалживал у кого-нибудь газету, давал кому-нибудь прикурить или благодарил за предложенную сигарету.

За соседним столиком как раз заговорили о съемных квартирах и о ценах на жилье. Кто-то искал компаньона для съема квартиры. Георг выразил интерес. Ларри запросил четыреста долларов. Он преподавал немецкий в Колумбийском университете и был рад разделить жилье с немцем. Через несколько минут все было улажено. В тот же день Георг переехал на новую квартиру.

У него была угловая комната на двенадцатом этаже, окнами на две стороны. С одной был виден отделенный церковной башней, задними дворами, пожарными лестницами и крышами Бродвей, уходящий далеко на север, где днем скрывались в дымке его машины и дома, а ночью — их огни. В сон Георга периодически врывался долетавший с Бродвея вой сирен, который начинался и заканчивался пронзительным скрипучим вздохом. В другое окно Георг видел паркинг, низкие дома, деревья Риверсайд-парка и Гудзон. Широкий и ленивый поток расплавленным оловом мерцал на солнце, а в пасмурные дни сливался с другим берегом. Время от времени баржа оставляла на воде зыбкий след. Слева над крышами, между водонапорными башнями на стальных опорах, садилось солнце. Окно, выходившее на запад, было больше и открывало более широкий обзор. У Георга иногда появлялось чувство, как будто он мог бы броситься вниз, раскрыв руки, как крылья, пролететь на бреющем полете над паркингом, над домами, деревьями, над Гудзоном и приводниться, словно лебедь или утка. Отступиться, сдаться?.. Ему, которому достаточно просто упасть вниз, чтобы полететь?

В его списке остались еще фамилии бывшего руководителя театрального кружка, бывшей руководительницы женского кружка и сегодняшней заведующей детским садом. Он позвонил им и назначил встречи. Кельвин Коуп, руководитель театрального кружка, успел стать настоящим режиссером, и времени у него не было. Речь идет о жизни и смерти? О любви? Ради этого он прилетел из Европы в Нью-Йорк? Ну хорошо, он согласен пообедать вместе в ресторане на Пятьдесят второй улице.

4

Судя по адресу, это был дорогой ресторан. Георг одолжил у Ларри пиджак и галстук. На первом этаже располагались гардероб и бар. Метрдотель проводил Георга наверх, где на имя мистера Коупа был зарезервирован столик у окна.

Георг заказал бокал белого вина. За окном бесшумно струился поток машин; время от времени важно проплывали темные лимузины с тонированными стеклами и телеантенной на багажнике. Мелькало много желтых такси. Пошел дождь. На противоположной стороне улицы появился уличный торговец и принялся продавать складные зонтики. В дверной нише обувного магазина, в больших витринах которого на белокафельных подиумах было выставлено не более двух пар обуви, укрылся от дождя молодой человек с ярко-рыжими волосами. Втянув голову в поднятый воротник плаща, он придерживал его рукой.

Официант подвел к столику пожилого мужчину и молодую женщину и поправил стулья.

— Мистер Коуп? — произнес Георг и встал.

— Вот, Люси, это и есть тот странный европеец, который последовал за своей потерянной возлюбленной за океан.

Они сели. Георг не мог отвести от Люси глаз. Она была красавицей. Настоящей американской красавицей. Плоское лицо с выступающими скулами и крепким подбородком, с глубоко посаженными глазами и детским ртом с полными губами. Стройная фигура, но при этом широкие плечи и большая грудь. Георгу уже приходилось видеть таких женщин, сначала в рекламе, потом и на улицах. Он не раз спрашивал себя, в чем же их отличие от европеек. И сейчас, глядя на Люси, он так и не знал ответа на этот вопрос.

Коуп с добродушной иронией наблюдал за ним:

— Да, она очень красива и очень молода, и из нее выйдет потрясающая актриса.

— Я — Весна, а Кельвин — Осень, — рассмеялась Люси, и, прежде чем Георг успел сформулировать комплимент — что он был бы счастлив хоть раз побыть такой Осенью, — подходящий момент для комплимента прошел.

При этом он сказал бы правду, и не только из-за Люси, а еще и потому, что Коуп, судя по всему, был очень доволен и своим возрастом, и своей жизнью. У него были пышные седые волосы, и, изучая меню сквозь спущенные на нос узкие очки, он был похож на государственного деятеля.

— Позвольте, я сам сделаю заказ, я хожу сюда уже не первый год. А вы пока, может быть, наконец уже что-нибудь скажете?

Георг не произнес еще ни единого предложения.

— Я очень благодарен вам за то, что вы нашли для меня немного времени. Я даже не знаю ее имени, она хотела, чтобы я называл ее Франсуазой, потому что это французское имя, а она очень любит Францию. Я знаю только, что она занималась в театральном кружке при соборе под началом замечательного педагога, она много об этом рассказывала. И у меня есть вот это плохонькое фото… — Георг достал из кармана фотографию и протянул Коупу, который передал ее Люси, задумчиво глядя на Георга.

— Если не ошибаюсь, есть такое немецкое стихотворение о женщине, которая ищет человека, зная лишь его имя, и отправляется за ним через море. А может, наоборот — он ищет ее? Моя мать была родом из Швейцарии и часто читала мне в детстве стихи.

— Вы говорите по-немецки?

— Немецкий я уже успел забыть. Но это стихотворение… Когда мы с вами говорили по телефону, ваша трогательная история напомнила мне о нем. Вы, случайно, не знаете, что это может быть за стихотворение?

— «Побережье Палестины, порт и волны, день за днем вопрошает сарацинка: „Лондон?“ — перед кораблем…»[22]

— Точно! Это оно. Теперь припоминаю. Вы знаете его наизусть?

— Нет, но сарацинка в конце концов добралась до Лондона, спросила там в толпе: «Гилберт?» — и нашла его. Его взяли в плен во время Крестового похода, а она его освободила. Последнюю строчку я помню: «Тем, кто любит, нет преграды, пусть два слова только знают». Мы проходили это стихотворение в школе.

— За это мы и выпьем! — Коуп поднял бокал, они чокнулись и выпили. — Дай-ка мне фото.

Люси передала ему фотографию и повернулась к Георгу:

— А что это за стихотворение? Я ничего не поняла.

Она говорила по-английски с каким-то мягким акцентом, так, словно во рту у нее была картофелина. Георг вкратце пересказал стихотворение, потом сказал несколько слов о Конраде-Фердинанде Мейере — о том, что его дед и бабка жили на берегу Цюрихского озера.

— Да, мне знакомо это лицо, — перебил его Коуп. — Эта девушка была у меня в группе, но имени ее я при всем желании вспомнить не могу. — Он продолжал вглядываться в фото. — И я даже не представляю себе, кто сейчас мог бы назвать вам ее имя. Я никогда не вел никаких документов, не составлял никаких списков. У меня хорошая память на лица, и я всегда знал, кто уже заплатил, а кто еще нет. К тому же я в своей студии давал ученикам другие, новые имена.

— Имена, которые подходят к людям. Он и сейчас это делает, и большинству актеров это нравится, и они часто в качестве театральных псевдонимов берут имена, которые им дает Кельвин.

— А тебе это не нравится, я знаю, и Осень не спорит с Весной о ее имени, и поэтому ты — Люси, только Люси, Люси в абсолюте. — Он рассмеялся, глядя ей в глаза.

Георг никак не мог понять, искренняя ли это сердечность или фальшивая.

Официант принес и разрезал стейк «шатобриан».

— Мистер Коуп, а вы не помните еще кого-нибудь из той группы?

— Я и сам пытаюсь вспомнить. Но, увы, к сожалению… Даже моя прекрасная память тут бессильна. Прошло уже пять или шесть лет. Скажите спасибо, что я вообще узнал ее на этом жутком фото, — это вы фотографировали? Ничего не поделаешь, берите пример с той сарацинки: раз уж вы, не боясь преград, прилетели сюда, за океан, со своим фото, придется вам так же, не боясь преград, прочесать весь Нью-Йорк.

Это прозвучало довольно ехидно. Значит, его сердечность и в самом деле фальшь и он на кого-то или на что-то злился. Георг бросил взгляд в окно. Дождь уже кончился. Мужчина с рыжими волосами все еще стоял в дверной нише напротив.

Они молча принялись за еду.

— Вы сейчас работаете над новой пьесой? — попытался Георг поддержать беседу.

— А вам-то какое до этого дело? Что вы в этом понимаете? Чем вы вообще занимаетесь? Нет, ну что за блядство, в конце концов? С кем мне приходится иметь дело!.. Сначала этот Гольдберг, потом Шелдон, а теперь еще этот влюбленный болван из Европы! — Голос его все набирал высоту.

Официант, которого все это скорее забавляло, чем смущало, похоже, давно привык к подобным сценам. Люси, положив вилку и нож на стол, достала из сумочки заколку, зажала ее в зубах, подхватила обеими руками свои густые длинные каштановые волосы, завязала их узлом на затылке и закрепила заколкой.

— Это же просто невыносимо! Пошли отсюда! Официант! Запишите все на мой счет! — Коуп вскочил и помчался к лестнице.

Люси улыбнулась Георгу:

— Было приятно с вами познакомиться. Напишите мне ваше имя, я пришлю вам билет на премьеру. Он совсем не хотел вас обидеть.

Георг остался один за столиком с обильным угощением. Официант вынул бутылку из ведерка со льдом и подлил ему вина. Георг не спеша съел весь «шатобриан» и все закуски, выпил все вино, и официант принес ему эспрессо, хотя он его об этом не просил. Георг заказал еще и бренди. Он отмечал свой первый успех: Франсуаза все-таки жила в Нью-Йорке.

5

Георг еще никогда в жизни не замечал за собой слежки. Тот самый молодой человек с рыжими волосами, которого он видел из окна ресторана, теперь прогуливался вокруг конькобежной площадки у Рокфеллер-центра. Случайность? Георг останавливался у магазинов, смотрел в стеклянные витрины, как в зеркало, украдкой поглядывал назад, стараясь понять, хвост это был или нет. Так обычно делают герои кинофильмов. Потом вошел в книжный магазин, постоял между полками, бездумно перебирая книги. Но отсюда ему ничего не было видно; чтобы смотреть на улицу, ему нужно было стоять рядом с кассой. Он вышел из магазина под вновь начавшийся дождь. Верхушки небоскребов скрыла серая пелена, лучи прожекторов буравили низкие тучи. Капли дождя заливали очки. Георг посмотрел наверх, и ему на секунду показалось, будто он летит в бесконечно глубокое, усыпанное звездами небо, как кинокамера во время заглавных титров в некоторых фильмах. На улице царила обычная предвечерняя сутолока, теснились желтые такси, спешили куда-то прохожие. Один из них чуть не сбил с ног Георга, и он сердито обернулся. Того, кто его толкнул, он уже не видел, зато его взгляд на мгновение выхватил из толпы молодого человека с рыжими волосами. Тот шел за ним на расстоянии пяти-шести метров, тоже без зонта; мокрые рыжие волосы прилипли ко лбу.

На следующий день Георг опять увидел Рыжего.

Он проштудировал старые телефонные книги в поисках какого-нибудь реального Крамски, какого-нибудь друга, дальнего родственника или бывшего коллеги, фамилию которого Франсуаза могла одолжить на время. В пять часов он вышел из Публичной библиотеки и пошел на север. Что же еще предпринять? Набор в театральный кружок при соборе производится каждый год, но не исключено, что некоторые члены кружка посещают его в течение нескольких лет. Можно было бы поговорить с кем-нибудь из тех, кто уже давно занимается в кружке, а они, возможно, вспомнят кого-нибудь из прежних составов, а те еще кого-нибудь…

На Мэдисон-авеню Георгу бросилось в глаза многообразие изысканных вещей в витринах, без которых можно прекрасно обойтись: цветы, картины, украшения, игрушки, антикварная мебель, дорогие ковры. Элегантные женщины время от времени окидывали его мимолетным оценивающим взглядом. Под этими взглядами он чувствовал себя предметом, который берут двумя пальцами, придирчиво разглядывают и откладывают в сторону.

На табличках автобусных остановок он заметил маршрут, который проходил мимо его дома. На следующей остановке он посмотрел в ту сторону, откуда должен был прийти автобус, увидел Рыжего. Тот стоял на противоположной стороне улицы лицом к витрине. Подошел автобус, но Рыжий не стал садиться в него вслед за Георгом. И пока Георг мог видеть его с задней площадки, тот рассматривал выставленные в витрине товары.

Пассажиры входили и выходили, за окнами автобуса торговали и покупали, кто-то красил гидрант, кто-то ремонтировал жалюзи в витрине магазина, кто-то разгружал машину, а возле ждущего желтого такси обнимались мужчина и женщина. Все эти картины проходили сквозь Георга, не затрагивая его сознания. «Эти там, наверху, и мы здесь, внизу», — шевельнулась в нем невнятная мысль. Где-то на периферии сознания у него давно отложилось, что с одной стороны — дилетанты, простофили и неудачники, такие как он и ему подобные, с другой — профессионалы, мир бизнеса и большой политики, организованной преступности и спецслужб, прекрасно отлаженный мир успеха. Хотя, как и всякий читатель газет, он не раз видел, как политики и коммерсанты, став жертвами собственной жалкой лжи и собственного профессионального убожества, падают с головокружительной высоты. Может быть, именно поэтому дилетантизм Рыжего и внушил ему такой страх.

Через какое-то время автобус, проехав по Мэдисон-авеню, повернул налево. Георг не сразу сориентировался. Когда автобус остановился, он узнал слева мрачную северную окраину Центрального парка, а справа — длинную череду некогда красивых, а теперь полуразвалившихся нежилых домов с заложенными кирпичом окнами. В свете фонаря играли дети. Чернокожие. Девочка лет десяти, судя по всему, что-то рассказывала в лицах. Сначала она позировала, как кинозвезда, потом изображала хромающую старуху, мамашу, отчитывающую своего маленького сына, мачо, клеящего на улице женщину. Потом изобразила страх и подобострастие. Продолжения спектакля Георг не увидел: автобус тронулся.

6

Открыв входную дверь, Георг услышал музыку, голоса и смех. В коридоре играли какие-то дети, несколько человек сидели в гостиной, остальные толпились в кухне. Ларри прочел в университете доклад «Кафка в Америке», который всем очень понравился, и сейчас праздновал это событие с друзьями и коллегами с немецкого отделения.

Георг взял бокал и пошел по квартире. Из кухни доносились обрывки английских и немецких фраз. Там велись глубокомысленные лингво-филологические дискуссии. В дверях, прислонившись к косяку, стояла черноволосая женщина в зеленых гольфах, красивая и надменная.

— How are you?[23]

Скользнув по лицу Георга рассеянным взглядом и не ответив, она повернулась к какому-то юноше в бирюзовой рубашке.

— Haven’t we met before?[24]

Приветливого пожилого господина в темно-фиолетовом пиджаке и светло-фиолетовом галстуке Георг никогда до этого не видел.

Негр в белом костюме спросил Георга:

— What are you doing in the city?[25]

Георг ответил, что работает над книгой, и негр представился как журналист, сотрудник «Нью-Йорк таймс». Пока, так сказать, на подхвате, но скоро напишет потрясающий репортаж и выйдет в дамки.

В гостиной все слушали какого-то мужчину.

— В конце концов наши адвокаты пришли к компромиссу: она получает родительские права, а я — разрешение навещать его по воскресеньям.

Все рассмеялись.

— А почему все смеются? — тихо спросил Георг стоявшую рядом с ним женщину.

— Каждый раз, когда я возвращаюсь оттуда, у меня плечи висят на ушах и опускаются только через пару часов.

Все опять рассмеялись. Все, кроме самого рассказчика, маленького, худого мужчины неопределенного возраста, с изрядно поредевшими кудрями и нервными пальцами.

— Это Макс, — шепотом пояснила женщина Георгу, как будто это что-то могло ему объяснить.

— Ну и что?

Она отвела его в сторону:

— Он говорит о собаке. Макс расстался со своей подружкой, и им было никак не договориться, кому достанется собака. Кстати, меня зовут Хелен. А тебя?

Маленького роста, в узкой юбке и толстом вязаном пуловере, из выреза которого торчал поднятый воротник блузки, она смотрела на него осторожным вопросительным взглядом. Георг не мог понять, что он выражал — неприязнь или неуверенность. У нее были темно-русые волосы до плеч, одна бровь немного вскинута, сосредоточенно сжатые губы, энергичный подбородок.

— Георг. Я новый сосед Ларри. Ты тоже с немецкого отделения?

Она преподавала немецкий, защитила диссертацию по немецким сказкам, школьницей, а потом студенткой много времени провела в Германии. По-немецки она говорила свободно, лишь изредка тщательно подыскивала слово, потому что явно привыкла говорить правильно и точно.

— Значит, тебя заинтересовал собор? Ларри назвал тебя… — она опять на секунду задумалась, — исследователем соборов.

— Исследователем соборов? А что там особенно исследовать? Нет, я приехал, чтобы… Где твой бокал? Я схожу за вином — тебе принести?

Когда он вернулся с бутылкой и двумя бокалами, она рассказала о своей диссертации, о своей кошке Эффи. Потом спросила, имеет ли немецкое слово «Alraune»[26] такую же магическую коннотацию, как английское «mandrake»,[27] и рассказала сказку о человеке, который, вырыв мандрагору, вдруг почувствовал, как задрожала земля, услышал жалобный стон и в тот же миг увидел перед собой волшебника. Георг принялся строить гипотезы о возможных параллелях между «Alraune», «Rune»[28] и «Raunen».[29] Потом рассказал о своих впечатлениях от Франции и французов, о том, что ему понравилось в Нью-Йорке, а что в нем пугает. Ему было легко делиться с Хелен своими страхами, навеянными «каменной флорой». Она говорила умно и с большим юмором, а слушала с искренним участием. У Георга ком подкатил к горлу. Он так давно уже ни с кем не говорил по душам, тем более с женщинами. С Франсуазой он заводил серьезные разговоры хотя и редко, но охотно. До той ночи, когда застал ее у себя в кабинете с фотоаппаратом в руках. После этого он начал с недоверием относиться к ее словам, а свои контролировать, и их разговоры стали искусственными. Его вера в возможность нормального общения постепенно и как-то незаметно умерла. Ее отравили — сначала Булнаков и Франсуаза, потом марсельские переводчики, потом кюкюронские друзья и знакомые. Георг вспомнил вечер, когда он в десять часов пришел к Жерару в «Старые времена» на лосося с зелеными спагетти и тот встретил его особенно приветливо. Как показалось Георгу, слишком приветливо, фальшиво, с каким-то хищным, осторожным любопытством. Он развернулся и ушел и с тех пор избегал встреч с Жераром.

Георг истосковался по доверию. Не по тому доверию, с которым делаются серьезные признания и открываются тайны, а по элементарному, буднично-житейскому доверию, на котором основано человеческое общение. Но мог ли он позволить себе доверять Хелен? Кто кого вовлек в эту беседу — он ее или все же она его? А то, что он познакомился с ней у Ларри, а с Ларри в кафе? Действительно ли это случайные встречи или чей-то коварный план? Может быть, и Ларри, и Хелен, и Рыжий — звенья одной цепи, которая ведет к Булнакову? Георг поймал себя на том, что уже не слушает Хелен, а лишь изображает интерес и внимание. Что он мог сказать о себе, ничего о себе не раскрывая? Он старательно поддерживал беседу, поддакивал, хмыкал, неопределенно мычал, смеялся, кивал, задавал вопросы и был рад каждому поводу задумчиво опустить взгляд. Все это стоило немалых усилий.

Через какое-то время он извинился и оставил ее «на минутку». Когда он вернулся из туалета, Хелен не было. Стоя в своей комнате у окна, он вновь почувствовал стальной ком в горле. «Неужели я когда-нибудь опять смогу любить? — с горечью думал он. — Неужели я когда-нибудь опять научусь нормально общаться с людьми? Я явно схожу с ума. По-настоящему». По щекам его покатились слезы, и от этого стало немного легче, хотя ком в горле не рассасывался.

В комнату вдруг влетел кто-то из гостей. Ларри сложил плащи и куртки своих друзей и коллег на кровать Георга. Георг громко высморкался. Гости повалили в его комнату и стали одеваться. Вечеринка кончилась. Уходя, Хелен спросила его, нет ли у него желания познакомиться с Эффи. Это прозвучало вполне естественно, и взгляд ее выражал искреннюю симпатию. В нем опять всколыхнулось недоверие. Эффи? Кто такая Эффи? Ах, кошка! Он рассмеялся и договорился с Хелен о встрече.

7

Георг лежал на кровати и смотрел в окно. Брезжил рассвет; ясное небо было еще темно, но окна верхних этажей небоскребов на противоположном берегу Гудзона уже разрумянились от первых лучей солнца. Горящие окна — Георг не раз видел этот рассветный или закатный огонь и в окнах других небоскребов. «Этот город не только лес, это еще и горы, Альпы», — подумал он.

Ночью ему снились Кюкюрон, кошки и Франсуаза. Они собрали чемоданы и положили их в багажник, но ему никак не удавалось вспомнить, куда они хотели ехать. Или они просто решили бежать, не важно куда? Во сне что-то произошло. Что-то, что испугало его. Он чувствовал этот страх, даже проснувшись.

«Неужели это теперь — моя жизнь? — думал он. — Со мной происходят вещи, которых я не понимаю и на которые я реагирую лишь беспомощными движениями. Я должен действовать, а не реагировать на чужие действия». В последнее время он часто думал об этом. Разница между тем и другим была ему не очень понятна. Если реакция есть действие, так или иначе соотносящееся с действиями других людей и последовавшее в ответ на эти действия, то что же есть просто действие? Просто действий, которым не предшествовали другие действия, не бывает. Разве бывает действие, которое никак не соотносится с предшествующими ему действиями других людей, — ни дружественное, ни враждебное, никак не сориентированное на определенные обстоятельства, такие как, например, погода, или качество дороги, или интенсивность движения? Нет, не бывает. Значит, разницу между «просто действием» и реакцией на действие следует искать в том, как мы относимся к предшествующим действиям других людей. Можно сделать их предпосылкой своих собственных последующих действий в соответствии с желаниями и намерениями других. Или самому решать, какое значение они для тебя имеют. Может быть, в этом и есть решение проблемы?

«Хозяева жизни» просто изменили мир, и все зависит от того, как его интерпретировать. Георг рассмеялся и заложил руки за голову. Слежка за ним — это интерпретация его действий другими. А почему бы ему самому не интерпретировать эту слежку как след, по которому он мог бы пойти, как шанс, который он мог бы использовать?

Он спустил свою фантазию с поводка. Вот он идет по Риверсайд-парку. За ним в пятидесяти шагах — Рыжий. Увидев перед собой толстое дерево, он мгновенно реагирует — нет, действует. Короткий взгляд назад: там со скучающим видом медленно бредет его преследователь. Георг прячется за деревом и слышит сначала лишь гулкие удары своего сердца, потом шаги, все ближе и ближе. И вдруг — тишина. «Давай иди дальше! Иди дальше!» — мысленно заклинает Георг Рыжего. С дороги доносится низкий гул автобуса. Потом он опять слышит шаги, нерешительные, но постепенно ускоряющиеся, и наконец Рыжий со всех ног бросается вперед. Детская игра. Георг ставит своему врагу подножку и, прежде чем тот успевает подняться с земли, наносит ему удар ногой в живот. Он бьет и бьет его — за кошек, за себя, за боль о Франсуазе. Вот он сломал ему ударом кулака нос. Залитые кровью губы что-то лепечут на плохом английском. Они узнали о его поездке в Нью-Йорк и, опасаясь, что он…

Что он — что? Георг пока не знал, что его фантазия заставит сказать Рыжего. Именно поэтому он и спешил выбить из него признание. А если это все же не детская игра? Он ставит Рыжему подножку, тот ловко падает и, совершив кувырок через плечо, мгновенно оказывается на ногах. В руке у него сверкает нож…

Георг перешел к следующему варианту. Где можно раздобыть бороду, грим, краску для волос? Где взять темные очки и шляпу? Что ему надеть и взять с собой, чтобы в каком-нибудь туалете за две-три минуты превратиться в другого человека? В телефонном справочнике наверняка можно найти пункт проката костюмов или театрального реквизита. Но если тот, кто за ним следит, увидит его входящим в подобное заведение — он же сделает соответствующие выводы? А что если в качестве грима использовать обувной крем? Черный — для лица, коричневый — для волос? А из волос на груди и на лобке самому смастерить бороду. Георг заглянул под одеяло — для бороды маловато.

Услышав, как за Ларри захлопнулась дверь, он встал, раскрыл шкафы и, изучив их содержимое, нашел черную шляпу и светлый, наглухо застегивающийся тонкий перлоновый плащ, который можно было свернуть в коротенький жгут толщиной с кулак. На дверце шкафа висело с дюжину галстуков. Георг все положил на свои места.

После обеда он побрел по Бродвею, пытливо поглядывая по сторонам. Погода изменилась. Серое небо низко нависло над городом, воздух был теплым и влажным. Прохожие неслись куда-то в одних рубашках и блузках, оставив дома плащи и куртки. Только бездомные бродяги были одеты по-зимнему. Некоторые протягивали руку в перчатке с одноразовым стаканчиком вместо кружки для милостыни. Когда началась гроза, Георг встал под козырек фруктово-овощной лавки. Мимо катился пестрый поток автобусов, грузовиков, легковых машин, желтых такси. Рядом с ним на прилавке высились душистые горы дынь, ананасов, яблок и персиков.

Дождь прекратился, и Георг отправился дальше. Он заходил в аптеки и магазинчики. В первой же аптеке он купил темный тональный крем, но потом ничего подходящего ему больше не попадалось — ни бород, ни краски для волос, которую можно было быстро и легко нанести, лучше всего с пульверизатором. При выходе из очередного магазина он каждый раз тщетно искал глазами слежку. Потом, между Семьдесят восьмой и Семьдесят девятой улицами, он чуть не проскочил мимо того, что искал: «Пейпер-хаус»; на одной витрине — поздравительные открытки на все случаи жизни, на другой — резиновые маски Микки-Мауса, Кинг-Конга, Дракулы и монстра Франкенштейна. Прямо у входа висели бороды, бакенбарды, усы из черного блестящего искусственного волокна в упаковке из желтого картона и прозрачного пластика. Быстро! Если Рыжий заглянет внутрь через стекло витрины, нужно, чтобы он увидел его стоящим перед стендами с открытками! Георг схватил одну бороду, двинулся дальше, заметил по пути прилавок со спреями для волос всевозможных цветов, взял баночку с черной крышкой, на ходу, не глядя, выхватил из ящичка на стенде несколько открыток и подошел к кассе. Прежде чем кто-то успел заглянуть внутрь с улицы, он расплатился, сунул бороду и спрей в карман куртки и, остановившись в дверях магазина, посмотрел на купленные открытки. «Be my Valentine».[30] В трех экземплярах.

В магазине «Оптика» он тоже проделал все с максимальной скоростью: купил накладные темные стекла для очков, сунул их в карман и через несколько минут уже стоял перед магазином, как ни в чем не бывало протирая очки. За это время никто не заглянул внутрь и даже не прошел мимо.

С этого дня он не выходил из дома без полиэтиленового пакета, в котором лежали шляпа, плащ, галстук, тональный крем для лица, черный спрей для волос, борода и маленькое зеркальце. Но либо слежки больше не было, либо за ним теперь следил кто-то другой.

Он съездил в Бруклин к заведующей детским садом общины, которая рассказала ему о Франсуазе так же мало, как и бывшая руководительница женского кружка, жившая в Квинсе. Он опять подолгу стоял перед польским и русским консульствами, но, отправляясь дальше, слежки за собой больше ни разу не заметил. Чаще всего он бесцельно бродил по городу — только для того, чтобы понять, следят за ним или нет. Несколько раз он заблудился. Но это было нестрашно: рано или поздно он натыкался на станцию метрополитена или городской железной дороги. Погода стояла душная, с частыми грозами. Теперь Георг воспринимал город как живое существо, как огромного шипящего дракона или гигантского кита, наподобие тех, на которых в приключенческих романах залезают потерпевшие кораблекрушение моряки, приняв их за остров. «Кит» потел и струил в воздух испарения, время от времени орошая все вокруг своим фонтаном.

Один раз Георг поужинал с Хелен. Он заранее психологически подготовился, обдумал, какие сведения о себе он мог бы принести в жертву ритуалу сближения. То, что он был адвокатом в Германии, переводчиком и писателем во Франции. Для первого раза достаточно. А что он делает в Нью-Йорке? Он рассказал о сборе материала для книги, потом все же и о Франсуазе, с которой познакомился в Кюкюроне и которую ищет здесь, в Нью-Йорке. История неубедительная, он и сам это чувствовал. Поэтому неудивительно, что Хелен более непринужденно вела себя с официантом, чем с ним. Она дружелюбно, но осторожно изучала Георга.

Они ужинали на Бродвее, в итальянском ресторане «Пертутти», расположенном близко и от ее, и от его квартиры, и от университета, откуда она часто приходила сюда обедать. Этот ресторан напомнил Георгу его студенческие годы, совместные обеды и ужины с друзьями.

Георг больше молчал. Не из боязни рассказать о себе больше, чем он хотел. Просто он уже разучился говорить. Говорить о книгах, о кинофильмах, о политике и одновременно о себе самом, отображать прочитанное и увиденное в собственных впечатлениях и перерабатывать эти впечатления в обобщения, воспринимать и анализировать жизненные ситуации и чужие взаимоотношения как прототипы и модели — когда-то и он умел играть в эту интеллектуальную игру, и она ему нравилась. Теперь у него ничего не получалось. Он не вел таких бесед, с тех пор как переехал из Карлсруэ в Кюкюрон, не прочел практически ни одной книги и не посмотрел ни одного фильма, с тех пор как стал шефом бюро переводов в Марселе. С Франсуазой они говорили больше о насущных делах. Когда приезжали друзья из Германии, они рассказывали друг другу о своей жизни, вспоминали прежние времена. И сейчас, рядом с Хелен, он чувствовал себя полным дураком. Она говорила о своих студентах и о сегодняшних студентах вообще, о сказках, по которым защищала диссертацию, о малых формах немецкой прозы, о разобщенности немецкого народа в девятнадцатом веке, о национализме, антисемитизме и антиамериканизме, в том числе и о своем собственном отрицательном опыте в этом плане во время учебы в Трире.

— А ты была в Музее-квартире Карла Маркса?

Она покачала головой:

— Нет. А ты?

— Тоже нет.

— А почему ты вдруг вспомнил про Маркса?

Хелен была рада наконец услышать от него какие-то слова после его долгого дипломатического молчания: он лишь кивал и изредка улыбался. Она взяла бокал и выпила.

— Мне недавно вспомнилась одна его мысль по поводу изменения и интерпретации мира.

Он попытался объяснить, почему важно воспринимать действия других не так, как они воспринимаются этими «другими», а самому определять их значение.

— Это ведь… так ведь, кажется, ведут себя сумасшедшие? Они не заботятся о том, что думают или говорят другие, а видят во всем то, что сами хотят видеть.

— Хотят или должны? Если у них есть выбор, они предпочитают свободу просто действий, отвергая необходимость ответных действий. Кстати, свобода действий совсем не обязательно означает успех и счастье. А еще мне сейчас пришло в голову вот что: если эти «другие», действия которых предшествуют твоим собственным действиям, так сильны и могущественны, что тебе остается только реагировать на их действия, то, может быть, все же лучше безумие, чем покорность?

Она не понимала его. Он и сам не понимал себя.

— Это и есть тема твоей книги?

Он посмотрел ей в глаза:

— Несерьезный вопрос. Мы сидим тут уже два часа, и я не могу связать двух слов даже о студентах, о книгах и о политике, а ты хочешь, чтобы я писал на философские темы?

— Я вижу здесь прежде всего чисто лингвистическую проблему.

— Хрен редьки не слаще. Мне очень жаль, что я вытащил тебя сегодня из дому и испортил тебе вечер. Я не знал, что я настолько… — он запнулся, подыскивая слова, — что я напрочь утратил социальные навыки.

Счет давно уже лежал на столе, и он достал из кармана деньги. Хелен молча смотрела на него. Они вышли из ресторана и пошли по Бродвею, потом повернули налево, к Риверсайд-драйв. Здесь жила Хелен.

— Может, зайдем ко мне? Выпьем еще по бокалу?

Всю дорогу они молчали. В лифте она спросила его, кто он по гороскопу. Он в ответ спросил ее о том же. Оказалось, что оба они — Раки. В квартире она спросила его о Франсуазе:

— Ты ее любишь?

— Не знаю.

— Почему ты уклоняешься от ответа?

— А зачем тебе знать, люблю я Франсуазу или нет?

— Мне хотелось бы больше узнать о тебе; с чего-то же надо начинать.

— Я о тебе тоже почти ничего не знаю.

— Верно.

Он посмотрел на нее. У нее опять был тот же осторожный взгляд. «Но может, эта осторожность не имеет ко мне никакого отношения? — подумал он. — Может, это свойство ее натуры? Какие у нее энергичные черты лица. И все же, несмотря на этот строгий конский хвост, вид у нее вполне доброжелательный. Она хороша. Может, даже красива, какой-то терпкой красотой».

Хелен улыбнулась:

— Мы еще увидимся?

— С удовольствием.

Георг, сидевший рядом с ней на диване, провел пальцами по ее руке, обводя голубой рисунок прожилок.

— Только у меня с деньгами неважно. Если тебя устроит прогулка по Центральному парку с кока-колой и чипсами на скамейке…

Она кивнула.

— Ну ладно, я пошел.

— Останься.

И он остался.

Он часто просыпался и смотрел, как она спит, лежа на спине, в наглухо застегнутой ночной рубашке, руки по швам. Между ног у него спала кошка. Тепло их общей постели и воспоминание о ее объятиях приятно грели душу. Как возвращение домой. Хотя, возвращаясь домой, он каждый раз спрашивал себя, его ли это дом, или он уже не имеет к нему никакого отношения?

8

На следующий день Георгу показалось, что он дважды видел у себя за спиной одного и того же мужчину — лысоватого, в светло-серой рубашке, светло-коричневых брюках и в черных ботинках. Но возможно, он и ошибся. Через день после этого он стоял на Шестой авеню и ждал автобуса. Было четыре часа, жизнь на улице шла своим чередом, но это было короткое затишье перед часом пик. Когда светофоры включали красный сигнал, на несколько секунд воцарялось нечто вроде тишины, прежде чем через перекрестки устремлялся транспорт из поперечных улиц.

Георг устал и лишь изредка поглядывал туда, откуда должен был прийти автобус. Он бы не посмотрел на другую сторону улицы, если бы припаркованный там грузовик, тронувшись с места, не протаранил желтое такси. И не увидел бы Рыжего, который стоял за грузовиком и теперь медленно пошел дальше.

Георг еще раз посмотрел, не идет ли автобус, потом поднял полиэтиленовый пакет, стоявший у него между ног, и пошел пешком. Не очень быстро, чтобы Рыжий легко мог поспевать за ним, но решительно — как человек, который, устав ждать, рассудил, что пешком дойдет быстрее. Шестая авеню, Сорок вторая улица, Вандербилт-стрит. За все это время он ни разу не обернулся. Если Рыжий не идет за ним, значит не идет. Перед входом в здание Центрального вокзала он намеренно уронил монету и наклонился, чтобы ее поднять. Прохожие протискивались мимо, толкали его. «Двадцать один… двадцать два… — считал он вполголоса, не шевеля губами. — Двадцать девять…» Вполне достаточно, чтобы Рыжий успел повернуть за угол и увидеть его. Он выпрямился и вошел в здание вокзала.

«Так, — подумал он, — ни дать ни взять, собор. Собор, похоже, становится лейтмотивом моей жизни». Высокие плоские своды, впереди — огромная, величиной с алтарный витраж, цветная фотография: воздушные шары перед стартом. Широкие лестницы справа и слева, ведущие с улицы вниз, в холл вокзала, словно перенесли сюда из какого-нибудь дворца, но они вполне могли бы украсить и собор. Посредине зала — круглый павильон справочного бюро, огромная дароносица из камня, прозрачного и синего стекла, увенчанная медным шаром с четырьмя циферблатами, которые возвещали время на все четыре стороны. Георг спустился по лестнице в зал и осмотрелся. Справа — билетные кассы, над ними — табло с расписанием поездов. Было двадцать минут пятого. В шестнадцать сорок отправлялся поезд Нью-Йорк — Стэмфорд. Он купил билет до Уайт-Плейнса. Теперь можно было не торопиться. Он медленно пошел по залу, машинально поглядывая на выходы к поездам, читая электронные столбики букв и цифр, информирующие пассажиров о курсах акций и валют, о ценах на хлопок, кофе и сахар. Повернув в боковой неф, небольшое помещение с тяжелыми деревянными скамьями и двумя киосками, в которых торговали газетами и сластями, он увидел указатели «Ladies» и «Men». С кессонированного потолка свисали пять больших люстр.

Георг сел на скамью и достал газету. «Где он? — подумал Георг. — Прячется где-то рядом или, увидев, что я сажусь на скамью, решил подождать меня у поезда или в холле? Здесь-то ему не так просто наблюдать за мной, оставаясь незаметным». Прогуливаясь по главному залу, он не заметил Рыжего, да и не старался обнаружить его, делая вид, что ни о чем не подозревает.

Через две-три минуты он встал и направился в мужской туалет. Коридор, дверь, большое белое помещение; с одной стороны — длинный ряд писсуаров и мужских спин, с другой — длинный ряд белых дверей. Какой-то тип в белом халате чистил умывальные раковины, напевая что-то себе под нос. Шумела вода.

Быстро! Закрыть дверь, защелкнуть задвижку, содержимое пакета — на пол! Куда пристроить зеркальце, чтобы оно держалось? Устоит ли оно на сливном бачке, если подпереть его кошельком? Он присел на корточки перед унитазом, побрызгал черной краской на волосы, прикрыв шею и лицо носовым платком, растер ее и нанес еще один слой. Теперь вымыть руки, намазать лицо кремом, приклеить бороду, надеть галстук… «Как трусливый злодей из комедии плаща и шпаги, — подумал Георг. — А в темных очках — как жулик-адвокат в немом кино». Зато он и сам с трудом себя узнавал. Надев шляпу и плащ, он заметил свои кроссовки из светло- и темно-серой кожи. Он распылил на них остатки черной краски.

Выйдя из туалета, Георг не заметил никакой слежки. По пути в зал он старался изменить походку: семенил и немного раскачивался при ходьбе. «Сейчас! Сейчас!» — думал он.

Рыжий стоял, озираясь по сторонам, под плакатом, на котором Снупи[31] рекламировал «Метрополитен лайф».[32] Георг купил в газетном киоске «Нью-Йорк таймс», раскрыл ее и принялся листать. Когда Рыжий пошел дальше, Георг сложил газету и отправился вслед за ним в главный зал. Рыжий поднялся по лестнице наверх и стал шарить глазами в толпе, время от времени поглядывая на расписание. Позиция у него была не самая удачная: начинался час пик, толпы людей устремились вниз по лестнице.

Наконец Рыжий не выдержал. Спустившись вниз, он протиснулся через холл в боковой неф, еще раз осмотрелся и слился с толпой, валившей по другому проходу, там, где был женский туалет, в направлении метро. Георг тоже плыл в потоке людей по пандусу, потом по лестнице, через турникет и на перрон. Рыжий стоял впереди, чуть поодаль. Георг пробился к нему и, когда пришел поезд, вошел с ним в один вагон. «Dowtown Lexington Avenue Express».[33] Значит, ни в русское, ни в польское консульство он не ехал.

На Юнион-сквер они вышли. Вверх по лестнице, через маленький парк с чахлой травой и давно не крашенными, загаженными скамейками, к Бродвею, в этой части города узкому и замызганному. Рыжий шагал довольно быстро. На втором перекрестке он вошел в какой-то дом.

Георг остановился. Дом был старый, грязный, из бурого камня, с колоннами между окон и зарешеченными витринами на первом этаже. Георг насчитал девять с половиной этажей. Половина десятого представляла собой архитектурное украшение с романскими арками и капителями. Над узкой входной дверью он прочел: «Макинтайр-билдинг-874». Здание, доминировавшее над всем кварталом, судя по всему, видало и лучшие времена и даже умудрилось сохранить некие жалкие остатки былой красы и стати.

Дверь оказалась запертой. Не было и никаких окошек, и Георгу было не заглянуть внутрь, в подъезд или фойе, где, возможно, висела какая-нибудь табличка с именами жильцов или названиями фирм. Рядом со второй кнопкой звонка он прочел: «Андерсон», рядом с пятой, на новой медной табличке, витиеватым шрифтом было выгравировано: «Таунсенд энтерпрайзес», рядом с остальными кнопками надписи выцвели до полной нечитабельности или вообще отсутствовали.

Что делать дальше? Было уже четверть шестого; что на проезжей части, что на тротуаре негде было яблоку упасть. Георг перешел на другую сторону улицы и остановился перед витриной спортивного магазина, откуда мог хорошо видеть вход в Макинтайр-билдинг. Без четверти шесть Рыжий вышел из дома с папкой под мышкой в сопровождении молодого мужчины в джинсах и голубой рубашке. Минут через десять из подъезда выпорхнула целая группа молодых женщин, по-видимому секретарши, а около семи повалили один за другим господа в темных костюмах. Стемнело, и на шестом и седьмом этажах загорелся свет.

Георг устал. Он весь вспотел под перлоновым плащом, подбородок под бородой чесался, спина разламывалась. Вместе с усталостью пришло и разочарование. Каждый раз, когда открывалась дверь, он надеялся увидеть Франсуазу. Или хотя бы Булнакова. Или… Ах, он и сам не знал, что или кого он надеялся увидеть!

Как известно, терпение горько, а плод его сладок. Но никому и в голову не придет ставить знак равенства между терпением и успехом. Родители и учителя с детства внушают нам, что Господь Бог устроил так, что пресловутой рыбке из пруда должен предшествовать пресловутый труд, а не наоборот. Но зато если мы не жалеем сил и времени для достижения цели, то с полным правом можем рассчитывать и на успех. Чему нас никто не учит, так это умению ждать… Все это пронеслось в голове у Георга и наполнило его горьким сознанием бессмысленности всего предприятия. Если бы он хотя бы был уверен в достижимости своей цели! Но он до сих пор не имел ни малейшего представления о том, приблизился ли он к ней хотя бы на миллиметр, или Франсуаза была так же далека от него, как и в начале его поисков.

9

На следующий день в семь утра Георг уже был у Макинтайр-билдинга. На этот раз он отказался от спрея для волос, тонального крема, плаща и шляпы, ограничившись усами и темными очками. Он мог бы наблюдать за входом из-за столика у окна в «Макдоналдсе» на противоположной стороне улицы. Или с таким же успехом мог бы сидеть в ресторане на углу, где подавали завтрак, гамбургеры и жареных цыплят. Но поскольку он хотел иметь в поле зрения кнопки звонков, чтобы, может быть, разглядеть, на какую из них нажмет Рыжий, ему пришлось занять позицию в подъезде напротив. Все входившие подозрительно косились на него. В конце концов явился управляющий домом и пожелал знать, что он здесь делает. Георг ответил, что в здании напротив работает его подруга, она вот-вот должна вернуться из командировки прямо на работу и он поджидает ее здесь. А у кого она работает? В том-то и дело, что он этого не знает, иначе бы не стоял тут, а просто оставил бы ей записку или попросил передать, что заходил. Он знает только, что она работает в этом здании, потому что несколько раз встречал ее с работы. Сегодня она еще не приходила.

— А почему вы не пойдете и не спросите, где она работает?

Аргумент был настолько убедительным, что Георгу не осталось ничего другого, как выйти и пересечь улицу. Управляющий неотрывно смотрел ему вслед. Георг нажал первую снизу кнопку. Он не знал, что скажет или спросит, если ему ответят. Просто взять и уйти или только сделать вид, что он позвонил, ему не пришло в голову. Он нажал следующую кнопку. Управляющий продолжал следить за ним. В этот момент на улице показался Рыжий. Он шел торопливой походкой, размахивая руками. Георг повернулся и пошел прочь. Огромным усилием воли он заставил себя идти спокойно. Ему хотелось броситься бежать. Сердце его билось у самого горла. Метров через двадцать он обернулся, но не увидел ни управляющего, ни Рыжего.

Вечером Хелен взяла его с собой на бейсбольный матч «Нью-Йоркские янки» — «Кливлендские индейцы». Стадион даже издали выглядел огромным. А когда они поднялись по эскалаторам, пандусам и лестницам и добрались до своих мест, Георгу показалось, что они сидят на краю гигантского кратера, одна сторона которого взорвана. Верхняя трибуна была похожа на отвесную скалу; под ней, как под балконом, пологим склоном уходила вниз, к игровому полю, следующая трибуна. И все эти питчеры, кетчеры и бэттеры, которых называла ему Хелен, копошились у их ног, словно крохотные оловянные солдатики. Там, где полукруглый край поля заканчивался не трибунами, а огромными, величиной с киноэкран, табло и мониторами, виднелись дома Бронкса[34] и гаснущее вечернее небо над ними.

Хелен все очень доходчиво комментировала, и Георг быстро вник в суть игры. Игра то и дело останавливалась, команды менялись ролями, производилась замена игроков, а мячи, как на тренировке или словно забавы ради, бросались и ловились. Публика одобрительно или осуждающе ревела и свистела, аплодировала, улюлюкала, но вела себя прилично, никто ничего не крушил и никого не избивал. Торговцы разносили горячие колбаски, орешки и пиво. «Как на пикнике», — подумал Георг. Одной рукой он обнимал Хелен за плечи, в другой держал бумажный стаканчик, и настроение у него было прекрасное.

— Тебе нравится? — спросила Хелен и засмеялась.

Время от времени мяч вертикально взлетал ввысь в лучах прожекторов — белый шар на фоне темного неба. Один раз прожекторы выхватили из темноты пролетавшую над стадионом чайку. На одном из экранов представляли игроков и повторяли отдельные эпизоды матча. Телекамеры периодически скользили по трибунам.

— Где это?! — вдруг встрепенулся Георг и затормошил Хелен.

— Что?

— Вот это вот, на экране! Где сидят эти люди?

Он отчетливо увидел Франсуазу! Ее лицо! Сейчас на экране показалась какая-то семья — смеющийся толстяк в бейсболке с символикой «Янки», две чернокожие девушки, которые, увидев направленную на них камеру, помахали рукой. Все произошло в течение нескольких секунд.

— Это зрители. Здесь, на стадионе, — удивленно ответила Хелен.

— Я понимаю, что на стадионе! Но где? Внизу? Вон там? Где эти камеры?

Он вскочил и помчался вниз по крутым лестницам. Она, по-видимому, сидела где-то внизу: экран показывал ряды, расположенные почти на уровне поля. Георг споткнулся, чуть не упал, каким-то чудом сумел сохранить равновесие и понесся дальше. Поперечный проход, перила, охранники в красных бейсболках, синих брюках и синих рубашках перед отдельно устроенными лестницами — там начинались места для более респектабельной публики. Георг перепрыгнул через перила, через спинки трех пустых рядов, побежал влево, к ближайшей лестнице, и дальше вниз. Он сделал крюк, чтобы обогнуть охранника, но тот успел его заметить. Снова крутые ступени, снова вниз, все быстрее, через следующие перила. За ними все места были заняты. Он решил взять левее, к лестнице, увидел там охранника, справа — еще одного. Значит, вперед, через перила, туда, где было одно свободное место, потом вдоль трибуны, через спинку еще одного свободного кресла, потом еще одного и — вниз по лестнице.

Наконец он оказался перед ограждением, за которым оканчивалась верхняя трибуна. Но игроки и зрители все еще были далеко внизу. Кажется, на Франсуазе было что-то красное? Блузка? Его взгляд побежал по рядам, повсюду натыкаясь на красные пятна, с трудом отличая мужчин от женщин, — куртки, пуловеры, блузки…

— Франсуаза! — крикнул Георг.

Сидевшим поблизости зрителям, которые заметили его еще раньше, когда он бежал вниз, все его маневры и этот крик показались забавными, и они тоже весело закричали:

— Франсуаза!

Потом еще громче:

— Франсуаза!

Когда подоспели охранники, Георг покорно пошел с ними к лестнице. Тем более что никто из зрителей внизу на его крик даже не обернулся. Охранники вели себя вполне миролюбиво; проверив его билет, они отвели его назад к верхнему проходу. Там его ждала Хелен.

— Извини. Но мне нужно вниз, на самую нижнюю трибуну.

— Идет последний иннинг. Если не произойдет чуда, через две минуты «Индейцы» проиграют.

Он не слушал ее:

— Мне очень жаль, но я действительно должен идти.

Он направился к проходу, ведущему к пандусам и лестницам. Хелен не отставала.

— Это все из-за нее? Ты ее увидел? Ты что, так сильно ее любишь?

— Ты знаешь, как спуститься на самый низ? К первым рядам?

Он ускорил шаги.

— Все. Игра закончена. Послушай!

Он остановился. Стадион разразился ритмичными аплодисментами и криками: «Янки! Янки!» Через несколько секунд проходы, пандусы и лестницы заполнились толпами людей.

— Но мне же надо…

— На стадионе сорок тысяч человек!

— Сорок тысяч — это лучше, чем все многомиллионное население Нью-Йорка! — упорствовал Георг, но ему не дали продолжить дискуссию: толпа подхватила их, понесла вниз и выплеснула на улицу.

По дороге к метро и в метро Георг озирался по сторонам.

— А что бы ты сделал, если бы… Я имею в виду… что ты будешь делать, когда найдешь ее?

Они стояли перед домом Хелен. Она задумчиво играла пуговицами на его рубашке. Георг не знал, что ответить. Его фантазия уже много раз рисовала ему разнообразнейшие картины их встречи: гневное обличение, прощальный монолог, исполненный чувства собственного достоинства, бурное примирение, сдержанное примирение…

— Ты хочешь снова быть с ней?

— Я… — Он умолк, не договорив.

— Те, кого приходится так упорно добиваться, — с теми обычно ничего не получается. Сначала это рай на земле, счастье обладания. А потом… Как ей расплачиваться с тобой за все твои страдания? И почему она вообще должна расплачиваться за эти страдания? Она что, просила тебя об этом?

Он молча, с грустью в глазах смотрел на нее.

— Будет желание — звони. — Она поцеловала его в щеку и ушла.

Георг купил бутылку пива и сел на скамью в Риверсайд-парке. Он не знал, что делать и как быть дальше. «Завтра, — подумал он. — Завтра я все решу. Или все решится само собой. Может, правильное решение тоже должно созреть — как плоды терпения? Может, мы вообще их не принимаем, эти решения, а они приходят сами собой?»

10

На следующее утро Георг особенно тщательно готовил свое превращение с помощью тонального крема, лака для волос, усов, темных очков, пиджака и галстука. Вчера Рыжий появился в четверть девятого, поэтому ровно в восемь Георг уже ждал у спортивного магазина. Увидев Рыжего, он перешел улицу и оказался у двери одновременно с ним. Вполне симпатичная внешность, прыщавое, как у пубертирующего подростка, лицо, но при этом ясные голубые глаза, крепкие скулы — результат многолетних тренировок посредством жевательной резинки — и смешливый рот. Серый костюм, папка из кожи буйвола под мышкой — он мог бы украсить собой какой-нибудь инвестиционный банк или адвокатскую контору. Рыжий скользнул по Георгу совершенно нейтральным, разве что с едва заметной примесью любопытства, взглядом и нажал на пятую кнопку. Георг нажал на девятую.

— Похоже, сегодня опять будет жара и духота.

— Мм…

Дверь зажужжала и открылась. Пол в вестибюле и на лестнице был устлан серой бумагой, деревянные панели и перила лестницы ошкурены, а стены уже начали красить. Вместо двери лифта — две доски крест-накрест.

— Лифт они еще не доделали. Так что вам предстоит долгий путь.

— Хорошо, что хоть половину этого пути я проделаю в приятном обществе.

Бумага на лестнице скользила под ногами. На четвертом этаже пол уже был покрыт новым темно-серым ковролином, стены выкрашены в светло-серый цвет, а деревянная отделка — в бордовый. Пахло свежей краской. На пятом этаже Рыжий пожелал Георгу удачного дня и открыл ключом тяжелую металлическую дверь без надписи. На шестом Георг увидел дверь из коричневого матового стекла, на которой было золотыми буквами написано: «Таунсенд энтерпрайзес», на седьмом и восьмом — опять металлические двери без надписи. На девятом такая же дверь была приоткрыта. Георг вошел в нее.

На этаже было пусто. Все свежеокрашено, бумага на полу, оставленные малярами стремянки и специальные козлы. Из углового окна видны вдали, за просмоленными крышами с деревянными резервуарами для воды, Юнион-сквер и башни-близнецы Всемирного торгового центра. Рыжий, скорее всего, знает, что восьмой этаж пуст. Что он мог подумать?

Георг спустился на шестой этаж и позвонил в «Таунсенд энтерпрайзес». Дверь с тихим щелчком широко открылась внутрь. В большой комнате стену украшала карта мира в виде инкрустации из золота и бронзы. Два коридора, слева и справа, вели куда-то вглубь помещения. Георг вошел, дверь за ним захлопнулась, и из левого коридора вышла молодая женщина в сером костюме и розовой блузке, с высоко заколотыми черными волосами и в уродливо изогнутых розовых очках.

— Слушаю вас.

— Я искал на девятом этаже контору «Вебстер, Кац и Вайнгартен». Вы не знаете, куда они переехали?

— Мы сами въехали сюда всего две недели назад, и мне ничего не известно о прежних съемщиках. Но я могу посмотреть в телефонной книге.

— Нет-нет, спасибо, не стоит.

Обернувшись на ходу, он увидел, как она, чтобы открыть ему дверь, нажала на Лиму. Еще он успел заметить в правом коридоре винтовую лестницу, ведущую вниз.

Из ближайшей телефонной будки он позвонил мистеру Эппу:

— Вы не знаете, можно ли как-нибудь выяснить, что это за фирма — «Таунсенд энтерпрайзес», Бродвей, восемьсот семьдесят четыре.

— Вы можете запросить кредитную историю этой фирмы.

— А как это сделать?

— Хорошо, я сам это сделаю. Перезвоните мне часа через два.

Через два часа Георг узнал, что «Таунсенд энтерпрайзес» занималась импортом редких металлов и пород дерева, но полгода назад обанкротилась и была продана.

— Кому?

— Об этом в кредитной истории сведений нет.

— Но если был продавец, должен же быть и покупатель?

— Конечно. По покупатель «Таунсенд энтерпрайзес» на кредитном рынке не проявлялся.

— И что это означает?

— Это означает, что он не обращался за кредитом для приобретения данной фирмы. Если вы, скажем, покупаете квартиру на Сентрал-парк-саут и платите наличными, то в вашей кредитной истории ничего об этой сделке значиться не будет. Это, конечно, неудачный пример, потому что, если вы достанете из кейса полмиллиона долларов, это может вызвать у продавца разного рода подозрения. И потом, совсем не обязательно, что покупатель не брал кредита, он вполне мог его взять. Если его капитал является достаточной гарантией его кредитоспособности, то кредитору, в сущности, все равно, приобретает ли он «Таунсенд энтерпрайзес» или едет на Ямайку.

— И как мне найти покупателя?

— Если он не хочет, чтобы вы или кто-либо еще нашел его, то тут уж ничего не сделаешь.

— А кто продавал?

— Это попробовать можно. «Таунсенд энтерпрайзес» принадлежала некоему мистеру Таунсенду, проживавшему в Квинсе. Возможно, он живет там до сих пор. Дать вам адрес?

Георг записал адрес, съездил в Квинс и вернулся оттуда, не продвинувшись в своем расследовании ни на шаг. Нет, он ничего не скажет, ответил ему Таунсенд. Нет, он не желает впускать его в дом и выслушивать его. Нет, ему плевать, важное это дело или нет. Нет, он и за деньги не станет давать никаких интервью. Он даже не снял цепочку с двери и разговаривал с Георгом через щель.

Дома Георг сделал несколько звонков в Германию. На это ушло больше денег, чем у него было. Но зато в конце концов родители и два друга пообещали прислать семь тысяч марок. Телеграфом. Если уж ему так приспичило.

Потом он позвонил Хелен:

— Мы не могли бы сегодня вечером встретиться? У меня проблемы, которые я никак не могу решить и о которых мне хотелось бы поговорить с тобой.

Этот звонок стоил ему немалых усилий.

— Конечно… — помедлив, ответила Хелен.

11

Они опять встретились у «Пертутти». Им пришлось подождать, пока освободится столик.

— Ну, чем ты сегодня занималась?

— Писала.

— Что?

— Свою докторскую диссертацию.

— А над чем именно ты сейчас работаешь?

— Ну… Братья Гримм взяли несколько вариантов каждой сказки и… ах, да зачем тебе это! Тебе это все равно неинтересно, да и мне сейчас тоже не до того. Если ты пока еще не готов заговорить о том, о чем собирался поговорить со мной, то можешь просто помолчать. У тебя это здорово получается.

И они больше не произнесли ни слова, пока не сели за освободившийся столик, не сделали заказ и им не принесли вино.

— Речь идет о девушке из Франции, о которой я тебе рассказывал.

— О той, которую ты ищешь? Ты хочешь, чтобы я помогла тебе искать ее?

Он молча повертел бокал между ладонями.

— Вот, значит, что тебе от меня нужно. А тебе не кажется… Ты спишь со мной, хотя хочешь быть с ней, а теперь я должна еще и сама свести вас с ней? Тебе не кажется, что это уже перебор?

— Хелен, извини, если я тебя обидел. Я не хотел. Мне в ту ночь было действительно хорошо с тобой и я совсем не думал о Франсуазе. Ты спросила меня, люблю ли я ее. Я и в самом деле не знаю. Но мне нужно ее найти. Мне нужно понять, что между нами было, — было ли что-нибудь вообще, или это плод моего воображения. Я уже никому и ничему не верю, и прежде всего себе самому и своим чувствам. Я… У меня такое ощущение, как будто во мне все заблокировано, все заклинило, все скрипит и скрежещет…

— Так в чем же заключается «плод твоего воображения»?

— В том, что между нами была полная гармония. Такая гармония, какой у меня никогда не было ни с одной другой женщиной.

Хелен печально смотрела на него.

— Я не могу рассказать всю эту довольно сложную историю. Мне кажется, ты все поймешь и так, если я расскажу тебе лишь то, что могу рассказать. Если не хочешь… — он посмотрел на спагетти, которые принесла официантка, — то давай просто есть наши спагетти. — Он посыпал спагетти тертым сыром. — Вчера ты мне сказала, что я должен знать, чего я хочу. Я хочу не просто найти Франсуазу, но и вернуть свою жизнь в нормальную колею. Я хочу наконец опять нормально общаться с людьми, рассказывать о себе, слушать других, спрашивать совета в трудных ситуациях или просить помощи. В прошлый раз, когда мы ужинали здесь, ты не приняла всерьез мои слова о том, что я напрочь утратил социальные навыки. Думаю, если я буду продолжать в том же духе, у меня действительно крыша съедет. — Он рассмеялся. — Я понимаю: глупо рассчитывать на то, что люди вновь примут меня с распростертыми объятиями. Еще глупее прятаться в свою скорлупу и ждать сочувствия. — Он намотал спагетти на вилку. — Я, наверное, должен радоваться уже хотя бы тому, что вообще смог спросить тебя…

— Спросить что? Что это за вопрос, задав который ты радуешься, что смог его задать?

— О, ты опять нашла лингвистическую проблему.

— Нет, логическую. И не нашла, а решила. Выкладывай.

Он отодвинул полную тарелку в сторону.

— Я даже не знаю ее имени. Во Франции она называла себя Франсуазой Крамски. Но я уверен, что это не ее имя. Французская и польская подоплека вполне возможна, это я допускаю. А может быть, это просто ее легенда. Она играла роль полячки, которая вынуждена работать на польскую или русскую разведку, потому что ее родителям и брату якобы грозит опасность. Может быть, это правда, может, нет. Во всяком случае, в свое время она жила в Нью-Йорке и, думаю — а со вчерашнего вечера почти уверен, — живет здесь и сейчас.

— Откуда ты знаешь, что она жила здесь?

Георг рассказал историю с картиной на стене ее комнаты в Кадене, о своих поисках среди членов общины собора, о разговоре с Кельвином Коуном.

— Ну а вчера вечером ты сама все видела.

— Что же получается? Это все, что ты знал, приехав в Нью-Йорк?.. То есть ничего, кроме того, что у нее на стене висело изображение нью-йоркской церкви? У меня, например, долго висел на стене замок Грипсхольм.

— Но ты же не скрывала, что это именно замок Грипсхольм. А Франсуаза отрезала подпись и говорила, что это церковь в Варшаве, в которой венчались ее родители. Ну как бы то ни было, сейчас я знаю, что несколько лет назад она занималась в театральной студии при соборе. И никто при этом не заподозрил в ней ни полячки, ни русской. То есть она владеет не только французским, но и американским английским, причем свободно.

— И польским.

— Неизвестно. Мне трудно судить, я не знаю польского.

— Но она-то этого не могла знать. Она должна была исходить из того, что ты знаешь польский, во всяком случае быть готовой к этому. Ну, рассказывай дальше.

— Я уже практически закончил. Многое говорит о том, что ее тогдашний шеф имеет контору в Челси, и не исключено, что он по-прежнему является ее шефом.

— И у тебя есть адрес?

— Да.

— И ты был там?

— Несколько раз, но ее ни разу не видел.

— Значит, ты хочешь сказать, что здесь, на Манхэттене… Ты хочешь сказать, что русская или польская разведка имеет здесь, на Манхэттене, свой филиал? И что у тебя есть их адрес? Шестнадцатая улица, восьмой этаж, три звонка, КГБ?..

— Нет, все, конечно, не так просто. Но в Кюкюроне на меня оказывали давление, меня преследовали, меня избили, а здесь за мной установили слежку, и мне трудно себе представить, что это не те же самые люди, что это не русская или польская разведка. И тот тип, который за мной следит, утром начинает работу по тому самому адресу в Челси, а вечером, выполнив свою задачу по наружному наблюдению, возвращается туда же.

— Твои спагетти остывают.

Он придвинул к себе тарелку и начал есть:

— Они уже остыли.

Хелен доела свою порцию.

— И сейчас ты хочешь, чтобы я подсказала тебе, как дальше искать Франсуазу? Потому что я живу в Нью-Йорке и у меня должны быть какие-нибудь идеи относительно дальнейших разыскных мероприятий? Хорошо, я поделюсь с тобой своими идеями. Но хочешь ты этого или нет, тебе придется услышать и мои «идеи» относительно твоих шпионских страстей. Во-первых, если ты видишь, что твоя девушка в лапах какой-то восточной спецслужбы, и считаешь, что ты в состоянии и должен вырвать ее из этих лап, то это полная чушь. Если она в чьих бы то ни было лапах, то вызволять ее должно скорее ЦРУ, а не какой-нибудь дилетант вроде тебя, и если она не идет в ЦРУ, значит не может или не хочет быть освобожденной. Во-вторых, тебе и самому не мешало бы сходить в ЦРУ. Я не знаю, что от тебя нужно было КГБ и что тебе нужно от них. Но ты бы видел свое лицо, когда рассказывал о том, как они тебя избили. Теперь ты хочешь отлупить их? Или шантажировать, чтобы они отдали тебе твою девушку? Или получить компенсацию за нанесенные побои? Ни одна секретная служба, наверное, не стоит тех денег, которые на нее тратятся, но если бы они были не в состоянии справиться с таким, как ты, то никто не вложил бы в них и доллара. Ну вот, я смешала в одну кучу «во-вторых» и «в-третьих», но это нестрашно. Самое разумное было бы пойти в ЦРУ или вообще никуда не ходить, а просто держаться подальше от всех этих дел. Я не знаю, что это, но я люблю Челси и не могу равнодушно слушать рассказы о том, что там есть контора КГБ. Там есть химчистка, спортивный магазин, там продаются классные блузки и стильные портмоне, там открылся новый ресторан, а теперь, значит, есть еще и контора КГБ — мне с этим трудно смириться. А тебе на это наплевать?

— Черт побери, Хелен! Неужели ты не понимаешь? Они раздавили меня, они использовали, как отмычку, мою любовь и мою квалификацию, они разрушили мою жизнь в Кюкюроне, избили меня до полусмерти. Они устроили автомобильную катастрофу, в которой погиб человек. Они пристрелили моих кошек.

— Что?..

Георг рассказал.

— Может, это и есть то, чем они держат в страхе свободный мир. Я имею в виду не автомобильные катастрофы и расстрелы кошек, а манипуляцию людьми. Тогда пусть моя… моя месть, если ты это так называешь, будет крохотной частью мировой борьбы добра со злом. И мне все равно, где они сидят — в Челси, в Москве или в Кадене; мне абсолютно на это наплевать. Но я не дам им спокойно уйти после всего, что они со мной сделали. Да, я хочу получить от них деньги, хоть это и не оживит моих кошек и Морена, которого я терпеть не мог, но который был неплохим малым и не сделал мне ничего дурного. Я хочу получить от них деньги, потому что они смешали с дерьмом мою жизнь, а я не желаю и дальше жить в дерьме. А еще потому, что это будет для них поражением.

Она пожала плечами:

— Я тебя не понимаю. Но тем не менее — я обещала тебе «идеи». У тебя есть фото этой Франсуазы? Я бы пошла в иностранные книжные магазины, во французские, в польские, в русские. Не знаю, где они есть, но знаю, что есть. Я бы пошла в соответствующие библиотеки. В рестораны, расположенные поблизости от той конторы. А в первую очередь — она ведь занималась в театральной студии при соборе и наверняка жила здесь, и если она так хорошо знает французский и польский, то, скорее всего, училась в университете, возможно, здесь, в Колумбийском. Я бы спросила на французском и на русском отделениях.

— У тебя там нет знакомых?

— Дай мне фотографию, может, я придумаю, кого спросить. — Покачав головой, она спрятала фото в сумку. — Ну допустим, ты получишь от них деньги и, может даже, Франсуазу, и что — после этого ты их сдашь?

— А что для них провал? Всего-навсего выдворение из страны, высылка. Был у них там один тип, Булнаков, их шеф в Кадене, — его бы я с удовольствием задушил или медленно забил до смерти. Так я думал. Но я бы, конечно, не смог этого сделать. А если бы и смог — я бы после этого перестал себя уважать.

— Кошки… Я вот все думаю о твоих кошках. Они были такие же, как Эффи?

Хелен прищурила глаза и сжала губы. На лице у нее была написана боль и отвращение.

— Одна была белая, вторая черная с белыми лапками, третья полосатая. Разница в возрасте между ними была по году, и самая младшая, Допи, садилась Снизи на голову, как Снизи до этого садилась на голову Белоснежке.

— Имена из «Белоснежки»… Одно мне непонятно: ты сказал, что они разрушили твою жизнь в Кюкюроне, — зачем они это сделали и как они смогли это сделать?

— Не знаю. У них, похоже, была связь с французскими спецслужбами.

— У польской или русской разведки — с французской?.. С какой стати?

— Откуда я знаю? Во всяком случае, у меня вдруг резко кончилась работа и начались проблемы, во всем и со всеми — с соседями, с полицией, с банком, с хозяином моего дома…

— Какая им от этого была польза?

— То же самое я спрашивал себя. Может, они решили устроить мне репутацию изгоя, прокаженного, чтобы я уже никуда не мог пойти со своими шпионскими рассказами? Кто поверит такому странному и подозрительному типу?

— И ты думаешь, они могли через своих французских коллег узнать о твоей поездке в Нью-Йорк?

— Похоже на то. Во всяком случае, когда я ехал в Брюссель, чтобы сесть на самолет в Нью-Йорк, французский пограничник очень основательно меня расспрашивал, кто я, куда и откуда, а потом он мог проинформировать французские спецслужбы, а те, в свою очередь, поляков или русских.

— Не нравится мне все это.

Георг чувствовал: Хелен по-прежнему считала, что ему необходимо пойти в ЦРУ. Может быть, она права? Она не говорила об угрозе национальной американской или европейской безопасности. Не важно, где та или иная спецслужба имеет свои штаб-квартиры, — она имеет их, и то, что это мешает работе, если обычные граждане следят за ее сотрудниками или сообщают о них в компетентные органы и тех высылают из страны, а их коллеги вынуждены менять базу, можно рассматривать как второстепенный аргумент. А вот то, что она говорила о своей любви к Челси, Георг воспринял всерьез. Что-то в этом было. С другой стороны, ему импонировал образ Нью-Йорка как зеркала мира: здесь действительно есть все — жизнь и работа, магазины и церкви, бедность и богатство, черное и белое, ЦРУ и КГБ… Ему нравилось это в Нью-Йорке — это весь мир, в отличие от «однобоких» немецких городов, царства среднего класса. Он попытался объяснить это Хелен, но так и не смог убедить ее.

12

Георг спрашивал о Франсуазе в иностранных книжных магазинах и библиотеках, показывал ее фото кассиршам, продавцам, барменам в ресторанах, расположенных поблизости от Макинтайр-билдинга. Безрезультатно. Каждый вечер он звонил Хелен, все более витиевато извиняясь. Она обещала позвонить, как только что-нибудь узнает. Но пока у нее тоже не было никаких сдвигов.

Его теперь совершенно не заботило, следят за ним или нет. В последний день своих поисков в районе Макинтайр-билдинга он вошел в один из ресторанов и, стоя в очереди в ожидании свободного столика, увидел Рыжего за ланчем. В ресторане было полно народу, официанты носились как угорелые с полными подносами, а метрдотель громко выкрикивал номера освободившихся столиков. Рыжий ел гамбургер, пил колу и читал газету. Постоянный посетитель во время обеденного перерыва.

Георг прошел через зал и подсел к нему. Тот поднял голову и посмотрел на него с удивлением, которое тут же сменило профессиональное, небрежно-равнодушное выражение.

— Приятного аппетита. Представляться друг другу нам нет нужды. Вы знаете меня лучше, чем я вас, но и мне известно о вас вполне достаточно, чтобы попросить вас об одолжении, а именно передать сообщение одному из ваших коллег. В вашей… в вашей организации есть один господин, с которым мне хотелось бы поговорить. Он недавно работал во Франции — может быть, работает там и до сих пор, не знаю. Он называл себя Булнаковым. Маленький, толстый, лет шестидесяти. Он вам знаком?

Рыжий не отвечал. Он не кивнул и не покачал головой.

— Вот с ним-то я и хотел бы поговорить. Пусть он мне позвонит, и мы договоримся о встрече. Скажите ему, что это очень важно. Я и сам не большой любитель пафоса, но… передайте ему, что убивать меня было бы неразумно. Я записал все, что знаю, и отправил в надежное место, и, если я вдруг перестану выходить на связь, эти бумаги автоматически попадут к Мермозу, в полицию и в прессу.

— Разрешите принять ваш заказ? — прервал его монолог подошедший к столику официант.

— Принесите мне колу.

— Диетическую?

— Простую.

— Кстати, вам не приходило в голову покрасить волосы?

Георг чувствовал себя как три мушкетера, вместе взятые. Рыжий машинально провел рукой по волосам. «Нет, насчет симпатичной внешности — это явное преувеличение, — подумал Георг. — Глазки маленькие, нос широковат…»

Не дожидаясь своей колы, он встал и пошел к выходу. Страх пришел, лишь когда он оказался на улице. «Может, я уже спятил? — подумал он. — Как мне теперь возвращаться домой? Если он увидел по моим глазам, что ничего я не записывал и никуда не отправлял, то…» Он посмотрел по сторонам, заметил желтое такси, помахал рукой и через минуту ехал домой. Дорога заняла полчаса. Мысли неслись у него в голове, как карусель. Его бросило в пот. Он смотрел на улицы, на прохожих, на машины с каким-то судорожным, жадным вниманием. Карета, поворачивающая в Центральный парк, Колумб на высокой колонне, оперный театр, кинотеатры, рестораны, которые были ему не по карману и которые он взял себе на заметку на будущее, скамейки на Бродвее, где он собирался как-нибудь посидеть, сквер на Сто шестой улице, в котором трава, деревья и скамейки посерели от огромного количества транспорта, пожарные лестницы на домах…

Когда он ждал лифта, колени у него дрожали. Он вспомнил, как Хелен, которая в последний раз неважно себя чувствовала, сказала: «У меня ноги как макароны», а он спросил: «Al dente?»[35] — и она засмеялась. Эта простая забавная сцена показалась ему сейчас воплощением безмятежно-веселой нормальной жизни. Войдя в свою комнату, он лег на кровать и уснул. Ему снились Франсуаза, Булнаков, Рыжий; они гнались за ним, а он все убегал, и убегал, и убегал. Потом он сидел на огромном камне в Центральном парке. Небо было затянуто низкими черными тучами, но солнце, найдя маленькую брешь, расцветило клочок земли. Георг, играя травой, вырвал зеленый стебель, и, когда тот вылез из земли вместе с длинным корнем, послышался жалобный плач, который все нарастал и нарастал и наконец прокатился по парку оглушительным воем. Георг резко проснулся, весь в поту. Внизу, на улице, проехала полицейская машина с включенной сиреной. Вскоре сирена стихла вдали. Георг встал и принял душ. Страха больше не было. «Черт с ним, что будет, то будет!» — подумал он.

13

Из «Таунсенд энтерпрайзес» позвонили на следующее утро, в десять часов.

— Джордж! Телефон! — крикнул ему Ларри, сидевший в кухне за завтраком, и тихо прибавил: — Какая-то женщина, но не Хелен.

Накануне они втроем ужинали в ресторане. Георг много говорил, шутил, смеялся, и Хелен с Ларри смотрели на него с удивлением, не узнавая в нем молчаливого соседа и трудного партнера по сексу. Потом он провожал Хелен домой, и, когда они проходили мимо одного нищего попрошайки, Хелен положила в его пластиковый стаканчик несколько монет и рассказала, как в первые дни своей жизни в Нью-Йорке, потрясенная количеством бездомных бродяг, бросала деньги в каждый стаканчик, пока какой-то мужчина не возмутился: «Эй, зачем вы бросили в мой кофе двадцать пять центов?» Георг расхохотался, а потом его не покидало чувство, что Хелен была не прочь пригласить его к себе, но его неожиданный приступ веселья и общительности показался ей зловещим, и она не решилась. О Франсуазе ей по-прежнему ничего не было известно.

— Мистер Польгер? «Таунсенд энтерпрайзес». Мистер Бентон был бы рад, если бы вы заглянули к нему сегодня после обеда. У вас есть наш адрес?

— Передайте мистеру Бентону, что я буду у него в четыре.

Положив трубку, Георг заметил любопытство в глазах Ларри, но не стал ничего объяснять. Кофе уже сварился. Георг налил себе чашку и ушел в свою комнату. Взяв бумагу и ручку, он принялся за дело.

Дорогой Юрген!

Ты удивишься, получив от меня письмо из Нью-Йорка, но еще больше ты удивишься моей просьбе: вскрыть прилагаемый к письму конверт только в том случае, если от меня в течение месяца не будет никаких известий. Я понимаю, все это похоже на приключенческие романы о разбойниках и жандармах, о бутылочной почте, тайнописи и поисках сокровищ и выглядит довольно глупо. Может быть, это напомнит тебе наши детские игры. А может, это, наоборот, покажется тебе совсем недетской игрой — я не знаю, какой жизненный опыт ты успел накопить за годы работы участковым судьей в Мосбахе. Как бы то ни было, я очень благодарен тебе и надеюсь, что скоро смогу написать о себе более подробно.

Привет Анне и детям.

Твой старый верный друг

Георг.

Потом он записал все, что с ним произошло, все, что знал, предполагал и чего опасался, положил увесистую пачку листов в конверт, сунул его вместе со своим письмом в другой конверт, большего формата, и отправился на почту. Он не знал, есть ли за ним слежка, но мысленно уже видел кадры остросюжетного боевика: он подходит к почтовому ящику, опускает в него конверт, идет дальше, а сзади раздается взрыв, из ящика рвется наружу пламя, а над Бродвеем, как птицы, порхают в воздухе письма. Но здание почты они вряд ли станут взрывать.

В четыре часа он стоял перед Макинтайр-билдингом. Дверь была открыта, в холле работали маляры. Та же черноволосая красотка в уродливых очках впустила Георга и провела его в маленький конференц-зал без окон.

— Мистер Бентон будет через несколько минут.

Помещение было мрачным. Тусклый свет струился из щели между наклонным потолком и стеной. Тяжелый стол из темного дерева, шесть стульев, обитых темной кожей, вмонтированный в стену пустой черный экран. Тихий шум кондиционера.

Георг поискал глазами диммер, чтобы сделать свет ярче, но никаких выключателей не обнаружил. Ручки на двери тоже не было. Раздался тихий щелчок, потом потрескивание, и экран на стене ожил. Посредине появилась крохотная картинка, которая быстро стала расти, надвигаясь прямо на Георга, и вскоре заняла весь экран. Какие-то желтые и красные огни, летящие в черную пустоту. Лишь через некоторое время Георг понял, что это видеосъемка, сделанная из движущегося автомобиля: желтый свет фар и красные габаритные огни, подрагивающие от тряски в машине. Изредка в поле зрения на секунду попадали капот, дворники, край ветрового стекла или часть рулевого колеса. Машина двигалась на большой скорости; желтые и красные огни пролетали мимо, как ракеты. Она преследовала другой автомобиль, цепко держась за его габариты и вместе с ними меняя полосу для обгона. Все маневры выполнялись резко и жестко. Один раз два летящих навстречу желтых огня пронеслись мимо, словно искры. Фильм был без звука.

Дорога быстро пустела. Когда встречные желтые огни кончились и остались лишь два красных «габарита» прямо по курсу, машина резко выдвинулась вперед и поравнялась с преследуемым автомобилем. Камера повернулась вправо: в кадре на секунду появилось лицо водителя в профиль. Изображение несколько раз подпрыгнуло, в кадре промелькнули потолок машины, ноги — словно кто-то ударом кулака выбил камеру из рук снимавшего. Несколько секунд Георг ничего не мог разобрать.

Потом в кадре появились обе машины. Они стояли на обочине. Одна оттеснила другую в кювет. Двое мужчин в свете фар избивали третьего. Механические ритмичные движения, напоминающие работу насоса. Когда тот упал на землю, они принялись бить его ногами. Потом камера наехала на окровавленную голову неподвижно лежащей жертвы; носок ботинка, поворачивающий голову, вид анфас, потом с другой стороны. Тихий щелчок — и экран погас, проглотив изображение. У Георга по спине поползли мурашки. Это был он. Они сняли на видео, как догнали и избили его, когда он возвращался из Марселя.

— Мой молодой друг!

Дверь открылась, вспыхнул яркий свет, и в комнату шумно и весело ввалился Булнаков. Такой же толстый, как и прежде, только теперь вместо рубашки с расстегнутым воротом, закатанными рукавами и кругами пота под мышками на нем был синий костюм-тройка. Пахнуло одеколоном. По-английски он говорил с тем же жестким акцентом, что и по-французски.

— Ну до чего же бестолковая эта Янис! Привела вас в этот темный чулан! Идемте наверх, в мой кабинет.

Георг последовал за ним мимо карты мира, вверх по винтовой лестнице, на следующий этаж, в пустое помещение с огромными картинами на стенах, изображавшими деревья, и через двойную дверь в следующее. Булнаков говорил не умолкая:

— Да, это мало похоже на нашу контору в Кадене, верно? Кстати, здесь не помешал бы зеленый ковер. На мой взгляд, они тут немного перестарались с деревянной отделкой и без зелени листвы коричневый цвет не работает. Сколько сил и нервов мне стоило выбить у них эти картины с деревьями! Ах, там, на юге, с этим все было проще — чистая импровизация! Но и в этой импровизации была своя прелесть. И вообще — неплохое было время. Хотя что значит «там, на юге»? Вы ведь знаете, что Нью-Йорк расположен на той же широте, что и Рим? И уже, наверное, успели прочувствовать на собственной шкуре нашу влажную жару. Нет, ну надо же — взял и полетел в Нью-Йорк, в Новый Свет! Надеюсь, вы не обидитесь на меня, если я скажу, что вы меня удивили, что я совсем не ожидал от вас такого? Но как бы то ни было, вы здесь, и я говорю вам: добро пожаловать в Сити и добро пожаловать в мой офис!

Булнаков закрыл дверь. Кабинет располагался в угловой комнате с окнами на две стороны; одна стена голая, на другой — картина с двумя шезлонгами под солнечным тентом перед широким морским простором. В углу между двумя окнами — большой письменный стол, напротив — угловой диван и несколько мягких кресел. Они сели. Дешевые эффекты, подумал Георг. Вот «темный чулан», дверь без ручки и кино — это было сильно. Им надо было дожимать его там, внизу. А теперь, после длинного перехода и булнаковской болтовни, страх у него уже прошел.

— Вот смотрю я на вас и могу с уверенностью сказать: вы стали другим. Это уже не тот робкий молодой человек, который…

— Достаточно. Это мы уже проходили. Вы, наверное, догадываетесь, что мне от вас нужно. Я разлюбил Прованс, а Прованс разлюбил меня. А чтобы начать новую жизнь в других краях, нужны деньги. Именно их я и намерен получить от вас.

— Деньги… — Булнаков вздохнул. — Если бы тогда, в Кадене, вы согласились на финансовое решение вопроса, вы избавили бы нас — и прежде всего себя — от кучи неприятностей. Но теперь все неприятности позади, история наша закончена, заключительный аккорд прозвучал, итоговая черта подведена, смета закрыта. В моем распоряжении уже нет денег, которыми я мог бы воспользоваться в данной ситуации.

— Закончена? Эта история потянет на роман с продолжением. Если уже вторая часть оказалась настолько увлекательной — во всяком случае, для меня! Смена декораций: вместо провинциального захолустья — город с мировым именем, вместо задрипанного кабинетишки — элегантный офис, вместо переводов — редкие металлы и породы дерева, вместо мсье Булнакова — мистер Бентон. Хотя интересы и действующие лица остались прежними. Что же говорить о третьей части, когда на сцене появятся любопытные репортеры, полиция и ЦРУ!

— Давайте не будем повторяться. Мы, кажется, еще в Кадене выяснили, что полиция не самый приятный способ решения ваших проблем.

Булнаков покачал головой, на лице его появилось сочувственно-раздраженное выражение, с каким увещевают капризного ребенка.

— Я и пришел к вам потому, что два миллиона долларов для меня более приятный способ решения моих проблем, чем полиция, ЦРУ или пресса. Но если вы не готовы принять мои условия, то я уж как-нибудь переживу маленькие неудобства, которые, возможно, возникнут у меня после обращения в полицию.

Георг подчеркнул «маленькие неудобства» и «возможно».

— Два миллиона долларов?.. Вы что, спятили?

— Хорошо, тогда три миллиона. Не забывайте, любезнейший, что я очень огорчен всем случившимся со мной. Я любил свою жизнь в Кюкюроне, любил своих кошек и ценил неприкосновенность своего тела как выражение моей целостности. И уж если вы хотите, чтобы я лишил себя этого удовольствия — устроить грандиозный скандал, то вам действительно придется хорошенько раскошелиться!

Булнаков рассмеялся:

— Как вы себе это представляете? Просто заявитесь в ЦРУ, вызовете дежурного офицера и расскажете ему свою историю? И раскроете страшную тайну — что за скромным фасадом «Таунсенд энтерпрайзес»…

— …скрывается русская или польская разведка.

— Чему бы грабли ни учили, а сердце верит в чудеса!.. — захохотал Булнаков, хлопая себя по ляжкам; его огромный живот колыхался. — Нет, вы просто прирожденный юморист!

Георг терпеливо ждал.

— Если это вас так интересует…

Булнаков наконец успокоился.

— …сначала я пойду к представителям прессы. Мы вместе просмотрим сделанные мною копии кое-каких документов и фото, а там пусть они сами решают, когда мне отправиться в ЦРУ или в полицию. У них богатый опыт в таких делах и прекрасное чутье в отношении выбора момента. Да, кстати, вы, как я имел возможность убедиться, располагаете богатым видеоматериалом, но, может быть, вас порадует этот фотосувенир. Он напомнит вам о прекрасной жизни в Провансе, о нашей прекрасной жизни в Провансе.

Георг достал фотографию, на которой был запечатлен Булнаков за рулем своей «ланчи» — локоть на опущенном стекле, солнце на лице и на номерном знаке, и протянул ее Булнакову через стол.

— Хорошее фото. И хорошо вы сказали: наша прекрасная жизнь в Провансе. Вы действительно сделали большие успехи. Как жаль, что нам не суждено было поработать вместе там, на юге, в духе взаимопонимания и предприимчивости, которой теперь у вас хоть отбавляй. Очень жаль. И все по вашей милости, если позволите мне немного критики. Что же касается денег… — Он покачал головой. — Даже если мы забудем эту вашу неудачную шутку о трех миллионах, я не вижу… Хотя, с другой стороны… — Он подпер голову правой ладонью и потер средним пальцем левую бровь. Потом выпрямился. — Дайте мне пару дней. Я должен все обдумать, кое с кем переговорить. Вам звонить туда же? На квартиру вашего друга?

Уходя, Георг спросил о Франсуазе:

— У нее все в порядке?

— Ну разумеется. Мы сейчас мало общаемся. Она живет уединенно, ведет, так сказать, домашний образ жизни. Время от времени позволяет себе сходить на бейсбольный матч… — Он улыбнулся. — Может быть, вы ее как-нибудь встретите на стадионе. Я слышал, вы стали фанатом «Янки»…

14

Следующие несколько дней были похожи на каникулы. Георг почти все время проводил в Риверсайд-парке. В городе стояла жара, а здесь от реки дул приятный ветерок. Георг даже примирился с голубями, которые, как и везде, загаживали скамейки, глупо кивая своими головками. Воробьи купались в пыли. По газонам нервными зигзагами сновали белки. Каждый день в одно и то же время на одних и тех же скамейках сидели одни и те же бездомные бродяги. Мимо пробегали одни и те же джоггеры. Одни и те же люди выгуливали одних и тех же собак. Одни поднимали с земли собачье дерьмо с помощью полиэтиленовых пакетов, другие, воровато оглядываясь, оставляли его лежать и шли дальше. Одни и те же девчонки в дизайнерских футболках терроризировали одних и тех же черных нянек.

Разговором с Булнаковым Георг остался доволен. Он и не ожидал, что они сразу же согласятся и тем более сразу же выдадут ему деньги. Пусть себе немного подергаются и пожеманятся — рано или поздно они все равно поймут, что выбора у них нет, и, скрежеща зубами, выполнят его условия.

В какой-то из этих дней его застигла в парке гроза, но он не побежал прятаться от дождя, а остался сидеть на скамейке. Ветер трепал кроны деревьев. Капли дождя мерцали в свете молний, как жемчужины. У одного из близлежащих домов была наклонная крыша, и вода, мощным потоком низвергавшаяся вниз, быстро переполнила водосточную канавку и заплясала по ее краям блестящими язычками. Георг уже промок до костей, но ему было весело.

Иногда он брал с собой книгу или газету. Он давно уже не интересовался окружающим миром. Как и окружающий мир не интересовался им. Но он не был злопамятным. Особенно сейчас, когда мир вновь взглянул на него по-дружески приветливо. И на горизонте замаячили существенные материальные изменения к лучшему.

В «Ньюсуик» ему попалась статья, которая его очень заинтересовала. Речь шла о проекте нового боевого вертолета, который разрабатывался консорциумом европейских авиационных заводов и компанией «Гильман эйркрафт». Целью проекта был политический прорыв: с конца девяностых годов на вооружении всех армий Западного альянса должен стоять один и тот же боевой вертолет. Необходимо преодолеть количественное и качественное превосходство русских. Исход всех традиционных войн будущего будет зависеть именно от боевых вертолетов. Единство в данной системе вооружения важнее, чем в любой другой. Поэтому министры обороны стран Западного альянса во время встречи в Оттаве и взяли курс на политический прорыв. Технологический прорыв уже достигнут. Далее в статье говорилось об усеченных крыльях, о ABC-технологии[36] и антирадарном покрытии.

«Надо же! — подумал Георг. — Теперь понятно, почему русские как сумасшедшие гоняются за чертежами Мермоза». Придя домой, он достал копии документов, которые сделал в последние недели своей работы на Мермоза. Тогда он переводил все эти «шурупы», «болты», «гайки», «штуцеры», «втулки», «шпиндели», «фланцы», «скобы», «крышки», «шарниры», «лонжероны», «пластины», «амортизаторы», «регуляторы», «фильтры», «шлицы», «оси», «винты» и т. п., не задумываясь о значении, которое им отводилось в этих конструкциях. Теперь он попытался вывести это значение.

В книжном магазине он нашел книгу о вертолетах и прочитал обо всех этих усеченных крыльях, АВС-технологиях и антирадарных покрытиях. Усеченные крылья служат для поддержки винта и используются как носители вооружения. Вчитавшись как следует, Георг увидел наконец связь между «подвесами», которые фигурировали в одном из чертежей, и усеченными крыльями. На своих чертежах он узнал и жесткие винты, расположенные почти вплотную один над другим, которые при АВС-технологии создают высокую подъемную силу и обеспечивают необычайно высокую для вертолетов скорость — до пятисот километров в час. Потом он, как ему показалось, понял суть последней серии чертежей, в которых речь шла о каких-то «шлицах». Судя по всему, имелись в виду задние сопла для выброса сжатого воздуха, который вместе со струей от несущего винта повышает управляемость вертолета и позволяет обойтись без шумного и уязвимого заднего винта. По антирадарному покрытию у него чертежей не было, но тут речь шла, по-видимому, скорее о проблеме материала и цены, чем о конструктивной проблеме. О «Хокуме»,[37] самом современном боевом вертолете русских, в книге говорилось не много. Но если его максимальная скорость, как писали авторы, и в самом деле всего триста пятьдесят километров в час и он летает еще с задним винтом, то западные проекты не могли не испугать русских.

В воскресенье он пригласил Хелен на бранч.[38] Деньги из Германии пришли. Он заплатил за жилье; в поясе у него было спрятано много стодолларовых банкнот, карман оттягивала толстая пачка двадцатидолларовых бумажек, и он чувствовал себя богачом. Хелен стала жертвой его душевного кризиса — пусть теперь узнает его с другой стороны.

Когда он зашел за ней, она разговаривала по телефону.

— Нет, Макс, сначала плечи… Ты берешь плечи двумя руками и складываешь спину, так чтобы плечи соприкасались. Теперь берешь плечи одной рукой… Взял? Да нет, не рукава, Макс! Представь себе, я тоже знаю, что рукава начинаются от плеч, и если ты имеешь в виду начало рукавов… Ты взял оба плеча — то есть те места, где начинаются рукава, — в одну руку? Хорошо. Теперь другой рукой наложи ту сторону, где пуговицы, на другую сторону, где петли, таким образом, чтобы… Как это не получается? Потому что ты держишь в руке оба плеча? Ну так отпусти на секунду… Так вот, наложи ту сторону, где пуговицы, на другую сторону, где петли, таким образом, чтобы осталась видна только подкладка. Что? Пиджак упал на пол? Потому что ты отпустил плечи? Нет, ну ты не совсем отпускай, а только чтобы можно было наложить одну сторону на другую… Почему не получается? — Она встала, зажала трубку между ухом и плечом и сняла со спинки стула свой жакет. — Послушай, Макс, я работала в магазине одежды и, уж наверное, знаю, как это делается. Вот я тоже держу в руке жакет и…

Она проделала все, что не получалось у Макса. «Вот и я заодно научился этой премудрости», — подумал Георг.

— Ну и что, что ты не видишь? Я тоже держу в руке жакет, и все очень даже легко получается, если рука, которая держит плечи, изнутри… Нет, Макс, не зайду, у меня нет времени укладывать твои пиджаки в чемодан. Нет-нет. Ах, всего один? Послушай, а почему бы тебе просто не надеть его? Слишком теплый для Италии? Слушай, Макс, мне надо уходить. Если хочешь, позвони вечером и… Ну, попробуй два-три раза, может, получится. Или вообще не бери его с собой, тем более что ты сам говоришь, что…

Все это время лицо Хелен оставалось абсолютно серьезным. Бросив Георгу отчаянный, раздраженный взгляд, она решительно произнесла в трубку:

— Все, Макс, мне действительно пора. Да, да, все, пока.

Положив трубку, она повернулась к Георгу:

— Это Макс.

— Да, я слышал.

— Он хотел знать, как складывают пиджак, чтобы упаковать его в чемодан.

— Да, кстати, а как это делается? Значит, я беру одной рукой плечи…

— Отстань! Ты еще будешь тут надо мной насмехаться! Пошли.

На Бродвее он, махнув рукой, остановил желтое такси. Хелен посмотрела на него сбоку. А когда они сели за столик в зимнем саду шикарного ресторана «Джулия» на Семьдесят девятой улице и Георг заказал яйца «бенедикт» и «Кровавую Мэри», она сказала:

— Я немного иначе представляла себе кока-колу с чипсами на скамейке в Центральном парке.

— Да, это немного разные вещи.

— Мы что, сегодня едим на пожертвования КГБ?

— Нет, мы кутим на деньги, честно взятые в долг. Мне кое-что прислали из Германии.

— Ну как, ты не надумал идти в ЦРУ или ФБР?

«Пусть себе выпытывает на здоровье», — подумал Георг.

— Если тебе нужен честный ответ, то — нет. Допрос окончен?

— Если ты не хочешь меня слушать, тебе не надо было мне ничего рассказывать. А теперь поздно. Мне эта история не давала покоя, и чем больше я о ней думала, тем меньше понимала тебя. Если, конечно, ты не циник.

— Что?

— Циник. Я имею в виду… Цинизм для меня — это презрение ко всему, на чем держится наш мир, к таким вещам, как дух коллективизма, порядок, ответственность. Это совсем не означает: закон и правопорядок превыше всего. Но вам, немцам, этого не понять. Когда я училась в школе, я была в Крефельде, по обмену, и видела, как вы списываете друг у друга. Со спокойной совестью, как будто это в порядке вещей, да еще гордитесь этим! — Хелен покачала головой.

— Так ведь списывание как раз способствует укреплению духа коллективизма среди учащихся.

— Против порядка, идущего сверху. Для вас порядок до сих пор всегда идет сверху, и вы либо поклоняетесь ему, либо все время пытаетесь обдурманить его, как маленькие злые проказники.

— Не обдурманить, а обдурить, — рассмеялся Георг. — Может, ты и права, но это же не цинизм, даже по твоему определению. Здесь нет презрения.

— Смейся-смейся! Ничего смешного в этом нет. Презрение приходит позже, когда дети вырастают. Или поклонение.

Принесли яйца «бенедикт». Пошированные яйца на тостах с беконом, под голландским соусом и картофель фри.

— Ты понимаешь, что я хочу сказать? — не унималась Хелен.

— Мне надо пару минут подумать, — ответил Георг, наслаждаясь каждым кусочком.

По мере насыщения зрело понимание вопроса. Он не знал, права Хелен или нет. Но на дух коллективизма, порядок и ответственность ему и в самом деле было наплевать. Он не считал себя безнравственным человеком. Топтать слабых, грабить бедных, обманывать глупых — это табу. Но дух коллективизма, порядок и ответственность тут ни при чем; тут действует скорее инстинкт, и радиус действия его ограничен — пока ты сам можешь воспринимать последствия этого действия. Просто определенные вещи делать нельзя. Иначе будет противно смотреть на себя в зеркало. Правда, когда у тебя на лице прыщи, тебе тоже противно смотреть на себя в зеркало, а состояние кожи — это не вопрос морали. Получается, что его хоть и нельзя назвать безнравственным, но можно назвать аморальным? Стоит ли говорить это Хелен?

— Из твоих слов следует, что мы до сих пор не преодолели наше авторитарно-государственное прошлое? Ну, что-то в этом есть. Как и в том, что ты недавно рассказывала о сказках девятнадцатого века, и о чем, кстати, я хотел тебя спросить вот что…

— И ты таким примитивным способом хочешь заговорить мне зубы?.. Ну, дело твое, я больше не буду приставать к тебе с этими разговорами. Если ты закажешь еще одну «Кровавую Мэри».

После «Джулии» они прогулялись по Центральному парку и вышли к Метрополитен-музею. К главному зданию музея пристроили новый корпус, на крышу которого можно было выходить. Они постояли над деревьями парка. Как на причале, врезавшемся в волнующееся зеленое море крон в обрамлении каменных джунглей.

15

Георг уже несколько раз с удивлением обращал внимание на то, как быстро в Нью-Йорке производятся разные работы; в Германии или во Франции то же самое может тянуться неделями или месяцами. Однажды в субботу утром его разбудил шум дорожно-строительных машин, которые содрали асфальт на тротуаре по всей длине Сто пятнадцатой улицы. К вечеру новый тротуар — светло-серый цемент, разделенный аккуратными бороздками на квадраты, — был готов, а земля вокруг деревьев чернела в оправе из темно-красных кирпичей. В нескольких километрах от своего дома, на Бродвее, Георг видел строительную площадку, на которой возводился не то сорока-, не то пятидесятиэтажный дом. Когда он в первый раз проезжал мимо, там торчали одни лишь краны, потом вырос стальной каркас, а теперь скелет превратился в мощное многотонное тело.

Только «Таунсенд энтерпрайзес» казался исключением из этого правила. В понедельник рано утром Георгу позвонили из офиса Булнакова и попросили прийти в десять часов. Когда он поднимался по лестнице, маляры все еще красили стены.

Ему пришлось несколько минут подождать у карты мира. Булнаков приветствовал его сдержанно и не пригласил в угловой кабинет, а провел в обычную комнату с двумя металлическими письменными столами, металлическим шкафом для бумаг и бесчисленными металлическими стульями. Выдвинутые ящики столов, желтые листы бумаги на полу, бурая, застоявшаяся вода в кулере, пыль. Булнаков стоял, прислонившись к окну, Георг остановился посредине комнаты.

— Господин Польгер, я рад сделать вам выгодное предложение: вы получаете тридцать тысяч долларов и гарантию того, что все неприятности, испортившие вам жизнь в Кюкюроне, остались позади. Кроме того, вы получаете билет на самолет Нью-Йорк — Марсель или Нью-Йорк — Брюссель, по вашему желанию. И на этом наше общение заканчивается раз и навсегда. Как и ваше пребывание в Новом Свете. Сегодня вечером в аэропорту имени Кеннеди вы садитесь в самолет, вылетающий рейсом «TWA»-126 или 212 «Эр-Франс», билеты забронированы на ваше имя на оба рейса. А от вас мне нужна подпись вот здесь.

Булнаков достал из левого внутреннего кармана пиджака толстую пачку долларов, положил ее на стол, потом вынул из правого наружного какую-то бумагу и протянул ее Георгу.

Бывают мгновения, когда кажется, будто мир вдруг замер, остановились все колеса и шестерни, повисли в воздухе все самолеты, теннисные мячи и ласточки, неподвижно застыли в самых разнообразных позах люди и земля словно задумалась, вертеться ли ей дальше, или повернуть вспять, или вообще поменять ось вращения. И воцарилась абсолютная тишина — ни шума мотора, ни плеска волн у берега, ни шелеста листьев. В такие мгновения все кажется возможным. И мы вдруг отчетливо видим, что все движение мира состоит из бесконечно маленьких состояний неподвижности, и можем себе представить, что эти состояния способны сложиться в некий новый пазл, в другой ход вещей.

Часто такие мгновения становятся моментом принятия решения. Любимая женщина еще стоит на подножке вагона, еще можно сказать: «Не уезжай», прежде чем проводник свистнет, двери захлопнутся и поезд тронется. Или ты сам стоишь на подножке и ждешь, что она скажет: «Не уезжай». В моменты, когда решения принимают другие, мир может так же застывать, как и когда решение принимаешь ты сам. Это может происходить даже тогда, когда никаких эпохально-сенсационных решений от нас никто не ждет, когда просто сидишь в кафе за чашкой шоколада и смотришь в окно на прохожих, или гладишь рубашку и вдруг застываешь с утюгом в руке, или что-нибудь пишешь и вдруг «зависаешь», позабыв обо всем на свете. Почему бы и нет? То, что ход вещей может измениться и что мы сами решаем свою судьбу, — это, уж во всяком случае, факт.

И в то же время иллюзия. Георг видел застывший жест протянутой руки, видел бумагу; шум транспорта на улице, шаги в коридоре — все мгновенно исчезло. Тридцать тысяч долларов, шестьдесят тысяч марок, сто восемьдесят тысяч франков — это больше, чем он тратил в Кюкюроне за год. Разве это не то, о чем он всегда мечтал, — время и покой, необходимые для того, чтобы писать? Разве ему еще не осточертели борьба с Булнаковым и поиски Франсуазы? Но уже в тот самый миг, когда эта мысль мелькнула у него в сознании, он знал, что думать и решать тут, собственно, нечего.

— Мсье Булнаков, так мы с вами каши не сварим.

Булнаков подошел к двери, открыл ее и крикнул в коридор:

— Заходите!

Вошли двое мужчин в серых штатских костюмах, но с лицами и фигурами полицейских.

— Отвезите господина Польгера в аэропорт и позаботьтесь о том, чтобы он, как было оговорено, покинул страну, улетев рейсом в Брюссель или в Марсель. Свои вещи он может попросить прислать ему багажом.

Булнаков сунул пачку долларов обратно в карман и покинул помещение. Георг просто перестал для него существовать.

Серые костюмы приблизились. Поскольку Георг не шевелился, один из них взял его за локоть. «Идем с нами, — говорили его глаза. — Или я сделаю из тебя рубленый бифштекс». Георг предпочел подчиниться. Серые костюмы шли сзади. В вестибюле черноволосая красотка нажала кнопку, и дверь открылась.

На лестнице один пошел рядом с Георгом, другой сзади. Георг задавал темп. «Черт! Что же делать? — думал Георг. — Что делать?» На площадке четвертого этажа ему бросилась в глаза пустая шахта лифта в перекрестье двух досок, потом он услышал голоса работающих где-то внизу маляров. Попытка не пытка. В нескольких ступеньках от площадки третьего этажа он остановился и склонился к своему ботинку. Тот, что шел сзади, тоже остановился. Передний сделал еще несколько шагов и выжидающе оглянулся. Он шел справа от Георга и теперь оказался как раз напротив шахты лифта, перегороженной досками. Георг развязал и снова завязал шнурок ботинка. Потом выпрямился, шагнул на следующую ступеньку. Стоявший впереди ожидал, что, поравнявшись с ним, Георг пойдет дальше. Сейчас! Георг оттолкнулся от ступеньки, как от трамплина, и протаранил его широкую спину плечом. Послышался треск ломающихся досок, удивленный вскрик, затем рев ужаса. Он не стал оглядываться, а сразу же ринулся вперед, двумя прыжками преодолел один марш, второй, поскользнулся на бумаге, которой маляры застелили пол, чтобы не заляпать его краской, с трудом сохранил равновесие, промчался мимо изумленно уставившихся на него маляров, работавших на следующей площадке. Они были слишком ошарашены, чтобы попытаться задержать его. Где-то сзади тяжело топал по лестнице второй полицейский. На лестнице было тесно: справа у стены стояли маляры, слева, у перил, — ведра с краской. Потом дорогу преградило большое ведро, Георг перевернул его ногой, пнув сбоку, перемахнул через него и помчался дальше, прыгая через три ступеньки. Последняя площадка и последний марш! Сзади раздался грохот. На этот раз Георг быстро взглянул назад: его преследователь, поскользнувшись на разлившейся краске, загремел вниз и, проскакав на спине по ступенькам, врезался в стену. Георг пронесся по холлу и выскочил на улицу.

Уворачиваясь от прохожих и ловко маневрируя между машинами, он перебежал на другую сторону улицы, оглянулся и повернул за угол. Никто за ним не гнался. Он остановил желтое такси и поехал домой. Ларри дома не оказалось.

В своей комнате он посмотрел в зеркало и не узнал себя, хотя лицо его совершенно не изменилось. «Неужели я его убил?» — подумал он. Заметив, что весь обливается потом, он принял душ. Когда он, с полотенцем вокруг бедер, наливал в кухне кофе, в дверь позвонили. Он на цыпочках прошел по коридору и осторожно посмотрел в глазок. Двое мужчин того же типа, что и его провожатые в аэропорт. Они позвонили еще раз, тихо обменялись несколькими словами, которых Георг не понял, потом один прислонился к противоположной стене, а второй исчез из поля зрения. Георг ждал. Тот, что стоял у стены, время от времени менял позу. Георгу вдруг пришло в голову, что он сейчас мог бы ехать в аэропорт с тридцатью тысячами долларов в кармане. Или они просто хотели без эксцессов выманить его на улицу и сунуть в машину, а по дороге прикончить? А что с ним собираются сделать эти два подонка? Как быть? Дождаться Ларри и выйти из квартиры вместе с ним? Выйти, чтобы пойти — куда? Но он в любом случае должен дождаться Ларри, чтобы спросить фамилию репортера из «Нью-Йорк таймс». Почему он не сделал этого раньше?

Георг оделся и сложил в папку все, что собирался показать репортеру: копии чертежей Мермоза, фотографии Булнакова и его людей в Пертюи, газетную вырезку со статьей и книгу о вертолетах, фото Франсуазы. Потом он услышал на лестничной площадке громкие голоса. Перед дверью стоял Ларри с полиэтиленовым мешком с продуктами в одной руке и с ключами в другой. Один из подонков все что-то говорил и говорил. Ларри качал головой, пожимал плечами, потом повернулся к двери и сунул ключ в замочную скважину. Георг увидел прямо перед собой его лицо, увеличенное линзами глазка, огромный рот, раздувшиеся ноздри, глаза, волосы и подбородок, искаженные гротескной перспективой.

Прежде чем дверь открылась, Георг подскочил к кухонному окну, сдвинул в сторону оконную решетку, вылез на пожарную лестницу и резким движением руки задвинул за собой решетку, потом проворно спустился на уровень следующего этажа. Лестница тряслась и громыхала, стены двора-колодца отзывались гулким эхом. Георг прижался к стене под карнизом, дождался, пока грохот не стихнет, и, замирая от страха, прислушался. Наверху все было спокойно. Он посмотрел вниз: мусорные контейнеры, мешки с мусором, кошка…

Он выждал двадцать минут. «Может, мне надо было остаться наверху и помочь Ларри, если бы эти уроды стали наезжать на него. А может, все как раз потому и обошлось мирно, что меня не оказалось в квартире? Один из них вталкивает Ларри в прихожую, видит меня, бросается на меня, Ларри пытается ему помешать, тот достает револьвер или пистолет, или что у них там…» Он живо представил себе эту сцену.

Как же быть дальше? Куда идти? Возвращаться к Ларри он не мог. К Хелен? У нее уже наверняка ждут такие же два типа. Кроме того, ему не хотелось подвергать ее опасности.

В руке он все еще держал папку с бумагами для репортера. «Я должен найти его, — думал он. — А дальше пусть они разбираются с ними сами — журналисты, ЦРУ, ФБР. А что если Булнаков и его команда опять смоются, лягут на дно, заметут следы? Или моего материала окажется недостаточно? Ну, тогда я хотя бы смогу спокойно собрать пожитки и улететь домой. Домой?..»

Но это все потом. Сейчас нужно продержаться день и, может быть, ночь. Он знал, что Ларри собирался ехать на Лонг-Айленд к какой-то «literary critic» и переночевать там. Мэри… Мэри… Красивая женщина, говорил он. Литературный критик или критический литератор. Ларри называл и фамилию, но Георг никак не мог ее вспомнить. Значит, вызвонить его там, на Лонг-Айленд, у этой Мэри, не получится. Он посмотрел на часы: еще не было даже двенадцати. Георг начал осторожно спускаться по лестнице, стараясь не греметь и не пугать хозяек кухонь. На четвертом этаже кухонное окно и решетка оказались открытыми. Кухня была пуста — ни кастрюль, ни посуды в раковине, ни раскрытой пачки кукурузных хлопьев или газеты на столе. Георг влез в окно и прошел по комнатам. Жалюзи были опущены и отбрасывали бледную полосатую тень на свежеокрашенные стены и отполированные полы. Квартира ждала новых жильцов. Георг, не желая быть застигнутым врасплох управляющим, новым или старым квартиросъемщиком, тихо надел на дверь цепочку и лег на пол в коридоре.

16

Когда он проснулся, было уже темно. От лежания на жестком полу у него болели все кости. Он встал, прошелся по квартире, выглянул наружу. Горели окна домов, уличные фонари; на Сто пятнадцатой улице все было тихо, а на Бродвее сновали светлячки фар и габаритных огней. Было одиннадцать часов. Он спал как убитый. А теперь его мучил голод.

Голова у него еще плохо соображала. Он спустился по пожарной лестнице во двор, вошел в подвал, прокрался через домашнюю прачечную и каморку управляющего домом и нашел дверь, ведущую к лестнице наверх, на улицу. Лишь когда он захлопнул ее за собой, ему пришло в голову, что он уже не сможет вернуться обратно и что ему следовало бы еще раз подняться в свою квартиру и посмотреть, что там. И что провести ночь в квартире, пусть даже с пустым желудком, лучше, чем… чем где? Он представления не имел, где будет ночевать.

Он долго ждал, не появится ли в подворотне, под козырьком витрины или у одной из припаркованных напротив подъезда машин какой-нибудь подозрительный тип. Так никого и не увидев, он пошел прочь, но не к Бродвею, а к Риверсайд-драйв и, прячась в тени, прошел до самого конца парка. Потом повернул на Семьдесят вторую улицу, пересек Вестэнд-авеню и Бродвей и вошел в итальянский ресторан на Коламбус-авеню. Это был дорогой ресторан, но официанты старались изо всех сил, а паста была очень вкусной, и Георг, который, вымывшись и причесавшись в туалете, остался вполне доволен своим внешним видом, наслаждался этими материальными благами. Он остался в живых. Да что там — он победил! Он уже успел осушить бутылку каберне-совиньон и теперь хихикал, вспоминая этих подонков, треск ломающихся досок, вопль из шахты лифта и стремительный спуск на спине по ступенькам залитой краской лестницы. «Я сделал их! — ликовал он. — Я их, а не они меня. Жаль, что не было времени остановиться и полюбоваться этим зрелищем. Представляю себе их рожи!»

Ночь он провел на скамье в парке, подложив под голову папку с бумагами. На других скамейках тоже лежали какие-то люди, от которых Георг в своих кроссовках, джинсах, рубашке поло и старой джинсовой куртке не сильно отличался. Несколько раз он просыпался от собачьего лая, пьяных голосов или полицейской сирены, поворачивался на другой бок и снова засыпал. К утру похолодало, Георг свернулся калачиком. В шесть часов он пошел в ближайший ресторан, в котором подавали завтрак. Яичница-глазунья с салом и картофелем, тост с джемом, кофе. Голова у него была тяжелой от выпитого ночью вина.

Около полудня уже, наверное, можно будет дозвониться до Ларри. Он мысленно рассказывал репортеру свою историю, раскладывал перед ним чертежи и фотографии, комментировал. Рядом с ним лежала оставленная кем-то из посетителей «Нью-Йорк таймс». Георг прочел заметки об Афганистане и Никарагуа, о перспективном кандидате в президенты и о дефиците торгового баланса.

Сообщение было опубликовано в рубрике «Городская хроника».

Вчера при попытке задержать и выслать за пределы страны нелегально находящегося в США гражданина Германии Георга Польгера пострадали два сотрудника полиции. Один из них до сих пор находится в госпитале имени Франклина Делано Рузвельта, второму была оказана амбулаторная помощь. Злоумышленнику удалось скрыться. Полиция будет благодарна за любую информацию, которая…

Сначала Георг впал в какой-то мыслительный ступор. Потом в голове у него понеслась по кругу одна и та же мысль: это какая-то чушь. Это просто нонсенс, как ни прикидывай. Допустим, русские захотели, чтобы их люди сидели во Франции, это понятно. Но при чем тут Штаты? Они, конечно, могли посадить их и здесь, но чтобы у них были полномочия натравливать на него, Георга, сотрудников местной полиции?..

Он еще раз мысленно, шаг за шагом, прошел всю свою историю. В том виде, в каком он вчера препарировал ее для репортера. Европейский консорциум, англичане, немцы, итальянцы и французы, совместно разрабатывают проект нового боевого вертолета. Пока понятно? Пока понятно. Им удается технологический прорыв; речь идет уже не просто о более скоростном вертолете с усиленной бронезащитой и большей боевой нагрузкой, а о грозной машине, на фоне которой другие виды оружия превращаются в горы ненужных железяк. И которую поэтому планируют поставить на вооружение не только в армиях упомянутых четырех европейских стран-производителей, но и всех членов НАТО, включая США. Это тоже понятно. Понятно также, что для русских это представляет огромный интерес и они спускают на данный проект целую свору своих людей. Замаскировавшись под бюро переводов, эти люди вошли в контакт с ним, Георгом, поставили его с помощью нескольких комбинаций во главе другого, зависимого от Мермоза и работающего на него бюро переводов, а потом через него добыли необходимые документы. Все еще понятно? Все еще понятно.

Дальше все становилось гораздо сложнее. Георг вспомнил вопрос Хелен: зачем русским или полякам понадобилось разрушать его жизнь в Кюкюроне и как им это удалось? То, что им хотелось нейтрализовать его как слабое, опасное звено в цепи своих комбинаций, сделать фигурой сомнительной для окружающих и особенно для правоохранительных органов и что они поэтому подкинули французам соответствующую информацию о нем, — этот аргумент Хелен условно приняла. И его самого он тоже до сих пор удовлетворял. Но зачем им вообще понадобилось возиться с этими «слабыми и опасными звеньями»? Почему бы им было просто не смыться за пресловутый железный занавес, который до сих еще достаточно крепок, чтобы не пропустить возможных преследователей и расследователей? Он, конечно, понимал, что для русских информация о том, чем занимается противник, гораздо ценнее, если этот противник еще не знает, что им уже все известно. Остается вопрос: как русским удалось натравить на него французов, сделать его сомнительной фигурой в их глазах, а его дальнейшую жизнь в Кюкюроне — невозможной? Ну, по-видимому, имеются тысячи способов сделать это. Убедительно? Не очень. Что-то во всем этом не устраивало Георга, он был недоволен «второй частью» своей истории, но не знал, что именно ему не нравится и как изложить это иначе.

Теперь что касается Нью-Йорка и «Таунсенд энтерпрайзес». То, что он благодаря плакату в комнате Франсуазы правильно выбрал направление поиска — Нью-Йорк, принялся искать ее здесь, привлек к себе внимание и стал объектом слежки, потом, в свою очередь, сам начал следить за Рыжим и вышел на «Таунсенд энтерпрайзес», — это одно. Это понятно, потому что все так и было. Другое было совсем непонятно. Почему КГБ задействовал в Провансе своих людей не откуда-нибудь, а из Нью-Йорка? С Булнаковым он еще допускал такую возможность; ему пришли в голову американский агент Хабиб и немецкий агент Вишневски, которых посылали в разные страны с самыми трудными заданиями. Но Франсуаза оставалась для него в этом смысле загадкой.

Еще раз: КГБ имеет в Нью-Йорке свою контору. Почему в Нью-Йорке, а не в Вашингтоне? Может, конечно, у них есть конторы и в Вашингтоне, и в Далласе, и в Сан-Франциско. А может, просто местные спецслужбы не так бдительны, как в столице, а отсюда до Вашингтона всего час полета. Контора замаскирована под фирму, торгующую редкими породами дерева и металлами. Почему именно этим? «Стоп-стоп! — остановил себя Георг. — Дерево, металлы, цветы, книги — какая разница? Поскольку шеф особо опытный агент, его посылают с особо важным заданием во Францию. Поскольку одна из его сотрудниц — его любовница, он берет ее с собой. Может же сотрудница КГБ быть любовницей коллеги?» Георг вздохнул. Разрешает КГБ своим агентам трахаться друг с другом или нет, во всяком случае командовать сотрудниками ЦРУ, ФБР или нью-йоркской полиции он не может.

Георг заказал еще чашку кофе. Не важно, как на сцене появились сотрудники полиции, — важно, что сейчас они его ищут. Интересно, если его поймают, то действительно просто выдворят из страны или будут судить? Или вышлют из Штатов, но позаботятся о том, чтобы его судили в Германии? «Я могу пойти к какому-нибудь адвокату. Лучше, конечно, и к репортеру, и к адвокату».

Перед ним все еще лежала газета. На фото первой страницы был запечатлен авианосец «Теннесси», входящий в Мексиканский залив. Над ним — два вертолета. Взгляд Георга на секунду задержался на них, скользнул дальше и вновь вернулся назад.

«Два вертолета… — подумал он. — Не один, а два!» Об этом было написано в статье, которую он прочел в «Ньюсуик», черным по белому: в разработке нового боевого вертолета для Западного альянса соперничают два производителя — европейский консорциум и «Гильман», американская фирма со штаб-квартирой в Калифорнии. Оба производителя предлагают одно и то же: вертолет с усеченными крыльями, АВС-технологию и антирадарное покрытие. И тот и другой, как с гордостью говорилось дальше, сумели добиться одного и того же технологического прорыва. Георг не помнил, в отношении чего был достигнут этот прорыв — крыльев, винтов или антирадарной защиты, но точно помнил: речь шла об одном и том же прорыве, об одних и тех же качествах, об одних и тех же показателях и характеристиках.

Так что здесь борются вовсе не русские и европейцы, а Гильман и Мермоз. Может быть, Булнаков специально придумал такой ход: двойная маскировка — под восточные спецслужбы и под бюро переводов?..

Георг еще раз мысленно прошелся по всей истории, сортируя вопросы на важные и второстепенные. Булнаков сам по себе был фигурой второстепенной, важно было, кто за ним стоит. ЦРУ? Георг мог представить себе любые подлости, на которые способна любая секретная спецслужба, но чтобы ЦРУ или другая подобная ей государственная структура сама занималась промышленным шпионажем — шпионажем в отношении европейского производителя в интересах и по заданию американского производителя, — этого он себе представить не мог. То, что они поддерживали и прикрывали американскую военную промышленность в ее шпионских акциях, — это было возможно и вполне объясняло появление двух полицейских в Макинтайр-билдинге. Как и поведение французов. Булнаков попросил ЦРУ оказать ему помощь, используя свои связи с французскими спецслужбами, и французские спецслужбы дали соответствующие инструкции кюкюронской полиции, некоторым членам деревенской общины, банку и владельцу его дома. Но если за Булнаковым и за «Таунсенд энтерпрайзес» стоит не ЦРУ, то кто же тогда? Может быть, это собственная секретная служба Гильмана? Отдел «по организационным вопросам»? Специальная команда для особых поручений, выполняющая грязную и опасную работу? Или Булнаков-Бентон, как Георг все чаще называл его про себя, со своим «Таунсенд энтерпрайзес» — частный предприниматель, специалист по криминальным технологиям, от шпионажа до убийств, которого можно нанять и которого нанял Гильман для операции «Мермоз»? Хотя они, наверное, придумали более элегантные названия: «Mermoz Study», «Mermoz Investigation», «European Helicopter Project».[39]

Даже без ответов на эти вопросы теперь все сходилось. Даже с Франсуазой, которая жила в Нью-Йорке и сначала работала в «Таунсенд энтерпрайзес», потом в Кадене, а потом вернулась обратно. Работает ли она все еще на «Таунсенд энтерпрайзес»? По-прежнему ли она любовница Булнакова-Бентона?

Теперь у Георга была связная, вполне убедительная история, но не было ни малейшего представления, что с ней делать. Он не знал, сможет ли заинтересовать ею какого-нибудь репортера, захотят ли газеты ее печатать, а читатели — читать. Даже если все получится, доказательств у него было мало, а где достать еще, он не знал. Адвокат тоже не сможет помочь ему без доказательств. Если вообще захочет помогать, а не вызовет сразу же полицию. «Меня ищут, черт побери! — подумал он. — Ищут по всем правилам, как настоящего преступника».

Сдаться или продолжать — вот альтернативы, определявшие его жизнь до этого момента. Теперь он не знал, в чем конкретно заключались эти альтернативы. Что и как он мог продолжать? А что означало сдаться? Пойти в полицию или в германское консульство, лечь на дно в Нью-Йорке или свинтить на американский Запад?

Георг расплатился и вышел. Он, конечно, мог углубить свою историю. В библиотеке Колумбийского университета наверняка найдутся специальные журналы о вертолетах, военной технике и военной промышленности, которые позволят выяснить, когда Гильман представил свою концепцию боевого вертолета — до операции «Мермоз» или после нее. Является ли «Таунсенд энтерпрайзес» филиалом фирмы Гильмана или самостоятельной организацией и не принадлежит ли он Бентону? Ему нужно было узнать это, хотя пока было непонятно, чем эта информация может ему помочь.

Из телефонной будки на углу он позвонил Хелен:

— Это я, Георг.

— Ты знаешь, который час? Сейчас… сейчас семь часов! Черт побери, что у тебя там стряслось?

— Извини, я опять со своей историей, о которой я тебе…

— Я как раз вчера вечером пыталась до тебя дозвониться. Твоя подруга… — продолжила она подчеркнуто деловым тоном, — жила, во всяком случае около года назад, на Принс-стрит. Одна моя коллега с русского отделения знает ее, вела у нее разговорную практику.

— Где жила?..

— Принс-стрит, сто шестьдесят, недалеко от Седьмой авеню и Хаустон-стрит.

Георг глубоко вдохнул и выдохнул.

— Спасибо, Хелен. Надеюсь, это не очень тебя затруднило…

— Нет. Я просто показала ей фотографию, и она назвала мне адрес. И имя: Фран Крамер.

— Фран Крамер… На «Крамер» я смотрел в телефонной книге. Знаешь, сколько их там? Крамер, Крамек, Крамеров — кого только нет! Страницы три, не меньше.

— Мм…

— Короче, огромное тебе спасибо! Ты не разозлишься, если я попрошу тебя еще кое о чем?

— А если разозлюсь, ты не попросишь?

— После того как на меня разозлилось ЦРУ или ФБР, а может, просто полиция — черт его знает! — я бы, конечно, предпочел, чтобы хотя бы ты на меня не злилась. Но буду рад, даже если бы ты просто…

— Что за бред?.. Какое ЦРУ?

Георг рассказал о том, что с ним произошло. Эту историю он уже столько раз рассказал самому себе, неправильно и правильно, что много времени ему не понадобилось.

— Так что ты можешь прочитать обо мне в «Нью-Йорк таймс» на четырнадцатой странице. Сообщить какую бы то ни было информацию о злоумышленнике можно в любом отделении полиции.

— И что ты собираешься делать?

— Не знаю. Я не имею ни малейшего представления о том, какие у них намерения относительно меня, насколько интенсивно и кто именно меня ищет. Ты не могла бы позвонить в «Таунсенд энтерпрайзес» — разыграть суперкрутую секретаршу из «IBM», или «Набиско», или «Мерседеса-Бенц» и договориться о визите по поводу одной внутрипроизводственной проблемы безопасности? Если они не скажут, что ты ошиблась номером, и предложат тебе какую-нибудь дату, значит это, скорее всего, не контора Гильмана, а самостоятельная организация.

— У тебя что, нет других забот?

— Есть. Но в отличие от других забот эту, возможно, удастся устранить. Мне просто нужно это знать, Хелен, понимаешь? Я хочу знать, что произошло и что происходит до сих пор. Кроме того, мне стало бы немного легче, если бы выяснилось, что я имею дело не с одним из самых могущественных военных концернов, а всего лишь с шизанутым ковбоем Бентоном.

— Но разве ты уже не выяснил, что Гильман… Я хочу сказать: разве шизанутый ковбой Бентон мог бы распоряжаться полицией?

— Может, нет, а может, да. Будь так добра — позвони, пожалуйста. Сядь за какой-нибудь общественный телефон в каком-нибудь тихом, спокойном месте, и через пять минут… — да какие там пять! — через две минуты все будет ясно.

— Ну ладно. Попробую. В первой половине дня. Позвони мне вечером. После обеда я буду в университете. И будь осторожней.

17

Георг стоял перед входом в метро на Семьдесят девятой улице и уже готов был вместе со всеми броситься в сутолоку и, работая плечами и локтями, устремиться в густой толпе вниз по лестнице, как вдруг отчетливо осознал всю нелепость своего поведения. Чего-чего, а времени у него было больше, чем у всех этих людей, вместе взятых.

Он медленно пошел по Амстердам-авеню в направлении Колумбийского университета. Библиотека вряд ли откроется раньше восьми. Потом ему пришло в голову, что он уже проходил по Амстердам-авеню, в первый день своего пребывания в Нью-Йорке, направляясь от дома Эппов в собор. С тех пор прошло два месяца. Тогда никто за ним не охотился, он знал, где будет ночевать, и мог в любой момент вернуться в Германию. Теперь ему даже трудно было это себе представить. И все же он испытывал странное облегчение. Первые дни и недели в Нью-Йорке были робким, беспомощным блужданием в потемках. И сплошным самоистязанием: он то и дело стирал себе в кровь душу. Он приехал сюда весь израненный, и каждое безрезультатное движение причиняло ему боль, утомляло его и обостряло привезенные из Кюкюрона недоверие и враждебность к окружающему миру. Булнаков-Бентон был прав: он стал другим человеком.

Серая, тяжелая, несокрушимая громада собора была освещена первыми лучами утреннего солнца. Рядом монотонно лопотал фонтан, перед «Венгерской кондитерской» расставляли на тротуаре столики, а посредине Амстердам-авеню рабочие укладывали новые канализационные трубы. Будничная картина. И именно потому, что все выглядело так привычно и буднично, Георг утратил бдительность. Сначала он хотел войти в кампус университета сзади, с Амстердам-авеню; у него не было никаких оснований предполагать, что они могут поджидать его там. Но потом вдруг решил пойти прямым путем и повернул на Сто четырнадцатую улицу. Не ради трех минут, которые он мог таким образом сэкономить. Просто это было логичнее и естественнее.

Они, по-видимому, стояли на углу, у Бродвея, и наблюдали за автобусной остановкой и входом в метро. Одному Богу известно, почему там, а не где-нибудь в другом месте. А может быть, они ждали на углу Сто пятнадцатой улицы, держа в поле зрения его дом, и отошли немного в сторону, просто чтобы размять ноги. Георг увидел Рыжего и сразу же отвернулся, но тот успел заметить его и бросился в его сторону, с ним еще один.

Георг помчался назад по Сто четырнадцатой улице и повернул на Амстердам-авеню. Они бежали быстро; расстояние между ними и Георгом стремительно сокращалось. Георг оглянулся и похолодел от ужаса: долго он в таком темпе не протянет. Если он успеет добежать до собора раньше их, и если он уже открыт, и если они не знают о втором выходе, маленькой боковой двери, — тогда у него есть шанс уйти. А если нет… Ему некогда было думать на эту тему. Он пересек улицу; машины сигналили и с визгом тормозили, сердце его бешено колотилось, а ноги плохо слушались, не желая двигаться с той скоростью, которую им предписывал мозг. Прежде чем Рыжий и его напарник успели перебежать на другую сторону улицы, Георг достиг лестницы собора. Широкие — шире, чем фасад, — ступени вели к главному входу, который все еще был закрыт, и к другому, под деревянным козырьком, с деревянными перилами, который, возможно, — Господи, помоги! — был открыт. Георг взлетел наверх, прыгая через две ступеньки, уже не чувствуя под собой ног, толкнул дверь — она не поддалась. Он надавил сильнее, толкнул ее несколько раз плечом, потом, почувствовав, как она шевельнулась, потянул ее на себя, и она тяжело открылась. Взгляд назад: они только пересекли улицу и подбежали к лестнице. Будут ли они сначала ломиться в запертую главную дверь?

Георг помчался по боковому нефу, то и дело оглядываясь, чтобы не прозевать момент, когда они окажутся внутри, и не выдать себя топотом. Потом обе двери заслонили колонны, и он пошел медленно. Внутри было тепло, стояла затхлая духота. Георгу никто не попался навстречу, в соборе царила абсолютная тишина. В центральном нефе со сводов свисала огромная рыба, выполненная из вертикальных металлических трубок — от хвоста к голове все длиннее, а дальше все короче, — которые светились всеми цветами радуги и подрагивали на сквозняке.

Далеко позади раздался звук закрываемой двери. Георг добрался до бокового выхода, прежде чем они успели его заметить. Дверь оказалась незапертой. Он приоткрыл ее, выскользнул наружу и тихо закрыл за собой. И вновь гонки по пересеченной местности — через двор, через сад, на Амстердам-авеню, по Сто пятнадцатой улице и на станцию метро на Бродвее.

Он дважды оглядывался, сначала отбежав на какое-то расстояние от собора, потом у станции метро, но ни Рыжего, ни второго типа не увидел. И все же, ожидая поезда, он неотрывно смотрел с перрона вверх, на лестницу, а потом из вагона на перрон, пока двери не захлопнулись и поезд не тронулся.

Он сел к окну, прислонился головой к стеклу и закрыл глаза. В боку у него кололо, ноги, тяжелые как свинец, болели. Значит, они решили заняться им всерьез. Они решили добраться до него любой ценой. Интересно, где они еще расставили ему ловушки? В отелях? Есть у них его фото или нет? Может быть, его физиономия уже красуется на мониторе компьютера в каждом отделении полиции?

Поезд ехал, останавливался, ехал дальше и вновь останавливался. Люди входили и выходили. Георг готов был ехать так вечно, ему захотелось уснуть и проснуться в другом городе и в другое время.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

Георг вышел из вагона. На лестнице воняло мочой. Хаустон-стрит кишела грузовиками, ветер от которых взметал в воздух обрывки бумаг, газетные страницы, и они парили над дорогой, словно усталые птицы. Вдали Георг различил висячие сады и зеленые пожарные лестницы на фоне красных кирпичных фасадов.

Справа шли одна за другой ухоженные тихие улицы. За церковью Святого Антония Падуанского, романские формы которой напомнили ему физкультурный зал времен кайзеровской Германии в его гейдельбергской гимназии, он повернул на Томпсон-стрит. Здесь тоже преобладали хорошо сохранившиеся пяти- или шестиэтажные дома с антикварными и мебельными магазинами или художественными салонами. Над домами в конце улицы высились, как великаны, башни-близнецы Всемирного торгового центра. Следующая улица была Принс-стрит.

Лишь внимательно вглядевшись, он смог различить над подъездом углового дома табличку с бледной золотой надписью: «Принс-стрит, 160». Напротив как раз открылось кафе «Борджиа». Георг сел за столик у окна и заказал свежевыжатый апельсиновый сок. Он так сосредоточенно рассматривал угловой дом, как будто ему предстояло через несколько минут нарисовать его по памяти. Красный кирпич, высокие окна, декоративные фронтоны в виде кудрявых корон, образующих на верхнем, шестом этаже некое подобие фриза. На первом этаже с одной стороны подъезда — булочная «Везувий», с другой — бар, в окнах которого горит красная извилистая неоновая надпись: «Пиво „Миллер“». Между вторым и третьим этажом здание опоясывает серый меандр. Черные пожарные лестницы. Перед подъездом — гидрант.

В кафе Георг был единственным посетителем. По радио передавали «вечнозеленые» хиты. К булочной «Везувий» подъехал продуктовый фургон. В нескольких метрах от него остановилась на несколько секунд и поехала дальше почтовая машина.

Георг узнал Франсуазу еще до того, как увидел ее лицо. Он узнал ее походку, характерные движения бедер и завихрения юбки, маленькие, торопливые шаги, коротковатые ноги. Она катила перед собой детскую коляску, смеясь, толкала ее вперед, а потом догоняла. Из коляски торчали две маленькие ручки. Перед подъездом она осторожно взяла ребенка на руки.

В возрасте пятнадцати лет Георг в первый раз влюбился и однажды, придя в другую школу, где как раз проходили «показательные выступления» разных кружков, увидел с верхней площадки лестницы ее. Она стояла внизу, в вестибюле, прислонившись спиной к перилам, с котенком на руках и ласкала его. Это был всего лишь котенок, которого недавно родила кошка школьного завхоза, но Георга насквозь прожгла такая ревность и злость к нему, каких он с тех пор больше не испытывал. И сейчас, увидев, как Франсуаза укутывает ребенка в одеяло, он почувствовал нечто подобное. У него на мгновение даже перехватило дыхание от ревности, и он вспомнил ту сцену с котенком.

Помогая себе ногой, Франсуаза сложила свободной рукой коляску и вошла в подъезд. В груди у Георга медленно вздымалась мутная, тяжелая волна ярости, ширилось непреодолимое желание ударить ее, причинить ей боль, вдребезги расколотить что-нибудь. Он расплатился и перешел улицу. «Фран Крамер, шестой этаж, вход Б». Дверь подъезда была открыта. На лестничных площадках громоздились велосипеды, детские коляски, картонные коробки, полиэтиленовые пакеты с мусором. Рядом с дверью «6 Б» стояла прислоненная к стене коляска. Георг позвонил.

— Сейчас!

Георг слышал, как она отставила в сторону стул, прошла к двери, навесила цепочку и отодвинула задвижку. Где-то в глубине квартиры плакал ребенок. Дверь приоткрылась, он увидел цепочку и лицо Франсуазы, до боли знакомое и ненавистное лицо обиженной турецкой девочки.

Ударом ноги он распахнул дверь, сорвав цепочку. Франсуаза попятилась назад, прижалась к стене, держа руки перед грудью, словно защищаясь. Первое, что ему бросилось в глаза, были ее жирные волосы и пятно на блузке. Он привык видеть ее ухоженной и элегантной.

— Ты?..

— Да, я.

Он вошел в маленькую прихожую и закрыл за собой дверь.

— Но как ты… что… что ты здесь делаешь? — Она смотрела на него широко раскрытыми от ужаса глазами.

— Здесь, в твоей квартире?

— В моей квартире и… в городе… Откуда ты взялся? И откуда ты знаешь?..

— Что ты здесь живешь?

— Вообще. Я имею в виду…

— Только не говори мне, что ты не знала, что я в Нью-Йорке! Уж тебе-то смешно прикидываться! — Он покачал головой. — Ребенок плачет.

Прижимаясь спиной к стене, она прошла в гостиную:

— Извини, я… как раз собиралась…

Она подошла к ребенку, барахтавшемуся на разостланном на полу одеяле, и взяла его на руки. Ее блузка раскрылась, он увидел ее полные груди. Она села на диван и сунула влажный от молока сосок в кричащий рот. Ребенок умолк и, закрыв глаза, принялся сосать. Франсуаза подняла голову. В ее глазах уже не было ни страха, ни растерянности. Она немного выпятила нижнюю губу. Георгу хорошо знаком был этот прием. Она знала, что эта выпяченная губа придает ей обиженно-кокетливый вид. Глаза ее приказывали ему не сердиться и в то же время выражали уверенность в том, что он и не сможет на нее сердиться. В нем опять всколыхнулся гнев.

— Я побуду у тебя здесь некоторое время… Но предупреждаю, Франсуаза: если ты хотя бы намекнешь своему Булнакову-Бентону, или ЦРУ, или ФБР, или полиции… Если ты скажешь кому-нибудь хоть слово — я убью ребенка! От кого он? Ты что, замужем?

Об этой возможности он вообще сначала даже не подумал. Он осмотрелся в гостиной, заглянул через открытую дверь в спальню, поискал глазами следы присутствия мужчины.

— Была.

— В Варшаве? — Георг презрительно рассмеялся.

— Нет, — ответила она серьезно. — Здесь, в Нью-Йорке. Мы как раз только что развелись.

— Булнаков?

— Чушь. Бентон всего лишь мой шеф.

— А ребенок от него?

— Нет… Да… Кого ты имеешь в виду?

— Черт, Франсуаза, ты что, не знаешь других слов, кроме «да» и «нет»?

— А ты можешь наконец прекратить этот гадкий, мерзкий допрос? Ворвался в квартиру, сломал замок, напугал до смерти Джилл и меня тоже… Я не желаю больше ничего слышать!

Опять этот плаксиво-капризный детский голос.

— Если понадобится, я выбью из тебя ответ, Франсуаза! Слово за словом. Или… подвешу Джилл за ноги, и ты сама мне все расскажешь! Чей это ребенок?

— Твой. Теперь ты его не тронешь?

— Я не хочу слушать всякую чушь, которую ты выдумываешь на ходу. Я хочу знать правду! Чей это ребенок?

— Моего бывшего мужа. Доволен?

Георга охватило знакомое чувство беспомощности. Он прекрасно знал, что не смог бы мучить ни ее, ни ребенка. Но даже если бы и смог, она вряд ли сказала бы ему правду. Она сказала бы то, что, но ее мнению, он хотел услышать и что могло положить конец этому дурацкому допросу. Она была как ребенок, движимый лишь надеждой на вознаграждение и страхом наказания и меньше всего заботящийся о важности правдивого ответа.

— Не смотри на меня так.

— Как я на тебя смотрю?

— Испытующе… нет… осуждающе.

Георг пожал плечами.

— Я не знала, что… Я не хотела, чтобы все закончилось так по-дурацки. К тому же я и не думала, что все продлится так долго. С тобой было так хорошо… Ты помнишь музыку, под которую мы ехали в Лион? Это попурри?

— Помню.

Еще бы он не помнил ту поездку! И ту ночь. И другие ночи. И пробуждения рядом с Франсуазой. И свои вечерние возвращения домой в Кюкюрон. Воспоминания уже готовы были подхватить его, как упругая волна, и понести прочь… Но он не мог себе позволить в эти минуты такую роскошь, как сентиментальность.

— Поговорим на эту тему в другой раз. Я устал как собака. Эту ночь я провел на скамейке в парке, утром еле ушел от людей Бентона и сейчас валюсь с ног от усталости. Джилл уснула. Ты сейчас положишь ее в кроватку, задвинешь ее в спальню, и я лягу спать в твоей кровати. Дверь я запру изнутри. Люди Бентона, конечно, могут ее взломать, но я тебе не советую делать глупостей: я успею добраться до Джилл быстрее, чем они ворвутся в комнату.

— А если она заплачет?

— Тогда я проснусь и впущу тебя.

— Но я все же не понимаю…

Она смотрела на него беспомощным взглядом. Над правой бровью появилась знакомая ямочка.

— Тебе пока и не надо ничего понимать. Твое дело — вести себя как обычно, забыть о том, что ты видела меня сегодня, забыть, что я здесь, и позаботиться о том, чтобы никто об этом не узнал.

Она неподвижно сидела на диване. Георг взял у нее из рук ребенка, положил его в кроватку, задвинул кроватку в спальню, запер дверь изнутри и лег в постель. Она пахла Франсуазой. Из-за двери доносился ее тихий плач.

2

В два часа он проснулся от тихого стука в дверь. Он встал, взглянул на Джилл. Она во сне сосала большой палец.

— Чего тебе? — шепотом спросил он.

— Открой, пожалуйста.

Он застыл в нерешительности. Может, это военная хитрость? Если да и если этот ребенок в его руках, в его власти — мнимая защита, то шансов у него все равно не было. Он натянул джинсы и открыл дверь.

На ней было то самое платье, в котором она была, когда они ехали в Лион, — бледно-голубое в красную полоску, с крупными голубыми цветами. Она вымыла голову, подкрасила глаза и губы. В руках она держала бутылочку.

— Через час, я думаю, Джилл проснется, — тоже шепотом сказала она. — Дашь ей бутылочку? А потом подержи ее вертикально и можешь легонько похлопать ее по спинке, чтобы она отрыгнула. А если она мокрая, поменяешь ей пеленку. Чистые пеленки в ванной.

— Куда ты идешь?

— Мне надо сдать перевод.

— Ты что, больше не работаешь на Булнакова?

— Работаю. Но сейчас я еще в отпуске по уходу за ребенком. И подрабатываю переводами. В Нью-Йорке жизнь дорогая…

— Ты была на последнем матче «Янки» против «Индейцев»?

— Игра была так себе. Ты видел ее? Все, мне пора. Спасибо за бебиситтинг.

Она кокетливо помахала ему рукой из прихожей.

Георг опять лег в постель, но уснуть уже не смог. Он лежал и слушал то довольное чмоканье, то капризные вздохи Джилл. Потом встал, принял душ, взял лежавшую на краю ванны одноразовую бритву для женских ног и побрился. Обнаружив под раковиной стиральный порошок, он замочил свое белье, рубашку и носки, надел к своим джинсам самый большой пуловер Франсуазы, который смог найти в ее шкафу. Когда он подошел к кроватке Джилл, она лежала с открытыми глазами. Увидев его, она скривила рот и расплакалась так, что лицо ее побагровело. Он взял ее на руки, но никак не мог вспомнить, куда Франсуаза поставила бутылочку, и стал метаться по квартире. Джилл ревела не умолкая.

У Георга никогда не возникало желания иметь детей. Но он никогда не был против того, чтобы их иметь. Эта тема просто никогда его не занимала. Когда они с Штеффи поженились, мысль о том, что в один прекрасный день у них появятся дети, была для них чем-то само собой разумеющимся, а с Ханной, которая еще до Георга сделала себе стерилизацию, этот вопрос отпал сам по себе с той же определенностью. У Георга был крестник, старший сын его школьного и университетского друга Юргена, который стал рядовым судьей в Мосбахе, в двадцать три года женился и родил уже пятерых детей. Со своим крестником Георг ездил во Франкфуртский зоопарк и в Мангеймскую обсерваторию, читал ему во время своих визитов сказки на ночь, а на десятый день рождения подарил большой швейцарский перочинный нож, от которого и сам бы не отказался: с двумя лезвиями, отверткой, консервным ножом, штопором, ножницами, пилкой, ножовкой, лупой, пинцетом, зубочисткой и даже приспособлением для чистки рыбы. Но практичному мальчишке нож показался слишком тяжелым, к тому же он не увлекался рыбалкой.

Георг нашел наконец бутылочку, Джилл в мгновение ока осушила ее и снова раскричалась. «Что ей еще нужно, этой козявке?» — подумал Георг.

Он вспомнил, что Франсуаза велела подержать ее вертикально и похлопать по спине, чтобы она отрыгнула. Джилл, отрыгнув, продолжила концерт.

— Ну чего тебе еще надо? Чего ты орешь как резаная? Мужчины не любят орущих женщин, поняла? И некрасивых тоже, а если ты не перестанешь орать, у тебя будет кривая и косая рожица, противная и страшная, как атомная война!

Джилл замолчала. Но, не услышав продолжения, опять заплакала. Георгу не оставалось ничего другого, как говорить и говорить, расхаживая с ней по квартире и качая ее на руках. «Ути-ути-ути», или «а-а-а-а-а-а-а», или «ччччччч» он не мог себя заставить произнести, хотя и понимал, что это удовлетворило бы ее не меньше, чем сказки, дикие вестерны и детективы, которые он рассказывал ей по памяти.

Положив ее в ванной на комод, он размотал пеленку. Она была не только мокрой, но и полной дерьма. Он вымыл Джилл зад, намазал его кремом. Подивился на крохотную, голую, безволосую щелочку. О чем, интересно, думал Господь Бог, покрывая эту штуковину волосами? Он делал Джилл «велосипед», дергая ее за ножки, поднимал и опускал крохотные ручки, разводил их в стороны и складывал на груди, давал ей подержать свой палец, тискал ее пухленькое тельце, и она довольно хихикала. «В сущности, разница между маленькими детьми и котятами невелика, — думал он. — С детьми больше мороки, они требуют, так сказать, больших моральных и материальных затрат, поэтому от них и ждут большего, что вполне логично». Он всмотрелся в крохотное личико, стараясь обнаружить признаки разума. У Джилл были тонкие темные волосики, высокий лоб, курносый нос, вздернутый подбородок и ни одного зуба во рту. В голубых глазах Георг ничего не смог прочесть. Когда он наклонился к лицу, то увидел в этих глазах свое отражение. Она вдруг засмеялась. Может, это и был признак разума? На крохотных ушках Георг заметил густой темный пушок. Джилл все еще цепко держалась за его пальцы.

— Ты моя маленькая заложница. Скоро придет твоя мама, и с этими фамильярностями будет покончено. Ей совсем необязательно знать, что я не злодей, а мокрая курица. Поняла?

Джилл уснула. Георг уложил ее в кроватку, позвонил в Германию Юргену и попросил его считать письмо, которое тот еще не успел получить, неактуальным. Он решил сначала откорректировать эту историю, так что просьба временно отменяется.

— А что ты делаешь в Нью-Йорке? — Юрген явно волновался за него.

— Я еще позвоню. Привет детям!

Георг понимал, что назрели серьезные решения. Как быть дальше? Что затевают его враги? Что он сам может и хочет сделать? Но мир за окном был где-то далеко. Георгу хорошо знакомо было это чувство по железнодорожным поездкам: хотя тебя от проносящихся мимо ландшафтов, городов, машин и людей отделяет всего лишь тонкая стенка вагона и еще более тонкое стекло окна, этой стенки в сочетании со скоростью вполне достаточно, чтобы изолировать тебя от внешнего мира. Кроме того, там, откуда ты выехал, ты уже не в силах ничего изменить, а там, куда ты должен прибыть, ты еще ничего не можешь изменить. По прибытии в пункт назначения тебя ждут решения и действия, но здесь, в этой изолированности, в этой перемещающейся в пространстве капсуле, ты обречен на пассивность и временную свободу. Если к тому же никто не знает, что ты едешь в поезде, никто не ждет тебя и ты движешься навстречу совершенно чужому городу, эта изолированность обретает экзистенциальное качество. Никакая автомобильная поездка с этим не сравнится: там ты либо управляешь автомобилем и проявляешь соответствующую активность, либо сидишь рядом с водителем и проявляешь меньшую активность, но все равно имеешь влияние на происходящее. В квартире Франсуазы он чувствовал себя в такой же капсуле. Правда, это зависело от него самого — выйти наружу и подключиться к жизни или остаться внутри. И он знал, что рано или поздно ему предстоит выйти, что он должен будет это сделать и сделает. Он не был заблокирован изнутри. Просто поезд еще не прибыл в пункт назначения, а брошюрка с расписанием движения куда-то затерялась.

Он сидел в гостиной, в кресле-качалке, и смотрел в окно. Внутренний двор, дерево, пожарные лестницы, бельевые веревки, мусорные контейнеры. Он не мог определить, из каких квартир доносятся какие звуки — стук молотка, громыхание кастрюль, саксофон, крики детей и громкие голоса женщин, переговаривающихся через двор. Франсуазы все не было. Тени медленно ползли вверх по стене. В шесть часов Джилл проснулась, но на этот раз все обошлось без крика. Когда она опять уснула, Георг выстирал свое белье и повесил сушиться. Надвигались сумерки. Небо над соседними домами и за Всемирным торговым центром побагровело.

Франсуаза вернулась с большим коричневым пакетом из супермаркета.

— Как Джилл?

— Спит.

— Все еще спит? Обычно она в шесть просыпается.

— Она и проснулась. Я напоил ее чаем, и она опять уснула.

Франсуаза недоверчиво посмотрела на него:

— Извини, что я так долго. Я еще заходила к Бентону.

— Ты… Значит, ты все-таки… Ну и где они? Сколько у меня времени, чтобы выйти с поднятыми руками? — Он встал.

— Не надо! — воскликнула она и, бросив на пол пакет с продуктами, подбежала к двери спальни. — Не надо! Я ничего им не сказала. В «Нью-Йорк таймс» есть сообщение… Погоди, сейчас покажу. — Она выставила вперед левую руку, словно защищаясь, и вытащила из груды рассыпавшихся по полу продуктов газету. — Сейчас найду… Вот, смотри!

— Я уже видел это.

Значит, она и в самом деле поверила, что он сможет что-то сделать Джилл.

Франсуаза выпрямилась.

— На следующей неделе у меня кончается отпуск, и я все равно собиралась зайти в контору, а тут прочитала это сообщение и…

— Ты говорила с Бентоном?

— Да. Он сидит злой как черт. Эта заметка в газете совсем не его идея. Он, наоборот, не хотел никакого шума. Это маляры на лестнице вызвали «скорую помощь» и полицию. Потом примчались репортеры, стали вынюхивать и выспрашивать. А твое имя назвал тот тип, который свалился на лестнице. У него после травмы крыша поехала. Сколько шуму, сказал Джо, сколько шуму!

— Джо — это Бентон?

— Да. А ты знаешь, что тот, который упал в шахту лифта, сломал обе ноги?

— Откуда я могу это знать? У меня не было времени останавливаться и смотреть, как он там приземлился, удачно или нет.

— Зачем ты это сделал?

В ее голосе был слышен страх. Он стал для нее другим. Жестоким, холодным и опасным.

— Что он тебе говорил, этот Булнаков-Бентон-Джо? Черт, я уже скоро тоже буду называть эту скотину Свити или Хани![40]

— Он сказал, что тебе уже мало тех денег, которые ты получил в Кюкюроне, что ты требовал больше и пытался его шантажировать.

— И чем же я пытался его шантажировать?

— Ты узнал, что мы… что он… что в Провансе ты имел дело вовсе не с русскими, и пригрозил, что расскажешь это русским и им это не понравится…

— И по-твоему, я мог прийти к Бентону с такими идиотскими угрозами? И что это за деньги, которые я якобы получил в Кюкюроне? — Георг уже пришел в ярость. — Послушай, ты что, меня совсем за идиота принимаешь? Ты прекрасно знаешь, что все это бред сивой кобылы! Что за дешевый спектакль? Боже, как мне осточертело твое вранье! Вранье! Вранье!

Каждое слово «вранье» он сопровождал звонкой пощечиной. Франсуаза, заслоняясь, подняла руку. Они стояли друг против друга, лицом к лицу, в ее глазах — страх, в его — гнев. Он сделал глубокий вдох и выдох.

— Успокойся, я больше не трону тебя. Бентон здесь бывает? Ты все еще спишь с ним?

— Все давно кончилось. А другие — если кто-нибудь собирается навестить меня — сначала звонят. Хотя бы уже из-за ребенка. Ты можешь не беспокоиться, я никому не скажу про тебя. Я и сама не хочу лишиться бесплатного бебиситтера.

Ее взгляд и голос изменились. Страх быстро перешел в серьезность и заговорщический тон, а последние слова она произнесла уже весело и подмигнула ему.

— О боже! Что за свинство мы тут устроили! — воскликнула она, взглянув на порвавшийся пакет и разлившееся молоко. — Ты поможешь мне приготовить ужин?

Поздно вечером, когда они ложились спать, Георг проявил непреклонность: он лег в спальне, рядом с кроваткой Джилл, а Франсуаза на тахте в гостиной. Дверь он запер. Если Джилл проснется и заплачет, она постучит, или он первым услышит плач и сам ее разбудит. Так и получилось: Джилл заплакала, Георг открыл дверь и разбудил Франсуазу. Когда та покормила ребенка, Георг уже уснул. Она сняла ночную рубашку и юркнула к нему под одеяло.

3

Уже на следующий день их совместная жизнь стала странно привычной и будничной. Это напомнило Георгу будничность их последних дней в Кюкюроне.

— О чем ты тогда думала, когда вдруг, ни с того ни с сего, исчезла? Не сказав ни слова?

Сквозь жалюзи Георгу видно было бледно-голубое утреннее небо. Франсуаза, удовлетворенная, в изнеможении лежала рядом с ним, положив голову ему на плечо.

— Джо неожиданно послал меня в Нью-Йорк, а здесь меня обратно не отпустили.

— Да, но что ты при этом думала — обо мне, о нас с тобой?

Она не отвечала. Вопрос был ей не совсем понятен, но она не хотела разочаровать его и потому лихорадочно искала «правильный» ответ, который мог бы его порадовать.

— Не думай долго, просто скажи, что у тебя тогда было на душе и на уме.

— Понимаешь… работа есть работа. К тому же я тогда уже была беременна, а ты тут вдруг сорвался с цепи… Я не могла рисковать своей работой — мне через пару месяцев предстояло одной заботиться о Джилл, а на тебя я рассчитывать не могла. Ты всегда… как бы это сказать… тебе всегда нужно больше, чем у тебя есть, и при этом ты готов разрушить… перечеркнуть все, что ты имеешь… Во всяком случае, в Провансе ты сам все поломал своей гордостью и упрямством, тебе непременно нужно было помериться силами с Джо. А в жизни нужно довольствоваться малым. Как говорится, съешь и морковку, коли яблочка нет.

— Чушь!

— Ну вот, видишь, ты не понимаешь меня.

— Ты что, не получаешь никакого пособия на Джилл?

— Нет. Я же не знаю, кто ее отец.

— Бентон или твой бывший муж… А может, она от меня?

Франсуаза оперлась на локоть и посмотрела на него сверху вниз:

— Ты — милый. Мне иногда хотелось от тебя ребенка. И когда я вернулась в Нью-Йорк, ты еще долго жил во мне. Помню, как я шла по Мэдисон-авеню и вдруг от мужчины, идущего впереди, пахнуло твоими духами… Я чуть с ума не сошла от тоски!..

— А когда Бентон позже вернулся в Нью-Йорк, он рассказал тебе, что в конце концов договорился со мной, купил меня, верно?

— Да.

— Хочешь знать, как все было на самом деле?

— Потом. Джилл сейчас уже проснется.

Она откинула одеяло и поцеловала его в грудь.

Георг провел почти весь день вдвоем с Джилл. Фран, как он теперь называл Франсуазу, работала над новым переводом в университете. Он позвонил Хелен. В «Таунсенд энтерпрайзес» ей сказали, что охотно примут ее заказ, и пригласили в офис для заключения договора.

Георг поиграл с Джилл, покормил ее, выкупал. Потом покопался в книгах Фран, почитал, методично проверил содержимое всех ее шкафов и картонных коробок под кроватью и под письменным столом. В результате он выяснил, что ей тридцать лет, что родом она из Балтимора, что она закончила колледж в Вильямстауне, а потом Колумбийский университет и шесть лет была замужем за Дэвидом Крамером. В одном из ящиков стола он нашел свою фотографию: он лежит в гамаке перед домом в Кюкюроне, на животе у него — Допи.

Когда в шесть часов Фран вернулась домой, на столе стоял ужин.

Приблизительно так же прошли и следующие дни. Вечером или утром, после бурных объятий, когда Фран пребывала в блаженно-расслабленном состоянии и только что не мурлыкала, Георгу удавалось получить ответы на некоторые вопросы. Картину с собором она повесила в Кадене, потому что студенткой жила напротив, и была в то время счастлива, и ей хотелось иметь во Франции что-нибудь, что напоминало бы ей Нью-Йорк. Да, «Таунсенд энтерпрайзес» принадлежит Джо Бентону. Он исколесил полмира, сначала был православным священником, потом морским пехотинцем, потом жил в каком-то ашраме в Калифорнии. Став частным детективом, он первое время работал под своим собственным именем, но его задания становились все более опасными, а клиенты — все более знаменитыми, и ему пришлось прибегнуть к маскировке. Фран работала с ним уже четыре года. На втором году она стала его любовницей. Заказ Гильмана был самым крупным за все это время. Джо заработал на нем тридцать миллионов. Ей очень жаль, что этот заказ стоил жизни Морену, сказала она. Но у Георга сложилось такое впечатление, что на самом деле ей было на это наплевать, а виноватым во всем, что случилось с ним, Георгом, — нападение на него и гибель кошек, — она считала его самого. У Джо были обширные связи с серьезными людьми.

— Рука руку моет, понимаешь? Иногда ему нужна помощь крупных чиновников или политиков, а иногда они хотят, чтобы он неофициально решил какую-нибудь проблему… ЦРУ? Не знаю. Представления не имею, кто за ним стоит — ЦРУ или какие-нибудь другие спецслужбы.

Политика ее не интересовала. Поэтому ей была безразлична и политическая подоплека ее работы. Как и моральная. «Но может быть, я тоже недалеко от нее ушел? — спрашивал себя Георг. — Я сказал Хелен, что для Булнакова-Бентона заплатить мне деньги означает поражение и что именно это поражение мне и нужно. А куда бы я дел эти деньги? Отомстить и получить за это кругленькую сумму тоже не бог весть какой нравственный подвиг!»

Но как бы то ни было — что же ее все-таки интересовало? Работа? Она и в самом деле отличалась какой-то гипертрофированной, рабской преданностью своей работе. И частью этой работы была ее гипертрофированная, рабская преданность Бентону.

— Ты его любила?

— Он неплохо относился ко мне. Я ему многим обязана, он даже хотел дать денег на Джилл.

— Почему ты не бросишь его?

Георг напряженно ждал ответа. Ее рабская покорность напоминала ему фатализм в отношении погоды — солнце так солнце, дождь так дождь. Значит, она могла бы принять деньги Бентона как дар судьбы? Но оказалось, что не все так просто.

— Как я могу? Я же не уверена, что он отец Джилл.

Фран, судя по всему, удивил его вопрос насчет денег Бентона. С моральной точки зрения. Значит, его версия с погодным фатализмом была ошибочной. И тем не менее работа для нее — всего лишь работа, как погода — всего лишь погода. Внутренне она оставалась к ней безучастна.

Джилл? Жизнь Фран крутилась вокруг Джилл. В то же время Георга поразило ее трезво-деловитое отношение к ребенку: Джилл была для нее чисто технической проблемой, требующей практических решений. Когда она кормила ее грудью, это был технический процесс выдачи и приема пищи. Никакой видимой внутренней связи между матерью и ребенком. Георг помнил свои ощущения от картин в музеях — там подобные сцены излучали больше тепла, чем Фран, кормящая Джилл.

«А я? — думал он. — Интересуется она мной? Любит она меня?» У него часто возникало ощущение, что он для нее тоже часть мира, который нельзя изменить, который нужно принимать таким, каков он есть, радостям которого нужно радоваться и от ударов которого нужно защищаться. Она с каждым днем все больше радовалась ему. Да и почему бы ей было не радоваться? Он заботился о Джилл, поддерживал порядок в доме, готовил пищу и спал с ней. Каждый раз, когда, получив свой оргазм, она кричала и стонала, крепко сжимая его в своих объятиях, он думал: «Ну вот, сейчас я наконец достучался до тебя, пробился к твоей душе!» Но через несколько минут, когда она блаженно потягивалась, наслаждаясь послевкусием, она напоминала ему собаку, которая, радостно поплескавшись в речке, отряхивается на берегу, уподобляясь роторному спринклеру для автоматической поливки газонов. Он не достучался до нее и не пробился к ее душе, а остался просто одной из радостей, доступных ей в этом мире.

Иногда ему хотелось схватить ее за плечи и встряхнуть. Как будто в этой Фран пряталась еще одна, другая и он мог разрушить оболочку, сквозь которую она общалась с ним, оставаясь — в веселом ли, в грустном ли настроении — безучастной и недостижимой. Продраться сквозь терновую изгородь и вырвать из сна эту Спящую красавицу, если уж не удается разбудить ее поцелуем. Это чувство было знакомо ему еще с Кюкюрона. А теперь, копаясь в книгах Фран, он как раз наткнулся на сказку о Спящей красавице и перечитал ее. Он понимал, что принц просто пришел в нужный момент: сто лет миновало и наступил день, в который она должна была проснуться. Ее разбудил вовсе не поцелуй.

Но однажды он все же схватил и встряхнул ее. Это было в воскресенье, Фран в первый раз не пошла работать в библиотеку, и они провели весь день вместе. Утром они валялись в постели все втроем, потом все втроем лежали в ванне. Потом завтракали яйцами «бенедикт» с «Кровавой Мэри», долго шуршали воскресным толстым выпуском «Нью-Йорк таймс». В два часа раздался телефонный звонок. Фран сняла трубку и несколько раз произнесла «да» и «хорошо», потом «пока». В три она затянула уже знакомую ему песню о том, что совместное воскресенье — это замечательно, но она уже отвыкла от такого интенсивного общения; ей нужно пространство и время и для себя самой. Он пробормотал что-то вроде «да-да, конечно» и продолжил чтение. Она спросила, не испытывает ли и он чего-либо подобного и нет ли у него желания прогуляться часок-другой, подышать воздухом.

— В такую погоду?

За окном лило как из ведра.

— Подумаешь — дождь! Наоборот, хорошо: никто тебя не увидит. Ты же целую неделю просидел в доме.

— Потом, попозже.

В половине четвертого она раскрыла карты:

— Послушай, Георг…

— Да?

— В четыре ко мне придет один человек… И я была бы тебе благодарна, если бы ты оставил меня с ним на некоторое время…

— Кто этот человек? Что ему от тебя нужно?

— Иногда… иногда он приходит ко мне, и мы…

— Спите друг с другом.

Она кивнула.

— Это он звонил?

— Да. Он женат и часто узнает лишь за пару часов, что сможет ненадолго освободиться.

— И тогда он звонит, приезжает к тебе, вы трахаетесь, потом он застегивает штаны и идет своей дорогой.

Она молчала.

— Ты его любишь?

— Нет. Он… это…

— Бентон?

Она испуганно посмотрела на него. Как хорошо ему был знаком и ненавистен этот взгляд! И этот истеричный голосок, которым она наконец спросила:

— Ну что, теперь ты убьешь меня? Или Джилл?

Старое чувство беспомощности и усталости медленно ширилось у него в груди. «Нет, — подумал он. — Больше я этого не допущу. И бить я ее тоже больше не буду».

— Фран… я не хочу этого. Я никак не могу понять, что это такое — то, что между нами было и есть, но оно умрет, если ты сейчас ляжешь с Бентоном в койку. А я не хочу, чтобы это умерло. Ты не откроешь ему!

«Сказать ей, что я ее люблю?» — мелькнуло у него в голове.

Но ее уже прорвало. Капризно-назидательным тоном она штамповала предложение за предложением:

— Нет, Георг, это невозможно. Он знает, что я дома, а если я дома, значит должна открыть. Он специально едет сюда в такую даль из Квинса. Он мой шеф, и я в понедельник уже выхожу на работу. Понедельник — это завтра. Я не позволю тебе хозяйничать в моей жизни. Этот номер у тебя не пройдет! И как ты себе это представляешь? Джо стоит перед дверью, слышит, как орет Джилл, слышит мои шаги, а я не открываю? Ты хоть об этом подумал? Нет, это исключено. Ты падаешь как снег на голову, заявляешь на меня какие-то права… Я тебе ничего не обещала. И что, по-твоему, будет делать Джо, если я не открою? Ты думаешь, он пожмет плечами, спустится обратно по лестнице, сядет в машину и уедет домой? Он решит, что со мной что-нибудь случилось, иначе какого черта я сначала говорю «приезжай», а потом не открываю дверь? Он вызовет управляющего домом, службу спасения и бог знает еще кого, и тут начнется такое, что лучше об этом не думать! Я…

Он схватил ее за плечи и принялся трясти, крича ей в лицо и заглушая сыплющиеся у нее изо рта фразы:

— Хватит, Фран! Замолчи! Замолчи!!!

Она скривилась от боли, которую он причинил ей, впившись пальцами в плечи.

— Ты сейчас напишешь записку, что тебе срочно пришлось уехать с Джилл в больницу, и повесишь ее внизу на входной двери. А если он все-таки поднимется наверх, я сам разберусь с ним. И это был бы, наверное, самый подходящий конец для этой долбаной истории, от которой мне уже блевать охота!..

Джилл проснулась и заплакала, и Георг опять заметил страх в глазах Фран.

— Давай пиши, иначе я не завидую ни тебе, ни Джилл, — закончил он холодно.

Она написала записку, прикрепила ее внизу на двери дома, и Бентон не позвонил. Они дочитали газету, вместе приготовили ужин и рано легли спать, потому что Фран завтра нужно было рано вставать. Ночью они любили друг друга, и Георгу показалось, что причиной непривычно страстных объятий Фран была его отстраненность.

Голова его была занята «Таунсенд энтерпрайзес», Гильманом и русскими. Он решил доиграть партию до конца. Но с точки зрения позиций игроков и распределения козырей его собственные шансы на выигрыш оставляли желать много лучшего. Нужно было собрать карты, перемешать их и сдать заново. И не мешало бы привлечь еще одного игрока — русских. Именно он и должен ввести их в игру.

4

Если Бентону мало тридцати миллионов и он не прочь получить еще столько же от русских, как он будет действовать? Установит контакт, предъявит образец документов в виде нескольких чертежей и назовет цену. И конечно же, проделает все это не как шеф «Таунсенд энтерпрайзес», а как некая вымышленная фигура или организация. А может, и вообще через подставное лицо. Как реагировали бы русские? Тщательно изучили бы документы, потребовали бы более широкого знакомства с материалом, приложили бы максимум усилий, чтобы понизить цену и выяснить, с кем имеют дело и не пытаются ли их одурачить. А как он, Георг, стал бы расставлять свои ловушки?

Когда Фран в понедельник вечером вернулась с работы, у Георга уже созрел план. До этого он обставлял возвращение Фран домой в соответствии со своими представлениями об идеальной американской домохозяйке, почерпнутыми из фильмов, — с Джилл на руках, готовым ужином на плите, коктейлем в холодильнике и свечами на столе. Это была ироническая, но проникнутая любовью игра. В этот вечер он придумал другую игру:

— Какую новость ты хочешь услышать сначала — хорошую или плохую?

Фран заметила, что что-то изменилось, и неуверенно улыбнулась:

— Хорошую.

— Через пару дней я уезжаю.

— Но ты же должен… Я имею в виду, мы же…

Он терпеливо ждал. Но она так и не закончила предложение. Она смотрела на него с дрожащей ямочкой над правой бровью. Он надеялся, что она… Впрочем, он и сам не знал, на что надеялся.

— Либо вы с Джилл поедете со мной, либо я возьму с собой Джилл.

— Куда?.. — с тревогой в голосе спросила Фран.

В Сан-Франциско, на неделю.

— Ты что, с ума сошел? С сегодняшнего дня я работаю и не могу опять просить отпуск на неделю.

— Ну, значит, я поеду с Джилл.

Она поставила коричневый пакет на пол и уперлась в бока кулаками:

— Нет, ты и в самом деле спятил. Ты — один — с Джилл! Ты можешь объяснить, что тебе взбрело в голову? И чего ты добиваешься?

— Могу. Я беру Джилл в качестве заложницы, понятно? Чтобы ты сидела здесь тихо, пока я не вернусь и окончательно не уеду отсюда. Чтобы ты не побежала к Бентону и не сдала меня.

— Я и так бы этого не сделала. Я же до сих пор не сделала этого, хотя у меня была на это целая неделя.

— И чтобы не призналась ему, что ты скопировала и передала мне материалы Мермоза. Потому что именно это тебе и придется сделать завтра или послезавтра.

— Ну уж нет! Я не знаю, что ты там придумал, но это утопия. Даже если бы я захотела, я не смогу: я не знаю, где он хранит эти документы, как мне до них добраться, как скопировать…

— Ну, значит, ты их сфотографируешь. Как это делается, тебе объяснять не надо. И не надо мне рассказывать сказки, что ты якобы не знаешь… Ты несколько лет была его любовницей, ты до сих пор спишь с ним, ты знаешь, что он получил от Гильмана тридцать миллионов — об этом вряд ли упоминалось в бухгалтерском отчете «Таунсенд энтерпрайзес»! — ты знаешь, что это он приказал угробить Морена и…

— …и твоих кошек! Не забудь про кошек!

Он изумленно уставился на нее. Она опять заговорила этим резким, капризным детским тоном, но в прищуренных глазах и в голосе теперь была жгучая ненависть в сочетании с холодным презрением.

— Ты корчишь из себя супермена! Ты думаешь, что ты умнее его и меня. Смотришь на нас свысока! Но такова жизнь — все борются за свой кусок пирога. И ты тоже! Только у тебя это плохо получается. И не Джо придумал правила этой борьбы.

— Ты меня не поняла, — спокойно продолжал он. — Ты не поняла главного: речь идет о том, что после всего, что между вами было и есть, ты должна знать его как облупленного, ты должна знать, где могут лежать мермозовские документы и как к ним подобраться. Речь не о том, кто придумал правила борьбы. Хорошо, Бентон их не придумывал, ты их не придумывала, я их не придумывал… Зато я их наконец усвоил, эти правила, которые вы знали давным-давно. Короче: Джилл в моих руках. Ты достанешь мне материалы Мермоза. А еще ты назовешь мне имя человека, через которого Бентон связан с Гильманом, и достанешь лист фирменной почтовой бумаги Гильмана, какую-нибудь брошюру или еще что-нибудь с логотипом фирмы. И советую тебе поторопиться, если ты хочешь поскорее получить назад Джилл.

— Ты это серьезно?

— Да, Фран, я не шучу.

— И как ты себе это представляешь? Ты — один с Джилл в Сан-Франциско?

— А что тут представлять? Каждый день тысячи отцов путешествуют со своими маленькими дочерьми по стране. Если будет нужно, найму бебиситтера. Я буду ее кормить, пеленать…

— Так просто?

— Так просто. Если ты захочешь дать мне подробные инструкции, я охотно тебя выслушаю. Я могу, например, купить такой специальный мешок для детей, чтобы носить ее на груди, — ты, наверное, знаешь?

Они смотрели друг на друга. Теперь в ее взгляде вместо ненависти была лишь печаль. Печаль? Георг видел ее испуганной, робкой, замкнутой, холодной, злой, радостной, ликующей, но никогда не видел ее печальной. «Если она может быть такой, значит она все же Спящая красавица за терновой изгородью, — подумал он. — Интересно, может ли она при том же выражении серьезности и собранности выглядеть счастливой?»

Она смотрела уже не на него, а сквозь него. Георгу очень хотелось спросить ее, о чем она в этот момент думает. Потом у нее в горле что-то звонко булькнуло — словно подавленный смех. Может быть, она представила себе Георга с Джилл в сумке-кенгуру на груди и это ее рассмешило.

— Георг… если ты действительно это сделаешь… я никогда тебе этого не прощу. Никогда. Отнять у меня Джилл, шантажировать меня ребенком — это такая подлость, и гадость, и трусость, что я не могу этого даже выразить! Ты не смог бороться за свой кусок пирога как… как мужчина или, может, попытался и проиграл, а теперь как трусливый заяц хочешь задним числом, хитростью, исподтишка… То, что ты не до конца разрушил там, в Кюкюроне, ты разрушаешь сейчас… Я знаю, я не должна была соглашаться на это задание в Кюкюроне, я не должна была допускать того, что между нами произошло, чтобы все было так серьезно и так надолго. Это моя вина. Я все время думала об этом и пыталась… но все как-то… Может, это из-за секса? Не важно. Не ломай того, что еще осталось от наших прежних отношений. Пожалуйста. Хочешь, побудь здесь еще, а хочешь, уезжай — я поговорю с Джо, и ты сможешь без проблем вернуться в Кюкюрон. Только не отнимай у меня Джилл и не заставляй меня, как воровку, подкрадываться к его сейфу.

Она пыталась убедить его, что ему нужно выбросить эту затею из головы. Георг отметил про себя, что это была не та Фран, которая говорила, обращаясь не к нему, а скорее к себе самой, которая сердито-капризным голосом маленькой девочки чеканила предложения, потому что, будучи большой девочкой, уже не может просто кричать.

— Нет, Фран. Я доведу дело до конца. Ты считаешь, что эта история уже закончилось, но это не так. Она не закончилась. Во всяком случае, не для меня.

Вечером она еще раз попыталась переубедить его. Она пыталась это сделать и на следующий день, и через день. Она перепробовала все: спокойный рассудительный тон, слезы и крики, призывы к здравому смыслу, просьбы, угрозы, оскорбления, ласки. Несколько раз он с ужасом и в то же время с облегчением замечал, что она его боится. Тем же страхом, который ей внушал Бентон.

На следующий день она принесла ему фирменный бланк Гильмана и назвала имя контактного лица, через которое Бентон был связан с Гильманом, через день — коробочки с негативами чертежей. На копиях, которые были у Георга, справа внизу была бледная, едва различимая эмблема Мермоза, которая в оригинале представляла собой выпуклое изображение биплана с буквами М, Е, Р, М, О и 3 между верхним и нижним крыльями. На одной из своих копий Георг наклеил поверх нее эмблему Гильмана — маленький земной шар в виде буквы О с летящим поперек него самолетом — и замазал ее белилами так, чтобы она тоже была едва заметна. Эту копию он попросил Фран скопировать еще раз. Потом напечатал на ее пишущей машинке короткое письмо:

Многоуважаемые господа!

Прилагаемая к письму копия чертежа должна вас заинтересовать. Стоимость полного комплекта документов составляет тридцать миллионов долларов. Если вы готовы заплатить эту сумму, то ваш человек, располагающий соответствующими знаниями и полномочиями, должен быть готов встретиться со мной в Сан-Франциско. Место и время встречи вам будет сообщено в следующую среду в десять часов утра. Распорядитесь, чтобы ваша телефонистка приняла это сообщение. Кодовое слово: «винты». Сделка должна состояться в следующую пятницу.

Несколько секунд он раздумывал, не написать ли «Многоуважаемые дамы и господа», но вовремя вспомнил, что «господа» — форма множественного числа от «господин» и «госпожа». Еще полминуты он потратил на выбор кодового слова. Под адресом, в строке «тема», он написал: «Боевой вертолет». Сунув письмо и препарированную копию в конверт, он надписал на нем адрес русского посольства в Вашингтоне и в среду вечером — под покровом темноты, с Джилл на руках — опустил его в почтовый ящик. Он долго сидел с негативами перед лампой, изучая их на предмет аутентичности и полноты комплекта. Но, сворачивая пленки и рассовывая их по коробочкам, он вынужден был признаться себе, что никакой уверенности ни относительно одного, ни относительно другого у него нет.

В субботу он забронировал билеты для себя и Джилл на рейс в Сан-Франциско. В среду он должен был встретиться с русским, но до этого переговорить с Бьюканеном, контактным лицом Бентона в компании Гильмана. Еще раньше ему нужно было найти место для встречи с русским. На это он планировал потратить два дня.

Потеряв надежду переубедить Георга, Фран стала избегать его. Он отнесся к этому с пониманием, но избегать друг друга в маленькой квартире не так-то просто. Сидя друг против друга за столом, сталкиваясь на пороге гостиной и спальни или в коридоре, из которого вели двери в ванную и на кухню, они молча пропускали друг друга или проходили друг мимо друга, соприкасаясь рукавами; Фран каждый раз опускала глаза. Эта завядшая, засохшая близость вселяла в Георга щемящую грусть. А иногда напоминала ему традицию в древних или современных, но экзотических культурах, согласно которой девушка, помолвленная с мужчиной, могла показать ему свое лицо лишь после свадьбы. Фран опять спала в гостиной. Она еще в первые несколько ночей, возбудив его, но не сумев вырвать у него согласие отказаться от своего плана, каждый раз вставала и уходила в гостиную.

В пятницу вечером он опять встретил ее по привычному сценарию домашней идиллии, как на прошлой неделе. Днем он сходил с Джилл в супермаркет — не в последнюю очередь ради того, чтобы немного адаптироваться к внешнему миру, — и полдня провел в кухне, колдуя над ужином а-ля Кюкюрон: с тапенадой на тостах, уткой с провансальскими пряностями и шоколадным муссом. Фран подавленно молчала, стараясь не встречаться с ним глазами. Но утром он обнаружил в своей дорожной сумке рюкзак-переноску, в котором он мог носить Джилл на груди.

5

В начале полета Джилл не переставая кричала. Она уснула, лишь когда ее крик начал вызывать у пассажиров уже не участие, а раздражение. Какая-то четырехлетняя девочка пыталась заинтересовать ее книжками с картинками и шоколадом. Пожилая дама давала Георгу полезные советы по воспитанию детей вообще и юных леди в частности. Стюардессы приносили одеяла, грели бутылочки, помогали менять пеленки и делали «утютю». Они всячески баловали Джилл, а вместе с ней и Георга.

В Сан-Франциско его встретили Джонатан и Фирн. Университетский друг Георга, который некоторое время учился в Стэнфорде и делил в Сан-Франциско квартиру с художником Джонатаном, но просьбе Георга организовал ему временное пристанище у этого Джонатана. Останавливаться с Джилл в отеле он не хотел. Кроме того, Фирн, актриса, в настоящее время сидела без работы и охотно вызвалась исполнить роль няньки, пока Георг будет решать свои проблемы. Она взяла на себя заботу о Джилл еще до того, как Георг изъявил готовность передать ей эту заботу.

В Нью-Йорке, когда они вылетали, шел дождь, а в Сан-Франциско светило солнце и сияло голубое небо. Оставив Джилл у Джонатана и Фирн, которые жили с кошкой и доберманом в перестроенном здании склада на берегу залива, Георг решил сразу же приступить к поискам места встречи с русским. Впереди было еще полдня.

Каким требованиям это место должно было отвечать, Георг прекрасно понимал. Прежде всего нужно убедиться в том, что русский пришел один, значит, это место должно быть хорошо обозреваемым. Потом необходимо исключить возможность хвоста, значит, ему нужно сразу же раствориться в толпе где-нибудь поблизости или быстро добраться до заранее припаркованной где-нибудь на тихой улице машины. Дать газу, поглядывая в зеркало, нет ли хвоста, повернуть на одну из поперечных улиц и скрыться в городской сутолоке. Так Георг представлял себе свой отход. Или другой вариант: он растворяется в толпе, добирается до ближайшего общественного туалета и опять изменяет внешность. Чтобы оторваться от русского — или двух, или трех русских, — этого должно быть достаточно. А если американцы перехватили его письмо и теперь подслушают его телефонный разговор с консульством и бросят на него пару рот полицейских с вертолетами, то шансов у него все равно ноль.

Георг взял напрокат машину, получил в придачу карту города и двинулся на поиски. Сначала он просто ехал куда глаза глядят, то есть куда его вели дороги с односторонним движением и знаки, запрещающие поворот направо или налево. Он ехал по длинным улицам с трех- или четырехэтажными жилыми домами. Дома были деревянные, ярко окрашенные, с эркерами, фронтонами и башенками. Время от времени между вторым и третьим этажами этих низеньких домов вдруг мелькали пестрые вывески или световые рекламные щиты — продукты, пепси-кола, антиквариат, сухая химчистка, автосервис, завтраки, стиральные автоматы, недвижимость, рестораны, рамы для картин, пиво «Будвайзер», обувь, модные товары, кока-кола и опять продукты… Через какое-то время все это так же внезапно исчезало, и жилые дома вновь смыкали плотные ряды. Потом он колесил по глубоким ущельям, образуемым небоскребами, более коротким, чем на Манхэттене, с более смелой архитектурой, с более чистыми и пустыми улицами и с более зелеными островками природы между ними. Потом ездил вверх-вниз по холмам, как в аттракционе «американские горки»; сеть дорог, наброшенная на полуостров, не соответствовала местному рельефу, и потому улицы то резко взмывали в небо, то устремлялись вниз, переходя в другие улицы. Он то и дело видел сверху море, торговые суда и парусные яхты, мосты. То и дело вдали вставали причудливые силуэты небоскребов, сливавшихся в темные горные массивы, от которых между и над домами тянулись многочисленные щупальца автомагистралей, ведущих в другие части города и пересекающихся между собой на разной высоте.

Открыв окно и включив радио, Георг слушал музыку и ветер. Время от времени он останавливался и выходил из машины, как турист, который решил сделать фото. Но он всего лишь смотрел, была ли та или иная маленькая площадь достаточно открытой или та или иная длинная улица достаточно пустынной и вела ли та или иная лестница, отходившая вниз от дороги, лишь к какому-то дому или выходила на другую, расположенную ниже дорогу.

В воскресенье он запретил себе смотреть в карту. Ему захотелось почувствовать город, установить с ним некую внутреннюю связь. Если бы ему попалось подходящее место для встречи, он бы, конечно, раскрыл карту, чтобы отметить его, но оно ему не попадалось. Но зато к вечеру у него уже было представление об этом полуострове: на западе — Тихий океан, на востоке — залив, на севере — мост Золотые Ворота. И о том, как город, первоначально зародившись на севере залива, постепенно разрастался по всему полуострову.

В понедельник он, наоборот, продолжил поиски, систематически прочесывая местность по карте. Он объехал парки и все побережье океана. У Золотых Ворот было несколько безлюдных мест, но он забраковал их: такая безлюдность могла оградить лишь от случайных прохожих, но не от целенаправленного любопытства скрытого наблюдателя. Берег океана лежал как на ладони. Серые волны под серым небом, медленно парящие над водой чайки, несколько джоггеров, несколько фланеров, серфингист, которому удавалось взять только первую волну, желтый экскаватор, не то копавший яму, не то насыпавший кучу песка. Но перед стенкой, отделявшей берег от дороги, было припарковано слишком много машин, во многих из них сидели люди.

Георг направился к одинокому лотку с хот-догами, и, когда продавец открыл крышку бака, чтобы выловить для него из горячей воды сосиску, над лотком поднялось густое облако пара. Здесь было холодно. Утром, выйдя из дому, Георг окунулся в яркий солнечный свет, а посредине полуострова погрузился в висевший над океаном туман.

Потом ему показалось, что он нашел место. В северном конце побережья, где местность становится гористой и берег, обрываясь отвесной стеной, делает резкий поворот в сторону моста Золотые Ворота и залива, дорога уходила в гору. Наверху Георг с изумлением увидел «акрополь» и остановился. Прямоугольник, образованный низкими постройками, колоннада, круглая площадь с пустой чашей фонтана посредине, широкий пандус, ведущий наверх, к колоннаде. Георг припарковал машину и обошел площадь. Солнце растопило облака, и он увидел сквозь деревья город, море, красные двойные мачты моста Золотые Ворота, под которым как раз пролетали два вертолета. С площадки для гольфа, располагавшейся поблизости от «акрополя», изредка доносились голоса, звуки ударов по мячу или тихое жужжание гольф-каров. Шум моторов редких машин слышен был еще издалека. Больше ничто не нарушало тишину этого странного, словно заколдованного, места.

Но когда Георг поднялся к портику, оказалось, что «акрополь» — это выставочный зал и что по понедельникам и вторникам он закрыт. Нетрудно было представить себе, что в среду здесь на автостоянке яблоку негде будет упасть. И словно в подтверждение этого, подъехали три машины, из которых высыпала шумная свадебная компания — не то китайцы, не то японцы, — мгновенно сорвавшая с «акрополя» загадочный покров тишины. Георг пошел назад, к машине. «Невеста хороша!» — отметил он про себя.

К вечеру понедельника его уже мутило от города, а еще больше от себя самого и этого планомерного бесцельного туризма. Сам город ему понравился — эти обозримые ясные просторы, эта морская свежесть при любом, даже самом жарком, солнце, это многообразие архитектурных форм, культур и соблазнов. Он мысленно сравнил его — да простят ему феминистки этот возмутительный образ — с соблазнительной девственницей в накрахмаленном платье, которая щеголяет своими прелестями, но никого к ним не подпускает. В то время как Нью-Йорк был в его представлении старой жирной хрычовкой, расплывшейся квашней, потной, распаренной, зловонной, постоянно что-то бормочущей, а иногда орущей. Но его мутило уже и от собственного восприятия, и от ненужной чувствительности.

Места для встречи он так и не нашел. Припарковав машину, он вошел в дом. Джилл еще не спала. Он дал ей бутылочку и перепеленал ее. Он делал это на длинном столе в кухне и мог безбоязненно катать ее вправо и влево и учить ее ползать. Джилл довольно хихикала. Потом он уложил ее на широкую кровать, где они спали вместе. По ночам, даже во сне, его мучил страх, что она свалится на пол или он случайно ее задушит.

Джонатан и Фирн приготовили ужин и позвали Георга за стол. Они с дружелюбным любопытством расспрашивали гостя о его работе. Георг страдал от необходимости врать и изворачиваться, тоскуя по нормальному, открытому общению. Они были счастливы, хотя Фирн сидела без работы, а Джонатану пришлось на время бросить живопись, чтобы заработать денег. За ужином все трое много выпили, Джонатан расшумелся, развеселился, достал из ящика письменного стола свой пистолет и выстрелом погасил фонарь напротив. Фирн тоже смеялась и хулиганила вместе с ним, прекрасно зная, когда и как успокоить его и убедить в том, что пора спать. Георг с завистью смотрел на них, истосковавшись и по такому вот ласково-снисходительному отношению к себе. «Да что там мудрить — я тоскую по Фран, плевать, как она там ко мне относится! Я хочу жить с ней той жизнью, которой нам не дано было ни в Кюкюроне, ни в Нью-Йорке, — это была лишь видимость, оболочка той жизни, о которой я мечтаю. А если с этой жизнью все обстоит так же, как с самой Фран, и за тем, что мне видно и понятно, ничего уже больше не открыть и никого не разбудить никакими поцелуями, то я хочу того, что видно и понятно…»

На все остальное ему было наплевать — на Джо, на Мермоза и Гильмана, на месть и на деньги. Он знал, что на следующий день он продолжит начатое, будет искать место для встречи, поедет к Гильману и поговорит с Бьюканеном. Он знал также, что все это не вяжется одно с другим, но в то же время неотделимо друг от друга. Как ясность и пьяный туман в его голове.

6

На следующее утро Георг проснулся в кровати один. Фирн сообщала в записке, что решила дать ему поспать и взяла Джилл с собой. Они ушли гулять с собакой. В ночной рубашке, с чашкой кофе в руке, он пошел по квартире, рассматривая картины Джонатана.

Это были большие полотна, два на три и больше, выдержанные в темных и матовых тонах, время от времени оживляемые ярким синим или красным узором ковра. Обнаженная женщина за письменным столом, обнаженная женщина на диване, обнаженная женщина, сидящая на полу спиной к стене, пустое пространство, в которое вписан торс мужчины, спящего на полу у стены. Все картины дышали холодом, как будто воздух в отображаемых помещениях был разрежен и фигуры людей вмерзли в пространство, как в лед. Георг непроизвольно сделал глоток горячего кофе. А может, Джонатан писал эти картины, с трудом подавляя страсть, и от этого они выглядят такими застывшими? На следующем полотне была изображена задняя панель телевизора, а перед телевизором — мужчина и женщина; она сидит на диване и смотрит на экран, он стоит у нее за спиной, повернувшись, чтобы уйти. Или Джонатан хочет показать, что общение невозможно и одиночество неизбежно?

Потом в работах Джонатана появилась природа. Горный пейзаж с вечными льдами, на фоне которого борются, сцепившись друг с другом, двое мужчин. Луг, на краю которого сидят он и она, скорее просто рядом, чем вместе. Лесная поляна, на которой мужчина, стоя на коленях, держит на руках и целует маленькую девочку. Георг вдруг увидел все эти картины другими глазами. Джонатан вовсе не хотел показать, что одиночество неизбежно, — это получалось у него само собой, помимо желания и, возможно, даже независимо от его воли и от его попыток схватить и запечатлеть близость. Закрытые глаза целующего девочку мужчины выражают не самозабвение, а напряжение, а девочка как будто готова убежать прочь.

Георг вспомнил, как Фран давала Джилл грудь и как он тщетно старался уловить в этой сцене близость, тепло, внутреннюю связь между матерью и ребенком. «А может, это просто я человек, для которого одиночество стало неизбежным, а общение невозможным — и даже само восприятие общения?»

На столе лежала пачка сигарет. Георг закурил. В Нью-Йорке он в один прекрасный день просто взял и прекратил курить. Сейчас, после нескольких недель некурения, первая затяжка вонзилась ему в горло и в грудь, как гарпун. Он еще раз затянулся, прошел в кухню, затушил сигарету под краном и бросил ее в мусорное ведро.

Дверь в спальню Джонатана была открыта, и Георг вошел внутрь. Перед окном, на уровне карниза, простиралась усыпанная гравием терраса. Георг вылез в окно и окинул взглядом крыши фур и грузовых контейнеров какого-то автотранспортного предприятия, располагавшегося по соседству, грузовую рампу и склады, мачты и провода трансформаторной подстанции, высокую фабричную трубу. Потом посмотрел на дорогу, идущую до самого залива и упирающуюся в какой-то холм. Подтянувшись на руках, Георг одним махом очутился на крыше дома, над спальней Джонатана. Дом был угловой, внизу как на ладони лежал перекресток, Георгу видны были все четыре улицы, а впереди — холм, автострада и газгольдер.

«Вот оно, это место! То, что нужно! — подумал Георг. — Улица, ведущая к заливу, это, скорее всего, Двадцать четвертая улица, поперечная — это Иллинойс-стрит, а параллельная ей — Третья улица. Я скажу, чтобы русский ехал на такси до угла Третьей и Двадцать четвертой и шел на север по Двадцать четвертой до самого конца. Отсюда, с крыши, я увижу, как такси остановится на углу, как русский пойдет по Двадцать четвертой улице и, главное, не появится ли одновременно с ним или до его приезда какая-нибудь подозрительная машина на Двадцать четвертой улице, где почти нет движения, или на Иллинойс-стрит».

Георг спустился вниз, оделся и вышел из дома. Поднявшись на холм, который был виден с крыши, он понял, что это, судя по всему, остатки какого-то парка. Скамейки, дорожки, мостки для рыболовов-любителей, две синие кабины туалета, бурая трава и бурые кусты. Слева — короткий канал, списанные трамвайные вагоны, опять склады и та дымовая труба; отсюда даже был слышен шум электростанции, на территории которой она стояла. Справа — обнесенный забором участок земли со строительными материалами и машинами, заросший кустарником в человеческий рост и загроможденный грудами мусора и остовами автомобилей, еще дальше — зеленые, желтые, красные и синие контейнеры, раскорячившиеся огромные грузовые краны, прожекторы, провода. Перед собой Георг видел залив и окутанный дымкой противоположный берег. Воняло смолой и тухлой рыбой.

Георг прошел вдоль залива, продрался сквозь кустарник и двинулся вдоль забора, который сначала повторял линию берега, а потом повернул назад к Иллинойс-стрит. Георг надеялся выйти здесь на Двадцать четвертую улицу, но вместо нее увидел железнодорожные рельсы, ведущие через широкий пустырь к старому, дряхлому пирсу. По рельсам бежала трусцой собака. Ветер вздымал тучи песка.

Идеальное место. После встречи Георг мог наблюдать отход русского к Третьей улице, а сам, прячась за кустарником, незаметно вернуться к Иллинойс-стрит и под прикрытием припаркованных машин добраться до дому. А что если его помощники явятся не до встречи и не вместе с ним, а возьмут их в кольцо во время разговора? Георг решил потребовать, чтобы русский, доехав на такси до угла Третьей и Двадцать четвертой улиц, прошел на север до конца Двадцать четвертой и ждал за холмом моторную лодку. И еще посоветовать ему захватить с собой резиновые сапоги. Тогда его люди должны будут курсировать по заливу на моторных лодках с биноклями в руках.

Сначала он собирался отдать русскому негативы в два приема, рассудив, что лучше не иметь при себе во время первой встречи сразу все четырнадцать коробочек с пленками. Но теперь он передумал. Найденное им место годилось для одной встречи, но не для двух, а другого места, для следующей встречи, у него не было. Надо просто быть начеку и не дать русскому силой отнять у него пленки. Он запомнил, в каком ящике стола Джонатан хранил пистолет.

Итак, завтра. Позвонить в десять часов и назначить встречу на одиннадцать. Дать им ровно столько времени, сколько нужно, чтобы связаться со своим человеком в Сан-Франциско и чтобы тот успел добраться до места. А если они там, в Вашингтоне, ничего не подготовили, никого не послали в Сан-Франциско и вообще не приняли его письмо всерьез? «Если, если, если! — передразнил он сам себя. — Вечно ты со своими „если“! Это ценные материалы, из-за них был убит человек. Маловероятно, что русские не приняли мое предложение всерьез».

7

Георг поехал в Пало-Альто, где находились управление и научно-исследовательский отдел Гильмана. Он не стал предварительно звонить Бьюканену. Он не хотел, чтобы тот, успев услышать лишь половину из того, что он ему собирался сказать, сразу же принялся названивать Бентону.

Он поехал по фривей 101 на юг. На восьмиполосной автомагистрали машины двигались плотным потоком. «Куда они все едут? — недоумевал Георг. — И почему этот вопрос никогда не приходил мне в голову, когда я ездил по автомагистралям в Германии или во Франции? Потому что здесь по-другому организовано движение? Здесь люди ездят по-другому — не просто медленней из-за ограничения скорости, но и спокойней. Почти никто никого не обгоняет. Машины ровно идут параллельно друг другу; изредка кто-то немного выдвигается вперед или, наоборот, отстает — как дрейфующие льдины на медленной реке. Как будто задача водителей состоит совсем не в том, чтобы за кратчайший отрезок времени добраться из пункта А в пункт Б. Как будто жизнь — это движение, а не состояние покоя».

В Пало-Альто Георг съехал с автострады. Контора Гильмана находилась на Элпайн-роуд. Сразу же за утопающими в зелени улицами, за домами, окруженными зелеными садиками, и магазинами с яркими цветами и кустарниками перед дверями и витринами дорога крутым серпантином устремилась вверх, в покрытые золотисто-бурой, выгоревшей травой горы. Здесь уже не было ни домов, ни деревьев, ни машин. На повороте к Гильману стоял большой гранитный камень с вырезанной на нем позолоченной эмблемой фирмы. Георг повернул в указанном направлении, взял еще один крутой поворот и увидел широкую зеленую низину. Дорога привела к обширному участку, окаймленному с трех сторон шестиэтажными зданиями, тоже из гранита или облицованными гранитными плитами, перед которыми, справа и слева от въезда, раскинулся паркинг. На зеленых газонах разбрызгивали воду автоматические спринклеры. Сквозь открытое окно Георг слышал их ритмичное шипение и видел бисерную взвесь, в которой играла радуга.

Он припарковал машину и направился к зданию, перед входом которого стояли кадки с лавровыми деревьями. В холле было не просто прохладно, а по-настоящему холодно. Георг поежился. Привратник выглядел как полицейский: эмблема на рукаве, табличка с именем над нагрудным карманом, пистолет на поясе. Он попросил Георга предъявить удостоверение личности и, когда тот сказал, что пришел без предварительной договоренности, а повод своего визита назвать не может, отказался его пропустить. Но Георг принялся убеждать его, что ему необходимо увидеться с мистером Бьюканеном, и говорил, говорил, так что «полицейский» в конце концов, не выдержав, позвонил Бьюканену и протянул Георгу трубку.

— Мистер Бьюканен?

— Да. С кем я говорю?

— Моя фамилия Польгер. Мы с вами не знакомы. То, что я хочу вам сказать, очень важно. Прикажите вашему охраннику пропустить меня или спуститесь сами. Пусть он, в конце концов, обыщет меня на предмет оружия, или вы сами приходите с оружием — я не собираюсь вас убивать, мне нужно с вами поговорить.

— Дайте трубку охраннику.

Тот несколько раз произнес: «Да, сэр». Потом Георгу пришлось подождать, пока не придет еще один охранник, который отвел его на четвертый этаж и сдал с рук на руки секретарше Бьюканена. Она предложила ему кофе и попросила подождать. Наконец она провела его к Бьюканену. Маленький, коренастый мужчина среднего возраста, в рубашке с короткими рукавами и в галстуке с фирменным знаком, крепкое рукопожатие, на щеках густая сетка прожилок. Он указал Георгу на стул перед письменным столом.

— Итак?

— Моя история может показаться вам невероятной. Но сейчас не так уж важно, поверите вы мне или нет. Главное — чтобы вы запомнили ее и потом, когда придет нужный момент, смогли еще раз к ней вернуться. Потому что когда этот момент наступит, рассказывать всю историю заново будет уже поздно. Вы меня слушаете?

Только задав этот вопрос, Георг заметил, что Бьюканен немного косил. Один глаз его при всем желании Бьюканена не мог выражать сосредоточенность и внимание.

— Конечно.

— Я немец, западный немец. Как вам, вероятно, известно, раздел Германии разорвал многие немецкие семьи. Половина моей семьи живет в Восточной Германии, в том числе мой кузен. Он работает на службу государственной безопасности, так сказать на восточногерманское ЦРУ. А точнее, в настоящий момент он работает не столько на восточногерманскую службу государственной безопасности, сколько на русских. Вы, конечно же, знаете, что русские держат восточных немцев, как и поляков, чехов, венгров и болгар, на коротком поводке, это касается и работы спецслужб. Теперь главное: мой кузен получил задание, которое привело его из Франции в США. Русские гоняются за чертежами нового боевого вертолета, который разрабатывают либо европейцы под руководством Мермоза, либо вы здесь, в США. Какие именно шаги русские предприняли, чтобы выйти на эти чертежи, я не знаю. Но мой кузен сообщил мне, что недавно объявился некий американец, который хочет продать их русским за тридцать миллионов долларов.

— Кто?

— Сейчас мы дойдем и до этого. Сначала я хотел бы показать вам то, что передал мне мой кузен. Вам это о чем-нибудь говорит? — Георг достал из кармана коробочку с пленкой и протянул Бьюканену. — Откройте коробочку и посмотрите.

Бьюканен надел очки, открыл коробочку, достал негатив и медленно размотал пленку, разглядывая ее на свет:

— Да, это мне говорит о многом.

— Мне поручено спросить вас, интересует ли вас информация, касающаяся данного факта, и готовы ли вы заплатить за нее. Мой кузен намерен перебраться на Запад и готовит для этого материальную базу. Он полагает, что мог бы выйти на этого американского продавца и представить вам доказательства. Может быть, ему удастся даже организовать встречу с этим господином и оперативно связаться с вами, чтобы вы в нужный момент внезапно появились в указанном месте.

— Это чертовски странная история…

Бьюканен, поджав губы к носу, принялся массировать левой рукой подбородок.

— Я знаю. Мой кузен тоже это знает. Но чем вы рискуете? В худшем случае вы потеряете часа два времени, приехав по указанному адресу и никого там не обнаружив. В лучшем — вы за определенную сумму, о которой нам еще предстоит поговорить, выявите и закроете брешь в своей системе. Кстати, у меня есть для вас еще кое-что.

Георг достал из кармана две копии и развернул их перед Бьюканеном. Они были идентичны, если не считать едва заметной эмблемы в правом нижнем углу: на одной копии это был биплан Мермоза, а на другой — земной шар и самолет Гильмана.

— Чтоб я сдох, если я понимаю, что означают эти две копии!

— Я тоже не могу ничего сказать по этому поводу. — Георг откинулся на спинку стула. — Ну так как?

— Вы имеете в виду деньги?

— Да.

Бьюканен пожал плечами:

— И сколько же ваш кузен намерен за это получить?

— Он сказал, что полный комплект документов продается за тридцать миллионов. — Георг взял со стола пленку, смотал ее, сунул в коробочку, а коробочку положил в карман. — Но ему столько не надо, сказал он. Вы ведь уже один раз заплатили. Его вполне устроил бы миллион.

— Ну да, конечно, всего лишь какой-то вшивый миллион. Потому что мы, по его сведениям, уже заплатили каких-то вшивых тридцать миллионов. — Бьюканен опять принялся массировать подбородок. — Что-то в этой истории не так. Ваш кузен хочет сообщить нам нечто, что нам интересно знать, и единственная гарантия, которую он при этом получает, — это слово, которое я вам даю?.. В каком же, интересно, суде он собирается взыскивать с нас этот вшивый миллион?

— Этот суд называется «пресса». Если вы не заплатите, он продаст эту историю прессе. Им, то есть вам, это не понравится, сказал он.

— Ага. Вот так, значит, он сказал. Ну что ж, передайте своему кузену, что он получит свой миллион. — Бьюканен, прищурившись, посмотрел на Георга. — А может, нам сначала как следует заняться вами?

— И что же вам еще от меня нужно?

— Я знаю, вы сказали все, что вам велел передать ваш долбаный кузен, и больше вы ничего не знаете. Но может, вы вовсе не кузен этого кузена, а сами и есть этот кузен? И никакого другого кузена вообще нет? А если он есть, то кто он и где? У вас ведь с ним есть связь? А может, это вовсе не кузен, а дядюшка?.. — Бьюканен впился в Георга хищным взглядом.

Георг рассмеялся:

— Не имея кузена, я сам кузеном быть не могу. А если серьезно: зачем мне разыгрывать комедию с кузенами? Что же касается связи — я не могу связаться с кузеном, он сам связывается со мной.

Бьюканен поднял руки и хлопнул обеими ладонями по столу:

— Черт бы вас побрал! Вы хоть знаете, что у меня сегодня случилось? Я по ошибке отдал не того щенка. Моя собака, золотистый ретривер, ощенилась, и шесть щенков мне, конечно, ни к чему, но одного я хотел оставить. И вот именно этого я и отдал!

— Так заберите его обратно.

— Заберите, заберите! Я отдал его своему шефу. И вы хотите, чтобы я сказал ему, что этот щенок недостоин быть его собакой и ему лучше найти себе другого?..

Георг встал:

— Рад был с вами познакомиться. Желаю вам удачи с вашим щенком.

— Да начхать вам на моего щенка. — Бьюканен проводил его до двери. — Счастливо.

Включив радио на полную громкость, Георг помчался вниз по серпантину. Ветер раздувал ему рубашку, и она хлопала, как парус. «Я сделал это! — ликовал он. — Это, друг мой Бентон, начало твоего конца. Как бы там Бьюканен ни отнесся к моему рассказу, твоя роль в этой истории будет нравиться ему все меньше и меньше. Бентон, безмозглый ты идиот! Плевать, в чем конкретно заключается твое паскудство, но то, что ты паскуда и ублюдок, — это факт, а паскуды и ублюдки нам здесь ни к чему! Жаль, Джо, что ты, возможно, так и не узнаешь, что это я вырыл тебе могилу. Бьюканен не станет тебе обо мне рассказывать, как и ты не рассказал ему обо мне. Ну ничего, я как-нибудь переживу это огорчение».

Георг хихикнул. «Сейчас на повестке дня — русские. А почему бы не подключить еще и китайцев, ливийцев, израильтян и южноафриканцев? Слить их в одну банку, как зверский коктейль, в котором смешивают как попало самые крепкие напитки, так что выпивший его начинает бегать по стенкам. Если мир сходит с ума и готов плясать нагишом, то почему бы не под мою дудку?»

Джилл вернула его в реальность. Она лежала с открытыми глазами и хныкала. Ее только что вырвало. Фирн поставила диагноз: расстройство желудка. Георг видел, что бедной малявке плохо, и мучился угрызениями совести, вполуха слушая Фирн, которая что-то говорила о кока-коле.

— Какая кока-кола? Зачем?

— При расстройстве желудка всегда пьют кока-колу. Ты что, не знаешь? Моя мать даже держала в доме бутылочку с сиропом, из которого ее делают.

— Ты что, серьезно считаешь, что Джилл нужно выпить кока-колы? Сколько тебе было лет, когда твоя мать лечила тебя этим домашним средством?

Георг терпеть не мог даже само это выражение «домашнее средство». Для него «домашнее средство» означало чай из полыни, липовый цвет, настой ромашки, обертывание голеней, французская водка. Но чтобы кока-кола?.. Вот уж действительно Новый Свет!

Фирн была в отчаянии от его несообразительности:

— Конечно, я не помню, в два месяца мне давали кока-колу или в пять. Но сколько я себя помню, меня всегда в таких случаях лечили кока-колой.

В конце концов они достали из холодильника банку кока-колы, Георг взял Джилл на руки, обмакнул мизинец в коричневую жидкость и сунул его в рот Джилл. Она принялась сосать. Он проделал то же самое трижды:

— Ну что, может, хватит?

Фирн внимательно следила за лечебной процедурой. Откинув со лба прядь волос, она сказала твердо, как будто точно знала дозировку:

— Дай ей еще два пальца.

Георг повторил манипуляцию еще два раза, потом стал расхаживать с Джилл на руках по террасе, по комнатам, спустился по лестнице в подвал, где хранились инструменты и стояла стиральная машина, снова поднялся наверх. Все это время он тихонько разговаривал с Джилл, бормотал всякую чушь про маму и про папу, про Померанию, про «Ослиную шкуру».[41] Выйдя опять на террасу, он увидел, что она уснула. Он осторожно присел на край шезлонга и задумался, глядя на дорогу, машинально насчитал пять разбитых, ржавых машин на обочине, три парусные лодки на заливе и проводил взглядом летящий на север цеппелин.

8

В среду ровно в десять утра Георг позвонил из телефонной будки в русское посольство в Вашингтоне.

— Посольство СССР. Слушаю вас.

— Я хотел бы оставить сообщение. Кодовое слово «винты». Запишите, пожалуйста. Ваш человек в Сан-Франциско должен доехать на такси до угла Третьей и Двадцать четвертой улиц, пройти по Двадцать четвертой улице на север до конца и ждать там в одиннадцать часов моторную лодку. Записали?

— Да, но…

Георг повесил трубку. Чтобы дойти до дому, потребуется десять минут. Он прибавил шагу. Пока они там, в посольстве, свяжутся со своим человеком в Сан-Франциско и передадут ему информацию, пройдет минут пятнадцать. Фирн с Джилл были в парке «Золотые ворота», Джонатан так сосредоточенно работал над новой картиной, что даже не посмотрел на Георга, когда тот подошел к письменному столу.

— В левом верхнем ящике, — ответил он машинально на его вопрос, где у него писчая бумага.

Георг достал из правого нижнего ящика пистолет.

В двадцать минут одиннадцатого Георг уже лежал на крыше. На Иллинойс-стрит и на Двадцать четвертой улице все было тихо. Лишь изредка проезжала фура, с контейнером или без, продуктовая или строительная машина. За десять минут ни одной легковушки. В половине одиннадцатого по Иллинойс-стрит медленно проехала полицейская машина, развернулась на перекрестке и так же медленно двинулась обратно. В тридцать пять минут с Третьей улицы на Двадцать четвертую повернул старый широкий «линкольн» с низкой посадкой. Глушитель у него ревел, кузов тяжело громыхал на колдобинах. В конце Двадцать четвертой он остановился. Никто из него не вышел. На Третьей улице и на автостраде вдоль холма ровно шумели плотные потоки машин.

Георг нервничал. Полицейская машина. «Линкольн». Теперь ему нужна была еще одна пара глаз, чтобы не только наблюдать за перекрестком, но и держать в поле зрения «линкольн». И наконец, этот неотступный вопрос: включились ли русские вообще в игру? Или сочли все это глупой шуткой? Или ловушкой? «Подожди, не дергайся! — успокаивал он себя. — Ничего смешного в моем письме не было. И бояться им тоже нечего. Для шутки тут не хватает комизма, а для ловушки — негативных последствий. Какая польза американцам в том, что они возьмут русского агента, поджидающего неизвестно кого на берегу залива?»

Георг с облегчением увидел, что «линкольн», тяжело попятившись задом, доехал до перекрестка, развернулся и поехал по Третьей улице. Выло без четверти одиннадцать.

Без десяти одиннадцать на углу Третьей и Двадцать четвертой улиц остановилось такси. Из него вышел мужчина, расплатился через окно и осмотрелся, чтобы сориентироваться. Потом направился к перекрестку. С каждым шагом он становился все более отчетливо виден Георгу. Совсем не похож на двухметрового супермена, состоящего из одних мышц, с льняной шевелюрой и славянскими скулами. Наоборот, худой, почти совсем лысый пожилой господин в темно-синем костюме, белой рубашке в тонкую голубую полоску и темном узорчатом галстуке. Он шел осторожно, как будто недавно вывихнул ногу.

Никто не крался за ним под прикрытием припаркованных автомобилей. Ни одна машина не повернула на Иллинойс-стрит или на Двадцать четвертую улицу и не припарковалась у тротуара.

Когда старик проходил под террасой, Георгу был слышен звук его шагов. Одна нога ступала уверенно, другую он немного подволакивал. Георг проводил его взглядом до конца улицы и, дождавшись, когда он исчезнет за холмом, еще раз обшарил глазами обе улицы, припаркованные машины, пять ржавых автомобильных остовов на обочине, но ничего подозрительного не увидел. Было без пяти одиннадцать.

Георг спустился с крыши на террасу, нырнул в окно, взял куртку, отяжелевшую от лежавшего в кармане пистолета, и побежал вниз по лестнице. Приоткрыв входную дверь, он осторожно выглянул на перекресток, а дойдя до угла, окинул взглядом Двадцать четвертую улицу. Старика не было видно.

Георг прошел до конца Двадцать четвертой, поднялся на холм. Старик стоял на берегу и смотрел на залив. Георг поставил ногу на скамейку, облокотился на колено, подперев ладонью подбородок, и стал ждать. Через какое-то время старик обернулся, увидел его и поднялся на холм. На его галстуке были изображены маленькие белые садовые гномики в красных колпачках — стоя, сидя и лежа.

— Будем беседовать здесь?

Старик смотрел на Георга поверх сдвинутых на нос очков без оправы. «Вид у него как у профессора», — подумал Георг.

— Да. — Георг вынул из кармана руку с пистолетом. — Вы позволите? — Он обыскал своего укоризненно качающего головой визави и, не найдя у него оружия, рассмеялся. — Что, это не принято в ваших кругах? Ну, я не знаком с этикетом подобных встреч.

Они сели.

— Товар у меня с собой. Можете взглянуть. — Георг достал коробочку с негативом и протянул ее Профессору. — Всего четырнадцать пленок.

Профессор вынул пленку и, держа ее на свет, медленно просмотрел снимок за снимком. Георг тем временем наблюдал за парусными лодками. Закончив с первой пленкой, Профессор без комментариев протянул ее Георгу. Тот дал ему следующую. На заливе две лодки, одна с красными, другая с синими парусами, устроили между собой гонки. Потом мимо прошел контейнеровоз с пестрыми контейнерами на палубе. За ним быстроходный серый военный корабль. Георг подавал и принимал обратно пленку за пленкой. Солнце, дробясь на волнах, покрывало реку сверкающей сеткой.

— И сколько вы за это хотите? — спросил Профессор тонким высоким голосом, произнося слова с британской интонацией и по-британски же четко.

— Тот, кто меня послал, сказал, что этот товар стоит тридцать миллионов, но ему достаточно и двадцати; сколько я получу сверх этой суммы, его не интересует. Так что если вы намерены сбивать цену ниже этого предела, мне придется с ним еще раз проконсультироваться.

Профессор осторожно скручивал последнюю пленку все тоньше и тоньше и, когда она уже могла бы пять раз поместиться в коробочке, сунул ее внутрь, продолжая удерживать в том же состоянии.

— Передайте вашему заказчику, что нам уже предлагали точно такие же негативы за двенадцать миллионов и нам даже эта сумма кажется слишком высокой.

Он отпустил пленку, и она с тихим шуршанием заполнила собой всю коробочку.

У Георга перехватило дыхание. То, что сказал этот Профессор, было как гром среди ясного неба. А что если это правда? А если нет?..

— Я передам ему ваши слова. Но думаю, он воспримет это «другое» предложение как некую фикцию, с помощью которой вы хотите понизить цену.

Профессор улыбнулся:

— Дело сложнее, чем вы думаете. Поставьте себя на наше место и представьте себе, что первый продавец действительно существует, и вы увидите, что, так же как вы сомневаетесь в существовании первого продавца, мы имеем все основания сомневаться в существовании второго. Потому что все может быть не только так, как вам показалось, а именно что потенциальный покупатель, получивший два предложения, пытается извлечь из этого обстоятельства определенную пользу, столкнув, так сказать, обоих продавцов лбами, но и один продавец может попытаться повлиять на переговоры с потенциальным покупателем в свою пользу, еще раз появившись на сцене уже под видом якобы другого продавца… Поэтому вы просто подумайте, сколько вам хотелось бы выручить за этот товар, и назовите сумму.

«Это же надо так изъясняться!» — подумал Георг. И такой же безупречной, как и грамматика, была логика того, что сказал Профессор. Если не считать последних слов.

Профессор засмеялся:

— Нет, это забавно! Мне объяснять вам противоречие между предложением и спросом и взаимосвязь между спросом, ценой и стоимостью, согласитесь, в этом есть некоторая пикантность. Однако давайте рассмотрим другой аспект этой ситуации. Если предположить, что вы лично для себя получаете ту сумму, которая превосходит заданную, определенную вашим заказчиком величину, обозначенную вами двадцатью миллионами, но с учетом того обстоятельства, что вам нужно думать и о своих интересах, в реальности составляющую около пятнадцати миллионов, и если, далее, предположить, что вы — судя по тому, как вы озвучили ваши представления о нашей сделке, — вряд ли рассчитывали на общую сумму, превышающую двадцать один миллион, то ваша личная прибыль должна, по вашим расчетам, колебаться в диапазоне от одного до шести миллионов долларов, то есть получается некая сумма, о которой нам, без всякого сомнения, было бы уже гораздо легче договориться. Вы поспеваете за моей мыслью?

— Не скрою, мне приходится прилагать определенные усилия, но это стоит того. Вы, как я вижу, любите играть такими категориями, как «если» и «то». Эта ваша привычка распространяется только на речь и мышление или и на действия тоже?

— Вам знакома история об Александре Македонском и гордиевом узле?

— А что?

— Суть ее заключается в том, что Александр Македонский, увидев завязанный царем Гордием в храме Зевса фригийской столицы сложнейший узел, который никому не удавалось распутать, выхватил меч и рассек узел одним ударом. Поскольку логика есть не что иное, как распутывание бесконечных цепочек мыслей и понятий, переплетающихся в нашем обыденном мышлении и в речи, и поскольку звенья этих цепочек — это сплошные «если» и «то», игра этими «если» и «то», как вы изволили выразиться, есть распутывание — в отличие от рассекания — и тем самым атрибут речи и мышления в отличие от действия. Если вы позволите мне соотнести мораль данной истории с вами, со мной, с вашим заказчиком и с этим товаром, то в свете наших вышеприведенных рассуждений вы оказываетесь в роли Александра Македонского, который стоит перед пресловутым узлом и в то же время перед альтернативой — умножить армию незадачливых посетителей храма, тщетно пытавшихся распутать этот узел, или одним ударом меча стать победителем.

— Вот именно — ваших вышеприведенных рассуждений, но не наших.

Профессор, который, произнося свои последние слова, держал коробочку в воздухе указательным и средним пальцами, отпустил ее, и она упала в подставленную ладонь Георга.

— Ваши рассуждения, наши рассуждения… — сказал он, пожав плечами. — Теперь эти рассуждения укоренились и в вашем сознании и стали, таким образом, и нашими, и вашими соображениями.

— Вы знаете другого продавца?

— Я?

— Вы его видели? Говорили с ним? Знаете, где он?

Профессор покачал головой:

— Он не оставил нам визитной карточки и не предъявил удостоверение личности.

— У вас есть какие-нибудь определенные предположения на его счет?

— Преодоление границ знания посредством предположения — так и в самом деле можно было бы назвать нашу задачу и нашу деятельность. Разумеется, у нас есть предположения, и они, как и все прочие предположения, ничего бы не стоили, если бы не были направлены на некие определенные объекты. Если я правильно вас понял — что вы в данной ситуации попали, так сказать, в конфликт лояльности, — то могу вас уверить, что с пониманием отношусь к вашему положению. Поскольку «определенными предположениями» по данной теме занимаюсь не я, я не могу вам сейчас в этом смысле ничем непосредственно помочь. Могу лишь пообещать, что проведу соответствующие консультации и постараюсь получить актуальную информацию по этому вопросу.

— Я не сказал, что у меня проблемы с моим заказчиком.

— Нет, этого вы не сказали.

— В конце концов, я мог задать этот вопрос именно в интересах моего заказчика.

— Да, это тоже возможно.

— Итак… Вы в любом случае не намерены платить двенадцать миллионов, но в любом случае готовы купить товар за шесть миллионов. Я вас правильно понял?

Профессор не торопился с ответом.

— Ваш заказчик, докладывая которому вы сами будете решать, в каком объеме и относительно каких тем нашего разговора его информировать, всех или только некоторых, настаивает на заключении сделки в пятницу, то есть послезавтра, в то время как первый продавец ведет себя гораздо спокойнее относительно сроков и не проявляет признаков нетерпения. Я не исключаю возможности быстрого решения вопроса, а, скорее наоборот, склонен расценивать эту возможность как вполне вероятную. Но раз уж мы с вами затронули аспект конкуренции, то стоит обратить внимание и на временной фактор. Позвольте мне выразить это по-американски прямо и коротко: чем скорее вы хотите увидеть наличные, тем меньше наличных вы увидите.

— Вы будете до пятницы в городе?

— Разумеется.

— По какому телефону с вами можно связаться?

— Позвоните в отель «Сент-Фрэнсис» и попросите соединить вас с номером шестьсот двенадцать.

— Тогда до скорой встречи.

Профессор кивнул и ушел. Георг провожал его взглядом, пока он не скрылся за углом Третьей улицы. Потом отправился сквозь заросли домой. Когда он подошел к входной двери, было без четверти двенадцать.

Из головы у него не выходил этот «второй продавец», о котором говорил Профессор. Может, он пытается втянуть Джо в аферу, в которую тот сам себя давно втянул? Если этот «второй продавец» не фикция, то все указывало на Джо. Кроме того, ему не давало покоя заманчивое предложение Профессора получить свои пару миллионов и выйти из игры. Из игры, главная цель которой — завалить Джо. Мысль о деньгах все это время не покидала Георга. Он по-прежнему мечтал уничтожить Джо, а самому при этом разбогатеть. Все хорошо, что хорошо кончается. Но как он получит деньги, ему было непонятно, а как уничтожит Джо — понятно, и он выбрал второе как приоритетное направление. И вот теперь и то и другое неожиданно опять стало вполне реальным. «Или я опять, как сказала Фран, хочу получить сразу все, то есть слишком много?» — подумал он.

Он поехал в парк «Золотые ворота», поискал там Фирн и Джилл, но так и не нашел. Тогда он поехал к морю и пошел вдоль берега, не останавливаясь, как заведенный. Он шел и шел, до боли в ногах, до изнеможения, но с удивительным чувством легкости. Наконец ноги отказали ему, он рухнул на песок и лежал так, пока не замерз. К вечеру он окончательно понял, что ради денег не станет рисковать возможностью отомстить Джо.

9

В пять часов Георг проснулся. Весь дом дрожал и гудел. Георг подошел к окну. Мимо проезжал «бесконечный» товарный поезд. Глаза локомотива заливали белым сиянием рельсы, которые Георг хотя и видел на дороге, но до сих пор не принимал всерьез. В красном пульсирующем свете светофора плясали тени припаркованных у домов машин и ржавых останков разбитых и брошенных на обочине автомобилей. Вагоны, черные и тяжелые, один за другим громыхали на стыке рельсов прямо под окном. На задней площадке последнего вагона стоял рабочий и махал фонарем. Перегнувшись через подоконник, Георг выглянул из окна, увидел быстро удаляющиеся огни и услышал низкий глухой гудок, которым локомотив предупреждал о своем приближении перед каждым перекрестком.

Джилл спала. Георг опять лег рядом с ней и стал смотреть, как светлеет за окнами. Потом в кухне зазвонил телефон. Он все звонил и звонил; Джилл заворочалась, и Георгу пришлось встать, пойти в кухню и взять трубку:

— Алло.

— Георг, это ты?

— Фран?!. Черт, как ты узнала?..

— Твой друг в Германии… ты записал номер его телефона на телефонной книге. Я позвонила ему, и он сказал мне, где ты. Георг, тебе надо срочно уходить. Джо хочет… Он заметил, что пленки исчезли, искал их в сейфе и не нашел, ну и конечно, сразу же понял, что я… Мне пришлось сказать ему, что это ты меня заставил… Мне пришлось все ему рассказать. Он сказал, что вернет мне Джилл. Ты слушаешь, Георг? Он сейчас вылетает в Сан-Франциско. Он обещал, что ничего тебе не сделает, но… Он был жутко злой, и взгляд у него был такой… странный. Георг, пожалуйста, удирай оттуда и оставь Джилл у своих знакомых. Пожалуйста, не бери ее с собой! Я всю ночь мучилась, звонить тебе или нет: вдруг ты как-нибудь меня выдашь? Прошу тебя, оставь нас с Джилл в покое! Я больше не могу. Я не хочу тебе зла. Я хочу только вернуть обратно Джилл. Мне страшно!

— Хорошо-хорошо, Фран. Я не возьму ее с собой. Не бойся. С ней все в порядке. Она тут вовсю общается с собакой и с кошкой, и все ее любят и балуют. А как Бентон собирается ее забрать?

— Он сказал, ты же не можешь все время таскать ее с собой и использовать как заложницу. И когда ты уйдешь из дома, он просто заберет ее, и все. С ним летит еще один тип. Их двое.

— А ты не знаешь, когда он прилетает?

— Он вылетает прямо сейчас, рейс «Пан-Американ», из аэропорта Кеннеди. В обед он будет в Сан-Франциско. Обещай мне, что ты к тому времени уже исчезнешь! Что никаких осложнений с Джилл не будет!

— Не бойся, Кареглазка. Все будет хорошо. Джилл в полной безопасности, и никаких проблем из-за меня не будет. Скоро ты снова увидишь Джилл, а когда она вырастет, ты ей расскажешь историю об одном сумасшедшем, который удрал с ней в Сан-Франциско, а она расскажет своим подружкам, что, когда она была маленькая, один сумасшедший увез ее в Сан-Франциско… Ну-ну, Кареглазка, не плачь.

Фран повесила трубку. Георг включил кофеварку и посмотрел на новую картину Джонатана. Вчера на холсте были видны лишь стволы деревьев какого-то темного леса, а между ними — грубо набросанные очертания мужчины, который, стоя на одном колене, бережно обнимает за плечи маленькую девочку. Интересно, сколько времени Джонатан работал над этим? Голова мужчины была готова. Он что-то шепчет девочке на ухо, его улыбающиеся карие глаза излучают тепло, словно обещая зрителю, что девочка сейчас обрадуется его словам, скорчит довольную гримасу и застенчиво поднимет плечи. Девочка все еще оставалась силуэтом. Но голова мужчины вдохнула в эти контуры жизнь.

«Значит, ты все-таки добился своего, Джонатан, — подумал Георг. — Воздух уже не разрежен, и люди уже не похожи на застывших истуканов. Может быть, картины счастья хуже продаются, чем картины ужаса? Потому что в счастье все люди одинаковы — или как там говорится у Толстого? И лишь в страдании человек становится индивидуален и интересен, а может, только чувствует себя таковым, черт его знает! Все равно я этого не понимаю. Во всяком случае, я стою перед новой картиной и знаю, что я не обречен на одиночество и что общение для меня все еще возможно».

Шипение и фырканье кофеварки на кухне стихло, кофе был готов. Георг налил себе чашку и сел на стол. Стол был длинный; Георг насчитал семь мест с одной стороны, значит, здесь можно было устроить обед или ужин на шестнадцать персон. Он посмотрел в окно. Небо было голубое. На улице ревели грузовики располагавшегося по соседству автотранспортного предприятия. Почему они ревут так по-разному? Почему рев одного мотора отличается от рева другого? Ведь когда они вечером выстраиваются в гараже в одну шеренгу, они похожи как две капли воды.

«Не заговаривай сам себе зубы! — оборвал он себя. — Лучше еще раз как следует подумай. Зачем прилетает Бентон? Как он объясняет себе то, что я нахожусь с негативами в Сан-Франциско? Что я здесь с ними могу делать? Предполагает ли он, что я вступил в контакт с Гильманом? Он летит сюда не для того, чтобы поговорить со мной. Это он мог бы сделать и по телефону, во всяком случае попытаться. И не для того, чтобы поговорить с Гильманом. Это он тоже мог бы сделать по телефону. А может, уже и сделал — и ему этот разговор не понравился. Джилл? Чушь! Даже если бы Джилл или Фран для него что-нибудь значили, он знает, что я ничего не сделаю ребенку. Даже Фран с трудом верит в то, что я способен на это. А уж Бентон-то с самого начала считал меня бумажным тигром.

Нет, это все ерунда. Бентон знает, что я не способен на насилие. Но я выследил его, я сорвал с него маску агента русской или польской разведки, после первой неудачи, так сказать, перегруппировался и готов вновь накинуть на него петлю. Он видит это, хотя и не знает, что именно я затеваю. Это его беспокоит и пугает. Это тем более должно пугать его, если он и вправду собирается заключить сделку с русскими.

А что бы я сам стал делать на его месте?»

Он медленно встал, вернулся в большую комнату, которую называл мастерской Джонатана, нашел сигареты, закурил и глубоко затянулся, с любопытством ожидая удара в горло и в грудь, и удар не заставил себе долго ждать. Георг сделал еще одну затяжку.

«Бентон хочет меня убить, — продолжил он свой анализ, вперив невидящий взгляд в картину Джонатана. — Он ничего при этом не теряет, зато все выигрывает. Допустим, заметка в „Нью-Йорк таймс“ ему сначала пришлась не по душе, но сейчас этой заметки, показаний тех двух подонков и того обстоятельства, что я увез с собой Джилл, ему было бы достаточно, чтобы сконструировать историю, в которой убийство опасного психа Польгера выглядело бы настоящим подвигом. Во всяком случае, печальной необходимостью. И какой бы ущерб Бентон ни нанес Гильману, пресловутого „ограничения ущерба“ гораздо проще добиться, если меня уже нет в живых, чем если я жив и могу давать показания.

Что я могу сделать в данной ситуации? Удрать? А удастся ли мне вообще выбраться из США? И не попытается ли Бентон достать меня и в Кюкюроне или в Карлсруэ?»

Георг машинально посмотрел на сигарету, которую держал указательным, средним и большим пальцами левой руки. Дым скользил вдоль сигареты и поднимался вверх тонкими арабесками. «Пэлл-Мэлл. In hoc signo vinces».[42] Два льва держат герб. Георг рассмеялся.

«А Фран? Фран, которую я люблю, сам не знаю, за что и почему? Фран, с которой я хочу быть вместе, даже если останусь при этом одиноким? Фран, которую я уже начал любить и в Джилл, как будто мне недостаточно любви к ней самой? Что будет с Фран и со мной, если я смоюсь?»

Георг подошел к письменному столу Джонатана, достал пистолет и покачал его на ладони. Рассечь гордиев узел. «Я даже не знаю, как эту штуковину заряжать и как из нее стрелять. Нажать на курок. Надо ли держать его двумя руками? А как стрелять — целиться, совмещая прорезь прицела с мушкой, или просто навскидку? И где тут предохранитель? И как он действует?»

Дверь спальни Джонатана открылась.

— Хай, Джордж!

Фирн, еще не до конца проснувшись, пошлепала в ванную. К счастью, она не заметила у него в руке пистолет.

Потом начался день. Зашумел сливной бачок унитаза, Фирн вышла из ванной, налила кофе себе и Джонатану, Георг пошел принимать душ, Джилл расплакалась, Фирн подогрела бутылочку и накормила ее, Джонатан поджарил яйца с беконом, и они сели завтракать. У Георга было такое чувство, как будто все эти маленькие радости повседневной жизни он испытывает в последний раз. Горечь кофе, горячая вода из душа на коже, сочный вкус яичницы с беконом, уютная неторопливость, с которой обсуждаются мелкие вопросы быта, являющиеся неотъемлемой частью этой повседневности.

После завтрака Георг в первый раз надел на себя рюкзак-переноску, который Фран положила ему в сумку, посадил в нее Джилл и отправился на прогулку.

«Бентон хочет меня убить», — пульсировало у него где-то на периферии сознания.

Он поднялся на холм и показал Джилл сверху небоскребы, автомагистрали, мосты и залив. Она быстро уснула.

Как подготовить Фирн и Джонатана к тому, что после обеда придут двое и потребуют отдать им Джилл? «Ах да, кстати, Фирн, сегодня после обеда за Джилл придут двое мужчин. Возможно, они выломают дверь ногами и станут грозить вам с Джонатаном пистолетом, а может, представятся полицейскими. Ты просто отдай им Джилл и ни о чем не беспокойся. А я уезжаю. Спасибо за гостеприимство, вот плата за жилье. Пока!»

Георг пошел обратно к дому. Причину того, что он потом сделал, какое-то определенное соображение или ощущение, заставившее его поступить именно так, он не смог бы назвать ни в момент совершения этого поступка, ни позже. В голове у него не прозвучало характерного щелчка, означающего принятое решение. По пути домой его занимали мысли о том, как подготовить Фирн и Джонатана к визиту Джо. Что из вещей оставить Джо и Джилл, а что взять с собой? Где сдать взятую напрокат машину и как оттуда добраться до автобусной станции Грейхаунд? Он даже уже начал мысленно рисовать себе некую романтически-идеалистическую автоэпопею в никуда. Но, придя домой, он не сделал ничего из того, что собирался сделать. Ни руки, ни ноги, ни голова его не были готовы выполнить задуманные действия. Не то чтобы они отказали; с понятием отказа всегда ассоциируется понятие сопротивления, а никакого сопротивления тут не было и в помине. Просто все сделал иначе — все просто получилось иначе.

Курильщикам знакомо это явление. Человек уже два года не курит, зависимость организма уже давно преодолена, тоска по сигарете приходит очень редко, человек наслаждается своим новым самоощущением, новым статусом некурящего. Но в один прекрасный день, сидя за рабочим столом, или на скамейке в парке, или в зале вылета в аэропорту и не имея на то никаких видимых причин, не испытывая ни особого стресса, ни особого блаженства, некурящий-курильщик вдруг встает, подходит к автомату, бросает монеты, достает пачку сигарет и закуривает. Просто так. Приблизительно так же могут начинаться или заканчиваться любовные связи. И по этому же принципу мы выбираем блюдо в ресторане: читаем меню сверху вниз и снизу вверх и в конце концов заказываем какое-нибудь филе морского языка с турнедо.

Георг позвонил в «Пан-Американ» и спросил, когда прибывает первый рейс из Нью-Йорка. В десять часов. Значит, в его распоряжении было не более двух часов. Он позвонил в контору Гильмана и попросил связать его с Бьюканеном.

— Мистер Бьюканен, позавчера с вами говорил мой кузен. Вы в курсе?

Георг изо всех сил старался изобразить саксонский акцент. Полной идентичности ему добиться не удалось, но речь его звучала достаточно странно.

— Черт меня подери, если я…

— Встреча состоится сегодня утром в аэропорту Сан-Франциско. Продавец прибывает в десять часов рейсом «Пан-Американ» из Нью-Йорка. Захватите с собой полицию. Меня преследуют, и мне придется просить о защите.

Георг повесил трубку. Потом позвонил в отель «Сент-Фрэнсис» и попросил соединить его с номером шестьсот двенадцать. Телефон долго не отвечал, и Георг успел разделить шестьсот двенадцать на два, еще раз на два, потом на три, опять на три и на семнадцать.

— Алло.

— Доброе утро. Я вас разбудил?

— Даже если бы я спал, не вижу причин, по которым вы не должны были бы меня будить.

— Вы что-нибудь узнали о другом продавце?

— У меня еще не было…

— Зато я узнал. И я отдам вам пленки за два миллиона. Положите два миллиона мелкими купюрами в кейс и будьте в десять часов в аэропорту, главное здание, зал отправления. Я отдам вам коробочки с пленками и тут же сяду в самолет.

10

Главное здание аэропорта расположено в высшей точке овала, образованного трехэтажными корпусами, к которому на противоположном конце ведет несколько съездов с автомагистрали. Нижний этаж предназначен для прибывающих, верхний — для улетающих пассажиров. Внизу для свободного передвижения открыта лишь передняя часть зала, дальше, за автоматической раздвижной дверью, находится зона таможенного контроля. Наверху можно пройти далеко вглубь терминала, к началу широкого коридора, к ответвлениям которого, как к пирсам, «причаливают» самолеты. При этом через огромные окна можно видеть зону таможенного контроля внизу.

Сразу же после телефонных звонков Георг выехал в аэропорт, припарковал машину поблизости от входа и обошел все главное здание, чтобы сориентироваться. «Сверху я первым увижу Джо. Но поскольку он прилетает из Нью-Йорка, ему не надо проходить через таможню и он быстро пересечет терминал. Выйдя из двери, он не остановится там, где за красными канатами заграждений ждут встречающие, а повернет либо направо, к лентам багажных транспортеров, либо к пункту проката автомобилей, или к стоянке такси. Если самолет прилетит без опоздания, он появится самое раннее в пять минут одиннадцатого, самое позднее — в пятнадцать минут. Значит, я увижу его первым, сверху. Профессор тоже будет наверху, потому что я сказал ему, что сразу же улетаю. Внизу будет ждать встречи с неизвестным прибывающим Бьюканен. Чтобы спуститься вниз или подняться наверх, мне потребуется не более минуты. Сверху не видно встречающих, а снизу — тех, кто улетает».

Георг стоял за красными канатами и смотрел наверх. Через стеклянную крышу маленького атриума видны были кессоны стеклянных сводов. Верхний этаж покоился на мощных колоннах. «Своды, колонны… Собор по-прежнему остается лейтмотивом моей жизни», — с улыбкой подумал Георг.

Вспомнив о Профессоре, он еще раз улыбнулся, на этот раз грустно. «Вот бы он порадовался моим „если“ и „то“. Если Джо хочет меня убить, то он хочет это потому, что я опасен для него и в отношении Гильмана, и в отношении русских. Но если он увидит, что поезд уже ушел, ему хватит хлопот и без меня, ему надо будет догонять этот поезд. И события станут развиваться уже своим чередом, независимо от меня и от моих действий. Джо, правда, крепко на меня разозлится, но вряд ли станет меня убивать просто от злости».

Показаться наверху вместе с Профессором, так чтобы Джо, проходя по терминалу, увидел их обоих. Потом с Профессором — на эскалатор, ведущий вниз рядом с атриумом. Когда Джо выйдет из терминала и увидит Бьюканена, швырнуть с эскалатора, прямо им под ноги, все четырнадцать коробочек с пленками, оставить Профессора на эскалаторе, а самому броситься наверх и исчезнуть. И пусть они делают друг с другом что хотят — Джо, Бьюканен, Профессор и полиция. Таков был его план.

Без десяти десять появился Бьюканен. С ним были два помощника, квадратные парни с ничего не выражающими физиономиями, — идеальный материал для изготовления как полицейских, так и бандитов. Бьюканен дал им какие-то указания, и они скрылись за двумя колоннами. Сам он смешался с толпой встречающих за красными канатами. Время от времени он незаметно смотрел по сторонам.

Без пяти десять появился Профессор. Та же осторожная походка, тот же темно-синий костюм, та же белая рубашка в тонкую голубую полоску, без галстука. В руке он держал маленький кейс.

— Вы летите в десять двадцать рейсом «Пан-Американ» в Лондон?

Георг неопределенно пожал плечами:

— Давайте отойдем на минутку вон туда. — Он указал на стеклянную стену над таможней. — Я хочу вам кое-что показать.

— Где товар?

Георг на ходу запустил обе руки в карманы и показал ему пригоршни коробочек. На табло прибытия, напротив рейса «Пан-Американ» из Нью-Йорка уже горела надпись: «Прибыл».

Джо прилетел с Рыжим. «Ну конечно, этот знает меня лучше, чем кто бы то ни было из его команды», — подумал Георг. Рыжий тащил две дорожные сумки. Джо что-то говорил, оживленно жестикулируя. Полтора центнера живого веса в движении, воплощенная деловитость в сочетании с громогласной общительностью.

— Вы его знаете? — спросил Георг, толкнув Профессора локтем и показав на Джо.

Он не стал ждать ответа. Он ударил кулаками по стеклу. Может быть, этот удар и не привлек бы внимания Джо. Но сработала сигнализация, раздался громкий хриплый звонок, и все головы в терминале повернулись в сторону источника звука. Георг увидел удивление на лице Джо.

— Что вы делаете? — Профессор схватил Георга за руку.

— Бежим! — крикнул Георг и бросился прочь, таща за собой Профессора, проталкиваясь сквозь толпу, перепрыгивая через чемоданы, лавируя между тележками с багажом.

Ни на секунду не выпуская руку Профессора, он наконец втиснулся на эскалатор и бегом устремился вниз. Только теперь он отпустил руку Профессора и достал из карманов коробочки с пленками. Впереди уже показались Бьюканен и дверь терминала.

До этого момента действия Георга нисколько не нарушали привычную, будничную суету аэропорта. Сработала сигнализация, ложная тревога — ну и что? В аэропорту повсюду на окнах и стеклянных перегородках стоят датчики — требование безопасности. Беготня и толкотня — ну и что? Двое мужчин куда-то несутся — наверное, опаздывают. Может, это отец и сын встречают мать.

Все произошло за считаные секунды. Дверь отъехала в сторону, Джо вышел из терминала, Георг швырнул коробочки вниз. Они приземлились очень удачно: несколько штук попали в Джо, другие упали прямо у его ног. Джо изумленно посмотрел на падающие и скачущие, как горох, коробочки, потом поднял голову в направлении эскалатора.

Пуля угодила ему прямо в лоб. Георг увидел, как он упал, как Бьюканен развернулся и еще раз прицелился. «Двумя руками! — мелькнуло у Георга в голове. — Значит, все-таки двумя руками». Он увидел лицо Бьюканена, его глаза, подтянутые к носу губы, зрачок пистолета. Прежде чем он успел пригнуться, грянул выстрел.

Вокруг уже поднялась паника, люди кричали, бегали взад-вперед в поисках укрытия. Бьюканен что-то крикнул, но Георг не расслышал его слов. Профессор, стоявший на эскалаторе на ступеньку выше, упал на него, соскользнул вниз и повалился на женщину, присевшую на ступеньку эскалатора рядом с Георгом. Та в ужасе закричала. Георг, тоже — скорее поневоле, чем сознательно, — опустившись на корточки, услышал ее вопль прямо у себя над ухом.

Потом он увидел кейс, выпавший из руки Профессора. Эскалатор остановился. Георг, не раздумывая, схватил кейс и бросился вверх по эскалатору. Он наступал на чьи-то руки, расталкивал чьи-то спины. Наверху, работая плечами и локтями, он пробился сквозь толпу зевак, которые услышали выстрелы и крики и хотели посмотреть, что произошло внизу. Стоявшие и сидевшие дальше от атриума ничего не заметили. Георг спокойно прошел сквозь эту обычную, ничем не потревоженную суету к выходу.

Вернувшись в город, он припарковал машину в конце Двадцать четвертой улицы, взял кейс, не спеша прошел к скамейке, стоявшей на берегу залива, и сел, поставив кейс между ног. Был отлив. Прямо перед ним торчали из воды камни, автомобильные покрышки, холодильник.

Он долго сидел, глядя на пляску солнечных бликов на волнах. Голова его была пуста. В какой-то момент он мельком заглянул в кейс. Потом, уже ночью, лежа рядом с Джилл, он включил ночник и еще раз открыл кейс. В нем не было двух миллионов. И даже одного. Георг насчитал всего триста восемьдесят две тысячи четыреста шестьдесят долларов. Беспорядочно сложенные в пачки купюры по сто, пятьдесят и двадцать долларов. А между ними галстук с гномиками, уже завязанный, — только надеть на шею и затянуть узел.

На следующий день все газеты кричали о перестрелке в аэропорту. Георг прочел, что фирма «Таунсенд энтерпрайзес», но заданию русской разведки занимавшаяся промышленным шпионажем, пыталась выкрасть какие-то секреты у Гильмана и что Бентон вместе с русским агентом попал в приготовленную ему ловушку. Уходя от преследования, Бентон открыл стрельбу и был застрелен Бьюканеном. Русский агент был тяжело ранен и находится в больнице. На одном из фото был запечатлен с мрачной миной Ричард Д. Бьюканен-младший, советник по вопросам безопасности Гильмана.

Георг прочел все это, сидя в аэропорту. Он надел темные очки, на груди у него в переноске болталась Джилл, и никто не обращал на него внимания. Было около десяти. До прибытия рейса «Пан-Американ» из Нью-Йорка оставалось несколько минут. Фран сказала по телефону, что заберет Джилл и сразу же улетит обратным рейсом в час тридцать.

— Зачем тебе обратно? Оставайся здесь навсегда, — сказал Георг.

Она рассмеялась. Но потом спросила о погоде:

— У вас там по вечерам холодно?

ЭПИЛОГ

Они поехали на машине на юг, сели в Мехико на самолет до Мадрида, а в Мадриде — до Лиссабона. Сегодня они живут в доме на побережье. Джилл уже пять лет, и Фран рассказывает ей иногда историю об одном сумасшедшем, который удрал с ней в Сан-Франциско. Кроме Джилл, у них еще двое детей. Георг снова начал переводить, потому что уже не мог больше ничего не делать.

— А почему ты сам не описал все это в повести или в романе?

Мы сидели на террасе под звездным небом, внизу чернело море. Он прочел рукопись и теперь приставал ко мне с критикой, придираясь то к одному, то к другому.

— Фран была против. Ты, может быть, удивишься, но за все время с тех пор, как мы уехали из Сан-Франциско, мы не произнесли на эту тему и трех предложений. Фран отказывалась говорить об этом. — Он рассмеялся. — Каждый раз, когда я пытаюсь поднять эту тему, она презрительно говорит: «Когда это было? Сто лет назад!» Она не хотела, чтобы я месяцами сидел над историей столетней давности.

Он подлил в бокалы вина, «Альбариньо де Монсао», легкого на вкус, но необыкновенно хмельного, и вновь откинулся на спинку кресла. За эти годы он почти совершенно облысел, резче прорезались морщины на лбу и вокруг губ, на подбородке зияла глубокая ямка. Но у него был здоровый цвет лица, свободная осанка и довольные глаза.

— А знаешь, — сказал он, — теперь я понимаю, что Фран была права. Когда я читал твою рукопись, все было так далеко от меня. Как эхо, такое далекое, что ты уже не знаешь, ты это крикнул или кто-то другой. Или как будто ты смотришь на фотографию своего давно умершего отца и знаешь, что это твой отец, но не узнаёшь его. Когда я рассказывал тебе о своих приключениях в последние недели в Нью-Йорке и в Сан-Франциско и ты захотел написать книгу, мне эта идея понравилась. Я подумал, что, когда увижу свою историю на бумаге, она станет понятнее и мне самому, что мне откроется ее внутренняя структура, глубинный смысл и я смогу наконец получить ответы на мучившие меня вопросы… Ах, я уже не помню точно, что я подумал! У меня мозги были тогда набекрень. Но как бы то ни было, мы все равно не можем понять ничего из того, что делаем и что с нами происходит, мы не можем даже хранить все это в памяти как свою историю. Рано или поздно она превращается в «историю столетней давности», так уж лучше пусть это будет рано.

«Тогда» — это летом, сразу после его возвращения из Америки. Однажды вечером в дверь моей квартиры на Амзель-гассе позвонили. Я сидел за письменным столом, никого не ожидал, и этот звонок меня удивил. Я нажал на кнопку и открыл дверь подъезда. В век телефона человек отвыкает от неожиданных визитов. Выйдя на лестницу, я посмотрел вниз и прислушался, но не узнал ни руки, опиравшейся на перила, ни приближающихся шагов. Когда он наконец весь появился в поле зрения, на расстоянии одного лестничного марша от меня, я с облегчением вздохнул. После своего сентябрьского визита в Кюкюрон я ничего о нем не слышал, если не считать короткого телефонного звонка из Нью-Йорка, когда он просил срочно прислать ему денег. А с тех пор как Юрген вскрыл присланный им конверт и прочел мне то, что он написал после разговора с Рыжим, я жил в постоянном страхе за него. Его родители ничего о нем не знали, у Эппов он больше не объявлялся и даже не звонил им, и у Ларри и Хелен, адреса которых я узнал через Эппов, тоже.

Мы обнялись. Я сходил в подвал за вином, и он рассказал обо всем, что произошло с ним в Нью-Йорке и в Сан-Франциско, и о Фран, которая ждала его в Лиссабоне. Когда за окнами уже рассвело, я, приготовив ему постель и отправив его в ванную, стоял у окна с сигаретой, переваривая услышанное. Я не просто устал. Я не верил в его счастье. А может быть, завидовал ему? Он сказал, что не может нарадоваться своей теперешней жизни, что Фран — потрясающая женщина, Джилл — просто прелесть, а деньги — подарок судьбы. Он весь вечер вертел в руках свои темные очки, надевал их, спускал на нос, снимал, снова надевал, складывал и раскладывал, кусал дужки.

В Гейдельберг он приехал всего на два дня, хотел навестить родителей и через день улететь обратно. Ему нужно быть очень осторожным, сказал он, эта история еще не успела быльем порасти; может быть, за ним все еще охотятся. За завтраком я сказал ему, что с удовольствием написал бы книгу о его приключениях. Ему эта идея понравилась. Но он просил меня не торопиться: мол, будет лучше, если книга выйдет не сразу, а через годик-другой, и имена и названия обязательно нужно изменить. И он снова надел свои темные очки.

После этого прошло несколько лет. Он изредка звонил мне, а один раз мы встретились с ним во франкфуртском аэропорту. Наброски к книге долго лежали у меня в столе. Когда наконец, около года назад, роман был закончен, я не смог послать ему рукопись, потому что он упорно отказывался давать свой адрес. И вот вдруг недавно позвонил и пригласил к себе в гости.

В аэропорту меня встретила Фран. Я не узнал ее, зато она меня узнала. Я видел ее всего один раз, в Кюкюроне, после праздника, а на фотографии у меня плохая память, и я представлял ее себе совсем иначе. А может быть, она просто стала за это время другой — более солидной. Как и Георг, который изрядно прибавил в весе и стал гораздо спокойней и добродушней.

Время от времени, работая над книгой, я спрашивал себя: «А может, я пишу историю amour fou?»[43] Потом, увидев Георга и Фран в их естественной среде — с детьми, в доме, в саду, за плитой, за столом, за мытьем посуды, — я вспомнил о «морковке», которой, по мнению Фран, нужно довольствоваться за неимением «яблочка». Может быть, amour fou — очень сладкая морковка?

Георг опять вертел в руках свои очки, с которыми не расставался до самой темноты.

— Я тут в твоей рукописи обратил внимание еще на одну вещь, которую в свое время, в реальной истории, упустил из виду. Вернее, просто не понял. Ты описываешь мой разговор с Бьюканеном и его сомнения: не сам ли я тот «кузен», от имени которого к нему пришел? Потом он спрашивает меня: а может, это вовсе и не кузен, а дядюшка? Все верно, так и было. Я вспомнил. Сначала я удивился, что я тебе это рассказал и что ты это запомнил — эту крохотную, нелепую, абсурдную деталь. Но может, она совсем не так уж нелепа и абсурдна. Все это время я был уверен, что Бьюканен застрелил Джо и Профессора из соображений безопасности ради Гильмана, потому что не хотел, чтобы дело дошло до суда и до скандала, который мог серьезно повредить Гильману, потому что ненавидел предателя Бентона, потому что он вообще из тех, кто долго не думает, когда у них в руке пистолет. Короче, по одной из этих причин, а может, но совокупности причин — во всяком случае, что-то в этом роде. И еще я был уверен, что он, собственно, целился в меня, а не в Профессора.

— Он увидел тебя и воспринял это как доказательство того, что ты и есть русский агент, что твоя роль кузена всего лишь легенда для установления контакта с ним и что никакого кузена на самом деле не существует. Ведь так оно и было.

— Зато существовал дядюшка! Дядюшка, о котором меня спрашивал Бьюканен, сотрудник русской разведки, только не в возрасте кузена, а в возрасте дядюшки. Профессор! Понимаешь?

— Нет, не понимаю.

Георг вскочил и принялся расхаживать взад-вперед по террасе:

— Почему Бьюканен спросил меня, не является ли мой кузен моим дядюшкой? Потому что он знал о существовании русского агента преклонных лет, который как раз занимался боевыми вертолетами. Если бы он этого не знал, у него не было бы никаких оснований задавать такой вопрос. Единственное другое рациональное объяснение — это склонность к абстрактному юмору: история с кузеном показалась ему глупой и он решил по-своему выразить, насколько глупой она ему показалась. Но я в это не верю. Конечно, история и в самом деле получилась не очень убедительная и довольно неуклюжая. Но не настолько глупая, чтобы вызвать у Бьюканена приступ абстрактного юмора. И уж если на то пошло, абстрактный юмор — это последнее, что можно себе представить, говоря о Бьюканене. Значит, я все же прав: он знал, что некий сотрудник КГБ в возрасте дядюшки занимается темой боевых вертолетов. Откуда он это знал? — Георг остановился и выжидающе посмотрел на меня.

До меня начала постепенно доходить его мысль.

— Потому что он…

— Вот именно. Потому что он его знал. Он знал его, потому что не Джо, а он сам был этим «вторым продавцом». Они наверняка встречались с ним как минимум один раз. Они, конечно, не представлялись друг другу, но Бьюканен узнал Профессора. И понял, что тот тоже узнал его.

— А кроме того, он знал, что не договаривался с Профессором о встрече, о которой ты сказал ему по телефону. Не важно, насколько неузнаваемой была твоя речь, — во всяком случае, ты был не Профессор.

— То есть что-то было не так. И вот, чтобы выяснить, что именно, он и приехал в аэропорт. А тут появляется Джо.

— И он подумал, что Джо узнал о его сделке с русскими и решил его разоблачить. Поэтому он и отправил его на тот свет. Никакого Джо, никакого Профессора, никаких следов — и никаких доказательств.

Георг стоял передо мной и долго молчал, засунув руки в карманы и глядя на море.

— Меня это потрясло, — произнес он наконец. — Не то, как Бьюканен подвел Гильмана и сколько он, возможно, еще наломал дров, а то, что я, оказывается, могу так легко прозевать главное, приняв его за незначительную деталь.

— Ты имеешь в виду что-то определенное?

— Хелен сказала однажды… — Георг повернулся и посмотрел на меня. — Хотя… ты ведь знаешь все детали, ты же все уже описал. Зачем мне тебе это рассказывать? — Он подошел к столу и поднял бокал. — За Джо Бентона!

Мы чокнулись и выпили. Георг налил еще и опять поднял бокал:

— За безымянного Профессора, который хотел меня научить разрубать гордиев узел. — Потом он сел. — Я еще раз прочел эту историю про Александра Македонского и гордиев узел. Все было так, как и говорил Профессор. Многие пытались развязать этот узел, а Александр разрубил его мечом. Тому, кто справится с узлом, мудрецы предрекали власть над Азией, и это пророчество сбылось на Александре. Правда, в этой Азии он заболел и умер. Надо было ему все-таки не разрубать, а распутывать узел. Любой узел можно распутать. Потому что мы сами завязываем все узлы. — Он рассмеялся. — Нет гордиевых узлов — есть гордиевы петли.

Примечания

1

Дюранс — река на юго-востоке Франции. — Здесь и далее примеч. переводчика.

2

Допи (Dopey — в русском переводе Простачок) и Снизи (Sneezy — Чихун) — имена гномов из знаменитого мультфильма Уолта Диснея «Белоснежка и семь гномов» (1937).

3

Имеется в виду статуя работы Ж. Б. Ами «Аркольский барабанщик» — памятник юному барабанщику Андре Этьену, отличившемуся в битве при Арколе (1796), одному из первых кавалеров ордена Почетного легиона.

4

Прямо к делу, без обиняков (лат.).

5

Живо-живо (лат.).

6

Фридрих II Великий (1712–1786) — король Пруссии.

7

Крёз (595–546 до н. э.) — последний царь Лидии из рода Мермнадов. О богатстве Крёза существует множество легенд. Имя его вошло в поговорку: «Богат, как Крёз».

8

Диоген (ок. 412 до н. э. — 323 до н. э.) — древнегреческий философ, который, проповедуя аскетический образ жизни, презирал роскошь, довольствовался одеждой бродяги и использовал для жилья пифос (большой сосуд для вина).

9

Стаканчика белого вина (фр.).

10

Дорога государственного значения (фр.) — автотрасса, связывающая между собой крупные регионы страны; в отличие от автомагистрали — бесплатная.

11

«Влюбленный заяц» (фр.).

12

«Странноприимцы» (фр.).

13

Военное положение было введено в Польше в декабре 1981 г. в ответ на волнения, организованные правой профсоюзной организацией «Солидарность», и продлилось до июля 1983 г.

14

«Аркольский барабанщик» (фр.).

15

Церковь Всех Наций (англ.).

16

Церковь Истины (англ.).

17

«Рождественские елки» (англ.).

18

«Сигареты» (англ.).

19

Собор Святого Иоанна Богослова (англ.).

20

«Собор Святого Иоанна Богослова. Морнингсайд-Хайтс, Нью-Йорк. Крам и Фергюсон, „Хойл, Доран и Берри, архитекторы“, Бостон» (англ.).

21

«Венгерская кондитерская» (англ.).

22

Конрад Фердинанд Мейер. Два слова. Перевод Юрия Кансберга.

23

Как поживаете? (англ.)

24

Мы раньше не встречались? (англ.)

25

Что вы делаете у нас в городе? (англ.)

26

Мандрагора (нем.) — волшебный (человекоподобный) корень; мифическое существо, обладающее волшебной силой.

27

Мандрагора (англ.).

28

Рунический знак; руны, рунические письмена. 2. Руна (финское сказание) (нем.).

29

Поэт. шепот, журчание, рокот, шелест (нем.).

30

«Будь моим сердечным другом» (англ.).

31

Вымышленный пес породы бигль, популярный персонаж серии комиксов, созданных художником Чарльзом М. Шульцом.

32

«Метрополитен лайф» — страховая компания «Metropolitan Life Insurance Company».

33

«На юг. Линия Лексингтон-авеню». Линия Нью-Йоркского метрополитена «Лексингтон-авеню» соединяет районы Бронкс (на севере). Манхэттен и Бруклин (на юге).

34

Бронкс — один из пяти округов (районов) Нью-Йорка.

35

Spaghetti al dente (ит.) — спагетти «на зубок», чуть недоваренные.

36

ABC-технология (Advancing Blade Concept) — концепция усовершенствованной лопасти несущего винта, разработанная американской фирмой «Sikorsky», повышающая экономичность вертолета и позволяющая ему преодолевать большие расстояния без дозаправки.

37

«Хокум» («Hokum») — американское название советского вертолета Ка-50, известного как «Черная акула».

38

Бранч (англ. brunch, образовано слиянием двух английских слов «breakfast» и «lunch») — в США и Европе прием пищи, объединяющий завтрак и ланч; он подается между 11 часами утра и 16 часами дня.

39

«Мермоз-исследования», «Мермоз-разработки», «Европейский вертолетный проект» (англ.).

40

Sweetie, Honey (англ.) — здесь: милашка, дорогой и т. п.

41

«Ослиная шкура» — сказка в стихах Шарля Перро.

42

«Под этим знаком ты победишь» (лат.) — Эти слова, по преданию, римский император Константин I Великий увидел в небе рядом с крестом перед победоносной битвой с тогдашним правителем Италии Максенцием.

43

Безумная любовь (фр.).

Content

Бернхард Шлинк
Гордиев узел

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ЭПИЛОГ

Примечания