Валерий Поволяев

Свободная охота (сборник)

Живи, пока живется

Над дорогой поднимались красные фонтанчики пыли – их взбивал приносившийся со стороны гор ветер, ветер исчезал, а фонтанчики ещё долго висели над землей, рождая ощущение какой-то странной неприкаянности, тревоги, окаянности, что ли – как у Бунина, – и тоски.

Тоски по прошлому, по тому, что сверстники в это время ходят на танцы с юными барышнями на земле, где нет войны, едят мороженое и из хрустальных фужеров пьют шампанское, посещают кино и институт, спорят, ссорятся, ухлёстывают за нашими девчонками и наши девочки поддаются им – ведь мало кто из них предан нам, мало кто верит, что, когда мы вернёмся из Афганистана, жизнь будет именно такой, какой мы её видим. Это рождает в каждом из нас острое чувство зависти, рождает бессилие и ненависть – за что же всё-таки мы ломаемся здесь, за что убивают наших ребят и чем убитые хуже тех, кто остался дома, катается там, как сыр в масле, кто сыт и обут, ухожен и обласкан, и потихоньку ругает нас за то, что мы проливаем чужую кровь?

Но это только сейчас ругают потихоньку, а придет время – и молодые люди, оставшиеся дома, заговорят в полный голос, обвинят нас в афганской войне, предадут анафеме – старший лейтенант Коренев всем своим естеством, мышцами, кровью, мозгом, худыми, острыми рыбьими плавниками-лопатками, стремящимися прорвать истончившуюся ткань десантной куртки, чувствовал, что так оно и будет.

Хотелось воспротивиться всему этому, очутиться на Большой земле, дома, встретить какого-нибудь папиного сынка, ухоженного и счастливого, и набить ему морду. Просто так, ни за что, ради любопытства, чтобы узнать, какая кровь потечёт из его расплющенного носа, красная или голубая, как выглядят глаза иного ходока за девчонками, когда они, испуганные, вылезают из орбит, таращатся…

В общем, очень хотелось минут на десять-пятнадцать очутиться дома, дохнуть свежего воздуха, посмотреть, что там происходит, поцеловать мать и отца, обнять братишку, у которого уже подходит призывной возраст, и он, наверное, тоже загремит в Афганистан, поплакать чуть, облегчить душу – и тогда можно назад, сюда, под этот чёртов Баграм, про который даже песни толковой, и то не сложено.

Усталые от долгого сидения ноги свело, хребет прогнулся кривой дугой, крестец скоро вдавится в грудную клетку; Коренев вздохнул, покосился на водителя Соломина, у которого ладони от баранки КамАЗа стали деревянными – после каждого рейса он ножом срезает с них мозоли, отщёлкивает, словно пуговицы от пальто. Руки Соломина тяжело лежали на круге руля.

– Устал, Игорь? – спросил Коренев.

– Есть малость!

– Поговорить с тобой не надо? Не заснешь?

– Пока нет, – сказал Соломин.

– Осталось немного… О чём думаешь?

– Да о том же, что и вы, товарищ старший лейтенант, – Соломин устало улыбнулся.

Удивился Коренев: как так, неужели рядовой Соломин способен читать чужие мысли, словно джинн-провидец, вымахнувший из бутылки с одним желанием делать что-нибудь хорошее: учить детишек английскому языку, пасти овец, ремонтировать автомобили, играть в догонялки, переводить через улицу старушек – что прикажут, то и будет делать.

– О чём же таком я думал, Игорь?

– О том, почему одни попадают в Афган, а другие нет – отчего такой расклад складывается?

– Верно, – немного помедлив – интересно было, как всё-таки Соломин угадал, – Коренев наклонил голову. – Формула, старик, простая. Я как-то разговорился с одним новобранцем, только что прибывшим с родины, спросил у него, почему он угодил в Афганистан? Знаешь, что он мне ответил? Денег, сказал, не хватило. У отца не хватило денег, чтобы откупиться. Было бы побольше тугриков – служил бы где-нибудь в Дарнице либо в прохладных лесах Подмосковья, – а не хватило мани-мани – и загудел к нам.

– И неведомо никому, будет ли жив? – сказал водитель.

– Все мы ходим под Богом, – Коренев убрал из-под ног автомат, пошевелил затекшими в ботинках пальцами, посмотрел назад, за спинку сидения, где, вытянувшись во весь рост на мягком длинном ложе, спал Соломинский сменщик Дроздов. «Сурок! Спит, как сурок», – отметил старший лейтенант.

– Дорога укачивает, сны смотреть хорошо, – сказал Соломин. – А мне знаете кого жалко? Наших девчонок. – Нас поубивает – нам не страшно, нас уже не будет, – Соломин говорил правду, он едва шевелил ртом от усталости, щурил красные глаза, крутил гудящими руками руль, – а баранка КамАЗа – это не «жигулёвский» штурвальчик, который можно вращать одним пальцем, это труд, это пот на спине, это стиснутая напряжением грудь и немеющие ноги. – А девчонки будут ждать. Девчонки всегда долго ждут. Их лапают, мнут нечистыми руками разные… – Соломин недоговорил, кого он имел в виду под словом «разные», но и без этого было понятно, – а они ждут…

Впереди показался крутой поворот с огромным могильным камнем, на котором неизвестный мастер выбил зубилом торжественные горькие слова, за поворотом, метрах в ста от камня стояли два сорбоза – афганских солдата. Оба с автоматами Калашникова – как на посту.

Резко сбавив ход, чтобы не вылететь на запыленную, с мятой охристой травой обочину, Соломин переключил скорость, услышал, как Дроздов громко стукнулся головой о железную стенку кабины, но не проснулся. Соломин поморщился – словно бы сам врезался котелком в железо, потёр ушибленный затылок – показалось, что он ушиб именно затылок, спросил:

– Чего надо зелёным?

– Да подвезти! – сказал Коренев, думая о чём-то своём. На душе было неспокойно, очень хотелось домой – хотя бы на денёк, хотя бы на час, хотя бы на десять минут, – чернявое, с выгоревшими бровями и почти бесцветными усами лицо его обвяло, сделалось унылым, далёким, глаза потухли, на длинном, словно бы расщепленном ложбинкой, носу застыл пот. – Подвезти, больше ничего они не хотят.

Игорь Соломин со второй скорости перешёл на третью.

Они везли солярку в свой батальон – отдельный, танковый, краснознамённый и прочая, прочая, прочая, что составляет военную тайну и о чём нельзя говорить, а если скажешь – всё равно не пропустит военная цензура. Вначале шли большой колонной по трассе через Саланг, потом малой колонной откололись и ушли на Баграм, здесь, в Баграме разъехались по своим углам, кто куда – большая часть наливников пошла на аэродром, к авиаторам, две машины – в медсанбат, здешнему госпиталю тоже нужно было горючее, одна машина ушла к связистам, одна в «спецназ», одна, где находились Коренев, Соломин и Дроздов – к танкистам.

Через десять минут, когда они въедут на свою территорию, обнесённую колючей проволокой, можно будет свободно вздохнуть. А пока под колёса с тихим хрустом уходила дорога – здешняя пыль хрустит, как крахмал – музыкальная, скрипучая.

– Вы знаете, товарищ старший лейтенант, я иногда провожу параллель между нами и теми, кто воевал в прошлую… в Великую Отечественную…

– И что же?

– Им было легче, чем нам – страна была в опасности, так, кажется, писали газеты… Страну надо было защищать, на это дело поднялись все.

– Молодец, Игорь, как по учебнику истории шпаришь!

– И всё делили поровну – и грехи, и боль, и смерть, и жизнь – одинаково доставалось всем. А здесь? Находимся на чужой территории, что делается дома – не знаем, воюем неизвестно за что – здесь всё, товарищ лейтенант, чужое, – Соломин по-мальчишески жалобно вздохнул, он был совсем ещё мальчишкой, как и многие наши ребята в Афганистане, – незрелым, пунцовощёким, пахнущим домашним теплом и молоком, и в ту же пору – много старше своих ровесников – по сравнению с ними он уже был стариком, девятнадцатилетний Соломин, – угловатый, не утративший парнишеской неуклюжести движений – таким бывает воронёнок, когда учится летать; собственно, Коренев тоже недалеко ушел от Соломина, он был ненамного старше, двадцать три года, этот жизненный срок – не самый крайний, но старший лейтенант ощущал себя уже настоящим стариком, глубоким. – Всё здесь чужое, – пожаловался водитель, – всё!

– Наши люди – тоже чужие. Взять, к примеру, посольских, или разных советников – дай бог, чтобы один из десяти был близок к нам, – подтвердил Коренев.

– Как вы думаете, те солдаты, старые, что с Отечественной, нас примут?

– Не знаю!

– А я, товарищ старший лейтенант, думаю, что не примут – мы для них чужие. Мы для всех будем чужие, помяните моё слово. Давайте встретимся лет через пять и проверим – чужие будем или нет? Всего через пять лет!

– Если будем живы! Плюнь через левое плечо! – Коренев суеверно поплевал через плечо, то же самое сделал и водитель.

– Ну в общем, если будем живы и встретимся, товарищ старший лейтенант, с вас шампанское. К той поре вы уже будете майором.

– А может, с тебя шампанское, Игорь. Никто не знает, кто из нас будет прав. Столкновение со стариками возможно лишь, когда нас наделят одним и тем же – их и нас. Нам ведь тоже стали выдавать удостоверения участников войны – значит, нас уравняют. А это – вилка!

– Вилка в бок! Ну что, подвезём зелёных, товарищ старший лейтенант? Уж больно вид у них сиротский! Квелые ребята.

– Ладно, чёрт с ними! Давай!

– А ведь не положено, товарищ старший лейтенант!

– Мало ли что в нашей жизни не положено!

Сорбозы дружно подняли руки – оба! И оба радостно засияли чистыми крупными зубами.

– Улыбки сорок на пятьдесят, размер в метрах, – сказал Соломин и притормозил. КамАЗ накрыло плотной пылью – ничего не стало видно. Как в тумане. – Ох, сорбозы, – закашлялся водитель, – нет бы попроситься в машину на асфальте!

Старший лейтенант потеснился, освобождая место в широкой кабине, сорбозы дружно придвинулись к нему и, готовно улыбаясь, покивали:

– Ташакор, ташакор! – Спасибо, значит. Два раза спасибо. Лица у сорбозов были ясные, лучащиеся, как будто идеи Саурской революции окончательно победили не только в Афганистане, но и в Пакистане, в Индии и в Иране с Ираком.

Коренев сказал им на дари – чистом, без единой фальшивой нотки, очень чётком языке, самом распространенном в Афганистане, чтобы сорбозы располагались повольнее, чувствовали себя, как дома.

Те снова дружно поблагодарили, прижав руки к сердцам и вытянулись в ожидании, будто статуи. Соломин разгрёб перед собою воздух рукою, разгоняя пыль.

– Пф-ф-ф-ф!

Сорбозы заговорили, будто по команде, в один голос, зажестикулировали руками, пальцами, словно музыканты – казалось, что они пробуют воздух на ощупь, мнут его, потом так же разом смолкли.

– Чего это они, товарищ старший лейтенант?

– Извиняются. Говорят, что в пыли они виноваты, если бы мы не остановились, пыль нас не догнала бы.

– Понятно, – Соломин включил первую скорость, но трогать с места не стал – в пыли всё равно ни черта не видно, она была мельче цемента и легче воздуха, могла висеть, сколько угодно, усталый Соломин, поёрзав на сидении, проговорил недовольно: – И дома нас не примут, и тут не поймут… Кругом мы, товарищ старший лейтенант, в проигрыше.

– Говорят, мы потихоньку будем выбираться из Афганистана. Частями.

– Давно пора! Сколько ребят положили. А во имя чего? – Соломин не боялся старшего лейтенанта, говорил, что думает: старший лейтенант был человеком его круга, так же хлебал пыль, так же дежурил, так же жарился и мёрзнул – если бы Коренев был стукачом, прихлебателем или чьим-нибудь сынком, его бы давно перевели с неспокойной опасной службы куда-нибудь в тихое место, в штабной модуль, охраняемый боевыми машинами пехоты и крупнокалиберными пулемётами. – Интересно, сообщат когда-нибудь цифру погибших?

– Наверное, нет.

– Жаль, – Игорь снова перевёл скорость в нейтральное положение: пыль не оседала, висела, как туман. – Минутку подождём. А куда зелёные едут, что сказали? Где их высаживать?

– По пути, двести метров не доезжая наших ворот, у афганского капепе.

– Понятно! Интересно, ответит ли кто-нибудь за нашу войну? Когда-нибудь? А?

– Вряд ли! У нас, во всяком случае. А в Афганистане, в партии афганской друг друга будут винить разные крылья: вы, дескать, виноваты! Тут, в партии здешней, – две партии сразу и ещё одна подпартия. Одна партия – парчам, в переводе – знамя, в неё входят интеллигенты, разный образованный люд, это очень сильное крыло, Борис Карлович его раньше возглавлял, – Борисом Карловичем старший лейтенант назвал Бабрака Кармаля, так Кармаля звал весь советский Афганистан, под таким именем он проник даже к нам, – другая партия – хальк. Хальк – это народ. Партия простых людей, разных военных, кооператоров, землепашцев, таксистов – хальк побольше парчама, но сил у него поменьше. И есть ещё подпартия – третье крыло.

– Хорошо живут мужики, весело! – хмыкнул Игорь и тихонько тронул тяжёлую машину с места – чуть развиднелось, в двух шагах стало видно, хотя в трёх ещё нет – мучнистая пыль висела густо, не продохнуть. Громкий крахмальный хруст раздался под шинами. Игорь не удержался от замечания: – Вкусно едем!

– И самое интересное – это наши люди в афганской партии, наши, так сказать, советники. Мушаверы. Если наш человек работает советником у халькиста, то он сам становится халькистом, если у парчамиста, то он – парчамист.

– А встречаясь друг с другом, спорят до кулаков?

– Естественно: наши халькисты с нашими парчамистами не чикаются. Вот так и делят чужие идеалы.

– И нашу кровушку.

– Перебор, Игорь. Как в игре в карты.

– Извините, товарищ старший лейтенант!

– Если бы не наши ребята, тут партийцы перерезали бы друг друга, перестреляли – никакой революции не было бы.

Что-то твёрдое ткнулось в бок переводчика, он, приподняв руку, посмотрел, увидел ствол автомата – сорбоз держал свой «калашников» на коленях, ствол пристроил у Коренева под рёбрами. Сидел сорбоз ровно, будто статуя, глядел прямо перед собой, стараясь рассмотреть, что там в пыли на дороге?

– Не шевелись, парень, – тихо произнёс сорбоз на дари.

Коренев услышал, как у него ошеломлённо гулко забилось сердце, за ушами проступил противный горячий пот и старший лейтенант тускло спросил:

– Что?

– Я же тебе сказал… Иначе перережу автоматной очередью, – бесцветно произнёс сорбоз, неотрывно глядя на дорогу, в пыль – глаза его были сжаты в узкие опасные щёлочки, словно он приготовился стрелять. Вот тебе и «зелёный»! «Зелёный» потому вглядывался в пыль, что боялся танков – вдруг железная ободранная громадина покажется в пылевом облаке – шофёру ничего не стоит мигнуть танку и тогда сорбозам не уйти!

Но и шурави-русским тоже легче не будет. Они втроём останутся лежать в этой машине. Плюс двое афганцев. Пятеро в одной братской могиле.

Старший лейтенант посмотрел на свой автомат, лежавший в ногах – побитый, с вмятинами на деревянном ложе – когда-то оно было лакированным, – лишённый привычного оружейного воронения, с поблескивающими вытертостями и мягким, почти сносившимся ремнём – во многих передрягах побывал «калашников», много раз выручал своих хозяев, а вот теперь выручить не может – не хватает каких-то малых долей времени, сотых частей секунды, чтобы схватить «калашников» и выстрелить: прежде чем Коренев сделает это, он будет мёртв.

Сейчас верный «калашников» значил не больше, чем обычная железка. Коренев смотрел на автомат и не мог оторвать взгляда – вот он, у самой ноги находится, стволом приткнулся к колену, но как взять его? Кореневу показалось, что у него немеет лицо, деревянеет рот, сводит губы.

Он покусал губы зубами – чувствуют ли губы боль? Нет, боли они не чувствовали. Коренев с трудом оторвал взгляд от автомата, посмотрел вперёд, на дорогу.

Пыль уже рассеялась совсем, отползла назад. Игорь вёл КамАЗ тихо, не газовал – он знал эту дорогу, как пол в своей палатке, был знаком с каждой ямкой и продавлиной, оставленными стальными траками, и вёл свою машину, как иной шкипер ведёт океанскую посудину между коралловыми и вулканическими рифами – словно бы пальцами ощупывая дно, чтобы не было ни одного зацепа.

Трава на обочине махриласъ от пыли, стебли были толстыми, куржавыми – это и не трава была вовсе, а плотные диковинные растения какой-то экзотической африканской державы, вполне способные занять место в гербе и флаге страны. Старший лейтенант покусал губы – лезет в голову всякая мелочь! Поскорее бы избавиться от неё, напрячься, «сгруппироваться», как говорят спортсмены, стать самим собою, вышибить сорбозов из кабины.

Страха не было. Было другое – ощущение какой-то странной пустоты, вялости, неверия в то, что происходит. Ну, словно бы свет потух в старшем лейтенанте и он погрузился в темноту, в сон. Во сне могут случаться разные неприятные вещи, иногда очень даже странные и неприятные, как эта.

– Что там «зелёные» гуторят? – спросил Соломин. – Говорят что-нибудь о победе своего оружия?

– Нет, – едва слышно отозвался Коренев. – Мы в беду попали, понял? Это не «зелёные», это душманы.

Руль в руках Соломина крутанулся сам по себе, послушная машина, вильнув, съехала с проторенной в земле колеи, мотор заревел. Если бы Соломин шёл в колонне, обязательно получил бы взбучку от старшего, и перед следующим рейсом командир много раз бы подумал, посылать такого шофёра в дорогу или нет. Саперы, которые имеются в каждой колонне, отвечают только за след, за саму колею – они её прощупывают, как пуховую перину, каждый малый сантиметрик пробуют пальцами, чуть ли не зубами выдирают из земли всякое железо, и тем более железо, способное взорваться, просматривают планету чуть ли не до пупка и отвечают за неё собственными кудрями – отвечают за колею, за то, что в ней нет мин, поэтому всякое, даже на несколько сантиметров отклонение в сторону – уже на совести шоферов. Там могут быть мины.

Ни Игорь, ни старший лейтенант не обратили внимания на рыскающее движение машины, только Коренев ощутил, как автоматный ствол с силой подсунулся ему под рёбра – душман поддел его, как крюком, ткнул торчком ствола в тело шурави – от этого жёсткого тычка Коренев чуть не задохнулся.

– Так-так, – потрясённо пробормотал водитель. – Что же делать? Коренев молчал.

– А, товарищ старший лейтенант?

– Я скьяжю, чьто делат, – неожиданно на плохом русском языке проговорил душман и ослабил нажим автоматного ствола.

Старший лейтенант осторожно скосил глаза. Душман был молод, на худых острых скулах чернявились редкие юношеские волосики – незрелая поросль, баки, глаза у него были глубокие, маслянистые, без зрачков – всё слито в одно пятно, усы над узкой верхней губой – несерьезные, такие же, как у Коренева, усики реденькие, мальчишеские, которые может носить только усатая тётка, подбородок острый, вытянутый, тщательно выскобленный. – Мьеньше скорост! – приказал он.

Водитель не среагировал на приказание душмана – кусал губы и лихорадочно соображал, что делать. Так же лихорадочно соображал и Коренев, ощущая беспорядочно громкое биение своего сердца – всё, оказывается, впустую, вся жизнь, раз старший лейтенант так бездарно вляпался.

– Ну! – произнёс душман требовательно, но голоса своего не повысил, торчок автоматного ствола снова больно вжался Кореневу под рёбра.

– Сбавь скорость, Игорь, – сказал Коренев.

Водитель зажато вздохнул, притормозил. Сквозь прокоптелую коричневость кожи – здешнее солнце так кожу дубит без всяких красителей, что она становится хромовой, жёсткой и, как сапожный хром, чёрной.

– Через пьятдэсят мьетров – направо! – скомандовал душман, улыбнулся. Зубы у него были идеальные, хоть сейчас на выставку, пропагандирующую вкусную здоровую пищу – чистые, ровные, без единого пятнышка порчи и никотиновой желтизны – этакие ухоженные зубы местного аристократа.

– Через пятьдесят метров – направо, – повторил приказ Коренев.

– Что будем делать, товарищ старший лейтенант? – убитым шёпотом спросил Соломин и, приподняв бровь, скосил один глаз на Коренева. Старший лейтенант видел только один глаз Соломина – усталый, бурый, с лопнувшим в белке сосудом – кровь разлилась понизу, застыла – глаз выглядел подбито, как у разбойника, вернувшегося домой с неудачного промысла.

– Я же скьязал, чьто дьелат, – молодой душман повысил голос. Голос у него сразу сделался резким, некрасивым, вороньим, потому этот человек и говорил тихо, спокойно, – если ньет, то бьюдет пулья!

Бездарно, полорото, по-дурацки нелепо они вляпались в эту историю – хуже плена ничего нет. Лучше суд, лучше тюрьма, лучше жизнь без одной ноги или без одной руки, но дома. А плен… Плен – это плен. Для того, чтобы рассказать о плене в душманской тюрьме где-нибудь под Пешаваром, у иного, даже талантливого летописца, слов не хватит. Как, наверное, не хватит слов для молитвы, для жалобы, для коротенького прощального послания матери: что ни напиши – всё будет не то.

Коренев ощутил слёзные спазмы, борясь с ними, стиснул зубы, в затылке возникла боль – и ладно бы только в затылке! С него сейчас сдирали мясо, – живьем, обнажая кости, это мясо уже никогда не нарастёт, хотя нарасти оно может только у живого человека – да, необходимо маленькое условие: чтобы человек остался живым, а Коренев вряд ли останется, ему уготована яма. Его бросят, ухватив за ноги, за руки, в яму, и как бездомного, безродного, зароют – накидают лопатами земли и не оставят никакой метки.

Он видел ребят, что иногда возвращались, – если быть точнее, их возвращали, – из плена. Дежурному по КПП одной из частей шустрый пацанёнок приволок записку – потребовал за неё шоколадку. «Чокола-та!» – сказал он и выразительно пощёлкал пальцами.

Дежурный шуганул его, паренёк нехотя удалился. Уходя, оглядывался, недобро сиял чёрными цыганскими глазищами и сплевывал через плечо жёлтую от жвачки слюну. Дежурный развернул записку, скреплённую прозрачной липкой полоской скотч-клея, текст был написан по-русски: «Заберите возле дукана Ибрагим-аки ваше имущество в мешке».

К дукану послали «уазик» с четырьмя десантниками. Около дукана, который оказался закрыт – почтенный Ибрагим-ака уже две недели не вставал с постели, – лежал мешок, завязанный яркой синтетической веревкой. Обычный, сшитый из грубой ткани-рогожки мешок, с тусклой, плохо пропечатанной на боку надписью пакистанской фирмы, производящей сельскохозяйственные удобрения.

Ножом срезали завязку мешка, распахнули горло – в мешке оказался человек. Пропавший две недели назад солдат с исторической фамилией Бородин – парень беззлобный, спокойный, созданный совсем не для войны – для других надобностей, у Бородина были способности к кухне, к уборке, к еде, к тетешканью маленьких детей, но никак не к войне. Угодил он в плен случайно – отошёл от палаток по малой нужде, по природной стыдливости сделав десяток шагов больше положенного и угодил точно в руки людей, следивших за крохотным военным городком.

Вернули Бородина в мешке, пахнувшем дурной химией и был это уже не человек, а обрубок с едва теплящейся в нём жизнью – солдату отрубили ноги по самый пах, заодно отчекрыжив то, что называется мужским достоинством, по плечи сняли руки и отрезали половину языка – беспамятный Бородин задыхался, рот его был полон осклизлых кровяных сгустков.

Есть у душманов мастера, которые ловко сдирают кожу с живого человека – чулком через голову, есть умельцы, работающие по настроению – вдохновенно выкалывающие глаза, щипчиками выдирающие ногти, пропускающие сквозь живого человека длинный бамбуковый стебель – через заднюю дырку насквозь до рта, и человек ещё некоторое время живёт, дышит, мучается, хрипит на этой спице, а душманы сидят рядом у уютного костерка, мирно беседуют и с удовольствием потягивают из пиал чай.

У старшего лейтенанта потемнело в глазах, он снова глянул на автомат: может, кинуться к «калашникову» и получить свою пулю от ухоженного душка – и никаких тогда мучений? Но он может решать только за себя, может распоряжаться лишь своею жизнью – если она ему не нужна, значит, без жалости может расстаться с нею… «Не нужна…» У Коренева от этой мысли в глотке глухо забрякал свинец, плохо прокатанная скрипучая дробь противно застучала – звук был мягким, больным, скулы погорячели, сквозь густую коричневу кожи проступили землистые пятна, – как это так – не нужна?

Но если он всё-таки может распоряжаться своей жизнью – волен, так сказать, право имеет, то распоряжаться жизнью ребят не может. Это всё равно, что казнить человека, пробить ему черепушку пулей помимо его воли.

– Поворьячьваем! – напомнил душман, не глядя на водителя – он по-прежнему смотрел на дорогу, но фиксировал каждое движение русских и, как бы по-звериному быстрым ни оказывался Коренев, душман всё равно опережал его. У Коренева не хватало одного несчастного мига – сотой доли секунды, и душман знал это.

– Поворачивай, – тихо сказал водителю Коренев и тот послушно завалил руль набок.

– Молодьец! – похвалил душман.

«Плакала наша солярочка, – подумал Коренев тоскливо, – остановятся танки… Что делать? Ну что же делать?» – мысль поспешно перескакивала с одного на другое, металась, словно птица среди веток, задевала за сучья, но застревать не застревала нигде, Коренев не мог найти выхода, стискивал зубы, стискивал пальцы, старался думать за двоих, за троих, но какой от этого толк, что он думает за двоих, за троих?

Суматоха, творившаяся у него внутри, поспешила проявиться и внешне, возникла и на лице – у Коренева обиженно затряслись губы, задрожал подбородок, задрожали щёки, глаза подернулись туманом – всё перед ним немощно запрыгало – и мир оказался немощным, и сам он, и сидевший за рулём Соломин, и спящий бутуз Дроздов, и вся его прежняя жизнь.

Душман перешёл на дари.

– Ты где так хорошо научился говорить? – спросил он. – Очень чисто, правильно говоришь.

– Так… пришлось. Научился, – нехотя ответил Коренев.

Острый подбородок душмана язвительно выпятился, не отрывая рук от «калашникова»; он потёрся щекою о плечо, усмехнулся и звонко поцокал языком.

– Военная тайна, значит? Не хочешь отвечать?

– В институте восточных языков, – сказал Коренев.

– То-то, – удовлетворённо кивнул душман. – Язык у тебя вполне литературный.

«Литературный, – невольно подумал Коренев, – знал бы ты, сколько я корпел над ним! И что скажешь ты, если я сообщу, что знаю и пушту? – Коренев потрогал кончиком языка острую выщербину в зубах – вынесло случайным толчком, а подпилить, скруглить, убрать вострину не хватает времени – эти дела Коренев хотел оставить до дома, до Большой земли, до врачей настоящих, стационарных, не полевых, которые мастаки по ранам – и большие, надо заметить, мастаки, палец могут пришить к носу, срастить оторванную ногу, через край притачать нитками срезанную башку – правда, без всякой гарантии, что мозги не окажутся перевёрнутыми, но совсем не годятся для такой тонкой работы, – ощутил во рту солёный привкус и зажато вздохнул. – А душман-то – из интеллигентных, знает, что такое литературный язык, а что такое – бытовой… Не слишком ли?» Коренев снова покосился на автомат, душман перехватил его взгляд и, ухмыльнувшись, привычно выставил острый подбородок:

– Напрасно!

– А ты откуда знаешь русский язык? – неожиданно спросил Коренев.

– Вообще-то вопросы задаю я, но раз ты спрашиваешь – отвечу, душман снова подцепил концом автоматного ствола рёбра Коренева.

– Больно?

– Больно, – признался Коренев, покосился в другую сторону, он хотел увидеть Дроздова, но разворот был мал – не увидеть его, а поворачиваться полностью нельзя – привлечёт внимание остролицего к парню. А ведь надежда сейчас пока одна – только Дроздов.

Если он изловчится, беззвучно, в тряске, да в крахмальном хрусте под шинами вытащит автомат и прошьёт сверху душманов, то Коренев с Соломиным – и он сам, ефрейтор Дроздов, – будут спасены, если нет, то небо их перечеркнёт чёрный крест – плен! И тогда это прошлое из себя не вытравишь.

Но Дроздов спал, как сурок, безмятежно, счастливо, не чувствуя беды, – ефрейтор справедливо полагал, что чем больше солдату удастся поспать, тем успешнее пройдёт его служба, макаронники – разные сверхсрочники, прапоры и старшины меньше крови попортят, – и посапывал сладко в узенькие дульца-ноздри, пускал пузыри изо рта, не чуял ни пыли, ни едких афганских мух, которых из кабины надо выгонять, как душманов – боем, ни угарного тепла перегретого мотора.

«Эх, Дрозд! – вздохнул старший лейтенант. – Как же тебя разбудить?»

– Русскому языку научили меня вы – русские, – душман рассмеялся, коротко поклонился, кивок получился очень вежливым, светским, – спасибо.

– Как так? – бесцветно спросил Коренев, засёк прозрачную мертвенность собственного голоса, устало откинулся назад, стараясь ткнуться головой в Дроздова. Не дотянул.

– Очень просто. Каждый год ваш ДСНК – дом советской науки и культуры объявляет приём на курсы русского языка. Приходят чинные молодые люди, хорошо одетые, члены афганского комсомола, охотно садятся за парты, охотно учат язык. И вам совсем невдомёк, что среди этих комсомольцев – много наших партизан, а они – очень прилежные ученики. Понятно, наконец?

– Понятно, – вздохнул Коренев. В голове у него забился тревожный молоточек: «Так-так-так! Вот так-так!» В виски натекла тяжёлая жидкая боль. «Так-так-так. Вот так-так!» – Вот так-так! – вслух произнёс он.

– Среди этих прилежных комсомольцев был и я, – сказал душман, – изучил язык, как видишь, довольно сносно. Но ты дари знаешь много лучше.

– Спасибо! – сказал Коренев. Коренев был профессионалом: военное дело, плюс язык – это его хлеб, но является ли русский язык хлебом для душмана? Что за бред или полубред, всё равно, – лезет в голову? Не об этом сейчас надо думать. – И платят? – спросил он.

– Платят. У вас надбавки за язык – двадцать процентов к зарплате, у нас – больше. И вообще мы живём лучше.

«Мда, у наших коров – самые длинные в районе ноги, – подумал Коренев. – Где же выход, где же выход? И про двадцать процентов надбавки знает, гад!»

Машина тихо ползла по пыльной глубокой колее.

– Прибавь скорьёсть! – приказал душман, ткнул подбородком вперёд.

– Прибавь, Игорь, – сказал Коренев, – не дразни гусей!

Соломин покорно покивал головой, сглотнул что-то с губ и переключил скорость, КамАЗ пошёл неровно, чуть ли не юзом, в цистерне шумно бултыхнулась солярка, и Соломин, проведя грязной рукой по лицу, визгливо выкрикнул:

– Да нельзя быстрее, он что не понимает? Нас цистерна снесёт ко всем чертям!

– Тогда убавь скорьёсть, – подумав, сказал душман и, обращаясь к Кореневу, перешел на дари. – Ты нам нужен, мы тебе найдём дело… Пытать тебя не будем – не бойся, солдат отправим в лагерь, машину сожжём, получим за неё деньги. Соглашайся! А не согласишься – убьём. Всех убьём! Даю тебе три минуты на размышления, – душман красноречиво поддел Коренева автоматом под рёбра.

– К чему такая спешка? – спросил Коренев, душман блеснул глазами, зло вздёрнул подбородок.

– Это моё дело, – сказал он. – Выбирай: либо работаешь с нами, либо пуля, одно из двух. Третьего нет. Понял?

– Мне бы с начальством твоим поговорить, – Коренев, сам того не желая, вступил в игру.

– Я – твоё начальство! Понял? Я всё сказал!

Унылая пыльная дорога медленно уползала под колёса, под шипами хрустела всякая дрянь. «Так-так-так, вот так-так», – лупил в виски звонкий молоточек, вышибал боль – от него даже зубы тряслись, расшатывались, Коренев горестно опустил голову, зажался, не сводя взгляда с дороги и стараясь удержать нехорошую внутреннюю дрожь.

Потом, не отводя взгляда от дороги, спросил душмана:

– Как тебя зовут?

Душман не выдержал, улыбнулся – он понял, что русский поддаётся, и кто знает – может, из него получится хороший инструктор в лагере для подготовки партизан, он будет читать тактику ведения войны в тылах – в той далёкой войне у русских была хорошая практика, будет читать лекции по советским военным уставам, по документам – военным и гражданским, учить, как стрелять из русского оружия – из пулемёта Владимирова, из «утёса», из установок «град» – живой он много нужнее, чем мёртвый, этот худой ошеломлённый офицер? А солдаты… Солдат можно будет убить, отрезать у них уши и за уши получить по сорок тысяч афгани – сорок тысяч за каждую пару, всего восемьдесят.

– Меня зовут Hyp, – сказал душман, приподнял подбородок, лицо его заострилось. – Нур Мухаммед, вот так! А тебя как зовут?

– Николай! Николай Саблуков, – сказал Коренев. Он назвал имя и фамилию своего школьного одногодка, с которым вместе сидел за партой. Коля Саблуков работал сейчас в Москве, в управлении сберкасс и в Афганистане никак не мог появиться.

– О'кей, Николай! – душман ослабил нажим автоматного ствола.

– Чего это он, товарищ старший лейтенант?

– Познакомились, – пояснил Коренев, прикинул про себя: сколько минут прошло из отведенных трёх? Выходило – одна. Осталось две.

– А чего он предлагает?

– Обычное дело – перейти на их сторону, – осторожно пояснил Коренев: душман по имени Hyp хорошо понимал русский – может быть, даже лучше, чем говорил, – да и на самом деле он мог лучше говорить, без всяких «скорьёсть», «поворьячьваем» и «чьто» – он вполне мог окончить институт где-нибудь в Симферополе или в Ростове, а для маскировки выдать байку про культурный центр. О том, что наш культурный центр готовит переводчиков для душманских групп, Коренев уже слышал: проникают туда люди обманом, поддельно – такие вот утончённые аристократы, отличающие речь литературную от бытовой, доллары от афоней, щетину от серебра и масло сливочное от оливкового, – поступают туда под видом членов ДОМА – афганского комсомола, прилежно учатся, дружат с нашими ребятами, а потом беззвучно растворяются. Чтобы потом заявить о себе чьим-нибудь рваным безысходным криком или подкинутым к дверям хада или царандоя телом юного партийца, в чьих глазах навсегда застыл смертельный испуг. Так с испугом и кладут потом партийца в могилу.

– Дела-а, – прошептал Соломин, сжал плотно глаза, не желая видеть белый свет, своих спутников, но Коренев, толкнув его локтем в бок, предупредил:

– Следи за дорогой!

Водитель покорно покивал головой – меленько, часто, будто птица. Коренев, машинально разжевав какую-то безвкусную, ни твёрдую, ни мягкую, совершенно непонятную дрянь, неожиданно возникшую во рту, отметил: прошло две минуты, осталась одна.

Душман, привычно выпятив острый подбородок, делающий его похожим на монаха-иезуита с картины средневекового живописца, ждал. Три минуты – не время, для вечности они вообще ничего не значат, перед вечностью, как перед Аллахом, не только минуты, часы, дни, недели, месяцы – мошки, годы – букашки, а о человеке и говорить не приходится, это мелочь, просо, пыль, сеево, недостатка в котором нет.

– Что будете делать, товарищ старший лейтенант? – шёпотом спросил водитель, Коренев едва его услышал, сморщился – висок ему прокололо от напряжения, шёпот едва осилил звон молоточков, продолжающих шустрить с пущей прытью – они безжалостно прохаживались по темени, затылку, скулам, вискам, били даже снизу, в подбородок, по-боксёрски лихо, точно, биение сердца начало ощущаться в плечах, в рёбрах, в костях грудной клетки, в крестце – всё тело Коренева было наполнено болью и грохотом. – А, товарищ старший лейтенант? – водитель скулящим слёзным шёпотом вновь выдернул Коренева из грохота, звона и боли.

Сдерживая дрожь, Коренев постарался ответить как можно спокойнее – важно было, чтобы голос звучал ровно:

– Думаю принять предложение, – перехватил встревоженный взгляд водителя, заметил, что у того в зрачках тихо покачиваются зеленоватые мертвенные огоньки, будто крохотные лодчонки на воде, – Соломин бросил на Коренева короткий и быстрый, словно выстрел, взгляд и отвернулся, большой, как коровий мосол, костистый кадык у него дёрнулся, подпрыгнул вверх, потом нырнул вниз, снова подпрыгнул и снова нырнул – водитель сглатывал слёзы, дрожал, будто в падучей, и старший лейтенант, которому было не лучше, успокаивающе проговорил: – Ничего страшного, Игорь, ничего страшного… Хуже, если наши кости сгниют где-нибудь в афганской канаве! Ничего страшного, надо принять предложение, Игорь! Понимаешь – надо! – он хотел, чтобы по тону его Соломин обо всём догадался, подхватил игру, иначе при всём расчёте – даже тонком расчёте, дело будет погублено, они погибнут, – ничто их не спасёт, но Соломин, похоже, не слышал старшего лейтенанта, работал кадыком и сглатывал слёзы. Эх, Игорь!

– Молодьец, Николь-ай! – похвалил Коренева душман, ещё чуть оттянул ствол автомата, чтобы русский мог дышать, кивнул довольно, потом ткнул своего спутника локтем и сказал: – Они согласны!

«Неужели это не сон, неужели это явь? Так-так-так, вот железные молоточки продолжали обрабатывать Коренева. – Нет, всё-таки это одурь, плохой сон, который не стоит никому рассказывать, – старлей просто вздремнул в машине и под сытый рык КамАЗовского мотора ему привиделся этот страшный бред. – Сон – не сон, сон – не сон? Неужели явь?»

Низенькие, слепленные из глины дома, огороженные дырявыми дувалами, кончились, дорога уходила к далеко рыжеющим, затянутым нездоровым дымом предгорьям, но до предгорий ещё было ехать да ехать, а пока начиналось ровное сухое поле, которого Коренев раньше не видел – не заезжал сюда, за полем шли увалы, как где-нибудь в Алтайском либо Красноярском крае, выжаренные злым солнцем до каменистой корки; в увалах этих можно было спрятать несколько дивизий. А дырявые дувалы – это не от бедности, не от того, что не хватает глины – это сделано специально, чтобы сушить знаменитый здешний изюм. Чёрный. Такой сладкий, что он, когда сухой, слаще сахара. Ветер хорошо продувает дыры в дувалах, вялит, сушит изюм – через несколько дней продукт готов, насыпай, хозяин, новый.

– З доръёги не зворачьёвай – там мьины, – предупредил душман и по тому, как он выговаривал, рисовал слова в этот раз, как строил речь, – а отличие от первой фразы, произнесённой им, было заметным, Коренев понял: душман Hyp русский язык действительно знает хорошо, теперь старший лейтенант готов был биться об заклад с любым богом из батальонной разведки, что этот аристократ окончил у нас вуз… – Много мьин! – сказал Hyp и засмеялся. – Лучьшье йехать прьямо, – он потыкал пальцем в рыжеющие предгорья, – по кольее.

– Как и у нас, – пробурчал водитель, снова глянул на Коренева – мертвенные зелёные птички, плавающие у него в глазах, погасли, лицо потемнело, стало совсем печёным, чужим, будто у мертвеца.

– Тьёчно, – подтвердил душман Hyp, – кьяк у вас – я знаю, – и этими словами укрепил догадку Коренева.

– Значит, мы сдались, товарищ старший лейтенант? Сами сдались в плен? – быстрым рассыпчатым шёпотом спросил Соломин, и Коренев почувствовал, что душман насторожился – шёпот водителя ему не понравился. Автоматный ствол снова упёрся Кореневу в рёбра.

– Сдались, Игорь, – громко произнёс Коренев.

– Ну и ладно, – неменяющимся рассыпчатым шёпотом пробормотал водитель, – ну и хорошо! Ну и ладно…

«Слишком быстро ты, друг, смирился, – зло подумал Коренев, – всё у тебя очень просто! Погоди, до конца мы ещё не сдались. А сдадимся – нахлебаемся полной ложкой. Вволю наедимся!»

– Выбора у нас не было, Игорь, – сказал Коренев, – вот Hyp Мухаммед подтвердит, что не было.

– Не быльо, – охотно подтвердил душман, поднял подбородок.

– Либо сдаваться, либо… – Коренев звонко прицокнул языком – звук был однозначный, второго смысла у него не существовало – только один и никто не мог сказать, что не знает, к чему приравнен этот звук, к жизни или к смерти, – либо пуля. Что ты предпочтёшь, плен или пулю?

– Да вы уж за меня выбрали, товарищ старший лейтенант!

– А раз выбрал, то доверься мне. И Дроздов тоже!

Дроздов продолжал безмятежно насвистывать в две крохотные сопелки – он так сладко спал, что старший лейтенант остро, почти слёзно позавидовал – уж лучше бы спал он, Коренев!

– Ладно, – пошмыгал носом водитель, – а дальше что?

– Дальше прьямо, – сказал душман, – по кольее.

– Я не про то, – Соломин снова шмыгнул носом, он слабел на глазах – сник, лицо его обвяло, – всё произошло слишком быстро – Соломин боялся за себя, за машину, за старшего лейтенанта, за дурачка Дроздова, так до сих пор и не проснувшегося, – я про то, что будет с нами?

– Всё будет нормально, – сказал Коренев.

– Да, всьё будьеть нормаль, – подтвердил Hyp, показал чистые красивые зубы. Ах, какие крепкие зубы, такие крепкие, что ими можно кусать проволоку. Коренев, у которого с зубами было плохо – разъедала вода и пища, да и голодная детская пора не дала им возможности окрепнуть, не на чём было потренироваться, одно шло к другому, беда к беде, а порча к порче, – всегда завидовал таким зубам. – Деньгьи будуть, водка будет – всё будьеть нормаль! – Hyp громко, скрипуче захохотал – как только он повышал голос, с ним происходили превращения – голос делался очень некрасивым и душман превращался в недобрую угрюмую птицу, горбато нахохленную от неудач, искривления костей, болей в зобу и от злости.

– Мы изменили, да, товарищ старший лейтенант? Изменили своей Родине, да? – водитель, всхлипнув, сжал веки. На щёки потекли мелкие мутные слёзы. – Это называется так, да?

– Молчи, Соломин! – как можно мягче проговорил старший лейтенант: ему и самому было муторно, а тут юный защитник, принимавший присягу, развёл пруд. Хоть карасей в мокроту запускай.

В желудке от того, что долго не останавливались, не вскрывали дорожное НЗ, ничего не «клали на зуб», было пусто, поташнивало, словно Коренев съел тухлятину, во рту было горько – хотелось вывернуться наизнанку, вывалить всё, что есть внутри, рухнуть на землю и затихнуть. И если уж придёт смерть, то пусть она будет мгновенной, без мук. Очень не хотелось мучатъся. Коренев подвигал нижней челюстью из стороны в сторону, будто у него именно сейчас, прямо в кабине КамАЗа заболели зубы, потекла надкостница, начали разваливаться дёсны – и вообще начался распад тела, который он воспринял слёзно, с внутренним страхом.

Он не знал, как выбраться из этой передряги, как дотянуться до своего «калашникова» – родного, ободранного, опротивевшего, но такого дорогого, такого необходимого: любое его движение перехватывалось, любая попытка завладеть оружием на половине пути обрывалась горячей свинцовой плошкой, очередью, горстью плошек – Коренев находился в капкане. И ребята его были в капкане.

Душман Hyp засёк его напрягшееся лицо, разглядел, как вспыхнули острые скулы, а лоб стал жарким, окрасился свекольным цветом, заблестел от пота, всё понял и потянулся за кореневским автоматом, перекинул его к напарнику.

– Держи, чтобы русский не наделал глупостей!

– Но ведь он уже согласился, – недовольно проговорил напарник, – он уже наш!

– Это ничего не значит. Нашим будет, когда пройдёт испытание: замочит руки в крови, пометит себя – тогда и будет нашим!

Коренев понял, что это такое – его заставят убить шурави, – допустим, того же Соломина, который, схлебывая горькие слёзы с губ, продолжает с трудом крутить баранку, – и навсегда повяжут этой кровью. Перед глазами у него запорхали светлячки, сделалось дурно.

– Нет, – произнёс он и сам себя не услышал.

– Из машины надо вытащить всё оружие, – сказал Hyp своему напарнику, – под сидением надо посмотреть, среди инструмента, там могут быть гранаты.

В чём, в чём, а в сообразительности, даже в некоторой проницательности, душману Нуру не откажешь: под сидением действительно лежали гранаты – сами гранаты в одном месте, а вывинченные запалы, которые опасны не менее, чем гранаты – в другом, в отдельном деревянном ящичке без крышки, переложенные тряпьем. Коренев много раз говорил Игорю, что гранаты опасно возить под задницей, даже случайная пуля может зацепить, и тогда наливник вместе с людьми поднимется в воздух, но Соломин только посмеивался:

– Бог не выдаст, свинья не съест, товарищ старший лейтенант! Никто не знает, где эти огурцы могут пригодиться.

Вот и пригодились. Гранаты пополнят боевой припас душков – на боль и слёзы, на несчастье какого-нибудь нашего солдатика, «соляры»-пехотинца или «полосатого» – лихого десантника, одетого в тельняшку. Коренев недовольно повернул голову в сторону водителя, увидел глаза Соломина – мокрые от слёз, со слипшимися в углах ресницами, жалкие, словно у собаки, которой передавили хребет. Коренев отвернулся.

– Сворьячьявай нальево! – приказал душман.

Игорь покорно – на этот раз без дубляжа приказа старшим лейтенантом – свернул на едва примятую плоскую колею, притормозил, пошёл медленно; в длинной, как колбаса, ёмкости наливника тяжело бултыхнулась солярка – хоть и наливали её под самую пробку, а всё зазор, люфт для такого опасного бултыханья остался – это недогляд и Игоря, и Дроздова, вместе взятых, они водители, – и Соломин неожиданно громко, в вой, заплакал. Старший лейтенант на этот раз даже не обернулся – он и сам не знал, что делать.

– Хорьёшо, хорьёшо, – довольно покивал душман Hyp.

Колея потянулась вверх, на поросший травой холм, макушка которого была срезана лобовым попаданием ракеты, а бок холма украшала большая чёрная прогорелость – что-то тут было раньше, раз по холму саданули ракетой – то ли наши ударили, то ли душки, не понять. Коренев с тоской закусил губы. «Так-так-так, вот так-так!»

Солярка переползла назад, потянула цистерну вниз, тяжёлый прицеп заскрежетал, мотор взвыл натуженно, хрипло, из выхлопного патрубка, приделанного к кабине, потёк чёрный дым, сполз на ветровое стекло, на капот – дым выскакивал из патрубка быстрее, чем шла машина, безобразил горизонт. Игорь продолжал выть – затяжно, по-бабьи некрасиво: видать, почувствовал парень последний предел. Этот предел был общий и у Коренева, и у Дроздова – у всех один и на всех один.

– Не пьлячь, – сказал ему душман Hyp, – тут мьин нет!

«Да и что мины, лучше бы подорваться на мине, чем вот так, – подумал Коренев, – ох, и положение! Мы – словно куры перед супом, со связанными лапами, со связанными крыльями, мы даже шевельнуться не можем – не то чтобы защититься! Бог мой, господь мой! Да есть ли ты вообще на свете? Комсомол, пионерская организация с горластой классной руководительницей? Или мать с отцом и дом твой? До-ом», – Коренев часто заморгал повлажневшими глазами.

Длинная цистерна с соляркой потянула ещё сильнее, Соломин, не прекращая плача, перешёл на первую скорость, сделал это машинально – тяжёлая закоптелая рука привычно передвинула кривой рычаг с нарядной эбонитовой шишечкой в нужное положение, ноги сделали плясовое движение – тройное: нажал, отпустил, снова нажал, КамАЗ заревел и упрямо, по-бычьи сильно, тупо пополз вверх, на холм.

– Вы научились делать хорошие машины, – похвалил Hyp на дари, сделал привычный проброс остреньким лисьим подбородком, – этот КамАЗ – хорошая машина, нужная в хозяйстве, жалко будет сжигать.

– Хочешь, перегоним в Пакистан? – неожиданно предложил Коренев: надо было выкраивать шансы для себя, для жизни, для этого сопляка Соломина, для безмятежного крепыша Дроздова, надо было действовать, и тут были хороши все способы. Все без исключения: цель оправдывала средства!

– Хочу! – подумав, сказал душман, – очень нужная машина в хозяйстве. И продать её – деньги будут. А? Денег куры не клюют, – так, кажется, говорят у вас?

– Так, – подтвердил Коренев.

– А с машины можно снять цистерну? – задал душман Hyp школьный вопрос.

– Можно.

– И поставить кузов? Длинный железный кузов. Или деревянный.

– О чём это вы? – прервав вой и до крови прокусив нижнюю губу, спросил Соломин. – А, товарищ старший лейтенант?

– Торгуемся!

– Мможно? – спросил душман Hyp.

– Естественно.

– Всё, это машина моя, я её конфискую, – заявил Hyp и обрадованно подпрыгнул на сидении, – договорюсь с командиром и заберу её, как трофей! Это ведь правильно будет? По чести?

– По чести, – угрюмо глядя перед собой, стараясь понять, что сокрыто за срезом холма, а что находится в самом холме, ответил Коренев; сердце его, малость утихомирившееся, снова заработало оглушающе громко, бестолково, неровно. И Коренев тоскливо подумал: «Что же будет, что? И зачем ты меня родила, мама моя? Роди меня обратно!»

КамАЗ вскарабкался на кривоватую, опаленную ракетным пламенем макушку холма – довольно широкую, утоптанную, со следами колёс – следы оставили верткие легковушки, которые в Афганистане зовут бурдахайками, ветровое стекло в последний раз облепило дымом, машина лязгнула суставами, словно доходяга, которой пора на покой, Соломин, заплакав, выдавил педаль тормоза до конца и машина остановилась.

– Прьявильно! – похвалил Hyp. – Выхьёди! – он проворно наставил автомат на Коренева – словно и не было никаких разговоров по душам, словно и не договаривались они о перегоне КамАЗа в Пакистан, – а ведь, вроде бы, ниточка доверия образовалась, Коренев зло сощурился – вот тебе и ниточка доверия! – опустил глаза, Нур автоматом показал ему, чтобы отошёл от машины, потом перевёл ствол на водителя. – Выхьёди! И етот! – он потыкал стволом в спящего Дроздова. – Бистро!

Слово «бистро» Hyp произнёс на французский лад, мягко, складно – впрочем, не зная того, что когда-то русские казаки покорили Европу тем, что останавливаясь у ресторанов, требовали еду, не слезая с коней: «Быстро! Быстро!» И ловкие кабатчики кивками давали понять, что все они сделают стремительно, со скоростью молнии. «Бистро, бистро, да-да» – повторяли они. С тех пор в Европе появились бистро – небольшие ресторации и кафе, где посетителей обслуживают без церемоний, по-военному оперативно, без толчеи и вкусно – мда, вкусно обслужить тоже нужно уметь. Коренев болезненно сморщился – что за чушь лезет в голову?

Всхлипывая, Игорь растолкал Дроздова, тот резво вскинулся на сидении, головой врубился в потолок кабины, морщась, помял рукою макушку:

– А? Что? Чего? Уже пора меняться?

– Пора, – плача, проговорил Соломин, и Дроздов, вроде бы, сам себе не веря, вытаращился на душманов, на их автоматы и покорно поднял руки.

– Вот те, бабушка, и серый козлик, – шёпотом проговорил он и неловко, задевая то локтями, то поднятыми руками за углы, выбрался из кабины, остановился, угрюмо опустив взгляд себе под ноги.

Коренев быстро прощупал глазами макушку холма, которая видна бывает, наверное, только с вертолётов, но у вертолётов маршрут над этой стесанной земляной горбушкой не проходит, у них есть другие пути-дороги, – на холме не было ничего особенного, никаких зацепок, кроме замусоренной выбоины у края и четырех грязных охапок травы.

Hyp, привыкший перехватывать взгляды – он вообще был очень цепким, сообразительным и опасным, этот рафинированный душок с выставочными зубами, – перехватил и этот взгляд, усмехнулся. Сказал Кореневу на дари:

– Чего ищешь? Ничего не найдешь – не ищи! Это Восток, а что шурави понимают в Востоке? – повернулся к напарнику: – Проверь кабину!

Тот послушно полез в КамАЗ, поднял сидение, достал оттуда четыре гранаты с вывинченными запалами, выкинул из кабины – рубчатые чёрные лимонки одна за другой мягко шлепнулись под ноги Нуру, напарник умел швырять прицельно, с лихим вывертом, с «крученной» – удручающе быстро нашёл запалы, переложенные тряпками, из-за спинки водительского сидения, как раз там, где спал Игорев сменщик Дроздов, извлёк ещё один автомат, лифчик с четырьмя полными рожками – у этого душмана было чутьё на оружие, он находил его стремительно, как хорошо натренированная собака, заглянул за отвороты шторок – нет ли чего там, покривился недобрым губастым лицом – всё у него сделалось кривым, даже борода косо съехала набок, пробежался глазами по кабине, отыскивая какую-нибудь заначку.

– Чего это сорбозы нас так тщательно обшаривают? – спросил Дроздов. Он хоть и вылезал из кабины с поднятыми руками и сейчас держал их в положении «хенде хох!», но до сих пор не понял, что происходит: круглое лицо его напряглось от трудной работы по части соображения, мозги натужно заскрипели, в осветленных, с остатками сна глазах застыло ожидание – ефрейтор Дроздов был из людей, что не любят влиять на ход событий – как сложатся дела, так и сложатся, подталкивать их – только себе хуже делать; Дроздов пальцем не пошевельнёт, чтобы удрать отсюда, либо, передавив охрану, попытаться освободиться.

– Это не сорбозы, – пояснил Коренев.

– А, – сказал Дроздов и, похоже, опять ничего не понял.

– Под лежаком посмотри, – скомандовал Нур своему напарнику, – ещё загляни в ящик для носовых платков, пожалуй, всё – больше, вряд ли где что есть… Если только в этом дирижабле! – Hyp, выпятив подбородок – он словно бы ощупывал, проверял им пространство, – глянул на цистерну, из которой сочилась солярка, и рассмеялся.

Напарник его проворно залез в бардачок – «ящик для носовых платков», нашёл там гранату, аккуратно вывернул запал. Коренев вяло удивился: раньше водители не держали в бардачке гранат с ввинченными запалами, а сейчас что это было – предчувствие беды, неясная тоска, злость или что-то ещё? Что заставило? Борода у душмана неприятно скособочилась, запал он положил себе в карман, а тяжёлую рубчатую чушку бросил к ногам Нура, к четырём лимонкам, что там уже лежали.

– Все? – спросил Hyp.

– Все!

Hyp подхватил оба автомата – «Неплохой трофей, если считать, что советские «калашниковы» – лучшие в мире, они даже лучше американских автоматических винтовок М-16» примерно это было написано на лице Нура, и если он будет так же добычлив и впредь, то жизнь его обещает быть тёплой и сытной, – пальцем подцепил за лямку лифчик с патронными рожками и сказал напарнику:

– Пойду доложу!

– А я?

– A ты, во-первых, выдерни ключ зажигания из машины и отдай мне, – когда напарник это сделал, Hyp продолжил: – Не люблю, когда горючее сжигается вхолостую, – сунул ключ в карман, побрякал им там: А во-вторых, ты, брат, побудь пока с этим… побегут прямо на мины, – не нужно нам это! – Hyp, не нагибаясь, поддел ногой сухую охапку, под ней оказалась удлинённая, обмазанная глиной дверь с деревянной рогулькой, похожей на сучок, подцепил рогульку пальцами и дверь неслышно и мягко открылась – то ли была хорошо смазана, то ли управлялась электричеством, за ней показался сухой широкий лаз. Через секунду душман Hyp исчез в нём. Уже из лаза донёсся его голос: – Я скоро!

Бочком, бочком, не не прекращая всхлипывать, косясь мокрыми глазами на бородатого душмана, принадлежность которого к «прохорам» не могла скрыть даже ладная военная форма, Соломин придвинулся к старшему лейтенанту, едва слышно зашевелил мокрыми губами:

– У меня ключи ещё есть.

– Какие ключи?

– Запасные ключи от машины…

Хоть и говорил Соломин едва слышно, в нос – даже старшему лейтенанту непонятно было, плакал он, глотая слёзы вместе с мятым бормотаньем, либо действительно что-то сказал насчёт ключей, но душман, оставшийся их охранять, разговор засёк, чёрная борода его перекосилась, он взвизгнул:

– И-ить! – и красноречиво потряс автоматом, показывая, что церемониться не будет. – И-ить!

– Как тебя зовут? – спокойно и дружелюбно спросил Коренев у душмана.

– И-ить!

– Меня зовут Николай, а тебя?

– Молчать, кафир – воскликнул тот. – Кафир! Ждёшь, когда я тебя пристрелю? Сейчас я это сделаю!

– Ладно, – сказал Коренев, добавил несколько успокаивающих слов на дари и, стараясь как можно слаще улыбаться – даже чаю без сахара захотелось выпить, так сделалось сладко – прижал руку к сердцу, поклонился чернобородому. Тот всё принял так, как надо – всерьёз, немного отмяк, хотя в глотке у него некоторое время что-то дребезжало, стукалось друг о друга, угрожающе погромыхивало, И Коренев, не спуская глаз с душмана, сказал водителю: – Игорёк, я сейчас его ударю, а ты сразу бегом к машине и заводи! И Дроздов – в машину! – Коренев поклонился ещё ниже, ещё подобострастнее, дребезжанье в глотке правоверного мусульманина сделалось тише, борода ровным срезом легла на солдатскую форму.

Правоверный не успел сообразить, каким приёмом его подсёк улыбающийся русский офицер – он, вроде бы, даже не приближался к душку, а тот утробно крякнул, изо рта у него вывалился язык, лицо посинело – душман потерял дыхание, любая попытка втянуть, всосать, вдавить в себя воздух вызывала лютую боль – лёгкие отказались ему служить, правоверный попробовал закричать, но крика не было, как не было ни львиного громыханья в глотке, ни дребезжанья, ни костяного хряска – всё пропало, автомат сам вылетел из его рук и шлёпнулся в рыжую землю, душман прижал руки к животу и повалился на спину, стараясь захватить раскрытым ртом побольше воздуха, но и это ему не удалось – Коренев ногой отбил у него всё, что он имел внутри.

– Соломин, в машину! – скомандовал Коренев, на ходу подцепил вылетевший из руки мусульманина автомат, ловко передернул затвор, ставя в положение стрельбы очередями, потом подскочил к душману, попытался сдернуть у него с пояса сумку с автоматными рожками, но ремни оказались крепкими, Коренев уперся ногою в правоверного, с силой рванул – ремни с хрустом лопнули и сумка – точнее, туго набитый бокастый подсумок оказался у него в руках.

Водитель молнией метнулся в кабину, моля сейчас об одном – лишь бы завёлся мотор, не то он, раскалённый, усталый, может закапризничать, – лишь бы этот гад завёлся, но загвоздка оказалась в другом – Соломин никак не мог удержать в трясущихся пальцах ключ зажигания, всё время промахивал шпеньком мимо рисунчатого глазка замочной скважины, кусал мокрые губы, захлебывался потом и слезами, плакал, трясся всем телом и никак не мог совладать с ключом.

– Скорее! – прошипел ему оказавшийся рядом Дроздов, двумя руками ухватил руку Соломина с ключом, помог одолеть дрожь, довёл ключ до скважины, потом сверху ударил ладонью, надежно вгоняя в прорезь.

– Не копаться, не копаться… Ну! – подогнал повисший на подножке старший лейтенант – Коренев успел уже обежать наливник кругом. Подземный лаз Коренев держал под прицелом. Выматерился зло, хриплым шёпотом. Не сводя взгляда с лаза, пригнулся, кинул сумку с рожками на сидение. – Чего телитесь!

Схлебнув солёную жидкость, натекшую в рот, Соломин, вымокший до нитки – он вспотел так, будто попал под дождь, куртку уже надо было выжимать, а с него всё текло, текло, текло и продолжало течь, Соломин пахнул резко, нехорошо, – это было от страха, от страданий, от того, что он пережил в последние десять минут, Коренев не удивился бы, если б Соломин внезапно сделался сивым, без единого тёмного волоска в голове, – водитель уже застонал от бессилия, стараясь повернуть ключ, но вот всё кончилось, и Соломин сразу успокоился: ключ легко пошёл вправо, раздался ровный гуд стартера.

«Ну, не подкачай! Заведись же, заведись!» – покривился лицом Соломин, резко выровнял ключ и снова крутанул его вправо. Мотор завёлся, Соломин тут же воткнул первую скорость, сделав это машинально – рука, метнувшаяся к кривой рукояти, украшенной нарядным чёрным набалдашником, сделала это сама, ноги тоже сработали машинально и КамАЗ плавно тронулся с места, совершил небольшой круг, аккуратно вписываясь в срезанное ракетой пространство, только в одном месте правые колёса чуть провисли и машина стала заваливаться, но Соломин тут же выровнял наливник, перевёл на вторую скорость.

– Молодец! – пробормотал старший лейтенант, приподнялся над кабиной – ему уже не было видно ни подземного хитрого лаза, ни скорчившегося чернобородого душмана, он втянул себя в кабину, с грохотом закрыл дверь – теперь таиться было нечего, пусть правоверные садят по ним хоть из пушки!

И плевать, если у них заглохнет усталый загнанный мотор – начинается спуск с холма, тут и без мотора разогнаться можно. В коробке передач визгливо запели шестерни, Соломин, чтобы они не раскрошились переключил на нейтралку, и забултыхалась, запрыгала под ними неровная колея, сзади на кабину тяжело надавила цистерна с соляркой. Кабина от напора заскрипела, в пазах раздался угрожающий звон, затем последовало металлическое пение, стрекот; складываясь домиком, кабина поползла налево, потом перекосилась направо, к космическим перегрузкам машина не привыкла – сейчас главное было, чтобы Соломин со страху не нажал на педаль тормоза.

Если нажмёт – наливная цистерна срубит кабину под корешок вместе с людьми, сплющит саму себя и покатится под гору впереди КамАЗа, брызгаясь соляркой, заклепками, сорванными с болтов гайками.

– Ты, Игорь, не тормозни случайно! – прокричал Коренев. – Лучше на газ надави!

С Соломина продолжал течь пот, он вообще был парнем с хорошим водяным и прочим запасом, это было заложено в его организме с рождения: если начинал плакать, то плакал безостановочно, если потел, то мог пόтом своим, слюнями и мочой залить всю кабину, если трусил, то трусил по-крупному и тоже потел, если радовался, то и радости его хватало вместе с умильными слезами на целый полк – эти качества Коренев открыл в Игоре только сейчас, в какие-то считанные секунды, удивился, как же он не видел этого раньше, – ему стало весело и он безудержно, хлопая кулаком по железному верху панели, захохотал: – А всё-таки она вертится! Вырвались! Вертится ведь! Ты понимешь, Дроздов, вырвались, – он повернулся к крепышу Дроздову, одной рукой сгрёб его круглую ушастую голову, притянул к себе и, словно отец, поцеловал в макушку. – Вертится Земля!

В следующий миг Коренев остановил себя – погоди, дурак, радоваться, не перепрыгнул ещё через плетень, а уже выкрикнул «гоп!» – и старший лейтенант оборвал свой сумасшедший смех.

КамАЗ стремительно набирал скорость, за грохотом ничего не было слышно, Кореневу прокололо голову острое – ну, будто бы гвоздь в черепушку вогнали, мысль была больной – мины! Не может быть, чтобы душманы не заминировали колею, ведущую к ним на холм, они обязательно в двух-трех местах поставили управляемые мины. Усилили их парой снарядов – получились вполне приличные фугасы. По земле, а кое-где и под землёй проложили провод, вывели его на холм, под руку к какому-нибудь душманскому начальничку, сейчас начальничек повернёт рукоятку пакетника и под КамАЗом вздыбится земля.

Но нет, не вздыбилась земля. Колея продолжала с грохотом уноситься назад. Душман Hyp, наверное, уже выскочил из схоронки, сорвал с плеча автомат – сзади что-то звонко щёлкнуло, цистерну встряхнуло, но автоматная пальба на таком расстоянии – всё равно что пальба горохом.

– Ага, лупи! Лупи! – торжествующе вскричал Коренев. – Все-е – е… Все!

Наливник чуть не переломился в хребте, вымахнув на ровную дорогу – холм кончился.

– Все-е-е-е, – долго, будто певец, сошедший с ума, пропел – нет, всё-таки не пропел, а прокричал Коренев. – Жми лаптёй – деревня близко-о-о!

Железный бич снова прошёлся по цистерне, Коренева потянуло вперёд, он упёрся руками в щиток, кабину повело. Надо отдать должное Соломину – молодец, несмотря на то, что был мокрый, как мышь, вовремя включил скорость, самую высокую, что была у КамАЗа, выжал акселератор до репки, и КамАЗ потянул, потянул, потянул – цистерна, давившая на них всей мощью своей, огромной, неуправляемой, – ослабила нажим, сцеп звякнул, заскрипел всеми железными костяшками, цистерна стала покорной, – и залопотала, захрустела колея под колёсами.

Теперь главное – везение: не напороться бы на мину. Коренев впился глазами в колею – не высветится ли где цветной проводок, проложенный к какой-нибудь «итальянке» или «англичанке» – тяжёлым минам, которые душки покупают за свои деньги и ставят на танки, а потом идут с протянутой рукой в кассу получить гонорар, ибо танк стоит очень дорого, – из глаз Коренева от напряжения заструились слёзы он сам себе показался похожим на Соломина, но это уже не играло никакой роли – Соломин он – не Соломин, слабак – не слабак, не время разбираться в своих ощущениях, хотя подоспеет минута – и старший лейтенант ощутит, как всё, что у него будет в желудке, поползёт вверх, его вывернет наизнанку только от одного осознания того, что происходило, от того, что они так нелепо попали в плен – всё это, чувствовал Коренев, будет, всё это впереди. Но не сейчас!

Пыль высокими струями выметывалась из-под колёс, повисала густым непроглядным пологом – лучшей маскировочной завесы нельзя было придумать. Как говорится, нет худа без добра – пыль эта хоть и душманская, но запорошит она глаза душманам так сильно, что им будет уже не до стрельбы – просморкаться бы, прохаркаться!

Всё-таки есть на свете счастливые звёзды, которые иногда светят неприметному, подмятому жизнью, болью и горестями человевку, – он жадно, с открытым ртом ловит этот свет, плачет, моля судьбу, чтобы пришло везение, удача, и судьба смягчается, начинает потакать ему – когда увидишь этот свет, тогда всё, абсолютно всё, даже самое страшное, становится нестрашным.

На землю, на страшноватый усталый КамАЗ, на напуганных ребят наших пролился волшебный свет.

После удручающего невезения полосы, в которой они чувствовали себя, будто мухи, вляпавшиеся в дёготь, им повезло. Повезло сразу несколько раз. Повезло в том, что Hyp хотел подзаработать – денежки сами прилипали к его пальцам, повезло, что его напарник оказался «непримиримым» и у него злость выела чутье, зрение, слух, он оказался полоротым в ситуации «дважды два» и в нужный миг не смог сообразить, сколько же будет дважды два – вот и валяется теперь с вдавленным в хребет желудком, корчится – и ладно будет, если ему свои не пустят красную юшку, а они ведь пустят, обязательно пустят; повезло – особенно повезло с тем, что у Соломина оказались запасные ключи – так-то они кому нужны, какой дурак будет таскать с собою лишнюю тяжесть; повезло во всём – в том, что они сумели развернуть громоздкий КамАЗ на малом срезе горы и не опрокинуться набок, в том, что цистерна не снесла им кабину, что станина машины оказалась прочной и не переломилась, в том, что душки запоздали со стрельбой, в том, что на дороге не оказалось мин…

«Бог мой, неужели ты есть, Бог? Такой длинный список! – обрадованно изумился Коренев. – Неужели наша звезда – общая, единственная на всех, что подсобила, помогла справиться с бедой сразу всем? И долго ли нам ещё будет везти?»

Через пятнадцать минут они были уже у ворот своей части – длинного, вставшего посреди поля лагеря, обнесённого двумя рядами колючей проволоки. «Что будет, если ежа скрестить с ежом? Полтора метра колючей проволоки. Так сколько же ежей и ужей понадобится извести на такой забор?»

Коренев почувствовал, что неожиданно ослабел – будто забарахлил мотор, установленный у него внутри, сердце, которое только что работало изматывающе, оглушало его, теперь пропало совсем, внутреннее напряжение погасло и всё крепкое тело его наполнилось одним – усталостью. И ещё – некой странной постыдной немощью, он ощутил, что неспособен сейчас ни на что, самое большее, что может сделать – лишь донести свою голову до подушки. Он даже докладываться начальству сегодня не будет. Завтра! Всё завтра!

С трудом выбравшись из кабины, Коренев махнул рукой дежурному прапорщику, высунувшемуся из будки, обложенной мешками с песком, тот махнул рукой ответно:

– Чего так долго? Вас уже заждались!

Водитель вопросительно глянул на Коренева – может быть, рассказать обо всем дежурному? – но Коренев, отрицательно качнув головой, сузил воспаленные глаза:

– Завтра, всё завтра! Да и не тот уровень!

Всё правильно: дежурный – не тот уровень, докладываться надо командиру батальона.

– Запарились, товарищ прапорщик, – крикнул Соломин дежурному, – такие поездки выпадают одна на пятьсот!

– Тяжёлая? – со вздохом посочувствовал прапорщик, сам он хоть и находился в действующей части, а на боевых почти не бывал – сидел в этой будке, хорошо вооруженный, сытый, одетый и обутый, с горячим чайничком и книжкой, охранял въезд в часть и лихо вскидывался в приветствии, когда в поле зрения у него появлялись старшие офицеры.

Игорь выразительно приподнял плечи – раз одна на пятьсот, то, конечно, тяжёлая поездка. Вместе со старлеем и Дроздовым он обошёл наливник кругом – ещё до ворот надо было знать, покорёжена машина или нет, какие побитости, вмятины и дыры появились, – дыр не было, металл одержал автоматную пулю – на излёте она, конечно, не очень опасна, водитель сковырнул ногтём несколько спёкшихся земляных лохмотьев, пропитанных маслом, потыкал концом пальца в автоматные вмятины.

– Hyp! Это он стрелял, – сказал Коренев.

– Да, – согласился Соломин.

Ниже тоже имелись вмятины – аккуратные, неглубокие, с выкрошившейся сквозь пылевые пробои защитной краской, – эти вмятины были покрупнее.

– А это где же нас угостили? – устало спросил старший лейтенант.

– Не знаю.

– Может, за Салангом? Помнишь, проходили ловушку, когда передовой «бетеэр» замешкался, а замыкающий не растерялся – выручил?

– Он не только нас, он всю колонну, товарищ старший лейтенант, выручил. Если бы не он, мы могли лежать вверх ногами.

– А если бы он – мы бы в плену не побывали, – угрюмо произнёс Коренев. – О том, что было – ни слова, ясно? – он жёстко, в упор глянул на Соломина, тот отвёл глаза в сторону, кивнул согласно, Дроздов вообще глаз не поднял, он в осмотре не участвовал, задумчиво мял мягким резиновым носком пыль у ног – ефрейтор Дроздов был обут в кеды, обувь в Афганистане летит так быстро, что надо свой завод иметь, чтобы обуваться. – Ясно? – спросил у него Коренев.

Крепыш Дроздов поднял голову и расправил плечи.

– Конечно, ясно!

– Тогда поехали сдавать машину! Пулевые вдавлины нам простят, за автоматы будем отчитываться завтра, вновь поступившее оружие – личный «калашников» несчастного мусульманина – оприходуем тоже завтра. Договорились?

– Договорились, – кивнул Дроздов, его напарник на этот раз промолчал – не до того было, он столько пережил, что не удивится, если завтра башка у него станет седой.

– А пока никому ни слова, – ещё раз предупредил Коренев, – не то на нас навесят тако-ое… наших крючкотворцев я знаю хорошо – вдохновенные личности! Ну-ка, иди сюда, – он положил руку на лоб Соломина. – Горячий! Пережил ты, брат, пережил… Не горюй, на войне и не такое бывает. Веди себя, как наш друг Дроздов – он всё воспринимает так, как есть, в нормальном свете, – Коренев почувствовал, что его понесло, он сейчас будет говорить, говорить – это нервное, схожее с приступом, а потом, когда всё уляжется, займёт свои полочки в мозгу – наступит обратное: Коренев замкнётся, поугрюмеет и вытащить из него лишнее слово можно будет только клещами, и то это слово окажется кривым, как долго сопротивлявшийся, отживший своё гвоздь.

– Не дай бог, в личную анкету попадет это страшное, что мы пережили… плен, – старший лейтенант вздохнул, – «находился в плену»… Мерзко как звучит!

Сон старшего лейтенанта был обвальным: едва он дотащился до койки, как рухнул – вместе с какой-то непонятной массой понёсся вниз, – и закрутило его, завертело, будто лист, сорванный ветром. Единственное, что он слышал во сне – своё сердце, которое то колотилось оглушающе, больно, так больно, что ломило ключицы – бедное сердце ещё раз переживало, пропускало через себя то, что произошло, то, наоборот, стихало совсем, ничем себя не выдавая – ни единым стуком, – и тогда внутри образовывалась пустота и старший лейтенант замирал во сне, сам себя спрашивая: а жив ли он?

В отличие от старшего лейтенанта водитель Игорь и его напарник долго не могли уснуть: Соломин мучался потому, что струсил – со стороны это, может быть, не было заметно, но сам-то он точно знал, что струсил – превратился в мокрого мыша, и пот его почему-то странно припахивал мочой – в Соломине, когда он понял, что происходило, отказало всё – полетели тормоза, в голове возник пустой звон, желудок продавило тяжестью, и если бы он не боялся душманов, его бы вырвало, руки-ноги так ослабли, что предложи ему сейчас встать с койки и пойти в туалет – он не встанет, предпочтёт напрудонить под себя. И напрудонит. Если надо – и по-большому, и по-малому. Дроздов тупо соображал, что же произошло, он до сих пор не мог осознать, что был в плену.

– Как это случилось? – хмуро ставя выгоревшие бровки-гусенички домиком, поинтересовался он у напарника.

Тот рассказал.

– М-да, – Дроздов крякнул. – А в тюрягу нас за такую промашку не забреют?

– Нет. Старший лейтенант завтра всё возьмёт на себя. Он договорится.

– Вот пусть и берёт на себя, а нам это ни к чему. Мы ведь, Игорёк, подчинённые?

– Подчинённые, – подтвердил Соломин.

– А раз подчинённые – значит, подчиняемся приказам? А или не а?

– Ну да!

– Значит, старший лейтенант Коренев мог делать с нами, что хотел?

– Наверное, мог, – Игорь лежа приподнял плечи, шевелиться ему не хотелось, всё причиняло боль, неудобство, мышцы и кости болели, спина прилипла к простыни – он до сих пор потел. – Я не знаю.

– То есть он мог приказать нам, чтобы мы сдались в плен, и мы сдались. А или не а?

– А!

– Но на деле-то вышло по-другому: мы не сдались и не думали сдаваться – нас сдал старлей! Так?

– Ну!

– Он ведь разговоры с душками вёл по-ихнему, поди разбери, о чём он там с ними говорил? А говорил он, по-моему, вот о чём – продавал технику за хороший бакшиш, КамАЗ с цистерной, солярку – всё-таки полная колбаса, а это знаешь сколько можно заправить машин? Это же больше обычной бензоколонки. На западе на дизеля давным-давно перевели и грузовики, и легковушки – а легковушке солярки надо в шесть раз меньше, чем грузовику.

– И в двадцать раз меньше, чем танку!

– Ты представляешь, какие это деньги?

– Ну!

– Что ты всё нукаешь?

– Пока не пойму, куда ты клонишь?

– Клоню к простому – мы ни в чём не виноваты – во всём виноват старший лейтенант.

– И что же?

– Как что? Ещё как что! – забубнил под одеялом Дроздов, перевернулся набок, покряхтел, будто маленький домовичок, почесал подбородок по-старчески, словно расчёсывал кудель – всей пятерней, ведя пальцами от кадыка к срезу челюсти. – Ещё как что! – Дроздов не выдержал, поднялся, сел на кровати, свесил ноги, безошибочно попав ступнями в кеды, готовно поставленные у койки с широко распахнутыми и расшнурованными зевами. – Вот он пусть и отвечает, Коренев, а нам за наши страдания положен двухнедельный отпуск.

– Здорово, – прошептал Соломин и, подумав о том, что увидит дом, своих, Нинку Титкову – синеглазую грудастую девчонку из соседнего подъезда, которая поклялась ждать его из Афгана, каким бы он ни приехал, пусть даже без ног, лишь бы только шишку не оторвало, она всегда его примет; сходит на «диско» и с Валеркой Зыряновым, закадычным корешком, которому повезло больше, чем Соломину – он поступил в институт с военной кафедрой и отмазался от армии, – попьёт пива, – вернётся в своё прошлое, которое, как ему казалось, потерял уже на всю жизнь, обретёт «круги своя» и вновь станет человеком. И так захотелось Соломину домой, что хоть криком кричи. Но кричи, не кричи – не докричишься, стучи, не стучи – не достучишься: отпуск ему не положен.

– А или не а? – спросил Дроздов. Всё-таки котелок у него, оказывается, не кашей набит, хотя Соломин считал, что кашей – котелок у Дрозда варил, пофыркивал, пар приподнимал крышку.

– Здорово! – снова восхитился Соломин. Усталость, вроде бы, прошла, мышцы и кости болели уже не так, желание попасть домой было настолько сильно и так зримо, что во рту даже стало тесно от слюны, будто он стоял уже с Валеркой в горсаду, у высокого изящного столика, укреплённого на прочной нержавеющей ножке, держа в одной руке кружку пива с пышным облаком вкусной пены, в другой – вяленую домашнюю воблу, которую отец умел солить и сушить, как бог – он это делал с сахаром, у воблы, чтобы её не раздувало, шильцем прокалывал воздушный пузырь, а когда нанизывал рыбу на верёвку, то каждую воблину смазывал подсолнечным маслом – всю обихаживал ваткой, каждую чешуйку, – и тогда на рыбу ни одна муха не садилась, была она чистой, вкусно блестела и радовала глаз, и главное – не заводилась в ней никакая пакость: разные червячки, личинки, прочие мушиные, тараканьи и комариные подарки.

– А или не а?

– А!

– Тогда вставай, пошли к замполиту! – решительно потребовал Дроздов.

– К замполиту? – Соломин поморщился. – Хорошо ли это? Хоть и попали мы в преисподнюю, а выручил нас кто? Кто? Старлей!

– Слюнтяй! – резко произнёс Дроздов. – Не пойдёшь – не надо! Я пойду один. И тогда ты окажешься подсобником старлея. Я всё равно чист в этом деле! Я спал, меня сонным сдали в плен. Против моей воли! Я здесь ни при чём, – Дроздов пошевелил пальцами ног в просторных кедах и натянул на себя штаны – действовал он спокойно, с чувством, с толком, рассчитывая движения и глядя исподлобья на напарника.

Напарник не ожидал такого нажима, вздрогнул всем телом, тяжёлые, неотмываемые руки, лежавшие поверх одеяла, неожиданно запрыгали, заплясали – они продолжали жить сами по себе, помимо хозяина.

– Ну что ж, – спокойно сказал Дроздов, – Как хочешь! Только не забывай одну вещь – живи, пока живётся! – он помягчел взглядом – круглые совиные глаза сделались почти благоговейными, посмотрел вверх. – А смерть придёт – не до жизни будет. Понял? Когда живёшь – о жизни думай! У нас в доме это главное правило.

– Ладно, – обречённо проговорил Соломин, – я тоже пойду. Но учти, Дрозд, грех берёшь на себя!

– Подумаешь, грех! Да сколько угодно! – в Дроздове не было никаких комплексов, никакой внутренней маяты, он был рассчётлив, словно жаждущий человек, выискивающий щелочку, через которую к нему может хлынуть поток из продырявленного бурдюка, хранящего чужое богатство, он увидел светлую полоску, туманно забрезжившую перед ним и решил целиком поместиться на этой полоске, встать на неё двумя ногами, и если уж впереди замаячила перспектива побывать в отпуске, то сделать всё, – отвинтить колеса у родного КамАЗа, в каше сварить дежурного прапорщика вместе с будкой, раз и навсегда покончить с душманами, отравив их этой кашей – ни одного душка в живых Дроздов не оставит, но в отпуск съездит. И того, кто возникнет у него на дороге, сметет.

– Ладно! – с тобой, – подавил короткий всхлип Соломин.

– Правильно! – сказал Дроздов. – А потом, почему старлей не помчался на полусогнутых в штаб, чтобы сообщить о душковском подземелье?

«Вопрос серьёзный», – подумал Соломин.

– Чтобы сегодня и накрыть там хозяев! А или не а?

– Да они через семь минут после нашего отъезда смылись из погреба.

– Не уверен!

«Какой дурак останется там, если знает, что он засвечен? – Соломин подавил новый всхлип, возникший в глотке. – А потом, уже темно, там явно стоят мины. Шерстить подземелье надо только днём, старлей прав. В штаб он не побежал лишь потому, что не разработал линию поведения, тут ведь слово влево, слово вправо – и всё, виновен! Как в тюрьме. Надо точно знать, что говорить. Да и комбата сейчас в части нет. Он же просил молчать, старлей, и мы пообещали… Как же так? Мы его продаём!»

– Ты чего копаешься? Пошли быстрее! Быстрее сходим – быстрее спать ляжем.

«Ага, быстрее сядем – быстрее выйдем. Всё та же зарешёточная логика. Вот ё-моё!»

– Сейчас, сейчас! – заторопился Соломин.

«Хотя, с другой стороны, старлей, конечно, не прав, что не сообщил об этом сегодня, особенно – о берлоге. О берлоге он должен был сообщить сегодня. В этом его промах».

– Телишься, телишься, – сказал Дроздов, он давно уже был готов, лучисто поблескивал светлыми глазами, выгоревшие бровки разогнал в стороны, не было на его чистом челе ни одной морщины. Никаких комплексов, никакого хлюпанья, никаких сомнений – Дроздов был полноценным человеком и Соломин, сломав в себе остатки сопротивления, покорно оделся, пошёл вслед за Дроздовым к капитану Николаенко.

Капитан Николаенко всё понял с полуслова – недаром он совмещал в себе много обязанностей, служил и по политической части, и по секретной, и по дисциплинарной, сейчас он подумывал о том, как бы сместить комбата – вялого интеллигентного подполковника и сесть на его место. Это обеспечит Николаенко майорские погоны – досрочно, и прыжок вверх, в вытертое продавленное креслице подполковника, которое батальонная канцелярия умудрилась привезти с собою с Большой земли. Кресло – неплохой трамплин, с него сигануть можно и дальше.

– М-да-а, т-товарищи, – удручённо протянул капитан, останавливая быстрый шоколадный взгляд то на одном водителе, то на другом, – ну и нарезали вы колбасы! – Встал. – Молодцы, что пришли, заслуживаете награды!

– Нам бы отпуск, товарищ капитан, – жалобно протянул Дроздов.

– А вы не заметили, у Коренева этого… не было у него с душками вась-вась? Ну, того самого… – Николаенко выставил перед собою руку с растопыренными пальцами, энергично покрутил ею, будто завинчивал какой-то беззвучный, хорошо смазанный вентиль, лицо его наморщилось, – не заметили ль вы, что он был с ними знаком ранее?

Склонив голову набок, Соломин по-птичьи приподнял плечи, нахохлился, потяжелевшим взглядом уставился в пол.

– Заметили бы, товарищ капитан, если бы он с ними не шпрехал по-ихнему, – сказал Дроздов.

– Та-ак, – Николаенко, строгий, тонкий, ловко подпоясанный командирским ремнём, на котором висела кобура с «макаровым», вышел из-за стола и постучал пальцами по крышке. – Это уже более серьёзно, чем просто серьёзно, – капитал почувствовал, что выражается слишком замысловато и, желая сгладить это, снова выставил перед собою руку с растопыренными пальцами, опять покрутил невидимый вентиль – он хотел его довернуть до конца. – Это очень серьёзно, товарищи, это называется изменой нашей социалистической Родине.

– Вот-вот, нам это тоже так кажется, товарищ капитан, – сказал Дроздов.

– Вы здесь ни при чём. Вы – потерпевшие!

«Слава богу», – тускло и безразлично подумал Соломин. Он устал, хотелось поскорее вернуться назад, в модуль, опрокинуться на койку, – коршуном свалиться на неё, как на некую добычу и затихнуть – отключался он мгновенно. Слишком много свалилось на Соломина за один день.

Капитан ещё что-то говорил, но слова не доходили до Соломина, они горстями сыпались в воздух, в стенку, бились о неё горохом, падали вниз, Соломин стоял и думал об одном – как бы не упасть, как бы не заснуть прямо здесь, в походной каптерке властолюбивого капитана, ожесточённо тёр виски, драл глаза, – он едва держался, а капитан не хотел этого замечать – продолжал выступать перед водителями, а потом аккуратно, с лисьей осторожностью начал что-то выспрашивать у Дроздова.

– Что ж, за то, что помогли раскрыть гадкого, преступного человека – нет, не человека, а человечка, пузыря, пустого вредного пузыря – положена награда, – наконец, закончив выспрашивания, сказал капитан, – десять дней отпуска, плюс три дня на дорогу: полтора дня туда, полтора – обратно!

– Служим Советскому Союзу! – чётко, как на плацу, где готовятся парады, принимаются поздравления и объявляются благодарности, отчеканил Дроздов – за двоих отчеканил, за себя и за Соломина. Толкнул локтём напарника.

Тот, очнувшись, покивал головой – он тоже, дескать, служит Советскому Союзу, измученное лицо его осунулось, вместо щёк образовались воронки, взгляд потух – да, собственно, его и не было, умирающий от усталости парень, развернутый внутрь самого себя, спал. Это тронуло капитана. Николаенко потёр руки. Он это дельце крутанёт так, что волны от него побегут до самого Ташкента, до штаба округа. Капитана тронула также преданность усталых рабочих пареньков…

Они могли бы о прохвосте-старлее сообщить завтра утром либо в полдень – выспавшись, вволю назевавшись, належавшись, но нет, долг оказался выше всяких личных удобств – умирая, спотыкаясь на ходу, падая, не различая, где что находится, где свет, а где тьма, где танки, а где машины ремонтников, ребята всё-таки преодолели себя, отыскали служебный закуток капитана Николаенко, и всё рассказали. Молодцы!

Сквозь сонную одурь перевёрнутым зрением Игорь Соломин увидел, что капитан Николаенко улыбнулся ему – ему, рядовому водиле, драйверу без особых заслуг, и у него отлегло на душе, полегчало – не то ведь желудок, у которого изнанка поменялась с верхом, грозил сам вылезти через глотку, опростаться, на смену боли и нездоровой наполненности пришла щемящая пустота – внутри было пусто, покойно и горько, горечь эта – химическая, будто от плохих лекарств, возникла во рту, захотелось плюнуть себе в ноги, но Соломин не решался – капитан может не так истолковать плевок, подумает, что Соломин корит себя за проданного старлея, а Соломину до старшего лейтенанта уже не было никакого дела – всё заслонил десятидневный отпуск.

Неужели он на десять дней вырвется из этого ада, из затирухи, поставленной на огонь, в которой варится всё – люди, машины, земля, – увидит синеглазую Нинку, потрогает её большую грудь – давно не трогал, выпьет пива с Валеркой, приятно удивит отца своим гвардейским значком, схожим с орденом, отключится, вылезет из мясорубки, а там, глядишь, и война кончится – о выводе войск из Афганистана поговаривают уже давно.

И ничего он больше не чувствовал – ни страха, ни острой слёзной обиды, ни мучений за Коренева. Как сказал Дрозд? «Живи, пока живётся?» Правильно сказал.

А Коренев, усталый, измотанный, плохо вымывшийся – в части не было воды, – спал сном праведника и не слышал шагов двух автоматчиков и офицера, идущих к нему.

Получил он за измену Родине – капитан Николаенко статью определил точно – тринадцать лет, славные героические драйверы получили своё – по десять дней отпуска, и Николаенко тоже получил своё – майорские погоны. Всем сёстрам досталось по серьгам.

Интеллигентный комбат пытался, кстати, защищать Коренева, но защита обернулась против подполковника, убыстрила его отставку – он сдал отдельный танковый батальон майору Николаенко и благополучно отбыл домой. Афганистан для него кончился.

…Всякое бывает и бывало на войне. И такое тоже.

Свободная охота

Марине Заваруевой, а также всем жёнам «афганцев», счастливым и несчастным, посвящается

Генерал был одет в обычную десантную форму – в утеплённый пятнистый комбинезон, в зимнюю плотную тельняшку, давно, кстати, нестиранную, мятую, выглядывавшую из распаха комбинезона: полоска синяя чередовалась с полоской белой, а также с серой на ногах – прочные ботинки, сшитые из грубой пупырчатой кожи, поставленные на прочный резиновый ход, с высокими бортиками и чёрными широкими крючками для быстрой шнуровки. Имел генерал красное мужицкое лицо, обваренное ветром, и большие красные руки, знакомые, судя по всему, и с сапёрной лопаткой, и с молотком, и с гранёным стаканом, и, естественно, с шанцевым инструментом, выдаваемым солдату, чтобы удобнее было совладать с консервированной картошкой, – у генерала явно был свой шанцевый «струмент», несолдатский, персональный, может быть, даже серебряный.

Давя ботинками промороженную крошку, генерал прошёлся вдоль строя, цепко ловя глазами всё – и главное, и второстепенное, не пропуская ни одного лица, и вообще, ничего не пропуская: мимо него даже муха не могла пролететь незамеченной, – генерал ничего не пропускал, кашлял в огромный кулак и молчал. Строй тоже молчал. Ротный – майор Денисов, стоявший на правом фланге, тяжело поглядывал на заснеженные, присыпанные пороховой копотью горы и ждал, что скажет генерал.

– Значит, так, – отрывисто, хрипло, простуженно произнёс генерал, вытащил из кармана комбинезона большой тёмный платок, трудно высморкался – простужен он был, конечно, капитально. Хворь, она никого не обходит – ни генералов, ни рядовых, – ко всем одинакова. – Значит так, гусары… Не обессудьте, если я вам прочитаю маленькую нотацию. То-есть лекцию. Вы знаете, что для солдата значит вертолёт и вертолётная поддержка, вы знаете, сколь многим мы обязаны офицерам, пилотирующим «Ми-восьмые» и «Ми-двадцать четвёртые». Таких машин, как у нас, не имеют, гусары, даже американцы – это прекрасные машины! Но!.. – генерал поднял толстый красный палец и внимательно оглядел строй. – Нет более горючей машины, чем вертолёт, и нет более незащищенной машины, чем вертолёт. Пока у душ… – генерал споткнулся, в свете последних формулировок он не хотел произносить слово «душман», а назвать душков духами не позволяло уважение к слову «дух», поэтому он пошёл по иному лингвистическому пути, – пока у партизан тамошних не было пезеэрка[1] «стингер», мы господствовали в воздухе; как только появились «стингеры», мы, дорогие мои гусары, перестали верховодить – воздух перестал быть нашим.

Строй молчал. Генерал снова прошёлся вдоль него, трубно сморкаясь в тёмный платок.

Старший сержант Ванитов проводил генерала взглядом, ткнул локтем в бок соседа своего, Бессарабова.

– Тёзка, помнишь кавалерийского дедка с лампасами, который приезжал к нам с инспекцией?

Бессарабов едва слышно хмыкнул, наклонил голову, давая понять, что помнит, проговорил в себя, почти не разжимая рта – имелось у него такое свойство:

– Что-то ты, старичок, совсем перестал бояться генералов!

– Отвык!

Генерал уловил шевеление в строю, засёк шёпот – он всё засекал затылком, даже своей спиной, лопатками, и выкрикнул, не оборачиваясь:

– Р-разговорчики в строю! Тьфу, туристы вы, а не гусары! – сунул платок в комбинезон.

Майор Денисов, косясь на генерала, подумал, что там, на Большой земле, заявившись с инспекционной поездкой в какую-нибудь десантную часть, генерал вёл бы себя по-другому, и они бы вели себя тоже по-иному, этот полурасхристанный строй звенел бы, как струна, и сиял бы, словно начищенный перед парадом башмак, а генерал вряд ли бы шаркал по-старчески ногами, вряд ли бы козырял несвежей тельняшкой, вряд ли бы вычищал свой нос в безразмерный бабий платок. Война сдвинула все понятия, все уставные мерки, да и сами уставы скоро будут перелопачены; сядут за них специалисты по кройке и шитью, зачикают ножницами, заскрипят вечными золочеными пёрышками. Им всё равно, они не будут мёрзнуть, как майор Денисов в строю…

Генерал этот прибыл из Кабула с важной миссией.

– Значит так, гусары! Печальная история продолжается. Не буду вам рассказывать детали, но факт остается фактом – мы теряем вертолёты и самолёты. С каждым днём всё больше. Надо срочно взять хотя бы один «стингер», чтобы поковыряться в нём, – генерал сделал замысловатое движение пальцами, словно наматывал на них воздушную нитку, и одновременно каждым ногтем выкручивал по шурупу, – понять, с чем его едят, что за электроника стоит в системе наведения и изобрести свою электронику, поставить «стингеру» стенку. Вчера в ста тридцати километрах от вас были сбиты два «Ми-двадцать четвёртых». В корпусах сбитых вертолётов нашли детали пезеэрка «стингер», значит, «стингеры», гусары, где-то недалеко находятся, они здесь, в этих краях, – генерал хлопнул ладонью о ладонь и ожесточённо потёр руки: запахло жжёным – селитрой, порохом, ещё чем-то острым, раздражающим ноздри. – И последнее, гусары, приятное… Знайте, тот, кто первым захватит «стингер», повесит на грудь звёздочку Героя Советского Союза. Во-от. Это вам обещаю я, генерал-лейтенант… – он назвал свою фамилию, довольно известную в Афганистане, – а генералы, как известно, слов на ветер не бросают! Так что за дело, гусары! Поработать стоит! Завтра – на коней, и в поиск! На свободную охоту! – генерал высморкался на прощание и пошёл к глиняной каптерке, где жарко полыхала печка «полярис», сооружённая ротными умельцами из стреляной гаубичной гильзы.

Денисов поспешил следом. Рота разошлась.

Самая опасная ракета – это американский «стингер». Ещё, может быть, в той же степени опасен английский «блоупайп». Сработаны они по одной схеме, по одной сетке, только скорость разная: «стингер» стремителен, подвижен, агрессивен, «блоупайп» помедлительнее, поигривее, что ли, но лётчики плачут от этих ракет одинаково – что от одной, что от другой: от них просто не уйти, ракеты повторяют любой маневр пилота – делают «бочки», крутые виражи, срываются в штопор, лихо лезут в гору – они оказываются словно бы верёвкой привязанными к машине. Результат всегда один – прощальный вскрик пилота, взрыв, дымящиеся обломки, падающие с неба, мощный воздушный поток, сгребающий всё в кучу, в вал – земля, как перекати-поле, ползёт по земле; те, кто случайно становится свидетелем гибели машины, бессильно плачут да сжимают кулаки, высасывают из разбитых костяшек кровь – если они хоть чем-нибудь могли помочь пилоту – обязательно подсобили подстраховали…

Нет пока силы, которая могла бы остановить «стингер», заставила бы его свернуть в камни, в скалы, вниз в одеревяневшую землю «стингер», поймав в свой холодный электронный глаз машину, ни за что уже не выпустит её и обязательно догонит: скорость его много выше той, с которой идёт самолёт, и тем более – выше скорости вертолёта.

В каптёрке генерал, кряхтя, сел на скамеечку, вытянул красные пухлые руки к «полярису», погрел вначале ладони, пошевелил пальцами, словно бы проверяя, работают они или нет, выцветшие редкие волосики заискрились золотисто, по-детски, и сам генерал стал походить на ребёнка, на большого старого ребёнка, вот ведь как – и складчатый розовый загривок его был детским, и плешь на круглой голове была детской, и покатые бескостные плечи тоже были детскими – потом повернул к теплу тыльные части рук, закряхтел сладко, зажмурился, выдавливая из-под ресниц тихие желанные слёзки: генерал был, как и многие воюющие люди, мясным, костяным, нервным, сентиментальным, он часто отмякал, вспоминая прошлое, часто думал о будущем – наступит ведь миг, когда он поселится у себя на даче в Кошкине, станет собственноручно окучивать грядки, выращивать клубнику и огурчики, молодой чесночок для засолки – он знает такой рецепт засолки, какой не знает ни один хваленый кавказец – ох и засольчик! А уж кавказцы – большие доки по части мариновки, засолки, копчения.

– Значит так, майор, – генерал продолжал сладко жмуриться, – в шесть утра бери два «Ми-восьмых», два «Ми-двадцать четвёртых», и – с богом! Понял?

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант! – тихо отчеканил Денисов. Генералу что-то не понравилось в его голосе, он вывернул голову и осмотрел майора с головы до ног тускловатым круглым глазом.

– А насчёт Героя – слово моё верное, – сказал он, – так и передай гусарам. Даже не одну звездочку – две дам за первый «стингер». Только возьмите, – в тоне его появились просящие, совсем негенеральские нотки, он вдруг расстроился и махнул рукой, – не то Москва совсем замучила!

С вечера проверили оружие, снаряжение, получили патроны, набили «маслятами» рожки. Когда солдат идёт на задание, больше всего старается взять с собою патронов и воды, даже еды, и той меньше: к еде он делается неожиданно равнодушным, спокойно выкладывает из рюкзака консервы и добавляет патронов, патроны и вода – это жизнь, патронами и водой в бою не разживёшься, никто не поделится, не поднесёт десяток «маслят», когда будешь сдыхать, а вот харчем разжиться можно. Более вкусным и калорийным, чем наш – первосортным американским, английским, голландским, китайским, у душков это дело, надо заметить, поставлено лучше, чем у нас.

Поднялись в темноте, в окна ещё не пролилась ни одна светлая струйка, на улице царила ночь, но ночь эта очень быстро уступила место утру – рассвет был стремительным, словно бы его кто-то специально подгонял – солнце взнялось за облаками, но на землю не проникло – облачная вата была плотной, не пробить её ни светом, ни ветром. В сереньком сумраке выбрались из дощаника на улицу и совсем небоевой – усталой заморенной трусцой, будто уже побывали на задании, потянулись к вертолётам.

Свободная охота, так свободная охота. Но где же могут сидеть душки со своими чёртовыми пезеэрка? Не в орлиных же гнездах на манер птенцов, которых кормят эти голошеие гордые уроды, отличающиеся необыкновенной злостью, прожорливостью, глупостью, широкими крыльями и крайне строптивым неуступчивым характером – скорее всего на трассах, где ходят самолёты! Сбить самолёт – это ведь такая лакомая штука, за это кассир в зелёной чалме, сидящий где-нибудь в Пешаваре за железной заплоточкой на мешке с валютой, отваливает такие денежки, что даже у нескромного, привыкшего к салу и золоту человека от удивления лезут на лоб глаза. В июне душки сбили «стингером» афганский самолёт, он рассыпался в воздухе и пылевым облаком рухнул на землю. Душманы думали, что из людей никто не останется в живых, но в живых остались двое – изуродованный пилот и маленькая девочка, которую резиновым мячиком выбросило в сорванную дверь и опустило на землю неподалеку от жарко полыхающих обломков. Денисов видел спасшегося пилота – страшно было смотреть.

Он сглотнул сухой, неприятно шершавый комок, образовавшийся во рту, сунул в губы пряную лепешку – мятный холодный квадратик, трофейный, американский, взятый на потайном горном складе, оглядел своих ребят и подбадривающе подмигнул:

– Не дрейфь, гусары! – ну будто бы был давешним генералом. Майор не выдержал и добавил: – За нами – Россия!

Насчёт России Денисов, конечно, был неправ, никакая Россия за ними не стояла, здесь, у чёрта на куличках, на границе с Пакистаном, они никак не могли защитить заснеженные просторы своей родины, но слишком уж точно он скопировал генерала, простудно шмыгнул носом, расправил воротник, показывая, какая у него тельняшка, и «гусары» не выдержали, засмеялись.

Нутро вертолёта, в которое забрался Денисов, было стылым, на расчалках образовался иней, за железо нельзя было взяться – прилипали, как на Севере, пальцы, хотя ночной морозец был ласковым, аккуратным, совсем не северным, холодил кожу и зубы, но вреда не причинял, но вот железо вбирало в себя холод, накапливало его, аккумулировало – ох и нерусское же слово! – и всякий раз готово было шибануть по живому телу током. Ванитов с Бессарабовым расположились недалеко от майора, по-ребячьи втянули головы в воротники, стараясь побыстрее надышать в комбинезоны тепла, оказаться в неком влажном коконе, который тепло, к сожалению, долго держать не сможет. Поймав взгляд Денисова, Ванитов освободился от воротника, поднял голову и дохнул серым тёплым паром:

– Товарищ майор, пора, наверное!

– Сей секунд, гусары! – готовно отозвался майор, словно не он был начальником у десантников, а десантники у него, десантники засмеялись, но смеха их Денисов не услышал – вертолёт загрохотал, затрясся, на зубах возник невольный зуд, тяжёлый, хлопающий звук вдавил барабанные перепонки внутрь – командир вертолёта запустил машину.

Через несколько секунд они взлетели – мотор «вертушки» к приходу десантников был прогрет, прослушан, выверен, баки заправлены под пробку – лётчики встали на час раньше десантников.

Едва поднялись, как увидели нежную дорогую розовину, словно бы изнутри проступившую на макушках гор, – это был призрак, отсвет солнца, свалившегося на дочь куда-то в ущелье, в гибельную пустоту, переспавшего там и теперь оттуда, из низов пославшего прощальный лучик горам, людям, земле, всему живому, что тосковало без светила, впадало в печаль и в горечь.

– Тёзка, а того генерала ты хорошо помнишь? – толкнул Ванитов Бессарабова, Бессарабов качнулся, прижал руку к воротнику, усмиряя зуд, плясавший на зубах.

– Конечно. А что?

– Фу, маркиз, вопросом на вопрос! Как в Одессе!

Нежная розовина косо свалилась под колёса вертолёта, нырнула, будто намыленная, куда-то под брюхо, Ванитов вдавился спиною в вертолётную стенку, поморщился – ребристая железная распорка больно втиснулась в хребет, а оторваться от стенки не было сил – вертолёт закладывал такой глубокий вираж, что лётчикам, работающим дома, на родине, такие виражи и не снятся, их просто нет в технических данных, – машина шла по окружности вниз, винтом к земле, а ободранными пуговицами колёс кверху, в следующий миг вертолёт сделал гимнастический кувырок, выпрямился и пошёл мерять лопастями пространство: полетели низко, споро, поэтому показалось, что земля излишне убыстренно стала уноситься назад, куда-то в прошлое, в беспечное вчера, в нети, – а возврата оттуда, как известно, нет. Внизу живота возник холодный колючий пузырёк, поднялся, ткнулся холодным крохотным бочком в сердце и лопнул; Ванитов поморщился – было больно.

– Нет, Валер, тот инспектор-генерал был действительно выдающейся личностью! – он снова ткнул в бок Бессарабова: ему надо было отвлечься, забыться, нырнуть в прошлое и хотя бы минут на десять задержаться в нём, но ничего у Ванитова не получилось!

И у Бессарабова не получилось – он хотел вздремнуть, доспать недоспанное, досмотреть недосмотренное – раз кино нет, так хоть пусть будут сны, ан нет, и у Денисова не получилось, – он мрачно поглядывал на скалы, притискивал лицо к аккуратному кругляшу иллюминатора, пластмассовый холодом его остужал кожу на лице и гадал, где же могут быть эти чёртовы «стингеры»? Бьют ими душки каждый день, а шурави ни одного ПЗРК не могут взять. А скалы эти – добычливые, тут душки появляются каждый день – именно над этими скалами проходит воздушная трасса из Кабула в Кандагар.

– Действительно, тот генерал был выдающейся личностью. Я хорошо помню того генерала, – Бессарабов закрыл глаза, сказал приятелю: – Слушай, я такой сладкий сон ухватил за хвост…

Генерал генералу – рознь. Например, вчерашний краснолицый генерал-лейтенант с простудой, уже неотделимой от него, как красные лампасы, и тот сухонький остроносый старичок с добрыми влажными глазками, прибывший из Москвы с важным секретным заданием – небо и земля. Московский старичок разрабатывал разные транспортные новинки для армии – он задавался, например, вопросом, можно ли для подноски снарядов использовать овец, а для доставки гаубиц на тяжёлые горные перевалы – выносливых афганских ослов либо поручить роль почтарей здешним воронам – для срочных донесений, – задавался теориями лис, кузнечиков и мышей, которые могли бы портить «стингеры», орлов приспосабливал к переброске полевых кухонь, и так далее.

Старичок-генерал был настолько одержан своими идеями, что даже не вызывал улыбки – он был уверен, что в будущих войнах можно победить только за счёт сообразительности, за счёт разных транспортных новинок, на которые великие полководцы прошлого ещё не обратили внимания, за счёт кузнечиков и мышей.

Прибыв в десантную часть, где служили Ванитов с Бессарабовым, бравый старикан первым делом предложил показать ему среднего солдата – не самого сильного, не самого выносливого, но и не самого слабого – именно среднего.

Раз этого требовал генерал, значит, так и надо было – ему показали солдатика с полной экипировкой. У бедного паренька от тяжести на шее вздулись жилы, как у старого деда, натуженное лицо сделалось багровым. Солдатик этот был готов отправиться в поход – в руках он держал две восьмидесятидвухмиллиметровые мины, сзади, на спине у него плоско «сидел» ящик с боеприпасами для пулемёта, на поясе висели четыре фляги с водой, рядом с ними с чугунным стуком толкались друг в друга четыре гранаты – две лимонки и две «наступательных», с длинными ручками, в лифчик, повешенный поверх бронежилета, было всажено пять набитых под корешок патронами автоматных рожков. Тело прикрывал бронежилет, родной, отечественный – тринадцать килограммов чистого веса. Когда ребята ходят на задания, то среди трофеев обязательно ищут американские бронежилеты, облегчённые, укороченные, шестикилограммовые, взять такой бронежилет в бою – настоящая воинская удача, как, впрочем, и удобный душманский лифчик, который много лучше нашего, уставного, утверждённого высоким начальством, но очень непрочного и неудобного, и ботинки душковские, мягкие, с высокими эластичными бортами. Так, воюя, солдат целиком заменяет на себе штатное обмундирование – можно сказать, всё, кроме панамы и погон.

Что ещё имелось у того среднего солдатика? Автомат АКС – десантный «калашников» со складывающимся прикладом, облегчённый, еда на трое суток – три «суткодачи», спальный мешок, в который свободно влезали «жигули», подлежащий замене за счёт поставок с душманских складов, и фотография любимой девушки – всего около ста килограммов.

Десантник, когда идёт на задание, движется параллельно земле, на согнутых – чуть ли не на карачках; когда он направляется к вертолёту, у него бывает одна только цель – быстрее добежать до машины и рухнуть на ребристый горячий пол.

Плюс жара ещё добавляет своё: бронежилет раскаляется так, что десантник запекается в нём живьем, от тепловых ударов наземь валятся такие громилы, что один их вид вызывает удивление – ну и здоровы могут вырасти ребята! – а эти ребята прелые внутри, со слабиной, вареные. Через три-четыре месяца службы любой, даже самый прочный сундук сваривается, а сваренный он бывает очень уязвим – подвержен любой инфекции, любой заразе, с ног его сбивает даже насморк, грипп немедленно переходит в туберкулёз, рядовая простуда – в двухкрупозное воспаление легких.

Посмотрел старичок-генерал на бравого десантника со вздувшимися жилами, походил кругами, ковырнул пальцем коробку с патронами, приспособленную к спине:

– Тяжело, сынок?

А тот и отвечать не может – тяжестью голос придавило. Да и что ответить древнему инспектору, ходившему ещё под штандартами Кутузова?

Генерал оставил в части инструкцию по использованию ослов на тяжёлых работах и отбыл.

Десантники, внимательно прочитав инструкцию, повесили её на гвоздь в одном месте и, забыв о добром дряхлом генерале, зажили по-старому. Если кто-то из новичков, попавших к ним, давая слабину, говорил, что не тянет, его в десантниках не держали – переводили служить в другую часть, иногда даже на Большую землю – подальше от афганских гор и долин.

– Внимание… внимание! – неожиданно раздался голос Денисова – майор с трудом перекричал грохот вертолёта. – Все – внимание!

Внизу по узкой, хорошо обдутой ветром и так же хорошо обработанной солнцем долинке шла группа мотоциклов. Дороги не было, долинка ровно поблескивала твёрдым полем, она была укатана, как асфальт – на скорости можно было идти в любую сторону без риска споткнуться о крутой взгорбок или ухнуть в яму, закувыркаться, ломая технику, а заодно и ноги себе, мотоциклы, развернувшись веером, неслись под вертолётами, взбивая радужную крупку.

Мотоциклы были сильные, в большинстве своём, надо полагать, немецкие либо японские – Денисов знал всё о «харлеях» и «хондах», понимал, что эти «звери» могут ходить даже по вертикальным стенам, и цена их часто бывает выше цены за хорошую машину: купить такого «зверя» может только богатый человек. Мотоциклисты были одеты в ватники, в стёганые халаты, утеплены, чтобы не поморозиться – на горном холоде можно запросто сдохнуть, хотя температура, в общем-то, не очень низкая – воздух хрустальный, с тонким сыпучим звоном, но и этих градусов – плюс хрустальная чистота – хватает, чтобы человека обратить в костяшку.

«Кто это? – гадал Денисов, притиснувшись лицом к желтоватому исцарапанному плексиглазу иллюминатора – наши или не наши, отряд самообороны какого-нибудь кишлака или душманы? Поди разбери! Оружие, вроде бы, наше – «калашниковы», на халатах никаких нашивок, даже алых полосочек, указывающих на принадлежность к партии – кишлачные партийцы часто пришивают к одежде красные метки, да и с другой стороны – эти дорогие мотоциклы вряд ли могут быть в отрядах самообороны! Ну какой кишлак может позволить себе такую роскошь? У Денисова недовольно задёргался кончик уса – как и многие афганцы, майор тоже отрастил себе усы, чтобы не выделяться. – А вдруг у кишлака – прямая сзязь с Японией? Так кто это – отряд самообороны или душманы?»

Не найдя ответа на этот вопрос, Денисов решил не проверять мотоциклетный веер – движется себе и пусть движется, пусть пылит, у Денисова другая задача: найти хотя бы одно гнездо со «стингером» вместо яичка, хотя бы один захудалый складец с «осиным жалом», больше не нужно. Кончик уса продолжал дёргаться, Денисов примял его пальцами, подумал, что нервы совсем стали ни к черту.

Склады они находили и раньше – несколько раз, – десять дней назад был обнаружен один такой склад, в сухом каменном мешке с заминированным входом; среди мин, гранат и патронов десантники обнаружили ящик на защипках, предназначенный для хранения и перевозки «стингера», две пусковые трубы, уже использованные, а также севшую на нуль батарею, которая поддерживала в ящике температурный режим, влажность и так далее – всё было на складе, всё, кроме самих ракет – ракетами только пахло – остался химический маслянистый дух их, и всё…

Приподнявшись, Денисов перегнулся через дюралевую лесенку, положенную у входа в пилотский отсек, – лесенка лежала поперёк и перегораживала вход, – махнул рукой командиру вертолёта.

– Идём дальше!

Командир поднял руку в чёрной кожаной перчатке – понял, мол, – подался к рукояти шаг-газ – движение это предопределяло дальнейшее движение машины, лопасти залязгали, захлопали гулко, выбивая в костях и в мышцах дрожь, но рвануться к засиненному, с розовой верхней закраиной, срезу гор машина не успела – снизу, с мотоциклов, ударила широкая пенная струя, плоско разрезала воздух и опытный командир – он много летал в Афганистане, это и спасло вертолёт, – молниеносно швырнул машину вниз, совершенно не заботясь о том, что станет с десантом и с ним самим, – плевать, что у всех желудки вылезут через глотку, потом резко бросил её в сторону, совсем близко промахнул мимо обледенелых коричневых камней, и когда совсем рядом с собою увидел длинный острый пламенёк танковой ракеты, пущенной с мотоцикла по вертолёту, закричал торжествующе, бессвязно, громко – понял, что спасся сам и спас машину. Все услышали крик командира, но никто не понял, что он прокричал. Через несколько секунд – прошло всего полторы секунды, впрочем, эти полторы секунды растянулись донельзя, они были длинными, тоскливыми, пугающими, вспышка огня багровым отблеском легла на лица людей – ракета взорвалась в скалах.

В тот же миг с мотоциклов, прямо на ходу, был сделан второй пуск – опасный, близкий – ракета, пущенная с такого расстояния, может развернуть вертолёт розой – все кишки окажутся наружи, – и ведомый «Ми-двадцать четыре» по прозвищу «крокодил», за шаг-газом которого сидел лётчик молодой, ещё не налетавший своего в Афганистане, капитан-литовец, – также совершил опасный крутой маневр, поднял с зеркальной поверхности долинки спрессованные куски снега, каменную крошку, что-то горелое, чёрное, оказавшееся под коркой наста, отбил лопастями прямо на мотоциклистов.

– Десантируемся! – выкрикнул Денисов, примял ладонью воздух, показывая командиру, чтобы садился, подал знак десантникам: – Товсь!

– Товьсь! – Ванитов толкнул в бок своего тёзку, но того уже не надо было толкать – Бессарабов преобразился: от сонного увальня с заторможенными ленивыми движениями ничего не осталось – это был совсем другой человек, почти незнакомый Ванитову, – сколько раз ни видел его таким, всякий раз удивлялся тому, что новый Валерка Бессарабов совсем не похож на того Валерку Бессарабова, которого он знал.

Если бы с мотоциклов не были совершены ракетные пуски, вертолёты прошли бы мимо: пятнадцать мотоциклов с бородатыми бабаями – мелочь для десанта, но что-то уж очень беспокойно они себя повели, чего-то у этого отряда было такое, что они оберегали, боялись отдать, проиграть в бою или в игре, упустить, потому Денисов, мигом всё прочитав, переменил решение.

Головной «крокодил» – вертолёт «Ми-двадцать четыре» мигом перекрыл пространство впереди, развернулся и одной очередью снёс три мотоцикла сразу, другой вертолёт пробкой заткнул дно бутылки сзади, а два «Ми-восьмых» упали прямо на мотоциклы. Десантники на ходу вываливались из вертолётных трюмов на седоков, сбивая их с мотоциклов, крякая и матерясь.

Ах, как бы хотел Денисов отучить молодых ребят от мата! Но благое желание это было невыполнимо, когда он говорил с десантниками, те угрюмели, замыкались в себя, а Бессарабов, главный матершинник в группе, отводил в сторону отсутствующий взгляд, закусывал зубами горелую спичку:

– А зачем вы нам об этом, товарищ майор?

Выстрелов сопротивления почти не было, только шальная очередь, выпущенная одним испуганным душком, бросившим свою «хонду» и схватившимся за автомат, отстригла замешкавшемуся десантнику-первогодку половину цигейкового воротника, да пистолетной пулей был легко ранен командир «Ми-двадцать четвёртого», заткнувшего дно бутылки – он неосторожно высунулся из распахнутого блистера, видать, желал понюхать, чем пахнет горный бой, да ещё был ранен Ванитов, на ходу прыгнувший в коляску тяжёлого мотоцикла, которым управлял широкоплечий, с седой бородой и острыми рысьими глазами человек в лохматом маньчжурском малахае. Не отрывая одной руки от руля, он другой сделал стремительное подсекающее движение, Ванитов едва увернулся от него, сразу поняв – каратист! Хотя приём, которым воспользовался бабай, был простеньким и старым, как мир – шуто-уке и настолько же опасным – специалисты этим несложным приёмом отбивают летящие стрелы.

А стрелы, бывает, летят, будто пули – простому глазу не видно.

– Ах ты, с-сука! – закричал Ванитов и, уцепившись руками за борт коляски, изогнулся, словно рыба, с силой ударил седобородого ногой.

У того от удара руки вскинулись, будто две бескостные веревки, мотоциклист подбито вскрикнул и свалился с сидения на снег. Ванитов прыгнул на него сверху, ухватил одну руку за кисть, резко дёрнул на себя. Душман заревел, Ванитову показалось, что он слышит хруст ломаемой кости, нервно дёрнулся и ослабил нажим – сам терпеливый и к боли относящийся спокойно, он боялся боли чужой, как боялся чужих слёз, чужого крика и чужой беды. Майор Денисов, а до него начальник разведки майор Ермилов не раз говорили Ванитову, что это человеколюбие когда-нибудь погубит его, чтобы быть таким, Ванитову одной жизни не хватит, тем более – жизни солдатской.

Прав был один майор, прав был другой майор – не надо было ослаблять Ванитову нажим – седобородый расценил это как немощь, минутную уступку – воспользовавшись ею, потянулся за пистолетом, на ходу вцепился зубами Ванитову в большой палец; у старшего сержанта перед глазами вспыхнул огонь, он запрокинулся назад, выдирая руку из зубов, в это время над его ухом грохнул выстрел, оглушил, пуля прошла мимо, с тонким звуком скребнула небеса. Ванитов ударил седобородого кулаком по затылку, тот, отключаясь, успел выстрелить ещё раз и вот ведь как – попал в укушенную руку. Пуля по касательной вырвала Ванитову кусок ладони.

– С-сволочь! – закричал старший сержант, угольно-чёрные волосы его взмокли, по скуластому монгольскому лицу потёк пот.

Он изогнулся, ногою прижал пистолет к снегу, вдавил его, потом перевернул душмана лицом вверх.

Широкое, посеченное оспой лицо мотоциклиста было залито кровью, нос расплющен о камень, седая ухоженная борода пропиталась бурачным соком, сделалась красной. К Ванитову по снегу подкатился Бессарабов, с ходу ударил мотоциклиста ногою в бок – у того от удара гулко ёкнула печёнка.

– Не надо, – поморщился старший сержант, – он уже без памяти.

– Ранило, тёзка?

– Перевяжи! – Ванитов, отвернувшись в сторону, сунул окровавленную руку другу – не хотел видеть раны.

Схватка уже закончилась. Она заняла всего несколько секунд. На снегу валялись перевернутые мотоциклы, у некоторых ещё продолжали крутиться колёса – киношный кадр, почему-то в кино всегда, когда сбивают мотоциклистов на ходу, у опрокинутых «харлеев» и «БМВ», лихо посверкивая спицами, крутятся колёса.

Мотоцикл с коляской, который вёл седобородый душман в маньчжурском малахае, совершил два круга и, ткнувшись передний колесом в опрокинутую «хонду» с мятым бензобаком, остановился и заглох.

Совсем рядом с собою Ванитов увидел встревоженные тёмные глаза Бессарабова, в уголках красных вспухших век застыли маленькие слёзки.

– Больно? – спросил Бессарабов, но старший сержант не услышал его – всё утонуло в грохоте четырёх вертолётных двигателей, Ванитов видел только, как шевельнулись потрескавшиеся жёсткие губы, и по движению их понял вопрос.

В нём возникла нежность к этому человеку, заставила его благодарно сморщиться, втянул сквозь зубы сухой чистый воздух.

– Братка! Брато-ок! – прошептал он.

– Больно? – снова спросил Бессарабов.

– Нет, – соврал Ванитов. На самом деле было больно, пуля выдрала часть мяса с ладони, обжарила рану, Ванитов снова втянул сквозь зубы холодный воздух, словно им мог остудить горящее нутро, подуть на рану, снять с неё боль.

– Как же это он тебя?

– Сплоховал, – покрутил головой Ванитов. Современный патрон – особо сильный патрон, не тот, что был пятнадцать лет назад, человек ныне иногда умирает от неопасного ранения по касательной – слишком бывает силен болевой шок.

– Укол делать нужно?

– Нет!

– Ничего, ничего… – засуетился, зачастил Бессарабов, – до свадьбы всё заживёт. Не самая опасная рана! Бывает хуже, бывает, пуля попадает в другое место.

– Например, в глаз, – мрачно выкрикнул Ванитов. – Входное отверстие в глазу, выходное – в затылке. С таким ранением неудобно лежать в госпитале – никакую сестричку не околдуешь.

Пока он говорил – Бессарабов успел перевязать его – ловкий был парень, всё умел делать быстро.

Только сейчас обратил внимание Ванитов на мотоциклетную люльку, на то, что в ней находится что-то громоздкое, твёрдое, обо что Ванитов отбил колени, завернутое в красное атласное одеяло.

Хоть и было больно Ванитову, а он присвистнул – вполне возможно, в этом одеяле находилось то, из-за чего мотоциклисты и открыли стрельбу.

– Тёзка, свяжи этого гада, – сиплым, пробитым дрожью голосом попросил Ванитов: было больно, но колоться не нужно – он боялся всяких обезболивающих уколов, в них были наркотики, а наркотические вещества он не признавал. Никакие. – Бабай сейчас очнётся.

– Пусть! Да только поздно уже будет, – сплюнул на снег Бессарабов. – Знатный пленник. Толстый! Если по весу сдавать – за двоих сойдёт.

Поднявшись на ноги, Ванитов подковылял к мотоциклу с люлькой, подцепил здоровой рукой одеяло, попробовал выдрать из коляски – не подучилось: одеяло было надёжно подоткнуто под большой твёрдый футляр, как под дорогого, горячо любимого младенца. Пальцами Ванитов провёл по краю коляски, стараясь подцепить угол одеяла, скоро нашёл его, зажал в руке, будто свиное ухо, с силой дёрнул.

Рывок проколол его тело, кости пробило болью, в ушах зашумело, Ванитов в горячке ещё не осознал, что ранен, а может быть, и осознал, но не до конца – перед глазами ползла слепая пелена, накрывала долинку с перевёрнутыми мотоциклами и работающими вертолётами, из неё выступали люди, какие-то двигающиеся угловатые предметы, которые Ванитов раньше не видел, потом эти предметы исчезли, и старший сержант снова рванул на себя одеяло.

Толстый атласный цветок нехотя выполз из люльки, лёг на снег.

– Душкам на упокой, – морщась от боли, пробормотал Ванитов, – чтобы теплее было лежать.

В удлинённой аккуратной люльке на мягкой подстилке лежал футляр, перекрученный тягучим сыромятным ремешком, не боящимся влаги, хотя можно было вполне обойтись без сыромяти – у футляра имелись надежные защелки.

– Что это? – Бессарабов подскочил к люльке, тут же перевёл взгляд на перебинтованную руку Ванитова. – Не сильно я тебя затянул?

– Нормально!

– Укола не надо?

– Ещё раз говорю – не надо.

– Что это? – снова задал вопрос Бессарабов.

– Труба для исполнения басовых партий, – мрачно прокричал Ванитов, – списана в одном из оркестров по ту сторону границы.

– Среди зелёных долин Пакистана?

– Ага, Пакистана, – подтвердил Ванитов и бережно прижал к себе закутанную бинтом культю – рука походила на ампутированный обрубок и это неприятное сходство заставило Бессарабова отвести глаза, вызвало щемящее чувство тревоги, он простуженно шмыгнул носом и никак не отозвался на слова Ванитова: – А вдруг в этом сундуке спрятано то, ради чего мы все суетимся? – и когда Бессарабов не отозвался, ткнул его локтем в бок, сплюнул розовую слюну. – Рот полон крови! – ногой Ванитов потыкал в бок люльки.

– А если заминировано?

– Не узнаю я тебя, тёзка, – Ванитов сжал зубы – а ведь с рукою может быть худо, ещё две минуты назад такой боли острой, костёрной, злой не было, а сейчас его простреливало насквозь – лишь только дырки не появлялись. – Не боись! Не будет эта тетя свой мотоцикл минировать, – он оглянулся на седобородого. Тот лежал, не двигаясь – оглушён был надёжно.

По правилам, конечно, надо бы люльку показать сапёрам, но сапёров в группе не было, а те, кто полетел с Денисовым на свободную охоту, сами немного смыслили в сапёрном деле. По сапёрным правилам музыкальный инструмент этот, как всякий незнакомый предмет, надо было поддеть кошкой либо накинуть на него петлю и, отойдя на безопасное расстояние, сдёрнуть с места – если под ним мина, она немедленно хлопнет, но тогда будет уничтожен и музыкальный инструмент. Тьфу! Ванитов снова отплюнулся розовой слюной.

К чёрту все правила! Долинка дрогнула перед Ванитовым, покрылась нехорошим угарным дымом, в ней засверкали красные сполохи, похожие на редкие сказочные цветы, он, борясь с самим собою, со стреляющей болью, рассаживающей ему ладонь пополам, выдернул футляр из люльки. Под футляром не оказалось никакой мины – не будет же душман минировать самого себя Ванитов бросил футляр под ноги, одной рукой расстегнул застежки.

И опять в голове возникло холодное, опасливо-расчётливое: ведь и сам футляр может быть заминирован, ибо дура, что в нём находится – оружие. Может быть, даже то самое… секретное. В незнакомом футляре лежало невесть что: гранатомёт – не гранатомёт, базука – не базука, миномёт – не миномёт, это было ни на что не похоже; действительно, дура, покрытая лаком, блестящая, с лупоглазым несимпатичным оком, с никелированными кольцами, обжимов, с аккумулятором, украшенным фирменной фабричной этикеткой.

«Может, это и впрямь то самое, что мы ищем, – подумал Ванитов, – «стингер»… этот чёртов «стингер»! – он поглядел на базуку с невольным уважением – неужели от этой штуки нельзя уйти, никакие отстрелы и манёвры не помогают? И именно её боятся лётчики – храбрые люди, перед которыми он готов хлопнуться на колени, помолиться им, спеть песню и вообще воздать должное?

Тем временем очнулся седобородый, Ванитов краем глаза засёк пробуждение душмана, подумал, что же тот будет делать – душман неслышно потянулся за шапкой, надвинул лохматый малахай на голову, враз становясь похожим на разбойника из странной восточной сказки, снег под разбойником зашевелился, поплыл в сторону, в тот же миг он вскочил, взнялся над самим собой и, ловко вывернувшись, саданул ногой Ванитова.

Но это только пленнику показалось, что он извернулся по-звериному, опечатал шурави – он не донёс ногу до Ванитова, его на ходу подсёк Бессарабов, и душман с лёту завалился под мотоцикл, под коляску, только ноги его дёрнулись, зажали воздух, будто пассатижами, и застыли.

– Смотри не убей! – предупредил Ванитов. – Вдруг пригодится?

– Зачем?

– А вот из-за этой штуки, – Ванитов тронул ботинком край футляра, – объяснить, что это за виолончель!

– Не убей… Это он чуть тебя не убил!

– Спасибо, – не дав закончить приятелю, Ванитов поклонился – ему стиснуло болью руку, но он сдержался, лишь только по лицу поползла тень, да глаза сжались в щёлки, словно Ванитов целился в прорезь, готовый продрать мишень пулей.

Душман застонал безъязыко под люлькой, зашевелился, снова сжал ногами воздух.

– Вытащи его оттуда, – попросил Ванитов, – сам он не вылезет.

– Иди сюда, сердешный, – Бессарабов, ухватив мотоциклиста за полу халата, выволок на чистое пространство, усмехнулся, когда тот выплюнул изо рта мёрзлую кашу – нахлебался под завязку, под коляской осталась целая яма – столько снега душок смолотил, наверное, никогда так плотно не обедал; седобородый пожевал ртом, похрустел и замычал, произнося что-то членораздельное. – Чего он просит? – спросил Бессарабов.

– Шапку надень ему на котелок, – сказал Ванитов, понимавший язык, – товарищ боится простудиться. Что это? – спросил он у душмана по-пуштунски, ткнул ногой в пенал.

Душман по-птичьи зорко стрельнул глазами в сторону и замолчал.

– Сука! – коротко сказал Бессарабов. – с оружием взяли – пули достоин. Кокну – и вся недолга!

– Не надо, он может пригодиться.

– Вечно ты цацкаешься с ними! Вот прикончил бы он тебя – и не цацкался бы. Лежал бы, вытянув ноги, как те, – Бессарабов, приподняв подбородок, повёл в сторону захламлённой, вскопанной коротким боем долинки, – а возможностей выровнять шансы у тебя было много.

– Я же сказал тебе «спасибо», – произнёс Ванитов, щека у него нервно дёрнулась, побелела – на красном загорелом лице образовалось странное светлое пятно – это был старый след: когда-то Ванитов поморозился в горах, – он спросил вторично, терпеливо, потыкав ногой в футляр: – Что это?

Душман коротко сплюнул себе под ноги.

– Не хочешь говорить – не надо, – Ванитов вздохнул и сунул руку в карман, извлекая оттуда обычный прозрачный пакет, – напрасно не хочешь говорить…

На лице седобородого возникла беспокойная суматоха, брови сползлись в одну линию, ткнулись друг в дружку, не выдержали натиска, под углом потянулись вверх, сложились на манер шалаша, в глазах засветился страх – замерцали неприятные точки, искристое мелкое сеево, зрачки высветлились, сделались плоскими. Ванитов встряхнул пакет, поглядел на седобородого. Исцарапанное окровавленное лицо его побледнело, на лбу проступила сукровица – душман испугался, просипел, едва шевеля одеревяневшими непослушными губами:

– Нет!

– Да! – сказал Ванитов.

– Не-ет!

– Тогда что это? – Ванитов перебинтованной рукой, украшенной большим растёкшимся пятном крови, показал в футляр. Душман потопил голову, и Ванитов сказал: – Да!

– Нет!

– Ко всему ты ещё и не хочешь говорить.

– Я всё скажу… Я всё скажу!

– Говори! Что это? – Ванитов снова стукнул носком ботинка в футляр, потом разозлился на самого себя, подул на окровавленный сгиб забинтованной руки и ткнул ботинком в футляр так, что от того только звон пошёл.

Седобородый молчал. Испуг не сошёл с его лица, глаза помутнели, словно бы покрылись слизью, вобрались внутрь, в череп, под брови, лицо вяло распустилось, обмякло, будто у пьяного, пошло частой розовой росой.

– Ну! – тихо произнёс Ванитов.

Седобородый задрожал – крепкие округлые плечи словно бы тряхнуло крупнокалиберной пулей, ухоженная аккуратная борода душмана плаксиво запрыгала. Ванитову показалось, что душок сейчас заговорит, но тот молчал.

Стремительным броском, словно накрывал кошёлкой быстрокрылую птицу, Ванитов накинул седобородому на голову полиэтиленовый пакет, намотал низ на палец, как на скрутку-рогульку, притянул седобородого к себе. Лицо в пакете скривилось, косо поползло в сторону, расширилось внизу, вверху сузилось, оно было похоже на изображение, что возникает на искажённом фотоснимке, душман открыл рот, замычал, показывая Ванитову вздувшийся, с чёрными жилами язык, крепкие чистые зубы, слюну, собравшуюся в передней части рта.

Самое страшное для мусульманина – быть удавленным. Это значит, что душа застрянет в теле, не вымахнет на простор, не доберется до рая, – а какой правоверный не мечтает о рае? Никакая смерть ему не страшна, ни муки, ни голод, ни боль, ни хвори, ни четвертование, правоверный мусульманин примет всё со сладкой улыбкой, – и принимает всё, кроме удавки. Мусульманин знает: жизнь на Земле кратка, лишения скоротечны, порох сгорит – и лишения кончатся, а жизнь в раю вечна, надо только попасть в него. Во всех случаях настоящий мусульманин попадает в рай, кроме одного… Это когда его удавят.

На всё готов душман – на смерть, муку, лишь бы попасть в рай. По поверью – так считает Аллах, – душа умирающего уходит через открытый рот, поэтому удушье, петля и полиэтиленовый мешок за десять афгани – для мусульманина то самое страшное, страшнее которого не бывает ничего. Что угодно, но только не это, удушье для правоверного – вечная смерть.

Поэтому, случается, упирается иной пленный, зубы скалит, издевается, а ему хлоп на голову полиэтиленовый мешок с изображением Снегурочки либо дымковской игрушки и надписью «подарочный» – душок от такого подарка благим матом орёт, изливается, бывает, даже мочится под себя, в штаны – может и по крупному сделать, – и кричит: «Всё скажу, всё скажу, только снимите с меня этот дьявольский чехол». «И где склады с эресами, приготовленные для Кабула, скажешь?» – «Скажу, скажу!» – «И где твои знакомые нечестивцы установили дешека, скажешь?» – «Скажу, скажу!» – «И что за инструкторы из Пакистана едут, сообщишь? И по какому пути караваны пойдут, скажешь?» – «Всё скажу!» И выворачивается правоверный наизнаику, всё выкладывает, молотит, не переставая – говорит, говорит, говорит, и очень бывает важно вовремя нажать на тормоз, малость утишить пыл раскаяния – иначе правоверный наговорит сверх того, что знает, и выдаст это за правду.

Потому так и перекосился седобородый, обвял лицом, а глаза сделались варёными, осклизлыми, будто у солёной рыбы, белыми – испугался зелёный, что душа его не дотелепает до рая. Также страшна бывает для душмана смерть от собственного оружия, этого правоверный тоже боится.

– Ну! – прикрикнул Ванитов.

Седобородый заплакал.

– Отпусти-и-и… Всё скажу!

Ванитов стянул с его головы пакет, вновь ткнул носком ботинка в футляр.

– Что это? «Стингер»?

– Страж неба-а, – дрожащим, плачущим голосом проговорил седобородый, просел в теле.

Бессарабов подхватил его под руку, поддержал, тряхнул, чтобы душман держался, тот всхлипнул, облизал влажным нездоровым языком рот. – Ы-ы-ы! – зашевелил связанными руками.

– А если проще? «Стингер»?

Душман перевёл ускользающий взгляд на долинку, зацепился за один мотоцикл, возле которого лежал мёртвый, рот его судорожно дёрнулся, будто от тока – этого человека он знал, перевёл на другой мотоцикл, у которого очередью сбрило переднее колесо, а у хозяина череп раскрылся, как кастрюлька, – крышку сняло и наружу вытекли мозги, залепили вывернутое зеркальце заднего вида, от второго поверженного мотоцикла взгляд скользнул к третьему, тоже опрокинутому, иссеченному, ни на что негодному – пули изрубили дорогую машину в капусту, а вот хозяин был на удивление цел, ни одной ссадинки на лице, ни одного кровяного пятнеца на халате – лежал мусульманин на спине, в небо смотрел, улыбался, словно бы с Аллахом вёл откровенную беседу, руки были благоговейно сложены на груди, а вот глаз у него не было, они вытекли, вместо них – чёрная пороховая жеванина, гарь, пепел…

Лицо седобородого успокоилось, омертвело, взгляд скользнул вверх – на земле смотреть было больше нечего, из всех мотоциклистов в живых остался только один – он сам, седобородый, значит, если он скажет правду, никто его не услышит, не заткнёт рот, не расплатится потом полновесной свинцовой валютой за выданную тайну.

– «Стингер»? – повторил свой вопрос Ванитов. Резким злым движением он встряхнул полиэтиленовый кулёк.

– Да, да, да! – заторопился седобородый, не отводя взгляда от помутневшего нездорового неба, с которого солнце соскользнуло, и на землю посыпалась звонкая стеклистая крупа, посыпалась совсем неожиданно – отвернулось небо от правоверного, стал он чужим для Аллаха, а Аллах, раз он выдал тайну кафирам – неверным, стал чужим для него – разошлись их пути.

– Товарищ майор! – окончательно уверовав в «стингер» и счастливо улыбнувшись, закричал Бессарабов. – А, товарищ майор! Вот он «стингер»-то! – он стукнул носком башмака по футляру, потом, не смея больше сдерживать восторг, подпрыгнул, майор, который рылся в имуществе, выпавшем из люльки одного из мотоциклов, засёк ликующее состояние Бессарабова, отозвался готовно, звонко: «Я сейчас» – и бегом понёсся к Бессарабову с Ванитовым. – Вот он взял, – прокричал Бессарабов и хлопнул по плечу приятеля, тот вздрогнул от боли. – Старший сержант Ванитов.

– Неужто «стингер»? – не веря, выкрикнул майор на бегу.

– «Стингер», «стингер»! – подтвердил Бессарабов. – Даёшь Валере Ванитову Героя Советского Союза!

– Быть того не может! – засомневался майор, выбивая из себя дыхание, вмиг запарившееся на бегу, влажное, со слюной, ставшее хриплым, больным – в горах никогда не хватает воздуха.

– Ещё как может, товарищ майор! – ликующе прокричал Бессарабов.

– Как он хоть выглядит-то?

– Неказисто. Обычная дудка со стеклянным глазом!

Денисов подбежал, согнулся, прочищая лёгкие: у него лёгкие были ни к чёрту, в прошлом году прострелило – еле оклемался, выхаркнул горячую слюну на снег, прожёг дырку.

– Показывайте добычу! – чужим сорванным голосом потребовал он – никак не мог отдышаться, в груди у него что-то сипело, словно воздух уходил в прорехи, пузырился, клекотал пусто, из глотки тоже доносился продырявленный звук – то ли сипенье, то ли слабый продолжительный хруст – в общем, что-то нездоровое, и лицо у майора было нездоровым, просело в щеках, будто проткнутое, окостлявело, скулы выперли страшновато, опасно, вот-вот острыми углами своими проткнут кожу, глаза утратили блеск.

– Пожалуйста, товарищ майор! – отозвался Бессарабов. – «Стингер» взял старший сержант Ванитов. Лично!

– Ладно, ладно, потом! – забывая о своих солдатах, о вертолётах, о Ванитове с Бессарабовым, с жадностью оглядывая добычу, пробормотал майор. – Неужто «стингер»?

– Собственной персоной!

– Что ж, штука незнакомая… Серьёзная музыка! – Денисов наконец оторвался от футляра с «музыкой». – Вполне возможно, что и «стингер».

– Как это «вполне», товарищ майор? Как это прикажете понимать?

– Специалисты скажут, «стингер» или не «стингер». Вот тогда окончательно и «гопнем». А пока не перепрыгнули через плетень – не кажите «гоп!»

– Да причём тут специалисты со своим «гопом»? Вот он, самый главный специалист! – Бессарабов тряхнул седобородого. – Наводчик. Оператор. Собственной персоной! Взят вместе со «стингером».

– Наводчик?

– Ну, если не наводчик и не оператор, то страж неба, как он про себя говорит. Или кем он ещё может быть по ихней бюрократии? В общем, нужный человек!

– Молодцы, ребята, ой, какие молодцы!

– Товарищ майор, одной похвалой сыт не будешь, «спасибом» не отделаетесь, – Бессарабов сделал многозначительный вид и приложил руку к шапке. – Не о себе пекусь, а о своём боевом друге. Раненом, кстати.

– Р-разговорчики! – Денисов мгновенно сделался строгий, повысил голос, в следующий миг увидел Ванитовскую культю, пропитанный свежей кровью бинт. – Сильно? – майор попытался по глазам Ванитова понять, сильно его зацепило или нет: боль, испуг всегда вымораживают взгляд, делают его плоским – и тогда отпадает надобность говорить правду либо, напротив, скрывать её, врать – майор был опытном человеком, огнём опробованный, но и Ванитов тоже был опытный – умел закрываться: прошёл ту же науку, что и Денисов, и когда он не ответил на вопрос майора, то майор ничего не определил, спросил снова: – Сильно?

– Если это действительно «стингер», то и не такую боль готов стерпеть, – спокойно, стараясь, чтобы голос его не дрогнул, не потерял бодрого тона, ответил старший сержант.

– По вертолётам! – скомандовал майор. – Возвращаемся!

Седобородого также втолкнули в вертолётный трюм, усадили на полу.

– Не перебор ли пассажиров? – высунулся из кабины пилот.

– Поехали, поехали! – грубовато скомандовал майор. – Всё равно этого душка оставить не можем! – он не удержался, расцвёл, будто роза – щёки утратили привычную бледность, изнутри, из-под кожи проступил мальчишеский румянец, Денисов словно бы свет далёкий, нежный, бодрящий увидел. – Этот душок – ценный душок! – пояснил он пилоту.

Тот, перегнувшись через колени Денисова, севшего у входа, выглянул наружу, окинул долинку безмятежным взглядом любителя техники, огорчённо поцокал языком – столько целых мотоциклов остаётся – дорогие ведь машины, не умеет майор Денисов ценить добро, надо бы сообщить в ближайший кишлак, в отряд защиты революции, чтобы забрали технику, но в кишлаке нет радио, и вертолётчик огорчился ещё больше, даже с лица сдал – он был выходцем из крестьян, имел крестьянскую хватку, крестьянскую психологию, и не принимал того, что принимал Денисов. Машину он поднял стремительно, резко, наклонил нос, чтобы при случае было удобно пустить нурс – неуправляемый реактивный снаряд, прикрепленный к крылышку вертолёта, встряхнуть землю вместе с остатками душманского пулемета ДШК, и с места дал полный газ.

Машина заскрипела, заскрежетала корпусом, расчалками, тросами – вертолёт был заслуженный, много испытавший, дырявый, хлебнул всего, как, собственно, и его хозяин – капитан с хитрым крестьянским лицом, относящийся к машине, как старый хозяин к корове – бережно, но без поблажек: если что – сиськи от вымени отдерёт, но выжмет из них последнюю каплю молока, но он же и последний ломоть хлеба корове отдаст, не пожалеет, и кнутом, если сочтёт нужным, приголубит, и при случае, когда добрый, сунет в мокроносую зубастую морду горсть сахара.

Старший сержант Ванитов сидел на дюралевой скамейке совершенно безучастный, баюкал руку, думал о чём-то своём, а его друг Бессарабов празднично сиял лицом – от него глаз нельзя было оторвать, лучился парень, будто он взял «стингер», а не Ванитов, – футляр со «стингером» лежал у него на коленях и Бессарабов оберегал его от вертолётных толчков, упирался ногами в железную распорку – как бы что в добыче не поломалось, не лопнуло, не протекло. Бессарабов довольно щурился и думал о том, что может ведь такое случаться – с этим «стингером» кончится война – взяли его и теперь всей стрельбе конец… Может такое случиться или нет?

Ведь сколько к «стингеру» ни приспосабливались, сколько ни гонялись – удачи не было, даже, как слышал Бессарабов, пытались купить его за пять миллионов «афоней» – местных денег, но нет – не везло. А тут вот он, «стингерочек»-то, в руках находится. Бессарабов готов был футляр с ракетой тетёшкать, как ребёнка.

Это действительно оказался «стингер». Седобородый крепыш в стёганом халате не врал – душманы звали «стингеры» высокопарно «стражами неба», – седобородого отвезли в Кабул и поместили в госпиталь, он оказался ценным кадром, знал, как запускается ракета, как наводить её на цель, как подправлять полет – то, чего пока не знали наши специалисты, – седобородый обещал помочь, раскрыть ларчик с тайной: почему же всё-таки ни вертолёт, ни самолёт не могут уйти от «стингера»? но в госпитале неожиданно заикнулся, помрачнел, отказался принимать еду.

Лечили его так, как, наверное, не лечили раненых генералов – на каждый чох являлся врач, с ним две сестрички, нагруженные медикаментами, а на кашель слетался уже весь госпиталь во главе с полковником, у дверей стояла охрана – два сердитых сорбоза с автоматами Калашникова наперевес – в палату не то чтобы посторонний (не приведи аллах, душман – душманы любят убирать своих дружков, попавших в плен, так принято, таков народный обычай), даже дух бестелесный не мог бы проникнуть к седобородому.

И всё равно через несколько дней на седобородого было совершено покушение, он едва уцелел – вовремя подоспел врач, откачал, – и его перевели в другую палату – настоящий каменный мешок, который ни снарядом, ни гранатой не возьмешь, охрану удвоили, каждую таблетку, перед тем как дать проглотить, чуть ли под микроскопом осматривали, но и это не помогло – через сутки несчастного душмана убили.

Выходит, и верно был он ценным кадром, и верно мог выдать тайну «стингера»… Хотя потом, какое-то время спустя, поняли, что от «стингеров» защиты нет – какие экраны, какие ловушки, лазерные ли, обычные ни делали, «стингер» на них не реагировал, всё обходил легко, и тут вряд ли чем седобородый бы помог. И у американцев, сконструировавших «стингер», этой защиты также не было: дьявол оказался для всех одинаков, для друзей и для врагов, для родителей, и для друзей, и для тех, кто к рождению ребёнка никакого отношения не имел. Уже потом пилоты приспособились к «стингерам», стали летать ночью – в темноте безжалостный «стингер» слеп и упускает цель, также он теряется, если самолёт идёт низко – на высоте примерно триста метров упускает машину и взрывается в скалах, не берёт цель и на большой высоте – три с половиной тысячи метров для «стингера» уже недосягаемы, то есть досягаемы, но это будет укол в пустое пространство, на этой высоте «стингер» цель просто не видит.

Ванитов из части не ушёл – ранение оказалось нетяжёлым – крови много, а страхов особых нет, он отделался примочками, припарками, мазями и коротанием времени в гулком алюминиевом ангарчике, именуемом модулем; когда ему рассказали о смерти седобородого, Ванитов помрачнел, поглядел на свою руку, к которой была прилажена толстая, смоченная целебным жидким салом нашлёпка, сказал недовольно:

– Проще было бы прибить его там, в долинке. И рука была бы цела!

– Если бы да кабы… – философски заметил Бессарабов, балуясь редкими французскими сигаретами «Житан», взятыми в пищевом душманском складе. – И крепка же, зараза! Горло дерёт так, будто вместо табака сюда опилки натолкали. Хуже нашего «Памира», который они всё больше «помером» звали – «помер», мол. Покурил – и помер. Тьфу! И курить невмоготу, и бросить жалко.

– Значит, убили, – произнёс Ванитов задумчиво, вспоминая лицо седобородого – молодое, с ухоженной свежей кожей, и глаза в отличие от бороды у душка были молодыми, а вот борода – уже седая, с искрой. Значит, успел познать душок, почём фунт лиха в жизни, думал о рае, а попал, наверное, в ад.

– Тебе-то что, – безмятежно проговорил Бессарабов, – был душок – и нет его! Ты лучше скажи, дырку для золотой звёздочки провертел или нет? Может, тебе помочь?

– Тьфу, тьфу, тьфу! Плюнь три раза через плечо и постучи по дереву!

– Я только что плевался, всю слюну израсходовал. Но не будет же нас генерал водить за нос – обещал ведь! И представление ушло.

– Вы, гусары, это… Не то чтобы очень, но в общем, чтобы не то… вот так и держите, гусары, – голос у Ванитова сделался сиплым, лицо набрякло, нос раздулся, он поднёс пальцы к ноздрям и оглушительно сморкнулся. – Г-гусары! А душка жаль, – неожиданно произнёс он.

– С чего бы это?

– Всегда запоминаешь глаза человека, кровь которого пролил. Это закон. Вопрос только в том, насколько, на какой срок запоминаешь их, надолго или нет, одни исчезают из памяти на второй день, другие через неделю, третьи какое-то время ещё держатся, а потом тоже исчезают. Но этого душка, глаза его, бороду седую, байскую я почему-то запомнил.

– Не майся! Всё пройдёт, – успокоительно произнёс Бессарабов.

Генерал в пятнистом десантном комбинезоне через некоторое время снова появился в их части, выстроил роту майора Денисова, с хрустом прошёлся вдоль строя – ботинки на нём были новые, крошку давили звучно, из распаха ворота выглядывала всё та же нестираная тельняшка. Из кармана генерал достал большой платок, трубно высморкался – нет, в генерале ничего не изменилось, может быть, только лицо стало красней да опухло больше обычного.

– Гусары! – начал свою речь генерал. И тут ничего не изменилось: как был генерал генералом, так им и остался – всё то же знакомое: «гусары», всё то же красное лицо, всё тот же большой платок, похожий на погребальную простынь. – Вы совершили героическое дело, гусары – взяли первый «стингер». Пер-рвый! – генерал поднял пухлый красный палец. – Великая это вещь!

Денисов, как и в прошлый раз, стоял на правом фланге, вполуха слушал генерала, а сам глядел в задымленные мрачные горы, думал о доме, о семье своей, оставшейся в небольшом городке на Курской земле, подгребаемом со всех сторон ковшами экскаваторов – городок находился на огромном железорудном теле, которое выкусывали, выкрашивали потихоньку из планеты, отщипывали по чуть-чуть, вначале казалось, что всё шло нормально, а сейчас экскаваторы снесли уже огороды и забрались под дома, о печальной, рано начавшей стареть жене, сьедаемой бесконечными заботами, каждую минуту с тревогой думавшей о нём, о Витьке Денисове, бывшем бульдозеристе, ставшем майором-десантником, о будущем сыне – ей очень хотелось сына, но никак не получалось: то ли Денисов был виноват, то ли она сама, о доме, которого скоро уже не будет – подкопают снизу ковшами, обрушат стены, а потом подгребут широким бульдозерным лемехом – было жилье, дом, человеческая ячейка, и не стало всего этого… Лицо майора сделалось замкнутым, чужим, скорбным.

Он заметил движение в горах – липкие влажные облака, похожие на клубы дыма, неожиданно дрогнули, попятились в сторону ущелья, неподалеку от которого случился бой с мотоциклетной группой, остановились, двинулись назад – кто-то играл с ними, с облаками, кто-то озорничал, – потом из ватной плоти вылезло что-то тёмное, округлое, будто неведомый гигант высунул из пелены голову, осмотрелся, бросил взгляд на приграничный тихий городишко, на далекий строй солдат, застывших у дощаника, засёк всё приметливым глазом и снова исчез в белесых мутных клубах. Облака опять пришли в движение, оттянулись в ущелье – вернулись на исходные позиции и затихли.

– Я обещал награды за первый «стингер», а обещание, говорят, дороже денег, – генерал повернул голову в сторону своего адъютанта, щеголеватого, подвижного, с тонкой, будто у осы, талией. Адъютант взял с табуретки прямоугольный портфельчик по прозванию «атташе-кейс», мигом открыл и поднёс к своему шефу.

Генерал выразительно помял пальцами воздух, словно считал деньги – жест многозначный, истолковать его можно по-разному, но адъютант понял жест однозначно, так как и надо было, подал генералу нужную коробочку и нужное удостоверение – тёмно-коричневые дерматиновые корочки с золотым гербом, генерал высморкался, глянул туда, куда глядел Денисов – на задымленные опасные горы, подумал, что от насморка можно вылечиться только у себя дома, на Большой земле, и продолжил:

– Орденом Красной Звезды награждён майор Денисов Иван Николаевич!

Майор сделал резкий печатающий шаг вперед, потом еще один, на третьем круто развернулся – он действовал, как на параде, и через несколько секунд очутился около генерала.

– Ну как, место на груди приготовил для ордена, майор? – генерал скользнул взглядом по Денисовскому комбинезону в поисках прокола, куда можно было сунуть шпенек ордена, не нашёл, поднял недоумевающие глаза: – Что же ты?

– Ордена на комбинезонах не носим, товарищ генерал!

– Гм, гм! – похмыкал генерал неодобрительно, сунул майору в руку коробочку с орденом, сверху звонко пришлепнул дерматиновую книжицу. – Поздравляю! Достойное украшение для парадного мундира получаешь!

Он проводил взглядом Денисова, снова пощипал пальцами воздух. Адъютант подал вторую коробочку и новое дерматиновое удостоверение. Рота замерла – над рядами даже перестал подниматься парок дыхания – сейчас генерал достанет из коробки золотую звездочку Героя Советского Союза – ведь очередь Ванитова! Многие из десантников геройскую звездочку даже не видели: интересно, как она выглядит?

Сердце у Ванитова дрогнуло, ударило тяжёлым оглушающим стуком в уши – ему сделалось страшно. Никогда не было страшно – и тем более, не бывало страшно в бою, – а сейчас стало страшно. Он с шумом втянул в себя воздух, задержал его в груди, вдруг совсем близко от себя увидел лицо генерала – произошло стремительное смещение, будто Ванитов глянул в стереотрубу – лицо было красное, хорошо продубленное, грубое, довольно обычное; подумал, что генералу повезло в том, то он стал генералом – обошёл на повороте десятка четыре полковников, оттолкнул их локтями и получил погоны с позументом и лампасы на штаны – повезло! А сколько людей невезучих, которые могли бы тоже носить генеральские погоны, могли бы быть депутатами Верховного Совета, руководить предприятиями! Но они не генералы, не депутаты, не директора, потому что на роду у них написано другое, не повезло с родственниками, с папой-мамой, с институтскими дружками, еще с кем-то и с чем-то. В следующий миг лицо генерала сместилось назад, стало нормальным, а сам генерал – обычным простуженным человеком, с трудом тянущим лямку, – немного ведь ему осталось до пенсии.

– Гусары! – зычно выкрикнул генерал. – Сержант Ванитов Валерий Николаевич… – генерал неожиданно замолчал и вытащил из кармана комбинезона платок.

Строй напрягся. Ванитов почувствовал, как у него под бинтом – обожжённая пулей ладонь ещё болела, – скопился пот, который разъел, растревожил, будто кислота, рану, – но на лице Ванитова ничего не отразилось, только рот сжался покрепче да на щеках обозначились маленькие желваки.

– Сержант Ванитов Валерий также награждён орденом Красной Звезды, – отсморкавшись, сказал генерал.

Некоторое время строй молчал, тишина образовалась, будто перед атакой – слышно было даже, как под землёй, где-то в далёкой глуби, перемещаются тихие воды, что никогда не видят света, звук этот был едва приметный, горький, зажатый, как звук неволи, – потом до генерала донёсся встревоженный шёпоток.

– Чем вы недовольны, гусары? – спросил генерал, колючим взглядом окинул строй и не получил ответа. – Ну?

– А где же звёздочка Героя Советского Союза? – довольно внятно проговорил Бессарабов, стоявший сзади Ванитова. Слова Бессарабова, которые он услышал, прошли мимо, словно бы Бессарабов ничего и не говорил.

– Ну? – повторил вопрос генерал. – Чего насупились, гусары? – генерал развернул орденскую книжку и прочитал: – Ванитов Валерий Николаевич…» Ванитов Валерий Николаевич, три шага вперед марш! Чувствуя, что у него вот-вот оборвется сердце – барабанные перепонки трещали от внутренних ударов, – Ванитов сделал три печатающих шага.

– Налев-во! – скомандовал генерал.

Ванитов повернулся налево.

– Ко мне шагом арш! – голос генерала прозвучал громче обычного, Ванитов с грустью вспомнил старую институтскую историю – вынес из вуза, который так и не закончил, со скамьи попал в армию, – в той истории речь идёт, правда, не о генерале, а о полковнике, но это уже всё равно – что полковник, что генерал. Ни полковником, ни генералом ему не быть. Полковник – начальник военной кафедры, – скомандовал студентам, целому строю: «От меня до следующего столба ша-агом марш!» – и не заметил промашки.

Сделав несколько чётких шагов, Ванитов остановился около генерала.

– Держи, гусар, – недовольно проговорил тот, но прежде чем отдать коробочку с орденом Ванитову, открыл её, показал, как в сером дневном сумраке светится рубиновая эмаль. – Имей в виду, Ванитов, орден – это всё равно, что дареный конь, а дареному коню в зубы не смотрят. Понял? – генерал смешно свёл выцветшие глаза к переносице, потом мрачно оглядел сержанта, ожидая, что тот рявкнет: «Так точно, товарищ генерал!», но Ванитов промолчал и генерал устало, по-стариковски хрипло сказал ему: – Иди, парень!

Тут кто-то из строя крикнул:

– А как же с обещанным званием Героя Советского Союза, товарищ генерал? – но генерал на выкрик даже глазом не повел, он даже бровь не приподнял – опять предпочёл не услышать и вместо ответа знакомым широким жестом вытащил из кармана комбинезона огромный платок. Генерал знал, что делал.

В части этот генерал больше не появлялся, но через месяц Ванитов случайно увидел его в Кабуле, куда привёз тяжелораненного, не выходящего из беспамятства майора Денисова – генерал водил по госпиталю инспекторов, прилетевших из Москвы. Был он одет более пригоже и ладно, чем в прошлые разы, но не это было главное: на широкой округлой груди генерала красовалась золотая звёздочка Героя. Ванитову показалось, что он узнал её – небольшую звезду, что-то тяжелое, чужое сдавило ему грудь, сделалось трудно дышать. Пока он откашливался, генерал с комиссией уже ушёл – втянулся в отсек, куда доступ был только высшему начальству, и за ним закрылась тяжёлая дверь – он так и не увидел, не узнал сержанта Ванитова.

Война продолжалась и главное на ней для Ванитова было не это – не награды, не золотая звездочка, главное было – уцелеть, выжить.

Время «Ч»

Ощущение собственной земли, той, где родился, своей деревни, городка, улицы, на которой жил, стократ обостряется, делается пронзительным, когда находишься от этой земли далеко-далеко. Она обязательно начинает сниться по ночам – сиреневая, нежная.

И чувствуешь себя тогда легко, свободно, счастливо, вслушиваешься в знакомые крики птиц, в шебуршанье воробьев в пыльной тополевой листве, в шорохи ветра и медовый звон летней тишины, и почему-то тебе обязательно кажется, что ты совсем еще пацан босоногий, не познавший грамоты и школы, учительских наставлений, что всё ещё впереди. Но вот какая вещь: ты знаешь, что произойдёт дальше, и, пока ещё ничего не произошло, волен изменить ход событий, и готовишься к томительному, сладкому щемлению сердца, к первым страданиям и первой радости, к боли и высоким взлётам над землёй – ты готовишься жить.

Но потом неожиданно оказывается, что всё это сон, явь же совершенно другая, и становится неловко перед самим собой, перед тем, что так обманулся… С годами приходит жизненный опыт – когда стукнет лет тридцать, – и тогда вряд ли уже человек обманывается, он воспринимает всё безошибочно, без иллюзий и парения над землей – всё как есть.

Где-то недалеко ударил выстрел. Звук откатился в сторону, пробежался по глиняному ломью гор, вернулся, вывел Князева из сна. Он вздрогнул, некоторое время боролся с самим собой – не хотелось расставаться с тем, что видел, но хочется, не хочется – это дело десятое. Кроме этих «хочется» или «хотелось» есть вещь жёсткая, которую, необходимо выполнять неукоснительно: надо. Надо – это приказ.

Даже если подойдёт взводный лейтенант Негматов – вроде бы, просто так подсядет к ребятам, достанет пачку сигарет, пустит по кругу, потом скажет: «Ребята, одно опасное дело есть, требуются добровольцы… Надо…» – то это «надо» будет как приказ.

«Надо» – великое слово, Негматов не будет попусту пользоваться им.

Недавно ночью стряслась такая вот неурочная стрельба, грохнул один выстрел, другой, а потом оказалось, что в соседний кишлак пришли они. Они – это душманы. Князев к ним всегда в третьем лице обращается, как к чему-то неодушевленному, – неодушевленному, но опасному: душманы бывают вооружены так, как и регулярные части не вооружаются, – до зубов. В прямом смысле слова. И чего только у них нет! И гранатомёты, и автоматы, и пистолеты, у каждого за плечами да на поясе целый склад патронов. Если всё повытряхивать, сложить в кучу, то гора-не гора, а нечто очень приметное обязательно получится. Ещё любят из буров – старых английских винтовок– палить. И все норовят из-за угла да в спину садануть – лицом к лицу редко выходят, кишка у душманов насчёт этого тонка, хоть и обучали их американские инструкторы, натаскивали и так, и сяк, по системе «на выживание», а всё равно кишка тонка.

Ножи специальные изобрели. По виду, вроде бы, и не нож, а детская игрушка, фитюлька, на скорую руку сделанная, свиристелка с кнопочкой, а нажмёшь на эту кнопочку – внутри «свиристелки» сработает пружина, со слепящей скоростью выбьет длинную тяжёлую иглу либо лезвие. За пятьдесят метров игла попадает точно в сердце, вот ведь как. Встречались такие штучки Князеву, держал он их в руках, рассматривал – грубо, вроде бы, сделаны, но работают безотказно, человека прошивают насквозь, бесшумно, словно брус сливочного масла. Если игла, то и след не сразу найдешь, крови нет, на теле только маленькая точечка-укол, а человек – чаще всего афганский партиец, активист – мёртв.

Ещё душманы любят в кяризах – земляных колодцах – обитать, прятаться там, пережидать. Кяризов этих в Афганистане полно, без них летом высохнешь, в песок обратишься, потому что кяризы – это вода. Почва здесь рыжая, даже трава – и та рыжая, словно кудри у крашеной девчонки, скрипит ржаво на ветру, а подцепишь её сапогом – рассыпается, воду не держит, всё пропускает сквозь себя, реки пересыхают, уходят невесть куда, летуют в земной глуби, и добраться до них можно только через кяризы. Иногда они бывают очень глубокие – дна не разглядеть, тянутся цепочкой вдоль пересохших речных русел один за другим, с птичьей высоты похожие на аккуратные кротовьи норки.

Вылезет иной бородач в чёрной чалме из кяриза, обстреляет людей из автомата и снова, как крот, скрывается в тёмном своем убежище. А там поди его сыщи: один кяриз подземным ходом соединяется с другим, с третьим – и так на многие сотни километров: душманы в прямом смысле слова проваливаются сквозь землю.

Где-то снова грохнул выстрел, глухой, стиснутый, словно стреляли сквозь ватный халат, над палаткой что-то тонко пискнуло, звук вызвал невольный холодок: Князев хорошо знал, что означает такой писк. Притиснулся к сухому, пропахшему землёй и неведомой растительной горечью матрасу, будто в него набили чернобыльника, но чернобыльник здесь не водится, вздохнул сожалеюще – всё-таки сон оказался сном. Пошарил около себя, нащупал ремень, брюки, панаму.

– Стреляют, – донёсся шепоток с соседнего матраса. Там лежал Матвеенков, первогодок, недавно только во взвод прибыл.

– Слышу, что стреляют, – проговорил Князев недовольно, – на окраине бьют. – Приподнял голову – движение было настороженным, бесшумным. Послушал: не скрипнет ли что, не треснет ли сухая былка, сучок, не попадет ли под чужую ногу пустая консервная банка, не раздастся ли встревоженный голос часового: ночную тишь за полтора года службы Князев привык слушать, как врач больного. Тот каждый случайный хрип-сип берёт на заметку, так и Князев. Нет, вроде бы, всё в порядке, слышны только шаги часового, спокойные, мерные, и Князев тоже успокоился: часовой, если что, предупредит, поднимет по тревоге. Сказал:

– Спи давай, Матвеенков. А то утром ноги таскать не будешь.

Тот в ответ произнёс рассудительно-философским тоном:

– Рискованно!

– Нынче время такое, что риск, говорят, сопутствует даже королям. Спи.

Матвеенков натянул на голову простыню и согнул ноги в коленях, будто школяр.

А Князев подумал о себе, как о постороннем, с насмешкой: «Нервишки-то сдают. А может, и не сдают, может, просто устал?» Усмехнулся жёстко.

Он, например, никогда не думал, что к звукам пальбы можно так быстро привыкнуть, всегда считал: стрельба – это сплошная бессонница. Но уже ровно через четыре дня после приезда в Афганистан Князев спал спокойно – первая оторопь, вызванная неизвестностью, боязнью огня и боли, прошла, минула и вторая оторопь, и Князев после команды «Отбой» проваливался в бесцветно-тёмный сон, как в воду, слух сам процеживал все звуки, фильтровал их и заставлял загораться в мозгу сигналы тревоги, лишь тогда, когда стрельба подкатывала буквально к самому порогу. А так Князев под все эти многослойные «трах», «бух», «тра-ра-рах» спал, как под обычные бытовые звуки.

Но однажды Князев вскочил с матраса, ударился теменем об алюминиевый стояк, закрутил головой ошалело, не мог понять, что же его так мгновенно разбудило, заставило тревожно забиться сердце – вон как частит, даже в висках больно, в горле образовалась горячая пробка. Увидел в фиолетовой прозрачной темени палатки, что не только он один вскочил, другие ребята тоже поднялись, ошарашенные, прибитые какие-то. Ну будто на каждого из них грохнулась сорванная взрывом балка. Тут совсем рядом горласто, ликующе-звонко, радуясь тому, что может дать о себе знать, прокричал петух.

Вот что их разбудило – крик петуха. Голос жизни, от которого они отвыкли. Зато привыкли к голосу смерти – к стрельбе. Наверное, это было правильно: раз есть опасность, раз стреляют – обязательно надо быть готовым к смерти; не к жизни, а к смерти, ибо люди, готовые только к жизни, погибают чаще, чем те, кто готов к смерти, вот ведь. Горькая это истина, но она «имеет место быть», как говорит Матвеенков, и её надо принимать такой, какая она есть. – Вы не спите, товарищ сержант? – снова донёсся из темноты сыпучий мальчишеский шёпот. Матвеенков хоть и натянул на себя простыню и укрылся ею с головою, а уснуть не уснул.

Запахло пылью. Пыль тут мелкая, мельче муки, ноздри забивает пробками, в глотке от неё постоянно сидит тычок, ничем его не вышибить, на зубах хрустит крахмально, такое впечатление, будто сырую картошку ешь – неприятная преснятина, никакого вкуса, вроде бы, а плечи судорогой перекашивает; пыль взметывается вверх, стреляет фонтанчиками, норовит в рот, в глаза попасть, бесшумно ссыпается со стен, ложится тонким шелковистым слоем на плечи. Цвет её рыжий-прерыжий, яркий. А ведь точно – из этой пыли можно готовить краску. Наверное, древние люди так и поступали.

Но здешняя пыль – семечки по сравнению с той, что Князев поел в пустыне, если брать на юг от города Герата. Там афганцы стояли, душманов к Герату не пропускали, и наши ребята были на учениях, тоже пеклись в пустыне, на барханах, как в печи. Днём там жара до семидесяти градусов поднималась – и ничего, терпели! Афганцы терпели, а наши ребята, они что, хуже? Ползали по песку, белые от соли, изучали тактику, сапёрное дело, пробовали себя в «шагистике» – строевой подготовке, случалось, и стреляли, если нападали душманы.

На вертолёте им доставили кинопередвижку, к ней плёнки, по ночам смотрели в пустыне фильмы. Ещё им забросили старый резиновый понтон и несколько эвкалиптовых веников – ребята за ними в Джелалабад летали. В понтоне бассейн устроили, а в палатке – баньку. Зажили, словно короли, акклиматизировались, и семидесятиградусное пекло сделалось им нипочём.

Вот только от пыли некуда было деться, пропитался Князев ею насквозь. Она и в кровь сквозь поры проникла, и к костям солевыми наростами прикипела – не то что здесь, в небольшом предгорном городке. Точнее, не в городке даже – в кишлаке.

Нет, не спится что-то Матвеенкову, снова парень заворочался под простыней, заскрипел пылью.

– Товарищ сержант, а у вас на родине осталась девчонка?

– Нет.

– И у меня нет. Не успел. Даже поцеловаться не успел. Ни р-разу, – шёпот Матвеенкова сделался скорбным и одновременно жалобным, смущённым. – Такая жизнь.

Самого себя парень жалеет. Князев усмехнулся – отвыкнет скоро Матвеенков от «изюма» и сантиментов, всё это уйдет. А жалость – это плохо, жалость – штука размягчающая, так и до слёз недалеко.

– Вы влюблены были когда-нибудь, товарищ сержант?

Сказать «нет» – значит соврать, сказать «да» – вызвать лишние расспросы.

– Спи!

– А это самое… Ну, родина снится вам, товарищ сержант?

– Бывает… – Князев снова напрягся: показалось, что он слышит не только шаги часового, а и ещё чьи-то, мягкие, неприметные, будто обувь идущего обёрнута тряпкой. Но нет – только показалось.

– Вы знаете, товарищ сержант, мне деревня моя снится. И дорога. Дорога по полю проложена, с одной стороны рожь цветёт и с другой – рожь, а в небе жаворонок висит. Поёт, поёт, поёт, напеться никак не может. Рожь, значит, цветёт, и тумаки из неё выскакивают…

– Какие тумаки?

– Зайцы. Помесь такая – серого зайца с беляком, мы их тумаками зовём. А друг друга у нас в деревне все зовут мурашами. Мураши да мураши.

– Мураш – это муравей.

– У нас в деревне все трудолюбивы, как муравьи. А рожь, ох, как краси-иво цветёт рожь – столбиками! Каждый колос, как камышовая головка, на мохнатую гусеницу смахивает. – Матвеенкову, похоже, страшно было оставаться одному в ночи, в этой фиолетовой темени, в которой ничего, даже собственных пальцев, поднесённых к глазам, не видно. Хоть и не один Матвеенков был – рядом спали ребята, – а всё равно одиноко себя чувствовал: ночь, она – шаманка, настоящая колдунья, лишает человека пространства, обволакивает его в кокон, и тесно человеку в этом коконе, трудно шевелиться и дышать, виски болят, лёгкие хрипят, и надо обязательно перебарывать самого себя. Вот Матвеенков и перебарывал, говорил, говорил, говорил, звук собственного голоса успокаивал его, придавал уверенности – вещь, понятная Князеву. – На гусеницу либо на яблочного червяка похож, – продолжал Матвеенков. – Мохнатый колос, будто из шерсти скручен, а через несколько минут из-под ости вновь вылезают мохнатушки. Удивительная это вещь, цветение ржи, ей-ей.

– Слушай, Матвеенков, кто-то из древних восточных поэтов, кажется Алишер Навои, сказал, что если хочешь быть здоровым – меньше ешь, хочешь быть умным – меньше говори.

– Намёк понял, товарищ сержант. – Матвеенков не обиделся, он ещё не научился обижаться, это у него впереди, снова свернулся в калачик под простыней и затих. Пыль крахмально заскрипела под ним, звук был вяжущим, вызывающим чёс на зубах.

Если ночью случается стрельба и каждый звук обретает особый смысл, делается объемным, таит в себе опасность, то утро бывает безмятежным, чистым, в жёлтом задымленном небе прорезается яркий, искристый желток солнца, желток краснеет, румянит всё вокруг, делает поджаристым: и стены домов поджаристы, словно боковушки пшеничной буханки, и земля, и камни, и редкие деревья. Дуканы – мелкие магазины, лавчонки, киоски, лавки – распахивают свои двери: входи, народ, не стесняйся. Подле дверей мотается из стороны в сторону черноглазое пацаньё – это зазывалы, они родителям да торговцам в «деле» помогают. Им в школу надо ходить, сейчас лето – самая горячая школьная пора, а они… Грамоты ещё не знают, но довольно лихо лопочут по-английски, по-французски, по-турецки, по-русски, всё схватывают на лету.

Вчера Князев, проходя по базарчику, увидел на дверях одного дукана объявление, написанное по-русски на листе ватмана зелёным фломастером. Буквы хоть и были начертаны сикось-накось и слова перевраны, но смысл передавали правильно: «В наш дукан поступили новый кожаный изделия и дублёнки».

Это специально для их взвода, лишь недавно прибывшего сюда, написано. Верно говорят: «Реклама – двигатель торговли». Князев невольно хмыкнул. Какой двигатель? Двухтактный, от старой мотоциклетки, который трещит, плюется сизым дымом, воняет гарью? Или вечный двигатель, тихий, существующий только в сказках? На чём работает движок? На солярке, керосине, на «семьдесят шестом» бензине или «девяносто третьем»? В этом тоже надо разобраться.

…Матвеенков двигался рядом – маленький, круглолицый, с оттопыренными ушами. Панама на гладкой голове вертелась, как тарелка. Матвеенков часто оглядывался: всё ему тут было интересно.

– Смотри, товарищ сержант, какая девчонка! Класс! – Матвеенков стрельнул взглядом по тоненькой фигурке, показавшейся в глиняном проулке. Князев посмотрел в проулок. – Небось в школе учится, – сказал Матвеенков. – Из хорошей семьи.

Но девчонка эта в школе не училась и вряд ли вообще знала грамоту – она была замужней женщиной. Хотя по возрасту могла ещё считаться девчонкой – ей было лет пятнадцать-шестнадцать, не больше.

– Тут замуж, Матвеенков, женщины рано выскакивают. Смотришь иногда: идёт девчонка, нежная, глаза маслиновые, удлинённые, чёлка на лбу, улыбка во все зубы, детская, открытая – ну школьница, обычная школьница, в седьмом классе учится или в восьмом, а на деле оказывается: у этой школьницы уже трое детей и четвертый намечается. Так и эта девочка!

– Ого! – взрослым понимающим тоном воскликнул Матвеенков. – А паранджа где же? Ведь замужние женщины паранджу носят.

– Не паранджа, а чадра. Раньше все носили, сейчас только те, кому чадра нравится.

– Либо когда муж потребует, – Матвеенков хмыкнул. – Для полноты семейного счастья.

– Да, либо если муж потребует. Чадра разного цвета бывает. Фиолетовую, тёмно-синюю и чёрную носят пожилые женщины, голубую, сиреневую, охряную, песочного цвета – молодые.

– Ар-рифметика! – Матвеенков снова хмыкнул. – Какой же тут принцип?

– Принцип один: чем старее женщина, тем темнее чадра.

– Старых женщин, товарищ сержант, не бывает. Существует французский счёт: женщина до двадцати пяти лет и женщина двадцати пяти лет. Только два возраста. – Матвеенков сложил указательный и большой пальцы в колечко, потряс «фигурой» в воздухе. – Только два. А вы, товарищ сержант… – Матвеенков исказил голос, нагнал в него скрипучести, хриплых, прокуренных тонов: – «Чем старее женщина, тем темнее чадра».

Рассмеялся Князев, ничего не сказал Матвеенкову, натянул ему на нос, как детсадовцу, защитную солдатскую панаму.

Поглядеть со стороны на этих двоих – невольно покажется: беззаботная жизнь у ребят, никакой опасности они не чуют, талдычат о чём-то своём, подначивают друг друга, дурачатся. Возраст у людей тот, когда приходится тормозить, останавливаться на перепутье, в изголовье вилки – один рожок вилки в одну сторону нацелен, другой в другую, – и надо выбирать, куда пойти, то ли влево, то ли вправо… А как узнать, где слаще доля?

Но это только кажется, что два солдата беззаботны, будто бабочки-однодневки, у которых срок жизни, как у спички, пых – и нету. Князев внимательно следил за всем, что происходило, даже выщербины на глиняных, плотно спёкшихся стенах дувалов отмечал– не от пуль ли они. И угрюмую настороженность одних домов, от которых веяло недобрым, вызывая оторопь и закаменелость под лопатками, – а вдруг сейчас из этого дома хлестанет выстрел? – отмечал Князев, и распахнутость, доброжелательность других: заходи в такой дом – желанным гостем будешь, хозяин последнее отдаст, чтобы напоить-накормить. И пыль, поднявшуюся недалеко, в унылых рыжих горах, похожих на глиняные горбы, – уж не люди ли там идут, не подоспеет ли душманская банда, чтобы почистить улочки здешнего полугородка-полукишлака пулеметной капелью?

И такое может случиться. Обстановка заставляет ко всему быть готовым. Но кто верит в смерть в двадцать лет, когда всё доступно, всё свершается легко, дождик и тучи, едва появившись, проносятся со слепящей скоростью и исчезают, словно их и не было, на душе заря играет розовыми волнами, словно бы перекатывается с места на место утреннее солнышко, лицо человека безмятежно и счастливо. Кратка и несерьезна печаль в такие годы, думается только о хорошем.

А опасность, она остро начинает ощущаться только тогда, когда хлебнёшь кое-чего вдосталь да научишься отличать чёрное от белого, и только на крайние их точки: вот это, мол, чёрное, а это – белое, но и переходные ступени – все оттенки серого. Серое, как известно, рождается из смеси чёрного и белого. И вообще, кому хочется, чтобы его схарчили, съели черви? Никому. Вот и будь, человек, внешне безмятежен, ясен, словно солнышко, улыбайся и жмурься, разморенный теплом, безмятежным жёлтым небом, лёгким движением ветра, который прохлады не приносит – лишь обмахнет лицо и умчится, волоча за собою невесомый столб пыли, а внутренне – держи ушки на макушке, топориком, замечай всё и вся и дружка своего, как всякий опытный солдат, тому научи. Нельзя позволять себе расслабляться. Даже во сне, даже в большой одури при температуре тридцать девять и восемь, когда на черепушки раскалывается голова, глаза светятся, будто у кролика, красно, слезливо, страшновато, и жить совсем не хочется – всё равно живи, будь начеку. Не для себя, для других.

Забьётся гулко, нездорово сердце, заслонит своим боем все звуки вокруг – уйми сердце, чуть ли не собственной рукою стисни его, зажми, в клубок сложись, тенью самого себя сделайся, но держись – ведь за тобою стоят твои ребята, связчики-братья – как в альпинизме, где люди опасные участки проходят в связках, – и от тебя, от того, какой ты, собранный либо, наоборот, раскисший, превратившийся в варёный изюм – хоть компот из тебя готовь, зависит жизнь их.

В конце улицы промелькнула машина. Такси. Старый французский «ситроен», окрашенный в жёлто-белый цвет, за ним ещё одна машина, тоже такси, только краска была другой, чёрно-белой. Похоже, машины эти пригнали из Кабула. То ли свадьбу какую обслуживают, то ли принято решение, что столичные такси должны работать и в малых городках, кишлаках и селеньицах, прижимающихся к горам. Тут всё живое жмётся к горам. У каменных рыжих круч и защиту проще найти, и от ветра укрыться, и топливо – живучую жилистую арчу – сыскать. Топливо тут зимой дорогое – дороже зерна…

Вслед за такси, мгновенно скрывшись в тяжёлом пылевом облаке, мелькнула тележка хазарейца – тёмного, словно сажей припыленного, проворного – вон как тянет человек грузовую тележку, от машины не отстает. Обычно хазарейцы угрюмы, голос подают редко, говорить – почти не говорят, будто не знают языка либо вообще немые от рождения; работа у них одна – перевозить тяжести. Выходит, что и душа у хазарейца – в тележке, в колёсах, в копнах сена, в узлах и баулах, в мешках угля, которые ему приходится возить. Не позавидуешь хазарейцам – самым молчаливым, самым бедным людям Афганистана. Иная судьба им необходима, иной уклад, иные заботы, и не за горами всё это. Пора хазарейцу с тележкой прощаться и переходить на механическую, бензиновую тягу.

– Что это за машины? – сдёрнув панаму с носа, деловым тоном поинтересовался Матвеенков.

– Такси, – односложно ответил Князев, но односложность ответа не для Матвеенкова: ходячий лопоухий колобок, подражая Князеву, старался всё на ус намотать, всё понять. Поговорка про то, что любопытные мало живут и вообще «любопытной Варваре нос оторвали», выдумана ленивыми людьми для потакания собственному безразличию, для оправдания своей лени. А если припекает, если опасно, то выживает, извините, только любознательный человек, который по звуку пули узнает, откуда она выпущена, а по хрипу выплюнутого из горловины гранатомёта заряда – где эта железная смерть шлёпнется. Есть вещи, которые собственным горбом да собственной «мозгой» только и познаются.

– А почему они разного цвета, такси-то? – любопытствовал Матвеенков. – Потому что принадлежат разным частным компаниям?

Снова покрутил Матвеенков круглой головой налево, направо. Сейчас обязательно ещё какой-нибудь вопрос задаст, не утерпит ведь. Голова у Матвеенкова крутится, будто вместо шеи у него хорошо смазанная втулка. Панама, в свою очередь, так же на голове крутится, словно новенькая, ещё не помятая миска. Панама у Матвеенкова действительно новенькая, невыцветшая, болотно-защитного, военного, как почему-то принято считать, тона, хотя такой цвет моден и на гражданке, особенно у форсистых девиц. А у Князева панама на износе – он в ней и патроны хранил, и кашу ел, и воду пил, и вместо утирки пользовался, – выцвела, обелесела, сделалась мягкой, как салфеточная бумага, которая нежна и невесома. В общем, настоящий головной убор солдата.

– А что такое час «Ч», товарищ сержант? – неожиданно спросил Матвеенков.

– Час «Ч»? Читал я об этом в военной литературе. Только не час, по-моему, называется, а время «Ч». Хотя обозначает действительно час. Час, когда атакуют окопы противника. Час, к которому… в общем, долго и трудно готовятся. Это час, когда человек, наверное, сжимается донельзя, в комок нервов, превращается, что называется, в час-экзамен. Это, может быть, один-единственный час в жизни человека, другого такого не выдастся. По-моему, так.

– Звучит как торжественно: время «Ч», час «Ч»!

– Обычно звучит, по-военному.

– Вы не романтик, товарищ сержант.

Улочка, по которой они шли, была рассечена отрогом – глиняным, запыленным рыжей мучнистой пылью спуском, ведущим к базару. Базар, как и сам спуск, был всегда забит народом. Тут толкались какие-то дремучие старики, наряженные в тёмное, торговали камнями, серебром, поделками под старину. Словно бы объединенные какой-то общей тайной, стояли старики в выгоревших чалмах, с неподвижными, словно бы застывшими в неком мудром спокойствии, глазами и торговали «кровью земли», как тут называют мумиё.

Мумиё здесь продается практически на каждом углу. Коричневый липкий ком, обернутый в квадрат целлофана, стоит пятьсот афгани. Но это сырое мумиё, его ещё надо очищать или, как иногда говорят, варить. Для этого ком «несваренного» лекарства надо полностью растворить в кипяченой тёплой воде, потом процедить через два-три слоя марли, выкинуть крупную взвесь, в которой, бывает, попадаются даже камешки, затем слить в сковородку либо в противень – это ещё лучше, чтобы была побольше площадь испарения, – и поставить в тёплое место. Через неделю вода улетучится, останется чистая вязкая масса. Это и будет мумиё.

Сколько Князев ни спрашивал, как добывается мумиё, ни разу не получил ответа. Хотя слышал, что лекарство надо брать высоко в горах. Достать его непросто – пешком нужно ходить по каменным скользким отвесам, мрачным и гибельным, где ничего живого нет, заглядывать в расщелины, выбоины, раковины, выковыривать оттуда кремешки, смолу, нюхать, будто табак-насвой, брать на зуб. Мумиё имеет резкий запах и такой же резкий, крапивно-жгучий вкус. Есть, как слышал Князев, хорошо оснащённые умельцы, которые ходят по горам и осматривают в бинокль гребни, стенки, отвесы, каменные зубья и «жандармы» – отдельно стоящие рыжие обабки, высокие, с выщербленными лютыми зимними ветрами макушками.

Если в бинокль неожиданно попадает чёрная, слабо мерцающая на солнце сосулька, то ходок снимает с плеча винтовку, подводит мушку под корешок сосульки и нажимает на спуск. Пуля подрубает корешок – и сосулька летит вниз. Очень часто она оказывается отёком мумиё. Но всё равно в ломину, заполненную «кровью земли», умельцу не забраться – для этого надо быть скалолазом высшего класса, поэтому он потихоньку отколупывает пулями мумиё наверху, а собирает его уже внизу. Но ходят ли сейчас такие умельцы по горам, Князев не слышал. Душманов ведь полным-полно, вместо лекарства можно и на пулемёт нарваться.

– Мумиё, – выдохнул Матвеенков протяжно, сипло, – вот бы мне в деревню этого лекарства привезти, а! Говорят, кости от него очень хорошо срастаются.

– Мало ли что говорят, – неопределенно отозвался Князев. Что-то в мрачных неподвижных глазах и твёрдых лицах торговцев ему не понравилось. Тут ведь иногда как бывает: работает дехканин в поле, мотыгой землю ковыряет – вроде бы, делом занимается, мирный человек, которого надо охранять, защищать, а ночью этот мирный человек отбрасывает мотыгу в сторону и хватается за автомат. Так и эти почтенные старцы неопределенного возраста, которым и тридцать пять лет может быть, и семьдесят: стоят с комками мумиё, завёрнутыми в целлофан либо в лощеную бумагу, вроде бы, торговлей занимаются, а сами высматривают зоркими глазами, что кругом происходит, запоминают всё, при случае могут даже ножом в спину пырнуть – пырнуть и испариться. Ухо с ними надо держать востро.

Налево за базаром, на пустыре, было разбито несколько больших брезентовых палаток-шатров. В палатках тех были сложены три дизеля, привезённых недавно на машинах – с большим причём трудом, через горы, по узенькой дороге; ещё генераторы, кое-какое оборудование – в общем, всё, чтобы этому полукишлаку-полугородку можно было дать электричество. Палатки с электростанцией охраняли пятеро афганцев и отделение из Негматовского взвода.

Вдруг за базаром сыро громыхнуло, грохот уничтожил все звуки вокруг, небо откатилось, оторвалось от земли, словно бы освобождая пространство высокому грязному снопу, взметнувшемуся около глиняного дувала, окружающего базар.

«Граната» – мелькнуло у Князева в голове. Глянул налево, туда, где стояли палатки. У палаток было тихо, значит, били справа. Князев сжался. От утренней безмятежности, блаженства, от тиши и непритязательного ленивого разговора, который они вели с Матвеенковым, следа не осталось: внутри, под сердцем, будто коптюшечка запалилась – слабый костерок, заставляющий держаться в напряжении, хоть и немного в нём дровишек, а держит каждую жилку, каждую мышцу в натянутом состоянии, и Князев всегда бывает благодарен этому костерку за то, что не дает он раскисать.

Оглянулся на торговцев «кровью земли» – как они поведут себя? Те смотрели внимательными, цепкими глазами, в которых от спокойствия и мудрости – «все мы перед вечностью равны» – тоже ничего не осталось – лишь колючесть и ночная тяжесть, в которой не было ни одного огонька. «Ведь точно, душманы». Недаром перевод слова «душман» на русский язык означает «плохой человек». Но поди проверь, кто они, плохие или хорошие. Тут же предъявят документы, справки с печатями, хотя в карманах халата этих справок найдётся, наверное, добрых полдесятка, будто бы других документов не бывает, все справки, справки, справки, а затем заявят, что «шурави» – советские обижают мирных дехкан. Да потом, не могут они с Матвеенковым проверять афганцев, не имеют права, это должны делать сами афганцы. Но эти цепкие, изучающие глаза, старающиеся забраться даже под китель… Князев даже плечами передёрнул. Покосился на Матвеенкова: как он?

Матвеенков был спокоен. Только глаза округлились, сделались ярко-жёлтыми, словно яичный желток, совиными.

– Из гранатомёта били? – шёпотом поинтересовался он.

– Из него, – проговорил Князев тоже почему-то шёпотом.

Поймал себя на том, что ему не хочется, чтобы его голос услышали торговцы, засекли, потому он и говорит сипловатым, просквоженным горным ветром шёпотом. В следующий миг услышал близкое, хриплое, выбитое изо рта резким дыханием:

– Князе-е-ев!

Увидел, как из бокового проулка, перепрыгнув через глубокую, с запыленным красным дном канаву, выбежал лейтенант Негматов.

– За мной! – скомандовал Князев своему подопечному.

«Не дай бог, кто из наших попал, не дай бог», – забилась, заметелила, словно подбитая птица крыльями, мысль.

Громыхая сапогами, чувствуя сзади топоток лёгкого, совершенно невесомого на бегу Матвеенкова, Князев промахнул базар, стараясь никого не сбить. Не то жахнет своим телом какую-нибудь старушонку – международный скандал тогда получится. Прижался к боковине дувала, огораживающего лавки базара, за которым грохнул взрыв, выглянул на улицу. Сзади ему ткнулся лицом в лопатки Матвеенков, чуть не опрокинул, Князев хотел было выругаться, но сдержался, зажал в себе дыхание.

Улочка была пуста, словно взрывом с неё сдуло всё живое. У палаток-шатров было тихо, никто не маячил, часовые залегли за мешки с песком. А справа, совсем недалеко от них, нырнув капотом в придорожную яму, заросшую высокой, смахивающей на полынь травой, стояла «Нива», с распахнутыми дверями и напрочь вынесенными стёклами; над крышей взметывалось слабенькое синеватое пламя, высоко задранный багажник, схожий с сундуком, был снесён. Князев поморщился от боли и внутреннего оцепенения. Бывает такое: схватит жёсткая, одубелая рука сердце, сдавит так, что невозможно дышать, горло обмокрит чем-то противным, липким, выбьет слёзы из глаз – и нет никаких средств, никакого лекарства, чтобы с этим бороться. Было ещё другое: Князев чувствовал, что ничто уже не сможет помочь двум людям, лежавшим в красной пыли.

– Вперёд! – скомандовал Негматов и, гибкий, лёгкий, в выгоревшем солдатском кителе, к которому были прицеплены офицерские погоны с тёмными защитными звёздочками, не останавливаясь, вынесся на улицу, побежал направо.

Один человек, с посечённым оспой круглым лицом и висячими усами, делающими его похожим на запорожца, лежал, неловко подогнув под себя ноги. Живые никогда не подгибают под себя так ноги, если конечности, естественно, не перебиты, обязательно стараются освободить их, снять нагрузку – значит, этот человек был мёртв. Князев всмотрелся в его лицо – лицо было незнакомо, и Князева немного отпустило. А вот второй человек ещё шевелился в пыли и старался поднять голову, но что-то, вероятно, внутри у него было перебито, и он никак не мог приподнять её и от сознания собственного бессилия, беспомощности растягивал губы в мученической улыбке. Этот человек был хорошо знаком Князеву, он командовал афганскими ребятами, охранявшими палатки с электростанцией. Из углов рта раненого вытекали яркие тонкие струйки крови, непроницаемо-маслиновые глаза от боли посветлели, сделались водянистыми, прозрачными, выжженными изнутри, плескалось в них что-то горькое и одновременно яростное, жгучее. Жилистыми, большими руками, на которых вспухли узлы вен, а сквозь крупные поры проступила сукровица, раненый хватал спекшуюся землю, мял, дробил. Руки у него были сильными, добрыми, умели и любили делать любую работу. Пальцы – длинными, ловкими, с утолщениями на концах – наросли мозоли, с твёрдыми, крупными, покрытыми коричневой пылью ногтями. Работать бы да работать таким рукам, да теперь уже всё – отработались. Матвеенков вновь, как и у базарного дувала, ткнулся Князеву лицом в спину, задышал сипло, часто, загнанно, поглядел на лежащих и задавленно, тоненько, по-щенячьи заскулил.

– Отставить! – бросил Негматов жёстко.

Матвеенков сжался, будто мышонок. То, что он видел, было ему внове.

Человека, лежавшего подле убитого, звали Киямуддином. Негматовские ребята переиначили его имя на свой лад и величали Дядей Федей. Он действительно напоминал какого-нибудь ростовского либо кубанского дядю Федю – сельского силача, что запросто двумя пальцами мнёт монету, и будто это не монета, отчеканенная из плотного жёсткого металла, а податливый хлебный мякиш, который, как хочешь, так и раскатывай, от куска свинца отщипывает крошки и плющит их, скругливает в дробины, поднатужившись, рвёт пополам каленый новенький напильник, не то что истончившийся, поеденный ржавью, старый, стёртый, – на новый напильник сила недюжинная требуется. Лицо у Киямуддина было круглым, словно каравай хлеба, добрым и каким-то затейливым, с хитрецой, будто бы Киямуддин всегда в заначке держал какой-нибудь фокус, которым готов был удивить и любопытного сопливого мальца, и взрослого человека, либо одарить конфетой или блескучей, радостной, как рождественская игрушка, безделушкой, каких у Дяди Феди было полным-полно в бездонных карманах широких брюк. Брюки эти Дядя Федя, естественно, никогда не гладил – он был холостяком, закоренелым и уверенным в себе, уже старым, как он считал, для жениховства. Хотя имел на «балансе» всего-навсего тридцать восемь лет. На коленках брюки отдувались, вольно полоскались на ветру, были белёсыми, оттого Дядя Федя часто оглаживал их руками.

– Пришла пора к Аллаху отправляться, пришла, – выдохнул Дядя Федя шёпотом, выгнулся на земле, пытаясь приподняться, но из этого ничего не вышло, и он сник, снова улыбнулся виновато.

Он был из тех простых, а точнее, «простодырных», по определению Виктора Астафьева, людей, которых и на Руси полным-полно, что больше всего на свете боятся причинить кому-нибудь неудобство, беспокойство, даже когда умирают. Они стесняются, забиваются в угол, отходят без вздохов, считают, что негоже обременять своей смертью других, тревожить, но когда такие люди уходят, то в мире образуется дырка, без них бывает пусто и горько, в глотке глохнет крик, а сердце отказывается работать.

– Вот и не поступил я в техникум… – Дядя Федя захрипел, струйки крови, сочившиеся изо рта, сделались густыми, быстрыми, пульсирующими, словно кто-то выталкивал кровь изнутри, в плечах поломано хрустнули кости, звук был неожиданным и больным, куда хуже, чем хлопок выстрела либо сочное чавканье пуль, влипающих в рыхлую, перемешанную с песком землю.

Негматов подсунул под Киямуддина руку, приподнял.

– Крепись, Дядя Федя, крепись, – проговорил он как можно бодрее и, когда Киямуддин протестующе сузил осветленные болью глаза, мотнул головой утверждающе: – Мы ещё, Дядя Федя, на твоей свадьбе попляшем.

– Не-ет, – прошептал Дядя Федя, склонил голову к плечу, провёл окровавленными губами по воротнику ковбойки, испятнал её. – Всё, Heгматов, всё-ё-ё.

– Князев, живо за машиной! – скомандовал Негматов. – Матвеенков остаётся со мной. – Поглядел вслед Князеву, поморщился, видя, как тот тяжёлыми, заскорузлыми кирзачами взбивает густую красную пыль, потом отвёл взгляд, стрельнул глазами в сторону, стараясь понять, откуда могли стрелять. Гранатомёт не дальнобойный бур, из-за гор из него палить не будут.

– Не ищи, откуда стреляли. И машина не успеет, Негмато-ов. – Киямуддин дёрнулся: Негматов причинил ему невольную боль, переворачивая и примериваясь резиновой пухлой скруткой индивидуального пакета к ране. Но пакет годился только для пулевой рваной раны, одной раны, а спина Киямуддина уже опухла и оплыла кровью – её истыкало множество гранатных осколков, тут десяток пакетов нужно. – Не надо, Негмато-ов, – простонал Киямуддин, – не мучай меня.

Негматов, похоже, попытался проговорить что-то успокаивающее, ласковое, способное утишить боль, но сорвался, помотал головой, всхлипнул, отвернулся в сторону. С Киямуддином его связывала дружба, много вечеров просидели вместе, много разговоров, песен осталось позади: Киямуддин, как и Негматов, говорил по-таджикски, он тянулся к советскому лейтенанту, а тот, в свою очередь, тянулся к Киямуддину.

– Потерпи, потерпи, Дядя Федя, – справившись с собой, пробормотал Негматов, сунул пакет в карман бриджей, снова стрельнул глазами в стороны: откуда всё-таки могли бить из гранатомёта, вот вопрос, а? Ударив один раз, могут ударить и второй, накрыть всех троих, но дома окрестные были тихи и испуганы, из-за дувалов никто не высовывался, даже базар, вечно гомонящий, беспокойный, и тот, кажется, притих, ушёл в тень. – Потерпи, я тебя сейчас перебинтую. – Негматов достал из сумки бинтовой валик, зубами содрал с него обертку, потом осторожно стащил с Киямуддина рваную окровавленную рубаху и начал широко, быстро бинтовать.

Застонал, запришептывал, хватая воздух губами, Киямуддин, сжал плотно глаза, выгнулся телом, выскальзывая из рук Негматова, замычал, закрутил головой яростно – видать, гранатные осколки перерубили в нём какой-то важный нерв, жилу или мышцу.

– Не на-адо-о, поздно-о уже, – угасающе сипел Киямуддин. Из-под стиснутых век его выкатились прозрачные жгучие капельки, поползли вниз по щекам, оставляя мокрые следы, и, смешиваясь с кровью, набухали на ходу, делались клюквенно-алыми, страшными. Добравшись до слома нижней челюсти, зависали. Руки у Негматова были заняты. Он, давя в себе догадку, что Киямуддина действительно поздно перевязывать, все равно умрёт, осталось совсем немного, малая малость до рубежа, у которого кончается жизнь, зачастил незнакомым поспешным голосом:

– Ты держись, Дядя Федь, ты держись, пожалуйста, а! Ты держись. – Краем уха поймал рокот мотора – за базаром, скрытая дувалами и домами, шла машина, и, ещё не зная, что это за машина, может быть, такси или легковушка, занесённая сюда в недобрый час, проговорил убеждённо, словно бы уже видел машину: – Вот и колёса едут, Дядя Федя. Сейчас мы тебя в госпиталь. Ты только до госпиталя продержись, ладно, а? Продержись.

Не ошибся Негматов, машина действительно была своя – помятый, крепко потрёпанный «уазик», одышливый, с простреленным нутром, но ещё очень прочный, верткий и надёжный – тот самый автомобиль, который невольно вызывает уважение, нежность, к нему относишься, будто к живому существу, способному также отозваться лаской, нежностью, преданностью – словом, добром на добро. За рулём сидел ефрейтор Тюленев, молчаливый, в очках, с внимательными, сосредоточенными глазами солдат, на которого всегда можно было положиться, и хватка у него крепкая, и натура спокойная, выжидающая, с трезвым расчётом, какая, собственно, и положена солдату. Брезентовый верх «уазика» был срезан. Даже железные стоечки, на которые натягивают брезент, были спилены. Иной умелец, помешанный на технике, счёл бы это издевательством – надо же как обкорнали машину, красоты, привычности лишили, и во имя чего, спрашивается? Оказывается, есть во имя чего. Заставила жестокая необходимость. Сколько бывало уж случаев: идёт «уазик» по дороге, тишь кругом, благодать, солнце светит, пыль игривыми клубками выхлёстывает из-под колёс, никакой опасности, вроде бы, как вдруг из далёких камней начинает бить автомат. От пуль спасение одно: поскорее выбираться из «уазика» и нырять в кювет и оттуда уже отбивать нападение.

Но легко сказать – выбираться! У «уазика» дверцы неудобные, застрять в них просто, обязательно образуется пробка, кто-то своим телом выход забьёт, и тогда всё кончится плачевно – пули покромсают живую человеческую плоть. Другое дело, когда нет брезентового верха, из кузова сразу можно выпрыгнуть на землю, кубарем скатиться в кювет и уж там осмотреться, занять, если надо, оборону.

Здесь всё заставляет человека заглядывать в себя, пересматривать начало начал, отделять от прошлого шелуху, всё легковесное, что накопилось за годы, сдавать за ненадобностью на склад, оставляя только память, разложить всё аккуратно по полочкам, приметить, что где находится, чтоб в случае ностальгических приступов извлечь и вернуть на старое место – и только память будет в случае душевной квелости греть: в общем, опасность требует от человека перерождения. И ничего тут поделать нельзя. Вот смотришь, у иного бывшего «кухонного жителя» и появляется особая сметка, страсть, желание усовершенствовать некие технические приспособления: отрезать брезентовые верха у «уазиков», спилить стойки или скрутить синей изоляционной лентой автоматные рожки, спаривая их крест-накрест, чтобы не ковыряться в опасную минуту, не выдергивать из подсумка новый рожок, не терять на ненужные движения время (при нападении душманов десятая доля секунды стоит порою человеческой жизни, кто быстрее, тот и побеждает), а мгновенно поменять один рожок на другой, уже привязанный лентой к первому, и снова вести стрельбу. Словом, верно говорят: голь на выдумку хитра, хотя бывшие «кухонники» – далеко не голь, а обычные, росшие на папиной-маминой тепличной еде ребята.

– «Уазик» пришёл, – Негматов отвердел лицом, умолк, губы у него запеклись, заскорузли, сжались в твёрдую прямую линию, в чёрных непроницаемых глазах завспыхивало, замерцало что-то синее, далекое, непрощающее.

«Уазик» описал дугу, тормознул и стал так, чтобы в случае стрельбы люди были защищены его корпусом. Тюленев был опытным парнем. Скрипнул тормозом-ручником, подтягивая его, выпрыгнул из машины, следом за ним Князев, тяжело бухнув сапогами о землю. Затем спрыгнула девушка, сидевшая рядом с водителем, – невысокая, ладная, подвижная, в кремовой хлопчатобумажной форме, перетянутой офицерским ремнём, на котором висела масляно-жёлтая, сшитая из хорошей кожи кобурка небольшого пистолета. Негматов знал её – Наджмсама, две недели назад прибыла из Кабула, партийная активистка, славная девчонка с нежной душой и пронзительно-синими, яркими, как диковинный, любимый женщинами камень лазурит, глазами, в которых никогда не истаивала ясность и надежность, свет доверия, чего-то очень доброго. И, глядя на Наджмсаму, каждый думал, что этой девчонке не воевать бы, не рисковать собой – она ведь для жизни создана, а не для смерти. Ей бы радовать людей, петь песни, печь хлеб и варить пачу – вкусный суп, напоминающий знаменитый армянский хаши, на медленном курном огне мангала жарить чопан – шашлык, растить детишек.

– Наджмсама, – Киямуддин попробовал улыбнуться, но боль тенью пронеслась по его лицу, сплюснула черты. Будто утюгом прошлась, вдавила рот внутрь, из уголков губ выбрызнули струйки крови. – Прости, Наджмсама, – прошептал Киямуддин.

– Киямуддин, Киямуддин! – Наджмсама трясла его за плечо, но Киямуддин уже закрыл глаза, ему было худо, болевая тень снова стремительно пронеслась по его лицу, и Киямуддин не отозвался на зов Наджмсамы.

– В машину! – скомандовал Негматов. – Поезжай в госпиталь ты, Князев, и… – Негматов взглянул на Матвеенкова, что-то сомневающееся, холодное промелькнуло у него в глазах: Матвеенков был ещё необстрелянным романтичным школяром, а вдруг какая-нибудь беда в дороге приключится, на засаду нарвутся?

– И Матвеенков, товарищ лейтенант, – подсказал ему Князев. Хоть не дело это, когда младшие приказывают старшим, Негматов поморщился и согласно наклонил голову.

– И Матвеенков! – Снова поморщился, будто боль резанула его по глотке: ему было жаль Киямуддина, и он сам готов был довезти его до госпиталя, но нельзя – взвод не должен оставаться без командира. – Поезжайте! – махнул он рукой.

Киямуддина положили в кузов, Матвеенков сел на пол, приподнял голову раненого, устроил у себя на коленях. Киямуддин попытался что-то сказать, но не смог, из углов рта только тянулись-текли слепяще-красные струйки. Извиваясь, струйки уходили под воротник рубахи. Матвеенков сделал неосторожное движение головой, панама на макушке крутанулась, Матвеенков прихлопнул её рукой, посмотрел на Наджмсаму – не видела ли она? Наджмсама в другой раз обязательно бы прыснула, но тут только горько улыбнулась, взяла у Князева кусок бинта, стёрла кровь у Киямуддина со рта.

Покрутил головой Матвеенков, стряхнул клейкий комок, приставший к рубахе Киямуддина, стал сосредоточенно глядеть вперед, куда-то Тюленеву под локоть, где, как в бойнице, была видна голая, ярко высвеченная солнцем дорога.

– Киямуддин, Киямуддин! – позвала Наджмсама Дядю Федю, но тот, надломленный, не отозвался, лежал, закрыв глаза, в нём что-то похрустывало, скрипело само по себе, будто ломались кости, хрящи, лопались сухожилия и мышцы, боль, передёрнув лицо, застыла на нём, сделала мученическим, чужим, незнакомым. Наверное, такие лица имели когда-то в прошлом древние святые, люди, к которым тянулись, шли на поклон, спрашивали совета, просили за них помолиться.

В глаза Матвеенкову ударил горячий ветер, он заморгал, шмыгнул носом: стеснялся слёз, выбитых ветром. А может, они вовсе и не ветром были выбиты? Князев тоже подозрительно отвернул лицо в сторону, цепляется узко сощуренными глазами за камни, страхует машину, вдруг из-за рыжих, дышащих печным жаром валунов (уж очень быстро раскочегарилось солнце, спорая у светила прыть, оглянуться не успеваешь, как в черепушке вскипают мозги) выскочат душманы? Но, наверное, это только кажется, что Князев страхует машину, на самом деле он просто-напросто, как и Матвеенков, стесняется своих слёз, скрывает их. Оттого что и Матвеенков усвоил эту истину, ему сделалось легче.

– Киямуддин! – снова позвала Наджмсама. Под колеса «уазика» попала каменная горбина, машину встряхнуло, Киямуддин застонал и открыл глаза. Взгляд его прояснился, он попытался поднять руку, потянуться к Наджмсаме, но не смог, рука не слушалась, не гнулась, была чужой. Киямуддин застонал, изо рта снова выбрызнула кровь, и Наджмсама стерла её с губ бинтом.

– Кто в тебя стрелял, Киямуддин? Кто?

– Если бы я знал, Наджмсама. – В горле Киямуддина по-коростелиному зловеще заскрипел перебитый хрящ, щёки задёргались, Киямуддину было больно, но в следующую минуту он справился с собой, проговорил тихо, едва слышно за бормотанием автомобильного движка и звонким щелчком камней о дно «уазика»: – Здесь же они живут, в кишлаке. Исподтишка бьют. Остерегайся их, Наджмсама.

Они не довезли Киямуддина до госпиталя: тот умер по дороге. Всхлипнул загнанно, коротко, открыл глаза, обвёл ими небо, задержался на неподвижной, застывшей в жёлтой мути точке – то ли птица это была, то ли звезда незнакомая, горная; тут, случается, светят ясным днём чёрные далёкие звёзды, – вздохнул прощально, голова его качнулась, свалилась набок, из открытых глаз выкатились жгучие чистые капелюшки, заскользили вниз по щекам.

– Всё, отмучился Дядя Федя. – Князев сдернул с плеча автомат. Ему показалось, что солнце увяло, сжалось, обратилось в детский кулачок, облепил светило какой-то чёрный неряшливый пух, словно птичью гузку, просвечивает сквозь пух слабая восковая желтизна, ничего общего с яркой солнечной плотью не имеющая. Заморгал обеспокоенно, прочищая глаза, но всё было бесполезно – солнце продолжало оставаться сажевым, траурным.

– Киямуддин, Киямуддин! – звала, старалась Наджмсама, но тщетно: Киямуддин был мертв. И тогда Наджмсама, всхлипнув, выдернула свой пистолет из кобуры, ткнула стволом в жёлтый знойный воздух и нажала на спусковой крючок.

Вторя ей, Князев тоже послал строчку пуль в небо – эхо выстрелов дробно пробежалось по камням, заставило вздрогнуть горы, в рыжей безразличной глуби их что-то завозилось, зашуршало, словно там проснулся неведомый гигант, вытянул ноги, крякнул. Князев снова прострочил очередью воздух, сглотнул горькую тягучую слюну, тронул ладонью спину Тюленева:

– Поворачиваем назад!

…Похоронили Киямуддина с воинскими почестями, как солдата. В тот же день, до наступления темноты, опустили в могилу, как этого требовали здешние исламские правила: убитого надо обязательно хоронить до захода солнца, если же не получается, то до рассвета, до того, как солнышко, объявляя о новом дне, снова выкатится из-за угрюмой, неровной гряды гор, иначе душа усопшего будет метаться, маяться, стонать, носиться над землей, пугать людей, и на родственников умершего ляжет особая печать… Могила Киямуддина была простой – обычный холмик, в который воткнули длинный гибкий прут, к концу прута привязали маленький красный флажок. Примерно так же на могилы наших ребят, погибавших в войну, ставили фанерные алые звёздочки, наспех выкрашенные, косо вырезанные, но такие приметные на обочинах дорог и опушках лесов. Красный флажок обозначал, что похоронен партиец. Когда Князев видел флажки на здешних могилах, то твердел лицом, в подскулья заползали тени, а сердце начинало работать медленно и гулко, и звук его был затяжным, громким, словно Князев всаживал лопату в землю, выковыривал здоровенный кусок и швырял через плечо, тяжелый шмат с уханьем шлёпался сзади, рассыпался, превращаясь в кашу.

Всегда бывает жаль, когда погибает боец, вдвойне, втройне жаль, если это происходит бессмысленно, «за так», и во сто крат бывает горше, когда видишь могилу родного, познанного в жизни человека, каким, собственно, и был Киямуддин.

Но смерть смертью, а жизнь жизнью, ничего тут не поделаешь – жизнь несмотря ни на что продолжается, остановок нет, и не должно быть остановок, и плохо, когда солдат думает не о жизни, а о смерти. Худая это примета. Как, собственно, худо бывает и обратное – беспечное веселье, стремление не замечать ничего и никого. Беспечность – горькая вещь, всегда бедой и печалью оборачивается. Князев понимал, что надо выныривать из омута на поверхность и плыть к берегу, но что-то держало его, а вот что именно, он понять не мог.

Несколько раз он видел Наджмсаму, печальную и сосредоточенную: то в одном кишлаке, то в другом появлялись душманы, били людей, резали, насиловали, забирали скот, уводили в горы, прятались в пещерах, в подземных норах, в кяризах, творили самый настоящий разбой. Душманы в основном приходили из Пакистана, и дорогу им перекрыть было нельзя. Наджмсама рассказывала, что однажды попытались заминировать неудобную горную границу с вертолёта, но мины буквально на второй день снесла лавина, а потом, это опасно по другой причине – по тропам ходят кочевники, они, ничего не зная, могут подорваться. И тогда поди им объясни, что мина была поставлена для отпетого бандита, а не для ходока – любителя перемещаться, вооруженного кремневой пищалью.

В последний раз, когда Князев увидел Наджмсаму – она с ребятами-активистами охраняла палатки с оборудованием для электростанции, – Наджмсама протянула ему огнисто-рыжий махровый цветок, который у Князева дома называют бархоткой – бархотки непритязательны, как воробьи, живут, оказывается, во всех частях света, – улыбнулась чему-то грустно, произнесла:

– Гульруси.

Вот как! Бархотки в Афганистане зовут русскими цветками – гульруси. Отдала бархотку Князеву, повернулась и ушла. А он остался стоять с огненным цветком в руке. Очнулся, лишь когда около него оказался Матвеенков. Матвеенков ткнул пальцем в недалёкое жилистое деревце с небольшими пыльными листочками:

– Что это такое?

– Маслиновое дерево.

– Маслиновое дерево? А с чем его едят?

– Это дерево, друг Матвеенков, универсальное. Когда оно молодо и весною на его ветках ещё только завязь появляется, то эту завязь срывают, сушат, и получается душистая гвоздика – незаменимая приправа к тортам, кексам и грибным маринадам, зелёные плоды используются как оливки, зрелые, чёрные – это и есть собственно маслины, лист используется как лавровый, косточки идут на пули, из стволов делают сами ружья, из почек – порох, из корней – запалы.

– Загибаете вы всё, товарищ сержант.

– Естественно, загибаю. – Князев спрятал цветок в карман, взялся за край Матвеенковской панамы и хотел натянуть её своему подопечному на нос, но не стал, улыбнулся тихо какой-то своей тайной мысли.

– Несерьёзно всё это, товарищ сержант, – проговорил Матвеенков.

– Так точно, несерьёзно. Знаешь, кто самая главная фигура в армии?

– Генерал.

– Нет.

– А кто?

– Суворов учил: главная фигура в армии – его величество солдат. А твоё звание, Матвеенков?

– Рядовой!

– Вот ты и есть самая главная фигура в армии.

– Пуля – дура, а штык – молодец?

– Не балагурь, – одёрнул Матвеенкова Князев, хотел было всё-таки натянуть панаму ему на нос: не дело, когда подчинённые вступают в пререкания со старшими, но Матвеенков оказался проворнее: он хмыкнул насмешливо, присел, и Князевская рука повисла в воздухе. Снизу стрельнул в сержанта быстрыми, приметными на лице, словно сучки на светлом срезе дерева, глазами, и Князев отметил про себя – растёт, матереет. Хороший солдат из Матвеенкова может получиться. Откуда у него такая уверенность, Князев не знал – он просто чувствовал, что это будет так, и был уверен в том, что не ошибается.

– Балагурство здесь ни при чём, – рассудительным голосом человека, знающего себе цену, произнёс Матвеенков, хотел и дальше продолжить в том же тоне, но не удержался, сбился, шмыгнул носом, пробормотал: – Это Суворов сказал.

– Суворов много чего говорил… Он не говорил, сколько будет дважды два?

– Было дело.

– Сколько?

– А сколько вам надо?

– Эх, Матвеенков, Матвеенков! – вздохнул Князев, посмотрел в ту сторону, куда ушла Наджмсама.

Он ни разу в жизни ни в кого не влюблялся, с девчонками общался только в школе, и то смотрел на них, как на неких докучливых, мешающих настоящему мужчине жить мужественной, гордой жизнью существ, этаких бабочек, однодневок-подёнок, и думал, что это отношение в нём выкристаллизовалось, утвердилось раз и навсегда, сделалось правилом, а оказывается – нет.

– А это что такое? – тоном, будто уличал Князева в чём-то неприличном, спросил Матвеенков и ткнул пальцем в сторону кармана, куда Князев спрятал цветок. – А, товарищ сержант?

– Цветок. Гульруси. Здесь, в Афганистане, растёт. Русским цветком, между прочим, называется. А у нас, в Астрахани, – бархоткой.

– И у нас их бархотками зовут. Надо же! Бархотка, она всё больше по осени цветёт. – Сощурился хитро, будто хотел разглядеть, что там, внутри, у сержанта Князева сокрыто, чем он дышит. – А кто подарил вам бархотку, товарищ сержант?

– Наджмсама, – не стал скрывать Князев.

– Красивая девушка, – тоном знатока проговорил Матвеенков, похмыкал в кулак, – но у нас на Волге водятся не хуже.

– И у нас на Волге тоже не хуже водятся.

– Как же вы общаетесь с нею? – спросил Матвеенков, наморщив не омраченный никакими печалями лоб. – Знаете, товарищ сержант, водятся некие маленькие штучки, вот этакого примерно размера, – Матвеенков раздвинул ладони, – двадцать-двадцать два сантиметра в длину, не больше, и сантиметров пятнадцать в ширину – переводные компьютеры. Так что они делают: в микрофончик надо талдычить на русском, а компьютер русский текст тут же переводит на английский. Либо на этот самый… На пуштунский. И наоборот. Вещь ведь, а?

– Вещь, – согласился Князев.

– Вам бы такой.

– Нет, Матвеенков, в этих делах такой переводчик не нужен. Никакой, собственно, не нужен.

– Почему? – удивился Матвеенков. – Разве бы он помешал?

– Помешать, может быть, и не помешал, но и пользы тоже бы не принёс. Любой компьютер сводит человека к примитиву.

– Как так?

– Человек привыкает к нему и превращается в тень, в подобие самого себя. Мыслить совершенно не нужно – отпадает в этом необходимость, Матвеенков.

– Язык и мысль – вещи разные, товарищ сержант.

– Язык – это слово, а мысль только с помощью слова можно выразить. А отсюда итог: язык и мысль – вещи одинаковые.

Останется ли в русском языке память о здешней рыжей, горькой, на первый взгляд неприветливой, но, в общем-то, очень сердечной земле, о той помощи, которую Негматов, Князев, Тюленев, Матвеенков и другие ребята оказывают этому полукишлаку-полугородку? Обязательно должна память остаться.

А останется ли в языке дари, пушту память о русских?

– Дом свой вспоминаете, товарищ сержант? – спросил Матвеенков.

Князев молча кивнул.

– А завод? Вы на заводе работали?

– На заводе. – Князев улыбнулся чему-то своему, отгораживаясь от Матвеенкова, от здешних гор и неба, ныряя в собственное прошлое, в розовую дымку, давно уже переставшую быть настоящим, сделавшуюся бывшестью.

Работал Князев на заводе, которому уже сто с лишним лет минуло, на нём строили буксиры, способные волочить по Волге груз много больше их, толкать по три-четыре громоздкие баржи.

Князеву всё было интересно в Афганистане. Как, собственно, и всякому человеку, попавшему за границу. А Афганистан – это самая что ни на есть настоящая заграница. И знал Князев, что за кордоном себя надо вести особо – независимо от того, идёт война или, напротив, стоит тишь, гладь да божья благодать, знал, что нельзя заглядываться на иноземных женщин, увлекаться ими, и тем не менее происходило с ним что-то такое, когда появлялась Наджмсама, чему он даже объяснения не мог дать, – его захлёстывала высокая волна, он барахтался в ней, кувыркался, ныряя в теплую глубь – ну будто бы вновь у себя на родине оказывался, в волжских плавнях где-нибудь, среди осетров и чилима, – его охватывал ребячий восторг, но потом восторг вдруг проходил и возникало ощущение какой-то далёкой сладкой печали, будто он прикоснулся к чему-то святому, очень важному для жизни, для того, чтобы светло было и земля на месте находилась.

Временами ему даже казалось, что он находится в каком-то особом измерении, стоит на некоей отгородившейся от нынешнего дня площадке и всё, чем он обладает – слухом, зрением, возможностью двигаться, говорить, мыслить, – неожиданно у него обострилось, усилилось стократ, он даже не подозревал, что в нём могут быть сокрыты такие силы, такое любопытство. Его интересовало здесь буквально всё: и почему небо жёлтое, и почему вода уходит летом на земное дно, и какова длина всех существующих в округе кяризов, и откуда у афганок серые европейские глаза, и какова движущая сила кочевников, что заставляет их швырять манатки в разрисованный изречениями из Корана грузовик, бросать место, которое было облюбовано, насижено, и устремляться в никуда, без всякой цели, и тормозить снова по какой-то неведомой внутренней команде, по некоему таинственному голосу, который бывает слышен только одному человеку.

– Слушай, ты хотела бы поехать в Советский Союз? – спросил он как-то Наджмсаму. – В Астрахань, к примеру.

– А что такое Ас-тра-аха-ань? – врастяжку спросила Наджмсама.

– Город, где я родился. Там моя мать живёт. Там и я живу, там завод, где я работал.

– Значит, ты – рабочий класс. – Наджмсама ткнула Князева пальцем в грудь, засмеялась, потом оборвала смех, погрустнела: – А у нас в Афганистане рабочих мало. Это плохо.

– Как? А таксисты? А рабочие авторемонтных мастерских в Кабуле? А те, кто на электростанции? Или это… высоковольтная линия, электрики, которые на ней работают… А скорняки, кожевенники, лудильщики, жестянщики?

– Я не знаю, можно ли лудильщика считать рабочим классом? – Наджмсама покачала головой. – Рабочий класс – это обязательно большой коллектив, завод, станки, организация, это когда всё вот так, – она сжала пальцы в кулак, приподняла над головой, потрясла. Глаза её потемнели, появилась в них некая учительская строгость, и Князев невольно притиснул руку к груди, к левой её стороне, потёр – сердце толкнулось изнутри, что-то в нём незнакомо застучало. Князев снова потёр пальцами грудь, совершенно не ощущая кожи – онемела, сделалась чужой, мёртвой. Потом немота начала проходить, бой сердца выровнялся, внутри возникло что-то щемящее, чистое, заставляющее смотреть на мир, на жёлтые горы и жёлтое небо по-иному, видеть всё в светлых тонах, и Князев улыбнулся. – Рабочий класс – это когда все вместе, – проговорила Наджмсама громко, приподнялась, как настоящий оратор, хотела ещё что-то сказать, но вместо этого забралась пальцами в карман, выдернула оттуда тонкий клетчатый платок, пахнувший духами, – всё-таки женщины всего мира одинаковы, где бы они ни жили, и поведение их одинаково, и приязнь, и тяга к духам! – промокнула глаза, превратилась в обычную девчонку.

Она ведь по сути своей была ещё девчонкой, Наджмсама, самой настоящей девчонкой, которой пришлось ломать себя и обычные радости беззаботной жизни – Наджмсама была не из бедной семьи, Князев это знал, – поменять на борьбу.

Недалеко с голодным гоготаньем промчался ветер, поднял жёлтую пыль, скрутил её в жгуты, обмёл, будто железным венчиком, небо, уволок за рваные, тающие в пространстве хребты.

Ушёл ветер, стихло всё вокруг, огрузло, сделалось немым, каким-то чуждым и недобрым, но вот в горах хлопнул выстрел, пропорол, будто гвоздём, вязкую, навевающую тоскливые мысли тишь, за первым выстрелом последовал второй, третий… Стреляли километрах в пяти от городка.

– Душманы, – проговорила Наджмсама, на чистом лице её появились морщины озабоченности, поперечная упрямая складка рассекла лоб пополам; эта складка должна была состарить лицо Наджмсамы, но не состарила. У Наджмсамы был тот самый возраст, которому ничто не могло нанести ущерба.

Но сколько бы ни стреляли душманы, ни прилаживались к своим хлёстким бурам, городку они всё равно никакого вреда принести не могли – слишком далеко. Сдохшая на взлёте пуля максимум что может сделать – испугать вон того голопузого и очень уж понурого – видать, больного – ишачка, в печальном раздумье застывшего посреди дороги.

– Надо бы собрать ребят, пугнуть бандитов, – сказала Наджмсама.

– Собери, – Князев невольно улыбнулся.

– Соберу, ага, – совсем на российский пацаний манер проговорила Наджмсама. Вообще-то, если подстричь её, поменять форму на джинсы и застиранную рубаху – вполне за парнишку сойдет. Только вот, глаза, пожалуй, выдавать будут: не парнишечьи они, не по-мужски глубокие, сокрыто в них что-то незнакомое, манящее, таинственное. Верно ведь говорят, что у каждой женщины есть своя тайна, которую ни в коем случае не надо раскрывать. Раскроешь – женщина перестанет быть интересной.

Послушали ещё немного – раздадутся выстрелы повторно или нет? Было тихо. Горы молчали, они были глухи, неподвижны в застойном плотном воздухе, и где находились сейчас душманы, откуда может принестись свинцовая пуля – неизвестно.

Князеву нравилось слушать, как говорит Наджмсама – уж очень много в ней было рассудительного, знакомого, ну будто, действительно, не в Афганистане родилась и выросла Наджмсама, а в Астрахани, в какой-нибудь русской либо татарской семье. И мыслила она точно так же, как и девчонки из Князевского детства, школьные подружки, непримиримые, прекрасно понимающие, что к чему, способные и международные проблемы обсудить, и техническую новинку, и открытие в науке, и песню спеть, и посплетничать, обсуждая слишком ярко одевающуюся учительницу, и погрустить, если у кого-нибудь выпадет печальный повод, – словом, Наджмсама была точно такой же, как они. И хотя половина слов, произносимых Наджмсамой, была неведома Князеву, смысл он понимал точно, схватывал знакомые выражения, расставлял их, будто вехи на дороге, соединял эти вешки ниточкой и всё, как говорится, разумел. А потом, очень часто важен ведь бывает не текст, не слова, которые произносит человек, а то, что находится между словами, подтекст, так сказать. Серые тени в подскульях, продольная горькая складка на лбу и потемневшие глаза говорят гораздо больше, чем иные самые складные, умные и красивые рассуждения. Кроме того, существует ещё и язык жестов – некое эсперанто, речь, ведомая любому человеку, даже если он нем, глух и ничего не может или не хочет понимать. А Князев, он был из иной категории людей, он всё хотел понять, всё. Понять, усвоить, впитать в себя, запомнить.

– У нас есть поэт – прекрасный поэт. Он… ну, как сказать тебе? Европейского масштаба. Сулейман Лаек. – Наджмсама потянулась за беленьким мелколистным кустиком, выглядывающим из жёсткой окостенелой травы, задумчиво покусала зубами корешок. – Очень талантливый и очень популярный. Лаек хорошо однажды заметил… Он сказал: «Мы родили революцию, а революция родила нас».

– Слышал я о Лаеке, – сказал Князев, – по-моему, даже что-то читал, его книги изданы у нас, в Советском Союзе. Точно, я знаю его. – Князев потёр висок защемило какую-то жилку, вызвало ощущение досады и тут же прошло, на месте болевого укола осталось невидимое тёмное пятнышко, будто Князев к виску нагретую копейку приложил. – Я знаю… Это он заблудился на вертолёте и случайно сел к душманам. Правильно?

– Было такое, правильно. – Наджмсама улыбнулась – Героическая страница в биографии поэта. И министра. Лаек – министр племён и национальностей Афганистана.

Даже бывалые ребята удивлялись тому, как всё это произошло. У Сулеймана Лаека не было охраны, которая обычно положена министрам, – его охраняют собственные сыновья, два паренька, один постарше, другой помладше. У сыновей были автоматы, и ребята, надо заметить, довольно ловко научились управляться с ними – могли и одиночным выстрелом расщепить пополам железную монетку, могли и очередями работать, случалось, и в боях участвовали, и осаду в собственной квартире держали, – в общем, Сулейман Лаек со своими ребятами был спокоен – лучшей охраны ему и желать не надо было.

Полетел он как-то в далёкое пуштунское племя, пришедшее из Пакистана, – нужно было поговорить с людьми, узнать, не надо ли чего, есть ли соль и хлеб, переговорить со старейшинами, с которыми был хорошо знаком, – словом, выполнял обычную свою работу.

Пилот вертолёта был человеком молодым, боязливым, на местности, как потом выяснилось, ориентировался еле-еле, а местность, она ведь тут кругом однозначная: горы, горы, горы… Рыжие, коричневые, побитые оспой и дождями, выветренные, сплошь в ломинах и складках, без каких-либо особых, издали видных примет, одно ущелье, как две капли воды, похоже на другое, одна каменная стенка – на ту, что стоит от неё в трёх или пяти километрах, и на следующую, до которой ещё три или пять километров лететь, один пупырь является полной копией другого, один горный порез точь-в-точь скопирован с того, что встретится по меньшей мере в получасе от него. Даже бывалые лётчики – и те, случалось, плутали в горах, не могли понять, что к чему, и найти какую-нибудь знакомую зацепку на земле. Не то что молодые…

В общем, заплутал пилот Сулеймана Лаека и, пройдя по одному узкому ущелью, неожиданно наскочил на огромную каменную площадку, битком набитую людьми. Душманов в этом районе, вроде бы, не было, и появление их не предполагалось, – во всяком случае, так сказали военные, потому пилот спросил у Лаека: не то ли пуштунское племя митингует на горной плешке? Сулейман Лаек пожал плечами и скомандовал: «Приземляйся! Когда приземлимся – увидим, то или не то».

Сделав короткий крутой вираж, пилот посадил машину точно посреди каменного пятака и, только когда вырубил двигатель, понял, что они прилетели не туда. Это было не пуштунское племя, а крупная банда. Душманы! Пришли сюда ночью и не замедлили собраться на свою сходку.

– Запускай мотор! – закричал один из сыновей Сулеймана Лаека, метнувшись в кабину к пилоту.

– Не надо! – остановил его Лаек. – Поздно. Взлететь не успеем, они нас в сплошную дырку превратят. – Поднялся, поглядел через кругляш-иллюмминатор на поляну. Что-то отчуждённое, незнакомое появилось на его лице, и сын, внимательно смотревший на отца, понял, что Сулейман Лаек жалеет этих людей. Жизнь ведь у них собачья: ютятся в земле, в каменных норах как червяки, ободранные, неухоженные, потрясают оружием, а во имя чего потрясают – сами не ведают. Не позавидуешь им. У собственного народа как бельмо на глазу, старики вслед плюют. – Поздно, – повторил Сулейман Лаек, – большой дыркой от сыра станем, если взлетим. – Он одёрнул на себе пиджак, на военный манер поправил ремень, проверил, везде ли подоткнута под него рубашка (оружия Сулейман Лаек не носил, предпочитал обходиться без него), и, подойдя к защёлке двери, решительно дернул её вверх, раскупоривая вертолёт. Проговорил насмешливо, тихо: – Ну что вы не стреляете? Видите вертолёт со знаками афганской Народной армии – и не стреляете. Выходит, не всё ещё у вас потеряно, дорогие единоверцы, есть шанс выкарабкаться, назад к людям вернуться.

На вертолётном боку был отчётливо виден опознавательный знак афганской армии: в зелено-красном круге алая звезда.

Сулейман Лаек спрыгнул на землю, лёгким спокойным шагом подошёл к душманам. Те настороженно подняли стволы автоматов. Лицо Лаека было хорошо знакомо им, как и всему Афганистану: всё-таки не так уж много в стране известных поэтов, которых по телевизору показывают. Да и на людях раньше он часто выступал…

Сыновья Лаека заняли позицию у вертолётной двери и, в свою очередь, тоже выставили автоматы: если уж погибать, так вместе с отцом. Младший сын неожиданно иронически шмыгнул носом: бородатый нечесаный душман в серой, давно нестиранной чалме, стоящий совсем рядом с вертолётом, напряженно задирал голову, тряс куделями чёрной бороды и всё прислушивался – а не раздастся ли где в недалеком ущелье шум вертолётных движков, не придут ли за этой безобидной, невооружённой, хотя и военной, машиной другие – так называемые вертолёты-штурмовики? Нет, было тихо. Похоже, вертолёт этот один пришёл. А Сулейман Лаек тем временем речь начал. Все внимательно слушали его, не двигались. Лаек говорил об Афганистане и о том, как были разбиты банды в Кандагаре, в Пандшире, в Герате; что жалеет людей, которые подняли оружие на свой народ, говорил о завтрашнем дне страны. Речь его заняла всего минут семь, не больше, но она дошла до душманов, тронула их, на бородатых лицах появилась растерянность, что-то детское, наивное. Потом Сулейман Лаек сказал, что хотел бы продолжить разговор, когда это ущелье будет свободным, а люди, стоящие перед ним, побросают на землю оружие.

Повернулся к душманам спиной, неспешно зашагал к вертолёту. Сыновья его невольно напряглись – сейчас вслед громыхнет автоматная очередь, располосует отца… Но не прозвучал ни один выстрел. Сулейман Лаек спокойно взобрался в трюм вертолёта, и в ту же секунду лётчик поднял машину в воздух – мотор он успел запустить, пока Лаек шёл, провожаемый взглядами собравшихся, спокойный, сосредоточенный, погруженный в себя, прямой, внешне равнодушно относящийся к мысли, что его могут убить.

Князев попробовал поставить себя на его место, совместить ощущения, и у него получалось, что он должен был повести себя и повёл бы, как пить дать, повёл бы себя точно так, как и Сулейман Лаек. Он тоже не дал бы себе выстрелить в спину, ни за что не дал. Хотя как не дал бы? Как? Это вопрос номер два, а номер один – это вопрос поведения.

Потом он попробовал поставить себя на место сыновей Лаека и пришел к выводу: сыновья ведь не верили, что их отец может умереть. Даже если он и споткнется, сбитый с ног душманской пулей, то всё равно встанет, отряхнется, сотрёт кровь с губ, улыбнётся как ни в чём не бывало – спокойный, близкий до щемления в сердце, родной, жестом попросит ребят не тревожиться – всё, мол, с ним в порядке. Сыновья не верили в смерть отца, и эта убеждённость была справедливой.

– Расскажи что-нибудь об Афганистане, – просил Князев Наджмсаму, и Наджмсама рассказывала ему, что знала, что было Князеву интересно. О том, как был создан царандой – афганская милиция, и о том, что значит чёрная чалма, намотанная на голову, и чалма белая, кто такие сунниты и кто такие шииты, чем заняты кабульские хазарейцы – самые бедные люди, которых нанимают вместе с тележками для перевозки тяжестей, и почему килограмм дров в Кабуле зимой стоит дороже, чем килограмм мяса.

Очень легко дышалось в эти минуты Князеву, речь Наджмсамы смывала с него, будто дождь, всякую пыль, сор, накипь, он очищался от шелухи, которая слезала с него слой за слоем – Князев даже не думал, что он может быть так запылен, замусорен, и невольно улыбался от той лёгкости, даже бесшабашности, которую ощущал в эти минуты. И Наджмсама, глядя на Князева, тоже улыбалась, ей тоже было легко.

Где-то высоко в небесной мути кружились, творя бесшумный страшноватый полёт, орлы, плавились оконтуренные солнечным пламенем горы. Опять грохнул далёкий выстрел, но звук его не коснулся их слуха, прошел мимо. Время для этих двух людей перестало существовать, мир сделался розовым, безгрешным, не было в нём ни боли, ни огня, ни крика, ни оторопи человека, неожиданно почувствовавшего, что через секунду его подсечёт горячая свинцовая плошка и он с оборванным дыханием хлопнется на землю. Князев ловил каждое слово Наджмсамы, по звуку, по интонации – не по собственному знанию, а именно по интонации старался понять, о чём Наджмсама говорит, и прекрасно понимал её.

В нём рождалась, возникая буквально из ничего, из маленького родимого пятнышка, великая тревога за Наджмсаму. Князев обкусывал с губ какие-то заскорузлые, высохшие на солнце заусеницы, щурился печально, пытаясь понять, что же с ним происходит, и никак не мог понять, морщился, стараясь совладать с собою и с внезапным внутренним ознобом, пробивавшим его. Если было бы можно, если б Наджмсама согласилась, он обязательно бы женился на ней, расписался, чтоб всё было честь по чести, хотя Князев не знал, принято ли расписываться в Афганистане или надо идти в мечеть и ставить там какую-то закорюку в журнале. Привёз бы её в Астрахань, прошёлся бы с нею по вечерним тихим улицам, выбрался бы на Волгу полюбоваться розовой закатной водой. Вот разговоров среди соседей было бы, a!

Он невольно улыбнулся.

Эту улыбку заметила Наджмсама, что-то лёгкое, недоумённое возникло у неё на лице, возникло и исчезло, осталась лишь тёплая тень, и Князеву снова сделалось боязно за Наджмсаму: а вдруг с нею что-нибудь случится?

– Ты раньше не бывал в Афганистане? – неожиданно спросила она.

– Нет.

– Странно, а мне казалось, что ты всё-таки бывал в Афганистане.

– Почему ты об этом спросила?

– Просто я раньше видела здесь ваших туристов. Очень хорошие люди, – произнесла она задумчиво. – И посчитала, что среди этих туристов обязательно должен был быть ты.

– Туристов я не люблю, – сказал Князев.

– Почему?

– Надоели они мне у нас на Волге.

– У вас тоже бывают туристы?

– Приплывают на теплоходах. И наши туристы, собственного, так сказать, производства, и зарубежные.

– Что они там делают?

– Смотрят кремль. В Астрахани очень хороший кремль. Белостенный. С башнями, с огромным Успенским собором. Успенский собор даже сам царь Пётр хвалил.

– Кто такой царь Пётр?

– Великий русский государь Пётр Первый. Очень популярный был царь. Приехал он в Астрахань флот строить, увидел собор, восхитился им и царице, жене своей Екатерине, сказал: «Недурный собор отгрохали астраханцы. У нас в Петербурге такого нет». – Князев чувствовал, что его понесло, как лодку по волнам, закружило и что ему нельзя сейчас останавливаться, надо говорить, говорить, говорить. Ему важно было, чтобы Наджмсама привыкала к русской речи, понимала её цвет, оттенки, живое движение, слушала его, и в этом внимательном отношении Наджмсамы видел своё высшее предназначение в данный момент, свою цель. – Построил этот собор крепостной человек Устин Мякишев.

– Кто такой крепостной человек?

– Ну он… Он был собственностью помещика.

– Кто такой помещик?

– Ну… Это человек, у которого имелось много земли.

– А-а-а, – понимающе протянула Наджмсама, покачала головой. – И это всё показывают туристам?

– Не только это. У нас в низовьях Волги есть ещё лотосовые поля. Они находятся под охраной государства. Знаешь, что такое лотосовые поля и сам лотос?

– Нет.

– Лотос – это самый красивый цветок из всех, которые я когда-либо видел.

– Какой он?

– Огромный. Вот такой. – Князев развел ладони, показывая, какие лотосы растут в низовьях Волги. Получилось нечто внушительное, размером не менее кастрюли, в которой мать готовила суточные щи. Князев посмотрел на раздвиг рук, улыбнулся: сработала рыбацкая манера всё преувеличивать, свёл ладони поближе. – Вот таким бывает лотос.

– А какой он… – Наджмсама щелкнула пальцами, – по цвету какой? Как гульруси?

– Нет. У гульруси огненный цвет, вроде бы, пламя горит, а у лотоса – нежный, розовый, малость даже светящийся. Очень красивый, в общем. – Князев придавил ладонью воздух, будто бы точку поставил. – В войну, Наджмсама, люди ели семена лотоса.

– Семена?

– Да. Варили и ели, спасались от голода. Говорят, семена сладковаты на вкус, как мороженый картофель, и их не очень-то, честно говоря, можно есть. Но есть было нечего, и люди питались семенами лотоса.

– Ещё что у вас показывают туристам?

– Ещё? Н-не знаю, – приподнял плечи Князев. – Забой осётров, думаю. Осётр – это такая особая рыба. Так называемая красная. Огромная, без костей, со сладким мясом. Мясо у неё как курятина. Нет, даже лучше, чем курятина.

– А у нас в Афганистане рыбу не едят, – сказала Наджмсама. Поправилась. – Почти не едят.

– А у нас любят.

– Туристам в Афганистане реки не показывают. – Наджмсама вздохнула.

– Нет, не люблю я туристов! – повторил Князев.

– Почему ты не любить туристов?

Князев в ответ молча приподнял плечи: есть причина.

– Тогда считай, что я их тоже не люблю, – неожиданно заявила Наджмсама. – Ладно?

Где-то далеко в горах снова хлопнул выстрел. Воздух погустел, сделался предгрозовым.

Очень часто человек в минуту опасности не понимает, что такое опасность, не осознает её в полной мере, хотя и представляет, где противник, ощущает его – вон он, вон там, откуда выплескивается длинный прямой язычок пулемётного пламени, несётся грохот, а свинцовые струи страшновато режут, – это нечто такое, что происходит с кем-то другим, посторонним, это как кадры из увлекательного приключенческого фильма.

И только тогда человек познает боль, опасность, тогда по-настоящему начинает собственной шкурой чувствовать, кто есть кто и что есть что, когда сам оказывается меченным этой опасностью: царапнет пуля, оставит ожог, этот ожог долго потом помнится, чуть что – мнёт его пальцами, трёт, ощупывает давно зажившее место, поэтому, вероятно, не ленится лишний раз припасть к земле и проползти десятка три метров по-пластунски, хотя этого, может, и не надо бывает делать, – перестраховывается парень, но лучше всё-таки перестраховаться, чем захлебнуться в собственной крови, поглубже зарыться в землю либо найти надёжную расщелину в камнях, высмотреть точку получше, откуда выгодно стрелять, обжить её. Именно такое понимание опасности часто спасает человека.

Бесшабашные храбрецы так же не нужны командиру, как и трясущиеся овечьи хвосты, норовящие при первом же выстреле сунуться головою в траву и замереть, – нужны люди, которые знают, что такое боль, и боятся её, а боясь, умеют преодолеть эту боязнь, не теряют разума ни в какой, даже самой тяжёлой, запутанной обстановке, – такой солдат более всего люб командиру.

Князев не понимал и одновременно понимал, что с ним происходит, он полыхал, как красная роза, при упоминании имени Наджмсамы, лицо обдавало крутым жаром, в висках гулко билась кровь, уши закладывало, словно в горах на высоте, и он превращался в самого настоящего глухаря – крупную таёжную птицу, которая, когда токует, глохнет и забывает про всё на свете. Но Князев был солдатом, а солдату нельзя ничего забывать, и он, подсекаемый самим собою, неведомыми догадками, вскидывался, темнел лицом, в глазах появлялся сухой свет: действительно, что это с ним?

Если у Наджмсамы не было дежурства, а у Князева выпадало свободное время, он обязательно шёл к ней – поговорить, а может быть, и помолчать, посмотреть на неё, подсобить, коли понадобится его помощь. Иногда Матвеенков увязывался с ним. Но когда он увязывался, то у Князева возникало желание цыкнуть на него – всё-таки он был старшим по званию, сержантом. Но Князев не мог этого сделать, почему-то робел, а Матвеенков – хитрый «мураш», он всё понимал, что говорится, на ус наматывал – словно бы сам боялся очутиться в подобном положении, и только посмеивался, глядя на Князева.

А у Князева что-то сосущее, горькое, нежное, мешающее дышать и одновременно сопутствующее дыханию поселялось в груди, вместе с этим всё чаще и чаще появлялось чувство страха, которого раньше не было. Это был страх иного рода, что, случается, опутывает солдата в бою либо – что ещё хуже – перед боем, это был страх за Наджмсаму. Ведь сообщение приходит за сообщением: душманы усилили борьбу, стреляют и днём, и ночью, ворвались в один кишлак, в другой, в третий, вспороли животы активистам, а тем, кто проводил политику партии в жизнь, придумывали что-нибудь особенное, по-восточному жестокое – надрезали тело по талии, проводя ножом вкруговую, потом рывком сдирали кожу, чулком поднимали вверх и стягивали узлом над головой. Человек ещё был жив, дёргался, кричал в страшном своём колпаке, но ничего поделать не мог – был обречён и через несколько минут умирал. Эта жёстокость заставляла Князева сжимать зубы, невольно ёжиться, чувствуя чужую боль, холодеть от одной только мысли: а вдруг подобное случится с Наджмсамой? За себя он не боялся, боялся за Наджмсаму.

День сменял ночь, на смену ночи снова приходил день – мутный, пыльный, – видать, долго не обмывал здешние горы дождь, – плотнонебый, с начищенным желтком солнца, едва просвечивающим сквозь муть, но тем не менее достающим до земли – иначе с чего бы так жарило? День, в свою очередь, опять уступал место ночи, та – дню. Колесо времени катилось, не останавливаясь, его не касались ни боль, ни плач, ни песни, ни радости. Ко всему мирскому, земному время было до обидного равнодушно, и человек невольно ощущал своё бессилие, мелкоту перед ним – уж очень он маленьким и зависимым, как крестьянин от помещика, выглядел.

Ночью, просыпаясь, Князев перебирал в памяти разговоры с Наджмсамой. Вспоминал места свои родные. Наверное, возврат в мыслях на Волгу, в Астрахань, в спокойные полноводные ерики, где взбивают хвостами ил со дна двухпудовые осётры, а с ряби склевывают мелюзгу тонкоголосые мартыны – это тоже своеобразный туризм (хоть и не любит туристов Князев). И каждый человек в таком разе, если он находится на чужбине и возвращается в мыслях на редину, – турист.

Впрочем, суждение это спорное.

К горлу невольно подкатывало что-то горячее. Как там домашние?

– О чём думаете, товарищ сержант? – изображая из себя саму наивность, спрашивал Матвеенков, щурился преданно – поедал, так сказать, глазами начальство, шмыгал носом, но игру выдерживал до конца. – О государственных делах?

– Так точно, о государственных. – Князев всплывал на поверхность самого себя, крутил панаму на Матвеенковской голове, косился глазами на его автомат: – Чищеный?

– Естественно. – Взгляд Матвеенкова был честным. – Иначе и быть не должно, товарищ сержант. А вдруг через пятнадцать минут придётся отражать нападение душманов? А?

– Всякое может быть, – туманно отзывался на Матвеенковскую готовность Князев.

Четыре дня назад в небольшом городишке, а точнее, полукишлаке-полугородке, таком же, как и их, случилась одна история. Четверо афганских товарищей берегли, что называется, покой, мирную тишь своих земляков, охраняли дома, улочки, рынок. Во втором часу дня на городишко неожиданно навалилась душманская группа – человек сорок, хорошо вооружённые, и не только древними дальнобойными бурами, кремневыми пищалями, как иногда эти буры изображают, а оружием современным, способным сдерживать натиск целого батальона, – пулемётами, автоматами, гранатомётами. Душманы навалились на рынок молча, сцепив зубы, яростно выкатывая глаза – наркотиками накачались, что ли? – и единственной силой, которая могла им противостоять, была эта четвёрка.

Завязался бой. Прямо среди лотков с виноградом и рисом, среди козьих и бараньих туш, которые здесь, на высоте, могут храниться сколько угодно и не портиться – мясо покрывается тоненькой пленкой, очень похожей на синтетическую, и словно бы консервируется, это возможно только на высоте, при продувном воздухе, – среди корзин и тележек с зеленью и картошкой. Четвёрка афганских товарищей, отстреливаясь, отступила к небольшому глиняному зданьицу, в котором хранились весы, разная мелочь, тряпьё и мётлы.

Душманы обложили здание плотно – мышь не проскочит.

Четвёрка отбивалась до конца. Вначале погиб один парень, потом второй, потом девчонка, в той команде тоже была девушка – ведь мало ли что, а вдруг какой-нибудь женщине потребуется совет, ей тайну женскую, особую надо будет открыть, мужчине же не доверишь, – и в живых оставался только один паренёк по имени Рафат. Раненый – у Рафата была прострелена рука и по касательной обожжено плечо.

Эх, чего только, наверное, не передумал, не пережил этот хороший парень, пока шёл бой! Вспоминал своих близких, отца и мать, с горькой тоскою поглядывал на жёлтое замутнённое небо: а вдруг оттуда вытечет крохотная точечка вертолёта, идущего на выручку? Но нет, небо было пустым, погасшим, чужим, ничего доброго не сулило, в карабине кончились патроны, и отбиваться было нечем. Хотелось Рафату, наверное, плакать – ведь всё же он прощался с жизнью, с землей и небом, – а может, и не хотелось: глаза были сухими, ум ясным, боль не такой допекающей, резкой, выворачивающей буквально наизнанку, как это иногда бывает. Для такого последнего случая, когда надо ставить точку, обязательно нужно иметь гранату. Попрощался с небом и ребятами мёртвыми своими, вздохнул последний раз, потянул гранату за кольцо и – привет! Всё свершается мгновенно. Но не было у Рафата гранаты.

Ткнулся он лицом в пыльный пол, застонал бессильно, покосился глазами на дверь, за которой топтались, гомонили душманы, поднял карабин, нажал на спуск, но вместо выстрела раздался звонкий щелчок. И под окном дома тоже сгрудились душманы. Раз не раздаются выстрелы в ответ, значит, ясно душманам: либо все защитники уже покойники, либо патроны кончились, истаяли. Подполз Рафат к окну, выглянул: там действительно толпятся душманы. Увидели Рафата, показали вниз: давай, мол, спускайся!

А в дверь уже долбили. Долбили сильно, ещё минута– напрочь вынесут её. Тут на глаза Рафату попалась консервная банка – мясная тушенка, советская, ребята-геологи, которые ищут в здешних местах воду, подарили, – обмазанная клейким синеватым тавотом, с маленькой серой этикеткой, посаженной прямо на тавот. Рафат подтянул к себе банку, отодрал наклейку, потом снова выглянул в окно.

Душманы, стоявшие внизу, засмеялись, снова поманили Рафата.

– Давай, давай сюда, парень …

– Ложись! – выкрикнул Рафат и кинул в душманов консервную банку.

Те кинулись в разные стороны – сейчас ведь как ахнет лимонка, костей не соберешь. Поплюхались в пыль, поползли кто куда, кто в канаву, кто за угол здания: надо было хоть чем-то прикрыться. Рафам выметнулся из окна следом за банкой, больно врезался ногами в землю – из глаз посыпалось яркое бронзовое сеево. От рези и оттого, что обрубилось дыхание, он чуть сознание не потерял, но на нога удержался и, покачиваясь, взбивая носками ботинок пыль, побежал по замусоренной базарной площади к выходу.

Человек пять душманов, поняв, что их обманули – не гранату кинул этот раненый паренек, а что-то другое, совершенно безобидное, камень или жестянку, – резво поднялись и помчались вслед за Рафатом.

А тот бежать уже не мог, хотя и бежал: боль пробивала насквозь, из пулевой раны струйкой выбрызгивала кровь, ползла вниз, земля дёргалась, прыгала перед глазами, кренилась, словно и не земля это была. Эх, пистолет бы сейчас – аллах уж с ней, с гранатой, нет её и не надо, – пистолет бы! С одним-единственным патроном, а там дуло в висок или под сердце, лёгкое движение пальцем – и никаких мук. Ни боли, ни этого страшного бега по пустынной базарной площади, ни качающейся непрочной земли – только темень и тишь.

Он закричал, когда на него навалились сзади, начали вывёртывать руки, по простреленному плечу будто газовой горелкой проехались, окровавленная кожа вздулась, пошла пузырями, кости захрустели, ломаясь, голос пропал – Рафат кричал, а крика не было слышно.

– Ну вот и конец горному орлу! – проговорил за спиной кто-то хрипло, засмеялся, а Рафат ни хрипа, ни смеха не слышал, слух, похоже, тоже исчез. – Отлетался!

Затем последовал удар по затылку, и Рафат обвис на вывернутых руках.

Его не били, нет – обошлись, на первый взгляд, милостиво, перевязали раны, извлекли застрявшую в мышечной мякоти пулю, а потом посадили в железную клетку, клетку поставили на арбу и возили по кишлакам, показывали людям, будто зверя в зоопарке, произносили оскорбительные речи, заставляли отрекаться от партии, а когда Рафат отрицательно мотал головой, приказывали кидать в него камни, гнилые апельсины и помидоры.

И люди под дулами душманских автоматов кидали – другого выхода не было: не кинешь – свинец в грудь получишь.

Потом «представление» надоело душманам, и они расстреляли Рафата, тело бросили в одном из кишлаков, хотя должны были до захода солнца захоронить его: тот, кто не сделает этого, будет проклят Аллахом. Но душманам, видать, на проклятия Аллаха было начихать, они только посмеялись и швырнули Рафата в заросший травой кювет.

История жизни и смерти Рафата дошла, естественно, и до полугородка-полукишлака, в котором находилась группа Наджмсамы, заставила местных жителей задуматься, а все ли верно в их жизни, надо ли сидеть вот так, сложа руки, смотреть, как человек убивает человека, потакать самому низменному, что природа заложила в правоверном, и сдерживать высокое, гордое, доброе, что есть в нём? Наджмсама. узнав об этой истории, посерела, синь в глазах угасла, уголки губ сами опустились вниз – ей было больно за Рафата, хотя она никогда не видела этого парня. А Князеву – страшно. Страшно за Наджмсаму: вдруг с нею тоже что-нибудь случится? Ведь все мы смертны, все уязвимы, все одинаковы перед лицом вечности, у всех нас жизнь одна. Только одна.

Но никому из нас, наверное, не захочется повторить её сначала или что-то осудить в ней, обругать, когда мы окажемся – а все мы так или иначе, но обязательно окажемся! – на берегу реки с тёмной, припахивающей гнилью водой и застынем в ожидании лодки, управляемой самым мрачным и недобрым стариком в мире – Хароном. Даже если не захочешь войти в лодку, старик всё равно затолкает в неё и перевезёт на тот берег. А с того берега на этот возврата уже нет.

Собственная жизнь – это как плотно натянутая на тело рубашка, она хранит тепло и запах тела, является частью естества, мысли, плоти, она – и радость, и несчастье одновременно, она – всё, что есть у человека. Время – странная штука, оно то быстрым бывает, то медленным, то вообще затихает, даже останавливается: тянулось, текло, и всё, вроде бы, благополучно – и вдруг остановилось! Остановившееся время – это всё равно что остановившееся сердце. Не надо, может быть, каждый раз произносить слово «отечество», не надо мусолить его, но нужно всегда думать о нём; не надо обретать то, что раз уже обретено, не надо дважды перемогать одну и ту же боль. Всякий раз боль новая. Как и радость.

Но каково человеку, если он раздвоился, если он берет на себя не только свою боль, но и боль чужую? Князев относился именно к такой категории людей!

Существует жестокий закон парности случаев – некая грустная математика жизни, давным-давно выверенная в мудрой народной пословице: беда никогда не приходит одна, всё гуськом, друг за дружкою тянется: нос в хвост, нос в хвост. Если случилось что-нибудь, хлопнулся снаряд в землю – жди другого снаряда, обязательно рядом с первым ляжет, в вилку возьмёт…

– О чем дума высокая, товарищ сержант? – Матвеенков, как всегда, выступал в своей роли и, как всегда, в неподходящий момент.

Хмыкнул Князев, поглядел внимательно на Матвеенкова: а что, вполне сносно, по-военному начал выглядеть, обмялся, повзрослел, привык.

– О воде думаю, товарищ рядовой.

– О-о, вода-а! – протянул высоким, звенящим, как у девчонки, голосом Матвеенков. – А знаете, товарищ сержант, как отдыхали римские полководцы? – неожиданно спросил он. – Нет?

– Нет.

– В воде. Оригинальнейшим способом. Пояснить?

– Давай, давай, – разрешил Князев, понимая и одновременно не понимая, куда клонит Матвеенков, какую философию сейчас будет выдавать на-гора, а тот, похоже, научился разбираться в собственном начальстве, уразумел, что к чему. Сверкнул насмешливо глазами из-под своей защитной панамы, хмыкнул, выражая своё отношение к Князевскому «давай, давай»; Князев даже подумал, что Матвеенков сейчас скажет: «Мы не на кухне, товарищ сержант, это ведь там солдат, съев кашу, требует: «Давай, давай!»

Но «мураш» ничего не сказал, а насмешливо-начальническим спокойным тоном начал пояснять:

– Любая, даже самая сильная, буквально смертельная, усталость снимается, товарищ сержант, водой. Особенно во время военных походов. Делали это римляне очень просто – в ванну наливали воду, человек забирался в неё и ложился спать. Через два часа просыпался свеженьким как огурчик.

– Это какой же римлянин мог возить за собой в походе ванну, а, Матвеенков?

Тот приподнял плечи:

– Не знаю, товарищ сержант. Военачальник, наверное, какой-нибудь. Маршал, полководец.

– В Древнем Риме маршалов не было. – Князев оглянулся, увидел Негматова, закричал издали: – Товарищ лейтенант! А товарищ лейтенант!

Негматов, спешивший куда-то, махнул на ходу рукой: подожди, мол, Князев, давай позже, но Князев снова закричал громко:

– Подождите, товарищ лейтенант!

Тот снова хотел махнуть отрицательно рукой, но рука повисла в воздухе, и он остановился – остановил его, честно говоря, незнакомый тон сержанта Князева.

– Что, сержант? Стряслось что-нибудь?

– Скажите, товарищ лейтенант, а имеет право советский военнослужащий жениться на иностранке?

Хотел лейтенант послать сержанта куда подальше, но сдержался – действительно, что-то новое, незнакомое появилось в Князеве, и раз он задает такой необычный вопрос, значит, что-то стряслось.

– Ты думаешь, я знаю, сержант? Не знаю. – Негматов развёл руки в стороны. – Никогда не сталкивался. Надо будет, – он озабоченно наморщил лоб, – у командира роты спросить. Он точно должен знать. Он и в армии давно. А я что – я в армии столько, сколько и ты, сержант. После училища сразу сюда.

В это время близко грохнул выстрел. Били из бура, звук у этой длинноствольной винтовки басистый, чуть вовнутрь задавленный, но, несмотря на задавленность, здорово рвущий барабанные перепонки: ахнет – и уши в клочья, кровь выбрызгивает.

– Что с вами, сержант?

– Ничего. – Князев по-ребячьи мотнул головой. – Стреляют.

– Слышу, что стреляют, – жёстко проговорил Негматов, скосил глаза в сторону недалеких дувалов, за которыми плоско желтели глиняные домики. За домиками этими располагался рынок, пустырь за рынком, где были поставлены железные шатры. Что-то тронуло его рот, на лбу возникла упрямая вертикальная морщина, придававшая лицу лейтенанта сердитое выражение, – человек, чей лоб разрезан пополам прямой складкой, обязательно на кого-нибудь сердится. Но, наверное, не всегда. У Наджмсамы, бывает, тоже возникает вертикальная морщинка на лбу. Негматов тронул пальцами морщину, потер её, пытаясь разгладить, но ничего из этой попытки не получилось, и лейтенант, помолчав немного, произнёс, обращаясь к Князеву на «вы»:

– Давайте-ка в своё отделение, сержант!

Резко повернувшись через плечо на одном каблуке – типично строевое движение, тысячу раз описанное, просмакованное в литературе, приводящее человека в трезвое состояние, заставляющее быть готовым ко всему, что только может быть: к схватке, к марш-броску, к сидению в окопах, к погоне, – Князев побежал к здоровенной, огрузшей тугими, хорошо натянутыми боками палатке-брезентухе, в которой жило его отделение. Понял: возможно, понадобится их помощь.

Помощь понадобилась.

Хоть и мало было душманов, что пришли и навалились на афганских товарищей, охранявших палатки с электростанцией, привезённой с таким трудом по сыпучей и узкой горной дороге, а заодно и на наших ребят, находившихся там в наряде, – человек тридцать всего, а вооружены они были хорошо – у каждого автомат, пистолет, гранаты, схожие с нашими лимонками, скорее всего – американские. Князев видел эти гранаты: действительно, лимонка как лимонка, но на самом деле не лимонка, хотя рвётся с оглушающим грохотом и осколки сеет так же далеко – то ли американское, то ли испанское производство, маркировки на этих гранатах нет. Американцы вообще своё оружие не маркируют, не оставляют на нём никаких меток. Вроде бы, ничейные эти гранаты, никем не произведенные, Божьей милостью на землю, словно манна небесная, посланные – ни буковок там никаких, ни фирменных знаков, ни рисок с зазубринами, всё спилено, стёрто, уничтожено под корешок.

Из-за дувалов примчался худенький скуластый паренёк с продолговатыми и тёмными, как вытаявшие из-под весеннего снега листья, глазами, в кремовой, такой же, как и у Наджмсамы, форме, рухнул подле Князевской палатки на землю, несколько секунд сидел молча, стараясь захватить сухими, в белесой коросте губами воздух, хрипел, потом выдавил из себя коростелиное, трескучее.

– Четоур хастид?

Спросил, как дела, всё ли нормально. Обычная вещь, принятая и узаконенная на Востоке, как у нас в России разговор о погоде, о здоровье тетушки либо прихворнувшего деда – прежде чем начать речь о деле, поинтересоваться, как идёт жизнь, всё ли в порядке, живы ли родственники, не прыгает ли давление у командира взвода, и лишь потом приступить к главному. Даже в такую тяжёлую минуту, когда идёт бой.

– Ташаккор. Баднист (Спасибо. Дела ничего), – издали отозвался Негматов. Он шёл к палатке Князевского отделения.

Посыльный облизал языком заскорузлые, колючие губы, помотал головой – то ли больно ему было, то ли земля, на которой он сидел, простреливала насквозь током, – потом грязной, покрытой рыжей липкой пылью ладонью провёл по лицу, оставил на нём пятнистые, неровные следы.

– Помощь нужна, рафик Негматов! – сказал посыльный.

– Вижу. – Негматов сдёрнул с плеча автомат, выкрикнул: – Князев! – Увидел, что Князев готов, скомандовал: – На помощь, Князев!

…Лейтенант бежал первым, слышал, как сзади громыхают солдатские сапоги – почти впритык за ним бежал Князев, следом ребята его отделения. Посыльный, примчавшийся с базара, пробовал было замыкать цепочку и держаться на равных, но уже выдохся, да и сила у него была не та, что у Князевских ребят. Хоть и нёсся Негматов на всех парах, а всё-таки ему казалось, что бегут они медленно, и он выбил, буквально выкашлял из себя на бегу сдавленное, какое-то чужое:

– Быстрее! Быстрее…

Бежавший за ним Князев передал по цепочке такое же сдавленное:

– Быстрее! Не отставать! – послушал на ходу собственное сердце, но того не было слышно – заглушал гул земли, стук крови в висках, топот каблуков, железное звяканье оружия, какой-то неведомый посторонний шум в ушах, хотя то, что сердце колотилось оглашенно, дробно, с незнакомой силой, будто доживало, дорабатывало последние минуты, он ощущал по цепкому металлическому обжиму-обручу, безжалостно стиснувшему сзади затылок, по уколам, пробивающим кожу грудной клетки, по птичьему незнакомому писку – это уже что-то старческое, возрастное, этого раньше не было, и дай бог, чтобы дальше тоже не звучал возрастной писк, тонкое синичье теньканье, чиликанье разных пичуг, – доносящемуся до него невесть откуда; он ощущал, что сердце у него есть, оно уязвимо. Как уязвим он сам, как уязвима Наджмсама, как уязвимы горьковский «мураш» Матвеенков и молчаливый очкастый ефрейтор Тюленев, тоже бежавший с его отделением. «Это хорошо, что Тюленев с нами, опытный парень, сумеет и прикрыть, и в атаку пойти», – мелькнуло невольно в голове.

– Быстрее! Еще быстрее! – вновь подал голос Негматов.

– Быстрее! – заведённо, будто некий дублёр-двойник, передал его команду Князев.

Может ли человек нажать на спусковой крючок автомата и отправить на тот свет другого человека, если знает его в лицо, не раз общался с ним, ел хлеб, пил чай и не только чай, а и кое-что покрепче, говорил о погоде и родичах, обсуждал цвет неба, сухость земли, противную темную липкость горного дождя? Нет, не может. Если только тот, у кого в руках находится автомат, – не патологический убийца, у которого шарики за ролики зашли, как говорит «мураш» Матвеенков. И вообще – человек, знающий другого в лицо и хоть раз общавшийся с ним, не может убить этого другого. Рука обязательно дрогнет, в сердце вопьётся гвоздь, кольнёт, виски похолодеют, глаза заслезятся, губы запляшут – что угодно произойдёт, но выстрелить он не сумеет.

Наверное, всякая стрельба, все распри сойдут на нет, станут совершенно нереальными, когда люди узнают друг друга в лицо, запомнят цвет глаз и форму носа, теплоту рук, свежесть мысли, доброту их, стремление видеть небо синим, землю зеленой, когда один человек сделается, если хотите, похожим на другого.

Но возможна ли такая вещь? Скорее всего, возможна; но только не сегодня. Слишком уж нынче железное время, слишком уважается сила, слишком много накоплено оружия. Это оружие непременно надо куда-то подевать. Одни считают, что нужно зарыть в землю, утопить в океане, сжечь, а пепел развеять, другие придерживаются иного мнения.

– Быстрее! – вновь надсаженным от бега голосом скомандовал Негматов. Князев хотел было опять продублировать команду, но не смог: в глотке у него что-то стиснуло, сыро булькнуло, и он почувствовал боль в гортани.

Выстрелы звучали теперь чаще, одна автоматная очередь накладывалась на другую, пистолетные хлопки уже не были слышны, а вот бур ухал громче, чем раньше, разбойно, гулко, будто и не из бура стреляли, а из пушки-сорокапятки. И вот уже над их головами остро, будто коса, подрезающая плотную сырую траву, вжикнула пуля, ушла в жёлто-белесую мутноватую глубь пространства, заставила Князева пригнуться. В следующий миг он оглянулся, посмотрел в запыленное мутноватое пространство, куда ушла пуля, – воздух был таким же плотным, как и студенистое дрожащее облачко, в которое десять минут назад попал лейтенант Негматов, в воздухе, казалось, даже дырка от пули осталась – свежая синеватая рванина в жёлтой тягучей плоти. Князев выругался сипло, узнавая и не узнавая одновременно свой голос, потом пересчитал по головам своих громыхающих обувью ребят: все ли на месте? Ребята все были на месте. Вздохнул облегчённо: хорошо, что никто не отстал.

Над головой снова прошла грузная свинцовая плошка – большая дурища, выпущенная из бура, такой обабок не только человека или коня с ног свалит, а и танк, кажется, прошибёт насквозь либо перевернёт его вверх лапами, за хриплой дурищей воздух разрезала автоматная строчка – каждая пулька аккуратно высвистела свою мелодию. Князеву показалось, что строчка была цветной, трассирующей. Удобная это вещь – цветные пули, сразу видишь, куда бьешь, и, если какой недобор получается, недолёт, тут же поправку можно внести. Вот после этого и считай, что душманы – средневековые бандиты с горящими глазами и окраснёнными, надрезанными в углах губами, привычно стирающие с холодного узкого клинка жертвенную кровь, – такие сказочки можно только детям преподносить. Это обученные, хорошо подготовленные люди, способные вести долгий бой, совершать диверсии, нацеленные только на одно – убивать, убивать, убивать, с новейшим оружием в руках – к автоматам даже магазины с цветными пулями дадены, тоже, как и лимонки, явно американские. И, как всегда, со стёртой, спиленной рашпилем либо сбитой зубилом маркировкой.

Они вымахнули к дувалам, за которыми тянулся отрог – узенькая, кое-как слепленная, неровная улочка. Улочка была пуста, за дувалами никого не было видно – жители попрятались.

– К заградке, к дувалам прижимайтесь! – скомандовал Негматов, задавил собственной грудной клеткой команду, которую только что подал, будто бы птицу какую прихлопнул, пригнулся, в четыре прыжка. Пересёк улочку, понёсся к горловине отрога, выходящего к базарной площади.

Одна цепочка солдат потянулась за Негматовым, будто нитка за иголкой, по левой стороне улочки, другая – за Князевым, по правой. Неплохо бы попытаться в тыл к стреляющим зайти, ударить оттуда ногою по заду, но на это время надо, а счёт у времени жёсткий, на секунды идёт, промедли они несколько секунд – душманы сомнут нашу охрану и ребят Наджмсамы; да потом, они не такие уж и дураки, подготовку где-нибудь в Мирам-Шахете, Чирате или Парачинаре прошли основательную, не пустят к себе в тыл. Много их развелось нынче, этих лагерей, особенно в Пакистане, – куда ни плюнь, обязательно в лагерь по подготовке душманов попадёшь. У необученных вряд ли трассирующие магазины к автоматам были бы, необученные всё больше с тяжёлыми бурами ходят, потеют, ругаются.

Узенький неровный отрог они промахнули на одном дыхании, мигом, у спуска, у самой горловины, выходящей на базарную площадь, залегли. Надо было оглядеться, отдышаться.

Душманы оттянулись от палаток с электростанцией, целиком переместились на рынок: тут им было удобнее. Горловина улочки, горбатая, молитвенно ниспадающая к базарной площади, пыльная, замусоренная целлофановым рваньем, старыми пакетами, обрывками каких-то листовок и газет, была пуста. Словно никогда тут не стояли, притулясь лопатками к стенке, темноликие, с иконными блестящими глазами мужики, торгующие пилками и ножничками для обработки ногтей, коричневобородые, с неспокойным колким взглядом дяди, продающие целебное горное мумие, белобровые, с угасшей растительностью на лицах старики, думающие уже не столько о мирском, сколько о возвышенном, небесном, о предстоящем разговоре с Аллахом, к которому каждому из них надлежит вскоре отправляться. Пустота улочки была недоброй, предупреждающей о крови, о том, что всему есть предел и что давно канувшее может вернуться, стать неведомым, новым. Чёрт побери, что только ни лезет в голову, о какой только чепухе ни думается!

Их заметили, и над головами начали регулярно попискивать, тянуть недобрую свою песню пули – два или три автомата переключились с базарной площади на улочку, стараясь надрезать горловину и не пустить на площадь Негматова с Князевским отделением.

Стреляли из-за двух выщербленных, с крупными выемками, схожими с крепостными зубцами, дувалов, чёрные автоматные дульца выплёскивали из себя нарядный розовый огонь, иногда мелькало чьё-нибудь плоское, смазанное расстоянием лицо либо показывалась тёмная, выцветшая на нещадном солнце чалма. Люди, что были с Наджмсамой, наши ребята, находившиеся в охране, залегли в земляной выбоине слева, и это место не показалось ни Негматову, ни Князеву удачным – к неглубокой, невесть отчего и чем обмокренной выбоине низко подходил один из дувалов, под его прикрытием можно было подобраться чуть ли не вплотную. Негматов приподнялся на земле, встретился глазами с Князевым, и Князев без слов понял: надо подстраховать ребят со стороны дувалов. Негматов тут же снова ткнулся лицом в пыль – перед самым его носом прошлась, рыхля землю, строчка пуль.

– Ах ты падаль! – отплюнулся Негматов и, почти не целясь, послал ответную очередь в проём дувала, где только что расцвёл и тут же мгновенно угас розовый диковинный цветок – то ли пион, то ли георгин. Негматовская очередь взбила над дувалом пыль, отколола кусок рыжей плотной глины. – Вот падаль! – вторично выругался Негматов, вновь дал короткую очередь, целя в округлую выбоину, в самый низ её, где мелькнуло тёмное пятно чалмы.

Умел беречь патроны Негматов, хорошим стрелком считался – недаром, как слышал Князев, он у себя в «вышке», высшем общевойсковом училище, призы по стрельбе брал – бил коротко, но метко: не успел ещё угаснуть звук очереди, как из-за дувала послышался крик.

– Один – ноль, – спокойно проговорил Негматов, скомандовал – Князев, вперёд! Я прикрою.

Князев лежал и смотрел на цветок, брошенный на землю ветром, немо шевеля губами. Это был гульруси, русский цветок. Огонёк, жарок, бархотка, светлячок. Как ещё люди называют этот цветок? Морщился огорчённо: то ли цветку этому сочувствовал, то ли людям, находящимся под пулями.

Ему было холодно, пусто, словно из него выжали, выкачали весь воздух, всю кровь – и ничего взамен не оставили, даже привычного щемления, горькой, тягучей боли. И руки, те тоже холодными сделались, и плечи, и лопатки закаменели, стали чужими, тяжелыми от студи, ноги перестали слушаться. Он что-то чувствовал, Князев, а вот что – понять не мог, ощущал себя необычно бессильным и мучался от этого бессилия.

– Вперёд, Князев! – Негматов вскинул руку, в тот же миг Князев вскочил, стремительно одолел горловину улочки и круто взял влево. За ним было погналась автоматная строчка, взрезающая, будто ножницами, землю, но Негматов обрезал эту строчку – всадил очередь из своего «калашникова» в нарядный цветок, распустивший свою чашу в провале дувала, зло процедил сквозь зубы:

– Два – ноль!

Он всегда злился в такие минуты, лейтенант Негматов, но это была особая злость, холодная, рассчитанная буквально до мелочей, осознанная, – злость, которую может вызвать только жестокая необходимость. Негматов обладал способностью выкладываться целиком, до единой капельки, без остатка, и выходить из любой передряги очищенным, посвежевшим, с соскобленной коростой – если, конечно, эта короста была, успела наслоиться, – а Князев не всегда отдавал себя до конца и страдал потом от этого, терял обычное своё спокойствие – он не был солдатом, как Негматов, он, если быть честным, продолжал оставаться рабочим астраханского завода. Даже здесь, в Афганистане.

Следом за Князевым переметнулся на левую сторону площади ефрейтор Тюленев, упал рядом с сержантом, блеснул стёклами очков.

Третьим приготовился проскочить шустрый «мураш» Матвеенков, нахлобучивший панаму себе на голову по самое донышко; глаза его сделались невидными, растворились в притеми, будто таблетки снадобья, брошенные в воду, только что они были – и нет их, растаяли, виднелась лишь крупная желтоватая крыжовинка носа да выпяченный вперед остренький подбородок, который ещё ни разу не был всерьёз обихожен бритвой.

– Давай, Матвеенков, я прикрою тебя! – прокричал Князев, ткнул стволом автомата в далёкий розовый пион, норовя торцевиной попасть в самый центр цветка, но, видать, поторопился, пули легли ниже цветка, просекли глиняную плоть дувала и застряли в ней. Хоть и не попал Князев в стрелявшего, но припугнул, душман нырнул под дувал и замер там, творя молитву. Паузой не замедлил воспользоваться Матвеенков и правильно сделал – Князев не успел похвалить его, как Матвеенков уже растянулся на земле рядом с Тюленевым.

– Тьфу! – отплюнулся Матвеенков.

– Молодец, – одобрительно проговорил Князев, – шустрым будешь, глядишь, в прапорщики выбьешься.

– Не, прапорщиком мне быть не дано, – тоненько, словно ни за что ни про что наказанный детсадовец, протянул Матвеенков, подкинул пальцем панаму на голове, освобождая взор. Увидев, что в выбоине дувала снова показалось что-то тёмное, нечеткое, полуслизнутое расстоянием, Князев дал очередь, погасил плечом удары автоматного приклада, в ту же секунду понял, что попал. Промедли он на краткий миг, не заторопись – промазал бы.

– Молодец, товарищ сержант! – похвалил Князева горьковский «мураш» и от азарта, от ощущения чего-то необычного, победного, ликующе-звонко рассмеялся.

– Сам знаю, что молодец…

Князев второй очередью подстраховал молчаливого жилистого москвича Семенцова, перебежавшего к ним, вывернулся круто, соображая, как же двигаться дальше. Место уж больно голое, ровное, как стол, – спрятаться негде. Над головой пробухтела пуля, следом за нею принёсся гулкий звук хлопка – стреляли из бура. Князев притиснулся к твердой нагретой земле, снова ощутил холод. На сей раз на лопатках, в выемке между ними. Попадёшь один раз под такую дурищу – и всё, заказывай оркестр для торжественных похорон. Даже если и убит не будешь, а только ранен – всё равно не жилец на этом свете. Посмотрел, откуда же бьёт бур. Вроде бы, не из-за дувала. Может быть, с плоской, укатанной крыши дома?

– Откуда же он бьет, с-собака? – спросил он вслух, выплюнул что-то клейкое, тягучее, собравшееся во рту. Плевок был тёмным. Выходит, пока он карабкался, пока стрелял – и сам не заметил, как полным ртом хватил красной пыли. – Откуда?

– Я тоже пытаюсь понять, – глухо проговорил Тюленев.

– На крышах не видно.

– За дувалами тоже нет.

Бур не замедлил ещё раз подать голос, звук был отчётливым, близким, целил стрелок на сей раз в горловину улочки, где лежал Негматов с ребятами, и, видать, попал – оттуда донёсся стиснутый, зажатый зубами стон, и Князев, и Тюленев почувствовали одновременно, что в них от этого стона что-то спеклось, ссохлось внутри, кровь ударила в голову, перед глазами сделалось красно, будто на землю кинули цветное рядно.

– Сволочь… – Князеву почудилось, что на одной из крыш шевельнулось что-то светлое, малоприметное, словно бы это было движение воздуха в воздухе, послал туда короткую очередь, но нет – это ему только почудилось, никого на крыше не было. – Своло-та-а-а! – выругался он вторично.

С верхотуры вновь свалился тёплый секущий ветер, прошёлся по людям, замусоривая глаза, и Князев неожиданно ощутил себя виноватым – что же это он бросил в горловине улочки смятый оранжевый огонёк, цветок гульруси, живое, можно сказать, существо, на которое дышать надо, лелеять, как всякий цветок, а он его в грязи оставил, под каблуками, а? Эх, Князев, Князев! Надо бы взять, надо бы, да постеснялся Князев, хотя никто не заметил цветка, все были заняты предстоящим боем.

– Всё, ребята, передых окончен. – Князев пружинисто взметнулся над землёй и, предупредив Негматова криком «Лейтенант!», чтобы тот прикрыл огнём, понёсся вперёд.

Услышал, как где-то далеко, разрывая непрочную плоть мутного, беспокойного дня, затрещал автомат – скорее всего Негматовский «калашников»; на звук этого автомата отозвался ещё один, только уже не наш, не родного производства – заморский, хоть и тютелька в тютельку, вроде бы, слямзен, внешне он выглядит так же, как и наш, а всё-таки не тот коленкор – где-то сталь недокалена, где-то ствол малость не так обработан, где-то деревяшка не той породы поставлена, и когда этих «где-то» да «не так» набирается пригоршня, сразу чувствуешь, с чьим оружием имеешь дело – своего производства или чужого.

Прямо перед ним вдруг всколыхнулась, пыхнула султаном земля, вывернулась наизнанку, будто из глуби её вырвался наружу, стряхивая с себя грязь, сохлые комки, гигантский червяк, пыль чуть ли не до глаз достала, но всё-таки не достала и с тихим скрипом осела. Стреляли по нему, Князеву, но стрелявший поспешил – хотел взять сержанта влёт, как утку, и слишком рано нажал на спусковую собачку. Протяни он ещё чуть – и попал бы; факт, что душман промазал, принёс Князеву удовлетворение, в нём даже возникло что-то радостное, слепяще-яркое – не его, выходит, пуля была! В воздух, в никуда убежала.

Посмотрел: как там Наджмсама, как там наши ребята? Наджмсама была молодцом, действовала правильно – скомандовала своим подопечным, чтобы те отползли за дувал – перестрелка явно затягивалась, душманов много, выкуривать их будет трудно, патроны надо было беречь, но патроны – это дело десятое, главное – сберечь собственные головы.

Ткнувшись в мелкую длинную выбоину, Князев пополз по ней к Наджмсаме – выбоина хоть и малая, воробей в ней не скроется, а всё тело защищает, всё надежнее себя чувствуешь. «Откуда же бьет этот зараза бур? С крыш, что ли? Или где-нибудь в стороне пристроился и под общую шумиху пытается открыть снайперский счёт? Как же его нащупать, как? Вот задача-то…

Почувствовал, как промокла и сделалась жаркой спина; пока он полз, драя пряжку собственного ремня, у него оторвалась пуговица и, жестяно пощёлкивая, откатилась в сторону. Потянуться бы за ней, да не дотянешься – снова громыхнет бур, накроет.

Выбоина кончилась, дальше шла ровная, хорошо утоптанная площадка – рыночные торговцы и покупатели постарались, притоптанная земля стала твёрдой, деревянной, её, наверное, даже пуля не пробивает, отскакивает, уходит в сторону. Князев, не мешкая, выметнулся из выбоины, стремительно понёсся вперед, пробежал метров двенадцать, упал в очередную выбоину, перекатился на бок и в ту же секунду ударил из автомата по душманскому дувалу – надо было прикрыть ребят, которые сейчас должны побежать по утрамбованной базарной площадке следом за ним.

И афганские товарищи, и наша охрана, хоть и оттягивалась за дувал, поддержали Князева – одного его автомата мало было бы. Негматов со своими ребятами в этот момент уходил по ту сторону базарной площади – к душманам надо было подбираться с двух сторон, кольцом.

В это время перед Наджмсамой хлопнула пуля, забила ей глаза твёрдой земляной крошкой, она выкрикнула что-то неразборчиво, притиснула руку к глазам, и в тот же миг её ударила вторая пуля. Удар был тяжёлым, Наджмсама дёрнулась, голова её обессиленно запрокинулась назад, тело, поймав свинец, согнулось – Наджмсама проволоклась по земле метра три.

Князев оттолкнулся правой ногой от чего-то твёрдого, устойчивого – похоже, камень попался, – кинулся на подмогу Наджмсаме. Он готов был сейчас сделать что угодно, отдать жизнь свою, всё, что он имеет, лишь бы с Наджмоамой всё обошлось. Рана казалась неопасной. Хотя то, что он видел, не оставляло надежд – стрелок из бура сделал свое чёрное дело.

– С-сволочь! – стиснул зубы Князев, засипел сдавленно. В следующий миг он очутился около Наджмсамы, пробормотал тихо: – Как же так получилось, а, Наджмсама? Почему ты не береглась, а?

Она поймала своими глазами его глаза, улыбнулась через силу, попробовала дотянуться рукой до лица, чтобы стереть кровь, но бесполезно – рука уже не подчинялась Наджмсаме. Он пытался перевязать Наджмсаму, но у него будто руки отшибло: пальцы не слушались, дрожали, были чужими, перед глазами всё прыгало, колыхалось, дрожало студенисто, земля ерзала из стороны в сторону, как пьяная.

– Наджмсама, не умирай, а? Наджмсама! Не умирай, пожалуйста!

На память ему вновь пришёл цветок – смятый, горящий пламенем, брошенный к самому лицу, причём уже не пахнущий, наполовину мёртвый и всё-таки сохранивший крохи жизни и потому просящий защиты, встал зримо, возникнув буквально из ничего, из воздуха, задрожал, заколыхался – лепестки гульруси были живыми, и стебель, хотя и помятый, надломленный в нескольких местах, тоже был живым, поставить бы цветок в стакан, он живо бы пришёл в себя – и это видение отрезвило Князева, выдернуло из больной, трясучей одури, вернуло на круги своя. Земля перестала пьяно раскачиваться под ним, пальцы не дрожали, руки были своими, но всё равно это не принесло радости Князеву, скорее ощущение горечи, чего-то очень холодного, ледяного, всегда прокалывающего человека насквозь, будто бабочку, угодившую под булавку юного натуралиста, воздух очистился от пыли и жёлтой глинистой налипи, всё встало на свои места, сделалось ясным, отчётливо видным, к ледяному комку, сидевшему в нём, к пустоте добавилась острая физическая боль, от этой боли просто некуда было деться, она намертво перехватила дыхание, давила на грудь, перекашивала рот, от неё даже глаза пошли как-то враскосяк, сдвинулись со своих мест, и вместе с ними сдвинулись, раздвоились все предметы.

– Наджмсама, не умирай! – униженно, осекающимся, чуть слышным шёпотом попросил он. – Ну пожалуйста… Не умирай, а?

Увидел, как в задымленных глазах Наджмсамы что-то шевельнулось, сдвинулось в сторону, появилась чистая синяя глубь, из которой, если нырнешь в неё один раз, не дано уже вынырнуть, и Князеву захотелось нырнуть, но вместо этого он попросил прежним чужим шёпотом:

– Держись, Наджмсама! Всё будет в порядке. Сейчас я тебя перевяжу и – в госпиталь. Всё будет в порядке, Наджмсама!

Звуки до него почти не доходили. Так, доносилось приходящее извне какое-то слабое тарахтенье, фырканье, хлопки, треск разрываемой ткани, и всё. Не слышал он ни буханья невидимого бура, ни автоматных пуль, поющих свою опасную песню прямо над ним, чуть ли не волосы состригающих с князевской головы, ни команд лейтенанта Негматова, берущего с ребятами стреляющие дувалы в кольцо, ни кропотанья лежавшего неподалеку Матвеенкова. Матвеенков не оставлял сержанта, прикрывал его огнём, стрелял из «калашникова» в розовые цветки, когда они распускали свои чаши в прорезях дувалов, либо пересекал цветную трассирующую строчку, устремлявшуюся в их сторону, гасил чужие пули собственными.

– Товарищ сержант, торопитесь! – дважды выкрикнул он между очередями, голос его был настолько истончившимся, пронзительным, что его, наверное, можно было услышать и во время стрельбы, голос перекрывал своей звонкостью и тоном стрекочуще-назойливый звук очередей.

Но Князев не слышал Матвеенкова, он перевязывал Наджмсаму, делал всё, чтобы кровь не ушла, успокоилась, рана затянулась, будто обрызганная живой водой, края пулевого пробоя сомкнулись, бормотал что-то ласковое, невнятное, только ему одному да Наджмсаме известное. Он перевязывал Наджмсаму прямо поверх рубашки, боялся разорвать ткань, обнажить тело. Заторопился, подстёгиваемый одной-единственной мыслью: скорее, скорее, скорее!

– Поторопитесь, товарищ сержант! – подстегнул его и Матвеенков тонким выкриком, надавил пальцем на спусковой крючок, очередь получилась длинной.

Не пожалел Матвеенков патронов, сжёг их за милую душу, пустив в никуда, бросил косой взгляд на Князева, снова нажал на спусковой крючок. На сей раз бил точнее и короче. Матвеенков чувствовал себя мстителем, он мстил за боль Наджмсамы, за её кровь, за маету Князева, за всё худое.

Такое происходит со всеми нами – в один прекрасный момент мы неожиданно обретаем себя и уж потом, задним числом, задаём сами себе удивлённо вопрос: а как же это произошло? И вот какая вещь: подобные открытия – переломные. Человек, вскарабкавшийся на одну ступеньку собственной пирамиды, являющейся, естественно, некоей моделью мироздания, точнее, отсветом её, перемещается в новое возрастное состояние. Он стареет. И не постепенно, понемногу, неприметно для чужого глаза, а как-то махом, в один присест: глядишь – и горькие морщины на челе юнца появились, и седые прожилки в крепкой, густой шевелюре, и гусиные лапки в подглазьях, и некий серьезный, мудрый свет во взоре.

Именно в таких случаях наши матери восклицают с печальным удивлением: «Боже, как он повзрослел!» – говоря почему-то о нас – и это обязательно – в третьем лице, как об отсутствующих, а потом сжимают губы в горькую морщинистую щепоть – некую сень, отсвет креста, обессиленно опускаются на стул и замирают в долгом молчании.

Желтоватый плотный воздух вновь – в который уже раз – разломился, проткнутый тяжелой, басистой пулей – невидимый стрелок, вооружённый буром, доконает их, это точно; хорошо ещё, что он порядочный мазила, иначе всех бы перещёлкал, – горячая свинцовая плошка прошла низко, сдёрнула с Матвеенковской головы панаму, отбила в сторону, впилась в низ дувала, выкрошив из него глиняную труху и взбив пылевой столбик.

– Ах ты!.. – тоненько воскликнул Матвеенков, хотел было выругаться, да не потянул, слаб оказался – с детства не приучен к ругательствам; поменял автоматный рожок и очередью прошёлся по верху дувала, за которым сидели душманы. – Ах ты!.. – снова зазвенел над площадью его голосок, врезаясь своей остротой, резкостью пионерского горна в стрельбу.

Отстрелявшись, он выдернул из подсумка два спаренных валетом рожка, перевязанных синей изоляцией, положил рядом – сейчас в магазине снова кончатся патроны, надо будет быстро поменять, – оглянулся на Князева: как там сержант? Князев, приподняв Наджмсаму, заканчивал бинтовать её, обматывая сахарно-ломким, каким-то неестественно белым бинтом. И хотя он подложил под бинт большой, с кулак величиной, ватный «рюкзак» – тампон, прикрытый сверху резиновой пленкой, кровь всё равно впитывалась в бинт, обходя резиновый отонок; она выхлёстывала толчками из пулевого пробоя, и Князев ничего не мог поделать, – видать, пуля зацепила какую-то артерию. Остановить кровь можно было только в госпитале либо в фельдшерском пункте.

Пискнул возмущенно «мураш» Матвеенков, сжался, обращаясь в нечто засушенное, занимающее как можно меньше места: ведь он не защищён ничем… Но и Князев с Наджмсамой тоже под пулями находятся, тоже ничем не защищены, они на этой площади со всех сторон видны, и эта незащищенность близких людей будто бы ушибла Матвеенкова, он почувствовал себя в неком капкане, в который попал ни за что ни про что.

– Товарищ сержант, уходите быстрее! Отползайте! – Матвеенкову показалось, что кто-то высунулся из-за дувала, выставил перед собой ствол с раструбом, похожим на горловину духового музыкального инструмента, – неужто душман сейчас из гранатомёта лупанет?

Матвеенков заторопился, послал в гранатомётчика очередь, удовлетворенно вытер ладонью лоб, поменял магазин, положив рядом с собою опустошенную патронную коробку. Оглянулся вначале на Князева, а потом, вывернувшись, поглядел, далеко ли отбили панаму. Свёл вместе белёсые, схожие с гусеничками бровки, установил их домиком; лицо от этого «домика» сделалось сердитым, не похожим на Матвеенковское, – исчезло, смылось с него всё пацанячье, что имелось раньше: верх панамы был ровнехонько, будто ножом, распорот. Возьми пуля двумя миллиметрами ниже – и она вот так же ровнёхонько раскроила бы Матвеенкову голову.

Он потянулся к панаме ногою, ловко, будто футболист, поддел её, подцепил пальцами и нахлобучил на голову. Правильно сделал: солнышко хоть и затянуто глинистой дымкой и свет от него мутный, но всё это только внешнее, обманчивое. Напечь может так, что мозги в черепушке вскипят, словно в кастрюльке. Пискнул Матвеенков, округлил глаза и в ту же секунду припал грудью к земле, дал автоматную очередь: из-за дувала опять кто-то высунулся.

– Скорее, товарищ сержант! – Матвеенков закашлялся. А Князев, похоже, не слышал его – он вдруг прокричал что-то тягучее, чужое, лишённое слов: маленький человек, обитавший в глазах Наджмсамы, вдруг скорчился обречённо, усох от боли и неверия, превращаясь в крохотную пылинку, а потом и вовсе пропал, слизнутый с чистой поверхности холодной мутью. Из-под бинта, который Князев уже затягивал узлом под мышкой, выбилась струйка крови и тут же мёртво увяла.

– Наджмсама! Наджмсама, очнись! Что с тобой?! – кричал Князев, стараясь наполнить свой крик бодростью, обмануть происходящее: ничего, мол, страшного, всё пройдет – и боль пройдёт, и рана затянется, и… Эх, повернуть бы время вспять, уйти хотя бы во вчерашний день – они бы выступили навстречу банде, дали бы бой за пределами городка, превратили бы душманов в труху, в сор – одни бы лохмотья от них остались. Если бы да кабы, но – не дано. – Наджмсама, что же ты?.. Очнись! – Князев затряс Наджмсаму за плечо, постарался перевернуть, но тело Наджмсамы, покорное, безвольное, окончательно обмякшее, не слушалось, рука ездила по твёрдой, испятнанной кровью земле, и Князев невольно морщился: больно же! Больно…

Он захотел снова выкрикнуть: «Наджмсама!» – но не услышал своего голоса – вместо него где-то далеко-далеко прозвучал выстрел, гулкий, совершенно не сплющенный расстоянием, – выстрел был, а крика не было, и Князев горько удивился: что же такое происходит?

Рядом, отвечая на этот далёкий выстрел, ударил из автомата Матвеенков, но Князев уже этой очереди не услышал, он слышал только звук выстрела. Его тело подбросило – настолько был сильным удар, он ткнулся головою в землю, угодил лбом в кровь Наджмсамы и завалился на бок.

Последнее, что Князев увидел, была какая-то очень добрая, пожалуй, самая добрая, картинка из детства, нечто очень материальное, естественное, как вся наша жизнь: дымная от утреннего холода большая река, розовый полог неба, в котором вот-вот должен появиться большой светящийся шар, и он, стоящий у самой воды с удочкой в руках. Рядом в ведёрке плескалась рыба – улов был неплохим, и на уху рыбёшки хватало, и на жарево, – по воде плыли птицы мартыны, опрятные, с лощеным пером и печально опущенными головками, потом, вспугнутые каким-то далёким хлопком, очень схожим с выстрелом, который Князев только что слышал, поднялись, заплакали на лету дребезжащими детскими голосами: «И-и-и, и-и-и, и-и-и», полетели прямо на Князева, всё ближе, ближе и ближе, вот собьют сейчас с ног, но воздух вдруг начал густеть, обращаться в липкий вазелин, мартынам лететь стало тяжело, они забарахтались, увязли, закричали надрывно, обречённо, уменьшились на глазах, съедаемые этим страшным вазелином, и вскоре исчезли совсем. Будто их и не было. А он, Князев, был, и Волга была, и удочка в руках, и ведёрко с уловом, стоящее рядом, всё это было. А мартынов, которые оказались злыми птицами, хотя и имели безобидную милую внешность, не было.

Что это? Сон, явь, одурь?

Затем вода вымерзла, выдавила сама себя невесть куда, слилась с небом, нежные зоревые краски увяли, потемнели, природа поддалась сухостью, солнце, так и не успев взойти, рухнуло куда-то в преисподнюю, и издалека до Князева донёсся глухой деревянный стук, пространство сузилось до размеров пятака, но всё равно в этом пятаке, как в неком глазке, было кое-что видно: кусок высохшего осеннего берега, речное дно, от которого отступила вода, обнажив камни, поросшие волосцом, ракушки, что сдохли на воздухе и раскупорили свои черепки-костяшки, показывая нежное, схожее своим цветом со свечным жиром мясо и слепяще-белую блесткую изнанку крышек, чистый песчаный изгиб косы, по которому медленно шла женщина. Князев сразу узнал её – это была мать. Что-то щемящее, благодарное возникло в нём, он беспомощно затоптался на одном месте, не зная, положить удочку на берег или нет – ведь клюнуть может, и, если это будет крупная рыба, она уволокёт удочку, потом всё-таки бросил удилище на землю и, вытягивая руки вперед, побежал к матери:

– Ма-ма-а! – Он так давно не видел свою мать, он так соскучился по ней…

Князев умер, так и не успев почувствовать боли.

Наверное, каждый из нас, умирая, обязательно вспоминает и видит, как это видел Князев, свою родину и свою мать. Потому что ничего на свете нет дороже родины и матери, и каждый из нас готов плюхнуться на колени, заплакать, забиться в ознобе, если что-то худое будет происходить с родной землёй и с матерью. И отдать всё, что у нас есть, чтобы отвести от них беду.

…Сержанта Князева похоронили в Астрахани, Наджмсаму – в Кабуле. Хотя лейтенант Негматов, на которого насело Князевское отделение – больше всех старался рядовой Матвеенков, – и обращался с рапортом к командиру части, но просьба, содержащаяся в рапорте, была нереальной: похоронить Наджмсаму вместе с Князевым в Астрахани. Как это сделать? Во-первых, у Наджмсамы имелись отец и мать, они жили в Кабуле, богатые, уважаемые люди, они явно были бы против – всё-таки дочь, родившись на афганской земле, должна быть на этой земле и похоронена; а во-вторых, Наджмсама – иностранная гражданка, тут уж, естественно, разные межгосударственные законы надо соблюсти, обойти их никак нельзя, как вообще нельзя обходить законы; ну а в-третьих, неизвестно ведь, любили Наджмсама и Князев друг друга или нет, ведь сержант никаких рапортов не подавал, заявлений не делал, «да» там было или «нет», пойди сейчас разбери – всё покрыто тайной.

Матвеенков сжался, сделался угрюмым, сосредоточенным, он словно бы замкнулся на какой-то идее – какой именно, понять было нетрудно, – говорить совсем перестал, научился ловко и точно стрелять, словно ковбой-мастак из приключенческого фильма; когда приходилось защищаться от душманов, дрался жестоко, азартно, стиснув зубы. Однажды попал в окружение и отбивался до последнего, остался один в ночной тиши, без патронов, с ножом в одной руке и гранатой-лимонкой в другой. Ночь помешала душманам разыскать его, а утром пришла подмога и Матвеенкова благополучно вызволили. Ему присвоили звание ефрейтора и наградили медалью «За отвагу» – самая желанная и почётная солдатская медаль, отлитая из чистого серебра.

Схватка, окружение, ночь, проведенная среди холодных камней, – всё это словно бы принесло Матвеенкову очищение. Он чувствовал себя виноватым в гибели Князева. Ведь прикрой он его получше огнём, поиграй-поработай «калашниковым» – и Князев оттащил бы Наджмсаму в укрытие, и всё было бы тип-топ, но не смог Матвеенков прикрыть своего сержанта. И неважно, что он был не один, рядом лежал Тюленев, тоже стрелял, чуть дальше расположился москвич Семенцов, а ещё дальше – ребята из их отделения, в горловине улочки тоже было прикрытие, а по ту сторону базарной площади находился Негматов с солдатами, – всё равно он, только он, Матвеенков, виноват в Князевской гибели. Не сумел прикрыть… Он готов был в минуты, когда за глотку хватко брало ощущение беды, вины – непрощённой вины, да и не может быть она прощена, вот ведь как, – плакать, молиться, отводить в сторону несчастья от ребят своих – и истязал самого себя; ему казалось, что должно было свершиться отпущение грехов, очищение, старая кожа непременно сойдёт, а новая нарастает, но этого не происходило, и Матвеенков всё более и более замыкался в себе.

А вот после той схватки, после окружения и благополучного исхода – всё-таки на волоске висел, но уцелел, жив остался – Матвеенкову полегчало. Словно бы что-то отпустило, отжало внутри, там, где сердце, и он стал самим собою.

Когда Матвеенков уволился, то взял с собой горсть твёрдой рыжей земли – набрал её на боковине базарной площади, где погиб Князев, завернул в марлю, выпрошенную в медпункте, потом съездил в Кабул, взял немного земли с могилы Наджмсамы и, пробыв несколько дней дома, повидавшись с родичами, поехал в Астрахань. Там в воскресенье купил бутылку дорогого сладкого вина, на которое никто не посягал даже в безводочное воскресенье. Оно было слабеньким и приторным, хоть чай с ним пей, но Матвеенков в винах не разбирался, да, почитай, толком никогда вина и не пробовал, у них в деревне с этим делом строго, но сосед-старик сказал, что, мол, принято на погост к друзьям да к родственникам ходить с выпивкой, чтоб было чем помянуть усопшего.

Заглянул в хозяйственный магазин, но тот был закрыт, тогда Матвеенков отправился в кафе напротив, расположенное в таком же, как и хозмаг, старом купеческом доме с массивными кирпичными стенами, которые ни зениткой, ни пушкой, ни гаубицей не прошибёшь, купил два захватанных гранёных стакана и отправился на кладбище.

Почему-то у городского человека отсутствует привычка посещать кладбища: то ли он боится погостов, то ли опасается думать о последнем пределе, то ли просто недосуг – время съедает извечная наша спешка, то ли ещё что тому виною, но это факт. Сельскому жителю Матвеенкову этого было не понять. Другое дело – в деревне. Там на погосты ходят обязательно, периодически, раз в месяц – для самоочищения, проверки собственной совести, если хотите, – ведь никому не дано, да просто и не придёт в голову лгать перед мёртвыми, любая внутренняя муть оседает на дно, когда побудешь немного один в кладбищенской тиши, рождаются светлые печальные мысли, на поверхность всплывает всё доброе, что есть в человеке. Так наши бабки ходили на могилы убитых в гражданскую дедов; матери – на земляные, поросшие сочной весенней зеленью холмики, под которыми лежали отцы, вернувшиеся живыми с Великой Отечественной, но всё-таки погибшие на этой войне: спустя много лет их доставал зашевелившийся в теле осколок либо пуля, вокруг которой образовался злокачественный нарост; так, наверное, будут ходить и на наши могилы.

Придя на кладбище, Матвеенков постоял немного у простой, окрашенной в голубой цвет ограды, за которой посверкивала на солнце блёсткими боками пирамидка, сваренная из нержавейки – видать, на заводе, где работал Князев, постарались, – поглядел на Князевский фотоснимок, где тот был изображён в гражданской одежде, в куртке и рубашке с воротником навыпуск, подумал, что фото не то поставлено (Князев всё-таки военный человек, сюда и снимок надо бы солдатский, с погонами на плечах, да и звёздочка, прикрепленная к макушке пирамиды, также свидетельствует о том, что здесь похоронен солдат), потом притиснул руку к горлу – что-то там запершило, причинило боль, Матвеенков сморщился, выдернул из кармана платок, прижал его к губам.

На кладбище было тихо, только влажный тёплый ветерок попискивал, путаясь в крестах и пирамидках, на этот писк готовно, какими-то очень уж радостными голосами отзывались неведомые красногрудые пичуги – особый кладбищенский сорт, который, похоже, тут, на погосте, и был выведен, и ничего не было от печали и горьких дум, которые, согласно литературным произведениям, сопровождают каждого, кто приходит сюда, заглядывает в светлые и тёмные, тенистые уголки, рассматривает кресты, читает надписи, дышит сиреневым духом здешних цветов. Да, всё-таки верно писал один хороший прозаик, что людям надо обязательно приходить на кладбище ради душевной профилактики.

Говорят, где-то на Севере, в скандинавских странах, когда приходят на могилы родственников, то обязательно смеются, даже давятся в приступах хохота, мнут пальцами гортань, придерживают её, так сказать, чтобы не лопнул какой-нибудь хрящ – тем самым демонстрируют своё отношение к смерти: смерть, дескать, – обычная бытовая вещь. Скандинавские северяне считают, что они не боятся смерти. Чушь, вздор! Смерти боятся все без исключения – и Князев боялся, и Матвеенков боялся и боится, надо просто научиться не думать о ней, не поддаваться страху, гасить его в себе. Человек, который не боится смерти, – просто-напросто ненормальный. Среди нормальных таких нет.

Распечатав бутылку сладкого, сильно отдающего синим кавказским виноградом напитка, Матвеенков наполнил один стакан – всклень, с краями, так что вино бугром выперло наружу, просунул руку сквозь прутья ограды, осторожно, чтоб не расплескать, поставил стакан у могилки. Второй стакан налил себе. Тоже – всклень. В бутылке ещё оставалась чуть ли не половина, но Матвеенков, не глядя, швырнул посудину в сторону. Бутылка кувыркнулась, окропила воздух веером тёмных брызг, стукнулась о мягкую землю боком, приподнялась и, будто живая, понимающая, что ценный напиток нельзя расплескивать, беззвучно опустилась на донье. Словно бы кто специально её так поставил. Ну что же, может быть, помянет ещё кто-то солдата.

– Ну вот, товарищ сержант… Вот и свиделись, – подрагивающим, каким-то стеклистым тонким голосом проговорил Матвеенков, скосил глаза себе под ноги, переступил с места на место – показалось, что раздавил цветок, угодивший под подошву, поморщился – говорить было трудно. – А я вот, видите, демобилизовался, привет от ребят наших привёз.

Речь Матвеенкова, несмотря на стеклистость и пионерский звон голоса, была монотонной, он вообще не привык говорить много, долго, а тут надо было – он отчитывался перед Князевым за ребят своего отделения, за жизнь, которую прожили без него, за тишину того мало кому ведомого в Астрахани полугородка-полукишлака с коротким названием, где Князев погиб. В том, что там тихо, не свистят больше пули, есть и Князевская заслуга. Иначе жизнь не стоило бы отдавать.

Поднял Матвеенков стакан, посмотрел сквозь него на солнце – ничего не видно, только красные искры бегают, перемещаются с места на место, глаз алыми острыми лучиками покалывают. Никогда не пил столько вина Матвеенков. Поднёс стакан ко рту – смелое движение для непьющего.

– Пусть сон ваш будет спокойным, товарищ сержант, – проговорил он, обращаясь к могиле на «вы», и махом опрокинул стакан. Молча вытер губы ладонью.

Достал из кармана два кулечка с землей, подержал их в руках, словно бы старался взвесить, определить, что на что потянет. Ссыпал землю из одного кулечка на могилу, просунул руку через решётку ограды, разровнял. Проговорил тихо, ни к кому не обращаясь, – видать, не желал, чтобы его слышал ещё кто-то, кроме того, к кому были обращены эти слова, и вообще Матвеенкову совсем не надо было, чтобы его речь унеслась в гулкое пространство и обернулась там голубями или, допустим, чайками, что белыми точками всплывали над домами, сбивались в облака, а потом пикировали в невидимую Волгу.

– А эта с могилы Наджмсамы, из самого города Кабула. Вот. – Матвеенков подвинул в центр земляного пятна стакан с вином, вино брызнуло во все стороны кровяно-алым искорьем, и Матвеенков, увидев это искорье, контуженно дёрнул головой, выпрямился, посмотрел в сторону далёких домов, за которыми текла великая река, на чаек, белыми точками поднимающихся над крышами. Лицо его сделалось спокойным, непроницаемым, каким-то незнакомо-жёстким; он хотел сказать, что сделает всё зависящее от него, чтобы люди помнили Князева, и вообще сделает всё, чтобы не текла кровь нигде, но потом подумал, что такие речи имеют право произносить лишь большие люди, а не он, маленькая сошка, подался вперед, ткнул головою воздух, вид его стал сердитым, упрямым: не-ет, не такая уж он маленькая сошка… И он действительно сделает всё, чтобы люди помнили Князева. В будни помнили, в праздники, на работе и дома, при всех обстоятельствах, в разных местах.

Поклонился по старому обычаю могиле – у них так всегда, испокон веков делали: кланялись могилам, считая, что доживают век за тех, кто ушёл, просили прощения и одновременно благодарили за то, что живы, – проговорил спокойно, чётко, словно отвечал на некий каверзный вопрос на политзанятиях:

– Пусть земля будет вам пухом, товарищ сержант. – Повернулся на одном каблуке, сморщился оттого, что получилось это слишком по-солдатски, – видать, то, что вживили в Матвеенкова за два года срочной службы, останется теперь в нём надолго, – проговорил через плечо: – Прощайте, товарищ сержант! – Но потом подумал и добавил: – До свиданья. Я скоро ещё приду…

Февраль в Кабуле

Февраль в Кабуле раз на раз не приходится – бывает солнечным, весёлым, бывает и другим – серым, грязным, небеса сплошь в рвани – то липкий тёмный снег валится из них, то сыплется странная мокреть, вызывающая горькое чувство, тоску по дому, протест – что же мы тут, ребята, делаем, к чему нам этот чёртов Кабул? Бери шинель, пошли домой!

Легко сказать: «Бери шинель, пошли домой!» – это старик Чернов – человек невоенный может уйти, и Пухначев может уйти – для того, чтобы выполнить редакционное задание, необязательно коротать тут век, можно обойтись более коротким сроком, а вот как быть солдату, который цепью прикован к своему бронетранспортёру, к своему взводу, к долгу, к присяге?

Перед входом в их небольшой, довольно ветхий, почти лишённый удобств отель всегда стоял сорбоз – улыбчивый, плохо выбритый афганский солдат со старым ППШ – автоматом времён Великой Отечественной войны, повешенным на грудь, сиял чёрными гуталиновыми глазами, когда видел Чернова с Пухначевым, и лихо взмётывал ко лбу ладонь:

– Салют, рафик! Рафик, кушать нада! Есть, ам-ам-ням-ням! – он смешно пришлёпывал губами, куцая суконная шинелка топорщилась у него на плечах, вспухала верблюжьим горбом на спине, белые зубы жадно посверкивали: – Ам-ам-ням-ням! Кушать нада! Дай денег!

– Нет у нас, друг, денег, – устало произносил Чернов, потирал рукою морщинистую заросшую шею, но всё же останавливался и доставал из кармана детскую шоколадку – батончик за тридцать три копейки, церемонно вручал сорбозу, будто ребёнку: – На, брат!

Сорбоз, радостно улыбаясь, брал шоколадный батончик, так же, как и Чернов церемонно, словно его специально обучали этому, кланялся советскому товарищу, не забывая при этом развернуть подарок – движения у него были стремительными, хищными, словно у кошки, увидевшей мышонка:

– Пасиба, рафик!

– Пожалуйста, пожалуйста, друг мой! Ты кланяешься, как король, товарищ! – Чернов обязательно подмечал церемонность поклона сорбоза, – это было всякий раз, и всякий раз Чернов говорил ему об этом. Слова «король» сорбоз не знал, ему было всё равно – король он или нет, улыбка на его лице делалась мечтательной – очень уж этот солдат любил сладкое.

Ещё подмечал усталый Чернов, что руки у солдата – не солдатские, не рабочие, мягкие, с пухлыми подушечками и розовыми, хорошо очищенными ногтями.

– Ты кто? – спрашивал Чернов у сорбоза.

– Как кто?

– Ну кто по профессии?

– А-а, – понимающе улыбался сорбоз, – я этот самый… дехканин. Понимаешь? Тух-тух-тух, – он делал несколько движений, показывая, как лопатой копают землю, – пух-пух! Крестьянин!

Но руки у него были некрестьянские.

В гостиничке той жило совсем немного народа – Чернов с Пухначевым, делегация улемов – ученых-богословов из Герата, председатель коммуны из кишлака под Баграмом – коммуна эта чем-то напоминала наш колхоз, только была, пожалуй, подырявее, и ещё две тёмные личности, о которых никто не знал, что это за люди – то ли тайные сотрудники афганской безопасности, то ли поставщики мандаринов на Грязный базар, то ли профукавшиеся за карточным столом революционеры, то ли вербовщики, приехавшие с чужими документами из Пакистана – тёмные люди есть тёмные люди, их надо под керосиновой лампой разглядывать. А это опасно.

Вот, собственно, и все постояльцы.

Питались Чернов с Пухначевым на базаре – покупали очень вкусные местные шашлыки – меленькие, острые, хорошо проперченные, с колечками лука, аккуратно проложенными между мясом, если надоедали чисто мясные шашлыки, брали шашлыки из почек, из печенки, из лёгких, и совсем неожиданные – из бараньих яиц – мягкие, белые, нарезанные кубиками, вкусом напоминающие жареные осетровые молоки; Чернов, когда они брали эти шашлыки, усмехался и подчёркивал:

– Я-то что, я старик, мне печёные бараньи коки всё равно, что таблетки от головной боли, а тебе эти шашлыки здесь есть опасно – не выдержишь. Мужское достоинство увеличивается ровно в два раза.

– Увеличивается или твердеет? – смеясь, уточнял Пухначев.

К шашлыкам они покупали зелень – киндзу, петрушку, Чернов всё хотел найти укроп, но укроп встречался здесь редко и у местного населения, у кабульцев, особым спросом не пользовался, и Чернов каждый раз жалеюще хмыкал: «Хорошее мочегонное!» и обходился без укропа, с тележки брал орехи и изюм, чтобы пить чай по-восточному, затем шли к хлебопёкам за лепёшками.

Лепёшки готовили два горбоносых усатых умельца – похоже браты-демократы, рожденные одной матерью, пекли в старых железных бочках – вполне возможно, из-под бензина либо машинного масла, но хорошо отожжённых, совершенно лишённых нефтяного духа, лепёшки у умельцев получались славные, вкусно хрустели на зубах и так пахли, что от духа их невольно заходилось сердце: хлебный запах у наших героев сопрягался с запахом детства.

Чернов, приглаживая реденький серый пух на голове, говорил:

– У всякого народа главная еда – хлеб, настоящий народ только по тому и познаётся, любит он хлеб или нет?

– Не скажите, Юрий Сергеевич! – возражал Пухначев.

– Хлеб всегда делает человека добрым, хлеб и сам доброту любит, ласку любит – в отличие, скажем, от мяса. Верно ведь говорят: хлеб – всему голова. Очень верно!

– Сомнительная теория, Юрий Сергеевич!

– Это почему же?

– Национализмом попахивает.

– Ты ещё скажи – изменой отечеству и обвини меня чёрт знает в чём.

– Извините, Юрий Сергеевич, это я так, ради подначки, – голос Пухначева невольно делался мягким, уговаривающим: Пухначев видел, что старик сердится, в морщинистое усталое лицо его натекает кровь, натекает как-то необычно, странно – сама кожа беловатая, пористая, жёсткая, хоть и изрядно издырявленная, а морщины, сами углубления, делаются красными, они набухают, цвет становится всё ярче, проступает изнутри, накаляется и сам Чернов превращается в сковородку, на которую плюнь – обязательно зашипит. – Ещё не хватало, чтобы я вас обвинял в таких вещах, Юрий Сергеевич!

– Ага, ради красного словца не пожалеешь и отца!

– Добавьте сюда ещё и дедушку! – Пухначев проворно раскладывал снедь на газете, студенческая это была привычка – раскладывать еду на газете, очень удобно и вкусно, – поев, студент собирает остатки в ту же газету, завертывает поплотнее и выбрасывает в окно. Пухначев делал бы это и дома, да не позволяла жена, она каждый раз сердилась и кричала на него – совсем не понимала дурёха, что Пухначеву приятно возвращаться в своё прошлое. – И бабушку с мышкой и репкой!

По характеру Пухначев был мягким человеком, внешность ему Бог выделил под стать характеру – волосы тонкие, шелковистые, неопределённого земляного цвета, лицо круглое, без единого жёсткого угла, почти бескостное – щёки пухлые – под фамилию, подбородок круглый, нос толстоватый, сработанный из одной только мякоти, рот улыбчивый, глаза доверчивые, с прочно застывшим в них детским выражением – такой человек не может никого обидеть, а если у него случайно это получается, он пугается, старается сразу же отработать задний ход, объясниться – не то он, мол, хотел сказать, – совсем другое!

Вечерние сидения за столом были самыми приятными: и чьи косточки тут только ни были перемыты!

Ночь в Кабуле наступает рано, солнце будит людей тоже рано, а если его нет, то людей будит тревожный сукровичный морок – холодный, жидкий, недобрый.

В то утро было ещё темно, когда в районе Грязного базара раздалась стрельба: вначале прозвучало несколько пистолетных хлопков, жалкие хлопки эти забила длинная пулемётная очередь, потом ударили автоматы.

– Ого! – сказал, просыпаясь, Чернов.

– Обычная вещь, – Пухначев тоже проснулся, похлопал по рту ладонью, – ловят какого-нибудь дезертира. Либо воришку, покусившегося на дукан богатого индуса.

– Тут дело посерьёзнее, – не согласился с ним Чернов, вжался спиною в кровать – совсем рядом раздался тяжёлый оглушающий стук крупнокалиберного пулемёта, очередь прошлась по ветхой гостиничной стене, проколола её в нескольких местах, зазвенели стекла, которые выбило не столько пулями, сколько воздушной волной.

Очередь смолкла, на улочке послышался скрип тормозов – машина, из которой стреляли, разворачивалась.

– Что это? – сдавленным голосом спросил Пухначев. – Нападение?

– Быстрее на пол! Ложись на пол, под батарею! – скомандовал Чернов, который, в отличие от Пухначева, был человеком опытным, хлебнувшим столько, сколько Пухначеву и не снилось – и лагеря остались позади, и штрафбат, и война, и великие стройки коммунизма. – Прижимайся к батарее! – Чернов прямо с койки рыбкой нырнул на пол, увлекая за собой одеяло, простынь и даже подушку – удивительно было, как он всё это умудрился сделать, притиснулся лёгким костлявым телом к ребристой старой батарее, отлитой из толстого чугуна, схватил Пухначева за воротник ковбойки, в которой тот спал, притиснул к себе, сверху накинул одеяло, выдохнул Пухначеву прямо на ухо: – Замри!

Но Пухначев голоса его уже не услышал – на улице снова тяжело застучал пулемёт, выкрашивая дерево и камень из стен, прошивая стекла, противомоскитные медные сетки, стоявшие на окнах. Очередь хлестанула по окну и их номера, вынесла стекло, которое, расколовшись на крупные куски, рухнуло сверху на людей, продырявило сетку, одна из пуль воткнулась в батарею, оглушила Пухначева сильным ударом – будто прямо в барабанные перепонки ему ударил церковный колокол, Пухначев закричал, сжался в комок, подумал, что мудр и опытен был старик, прихватив с койки одеяло, струя из нескольких пуль изрешетила стенку, выбила труху из слабенького перекрытия, разрезала его пополам и ушла дальше гулять по комнатам гостиницы, в капусту рубя всё, что ей попадалось по пути.

Старик проворно сбросил с себя одеяло, приподнялся, увидел медленно, на первой скорости, ползущую по улочке «тоёту» – этакий полугрузовичок, машиненку с открытым железным кузовом, в котором на трёх прочных ножках стоял крупнокалиберный пулемёт. Стрелок сидел на старом одеяле, прислонившись спиной к кабине и, что-то немо крича, азартно поливал пулями их гостиничку. Чернов поспешно нырнул вниз – сейчас «тоёта» будет снова разворачиваться, опять польёт пулями гостиничку, но водитель «тоёты» дал газ, со скрежетом переключил скорость – машина была неисправна, еле ходила, в ней всё скрипело, бултыхалось, звякало, это стало слышно, когда оборвался грохот очереди, – и страшная «тоёта» исчезла.

Приподнявшись вновь, Чернов опять высунулся малость из-за подоконника, показавшись на самую малость – нет ли ещё каких сюрпризов, вдруг где-нибудь у дувала замёрший стрелок целит прямо в их окошко, но нет, улица была пуста. Ни стрелков, ни пулемётчиков, ни «тоёт».

– А сорбоза, сорбоза-то нашего ветром сдуло, – сказал старик.

– Вот любитель шоколада!

– Сорбоз – не воин, – сказал Пухначев, прислушиваясь к стрельбе, которая теперь раздавалась не только в районе Грязного базара, звучала везде, накатывалась волнами, усиливалась, когда накат достигал соседних улочек, потом звук шёл на спад, он будто бы нырял в землю, проносился там по узкой глушащей трубе, просачивался сквозь песчаный барьер и вновь возникал на поверхности – и уже ослабший, нестрашный, катился дальше к гиндукушским подножьям, чтобы там расколотиться о крутой каменный срез, либо угаснуть в сырой теснине ущелья.

– Может быть, он как раз и воин, – задумчиво проговорил Чернов, повторил: – Как раз и воин…

– Тогда чего же он утёк в обнимку с автоматом, вместо того чтобы взять налётчиков на мушку? – лёжа прокряхтел Пухначев, ссыпал с одеяла осколки.

– Может, так оно и надо было!

– Он что, заодно с теми, кто стрелял?

– Разве я это знаю? Просто сорбоза нашего сдуло, видать, ветер сильный был. Не нравится мне эта стрельба, – Чернов притиснулся телом к стенке, стараясь рассмотреть, что там дальше в улочке, высунуть голову мешала мелкая железная сетка, в нескольких местах прорванная пулями, – очень не нравится.

– Постреляют, постреляют и утихнут.

– Может, и так, но вряд ли, – проговорил Чернов спокойно, даже чуточку сонно, – похоже на переворот, – он стремительно, даже слишком стремительно для своего костлявого негнущегося тела, нырнул вниз, прижался к батарее. – Опять эта чёртова «тоёта».

Машина, скрежеща внутренностями, проехала мимо, притормозила у входа, визг был пронзительным, вызывающим зубной чес, Пухначев даже сжался под батареей, Чернов подозрительно глянул на него, стараясь понять, отчего жмётся парень – то ли от страха, то ли от того, что звук действительно «расчесал» зубы. Сам Чернов был спокоен – ничто не отразилось на его морщинистом, заросшем серой щетиной, лице. – Если нас найдут – плохо будет, – негромко проговорил он.

Человек, сидевший за рулем «тоёты», что-то прокричал пулемётчику, тот ответил, оба они засмеялись и «тоёта» уехала.

– Чего это они? – шёпотом спросил Пухначев.

– Проверяли, все ли окна выбиты, – ответил старик, с хрустом поскрёб пальцами по щетине, – специально, суки, приезжали. Воистину – суки, – добавил он, ещё раз послушал стрельбу, ориентируясь, сжал высветленные угрюмые глаза в щёлки, длинно, во всю силу лёгких, вздохнул. – Переворот, – сказал он убежденно, – да! Плохо наше дело.

Быстро натянув на себя штаны, старик подогнал Пухначева.

– Пошли вниз, к телефону, звонить в посольство!

Пухначев засуетился, взял с тумбочки свой пистолет – новенький «макаров», снял его с предохранителя, старик рассердился, выдернул пистолет из неловких Пухначевских рук, снова поставил на предохранитель.

– Ты что, собрался стрелять?

– Нет! Ну… так, на всякий случай.

– Пистолет держи при себе, не расставайся, и будь осторожным, иначе задницу себе продырявишь. Стрелял когда-нибудь из «макарова»?

– Никогда не стрелял, – признался Пухначев.

Огорченно крякнув, старик натянул на себя свитер, зябко повёл плечами.

– Учиться уже поздно.

Телефон внизу не работал, за низеньким барьерчиком-конторкой, на котором лежала раскрытая регистрационная книга, никого не было.

– Сбежали. Все сбежали, – без всякого выражения проговорил Чернов, постучал пальцами по телефонному аппарату. – Глухо, связи нет.

Он что-то поискал глазами, потом, косо перевалившись через конторку, выхватил низенький, прочно сколоченный табурет, проворно переместился к двери и почти бесшумно всадил ножкой в скобу, проверил, не выпадает ли? Коротконогая табуретка могла выпасть только, если будет выломана скоба, потом навалился телом на барьерчик – барьерчик, несмотря на хлипкий вид, дунь – и развалится, оказался прочным, Чернов засипел, стараясь сбить загородку, позвал Пухначева на помощь.

Вдвоём они всё-таки совладали с конторкой, подтащили её к двери, подпёрли.

– Для гранаты это тьфу, – тяжело сипя, сказал Чернов – он никак не мог справиться с дыханием: хоть и крепок, жилист и сух был, как горное дерево, а годы брали своё – и жилистое дерево стареет, внутри появляется трухлявая прослойка, дырки, – лицо его изменилось, щёки втянулись под скулы.

– Тогда зачем же мы всё это городим? – спросил Пухначев. Пожалел, что спросил – глупый ведь вопрос.

Старик чуть приметно усмехнулся, лицо у него дрогнуло, странно сместилось в одну сторону.

– На всякий случай, – сказал он, притиснул ладонь к груди пониже сердца, потом сунул руку под свитер, – попали мы с тобою в переплёт, парень.

– Значит, всё-таки переплёт? – угасающим голосом проговорил Пухначев.

– В общем, так, в переплёт, – старик схватил с подоконника стеклянную двухлитровую банку с этикеткой, на которой было что-то написано по-арабски, сгреб стопку плохо вымытых пиал с коричневым чайным налётом внутри, скомандовал Пухначеву: – Посмотри, нет ли ещё где посуды?

Нашлась ещё одна банка, такая же, двухлитровая, с длинной арабской надписью, нанесённой прямо на стекло.

– Хорошо, очень хорошо, – похвалил старик.

– А вы уверены, что эти банки не из-под солёных червей или какой-нибудь жареной собачатины? – спросил Пухначев.

– Уверен. Эти банки – из-под консервированных фруктов.

– Вы знаете арабский?

– Немного.

– И фарси?

– Тоже немного.

Этого Пухначев за стариком не замечал, думал – обычный совслужащий, протирающий брюки на жиденьком рабочем стуле, любитель белых булочек, клубничного джема и подогретого молока, кряхтун, часто хватающийся за поясницу, – и тут болит, и там болит, одолевающий районную поликлинику анализами, а оказывается, нет – полиглот! Пухначев с уважением покосился на старика. Кто-то когда-то довольно зло сказал, что старость – это состояние, при котором половина мочи уходит на анализы. Грубо, конечно, но верно, – истина от того, что она груба, не перестает быть истиной. Вообще-то, не похоже, чтобы Чернов увлекался анализами, характер не тот – колючий, боевой.

– Надо проверить, нет ли ещё кого в гостинице? – Чернов снова запустил руку под свитер, помял пальцами сердце. – Вдруг есть? Проверь! – скомандовал он и Пухначев безропотно подчинился: он не знал, как действовать в такой обстановке, а старик знал. Но, видать, что-то просквозило в его взгляде – возник недовольный блеск либо, напротив, проскользила тень недоумения и обиды, и Чернов невольно крякнул: – Ты не обижайся на меня, старика! Что командую я, мол… Нам, Игорь, нельзя терять время.

– Что вы, что вы, – смущённо пробормотал Пухначев и понёсся по этажам, с треском распахивая хлипкие двери комнатёнок, морщась от спёртого жилого духа, который не смог вытянуть сквозняк в выбитые окна – в одном номере пахло табаком и грязными носками, в другом гнильём, в третьем навозом, в четвёртом обычной грязью – в каждой комнате остался свой отпечаток, рисунок, дух обитателя – и по духу этому можно было понять, кто здесь жил.

В гостинице не было никого – ни улемов, ни торгашей, ни тёмных личностей, ни начальника земельного кооператива – только Чернов с Пухначевым.

– Так оно и должно быть, – сказал Чернов. Он был занят делом – наполнял банки и вообще всю посуду, что собрал – несколько пиал с коричневым чайным нутром, две консервных жестянки, два мутных гранёных стакана, которые невозможно уже было отмыть – водой, тоненькой иссякающей струйкой, неохотно тянущейся из крана. – Скоро совсем пересохнет, – сказал Чернов. – Патронов у тебя много?

– Две обоймы, одна в пистолете, другая, – Пухначев хлопнул по карману брюк, – вот.

– Небогато, могли мы с тобою и побеспокоиться заранее, разжиться. У меня четыре обоймы и граната. Лимоночка, фрукт диковинный, нездешний, – Чернов не удержался, хмыкнул, прислушался к стрельбе, раздавшейся совсем рядом, пригнулся, уходя под подоконник, под прикрытие батареи, предупредил Пухначева: – Ховайся!

Несколько пуль с гнилым чавкающим звуком прошили обшивку соседней комнаты.

– Чувствую, придётся нам с тобою, друг сердечный, коротать большую часть времени под батареей, охо-хо, – Чернов отёр рукою рот, словно перед едой. – Угодили мы в чрезвычайные обстоятельства, – он глянул на Пухначева оценивающе, словно бы впервые видел. – А ты, журналист, пиши, пиши, запоминай! Если живы останемся, расскажешь потом, как мы с тобой куковали.

Пухначев с неожиданной тоской подумал, что он уже забыл о своей работе, – об отдельной комнате с письменным столом, где остались лежать недописанные странички – готовил проблемный очерк, наковырял массу острых интересных вещей, но сдать материал в набор не дали – велели собираться в срочную командировку, о редакции своей, в которой, кроме главреда – старого брюзгливого Бориса Борисовича, никто не знает, где он находится, – поездка Пухначева была обставлена особой таинственностью, которой обставляли, наверное, только проводы добровольцев в республиканскую Испанию, лицо у него расстроенно дрогнуло – для всех в редакции он находился в тривиальном Ижевске, а не в Афганистане. Убьют ведь, и никто не узнает правды. Он отвернулся, проговорил неохотно:

– Ладно, расскажу.

– Та-ак. Давай подбивать бабки, – сказал Чернов, озабоченно оглядываясь. – С огневой мощью нашей всё понятно. С водой тоже. А как насчёт еды? Выворачивай изнанку!

С едой было негусто – полбуханки чёрного чёрствого хлеба – бородинского, который Пухначев взял специально, поскольку знающие люди учили: за кордон бери с собою только чёрный хлеб, его нигде не выпекают, лишь в России, а если и выпекают, то он ни в какое сравнение с нашим не идет – преснятина, жмых, фанера, а не хлеб, – и сам без чёрного хлеба быстро заскучаешь и для любого посольского чина – буханка бородинского – лучший подарок, – две рыночных лепешки, припасенных Черновым, немного увядшей зелени и пара банок консервов – одна рыбная «сом в томатном соусе», другая – мясная, с мудрым названием «славянская трапеза», а на самом деле обычное жёваное мясо, большая котлета, запихнутая в жесть.

– Небогато, – покачал головой Чернов, – это нам с тобою только до обеда продержаться, а дальше?

– Дальше – зубы на полку, – легкомысленно отозвался Пухначев.

– А если желудок, как у меня, дырявый, всё время чего-нибудь требует? На войне немец пулей проткнул – чудом выжил. У меня есть ещё немного сахара и пакетик изюма.

– Изюм и у меня есть.

– Много?

– Стакан. У пацана покупал с тележки – как отмерил, так я и не раскрывал пакета.

– Тогда так, Игорь… Старший здесь – я. У тебя какое звание?

– Я в армии никогда не был.

– Неважно. Но звание-то есть?

– Есть. Старший лейтенант запаса.

– А я капитан. Как войну окончил капитаном, так с тех пор и не повышался. А сейчас вообще уже, наверное, списанный – не знаю, что там со мною сделали писари в военкомате. Но всё равно я старше.

– Я готов, – просто сказал Пухначев, поддернул сползающие под тяжестью пистолета штаны.

– Э-э, – кисло сморщился старик, лицо его стало напоминать печёный фрукт – слишком много складок, лесенок, борозд было на нём. – Разве так отвечают? Надо отвечать: «Рад стараться, вашь-родь!»

– Рад стараться!

– Значит, так. Здесь, я видел, зачем-то взрывчатку завозили… Не положена она в гостинице и вообще в городе, но то, что не положено в миру – положено на войне. Где-то тут она и запрятана, – Чернов закряхтел. – Я, грешным делом, когда пулемёт по гостинице рубанул, подумал – не попал бы этот дурак очередью во взрывчатку! Иначе все бы взлетели к небесам, а дурак с пулемётом – в первую очередь. Надо найти взрывчатку!

Пухначев не стал спрашивать, зачем нужна взрывчатка, отправился вслед за стариком на поиск. Поинтересовался только:

– Как она хоть выглядит?

– Безобидно. Мыло, завёрнутое в промасленную бумагу. Когда увидишь – ни за что не подумаешь, что это взрывчатка, но… – Чернов помотал перед собою рукой, улыбнулся и от этой его улыбки Пухначеву сделалось легче – не так страшен чёрт, как его малюют, скоро и эта сказка кончится – пройдёт немного времени, за ними приедут ребята из посольства, посадят в «бетеэр», под прикрытие брони и увезут в безопасное место. – Но не дай бог этим мылом мылиться, – сказал Чернов, – долго детали потом придётся собирать.

– А может, нам самим отправиться в посольство? – спросил Пухначев.

– На чём? На крыльях своей мечты?

– Такси поймаем.

– Ага, собаку наймём! Наши головы будут достойно украшать какой-нибудь частокол в двух кварталах отсюда. Дальше мы не уйдем.

Минут через двадцать они отыскали брикеты взрывчатки – брикетов была ровно чёртова дюжина, тринадцать пакетов, аккуратно сложенных в сухом тёмном подвальчике, расположенном прямо под снесённой конторкой портье, сверху взрывчатка была накрыта угольным мешком.

– Вот теперь мы можем с кем угодно разговаривать на «ты», – старик потёр руки, понюхал один из брикетов, – теперь мы независимы от любого переворота, своей смертью сами распоряжаться будем.

– Отобьёмся?

– Нет, заминируемся, – Чернов озабоченно огляделся, приподнял мешок за край.

– Чего-нибудь ещё ищете?

– Взрывную машинку. Где-то здесь, чую, должна быть взрывная машинка, – Чернов перебрал руками брикеты – со взрывчаткой он чувствовал себя защищённее, независимее, и это ощущение, вызывавшее у Пухначева головную боль и тоску, у старика, напротив, рождало ощущение какого-то странного счастья. – Неужто меня подводит нюх? – огорчился Чернов.

– Это тащить наверх? – Пухначев с опаскою потыкал пальцем в груду товара, с которым он никогда не имел дела. Даже на военной кафедре университета.

– Зачем?

– Положим под дверью… Заминируем!

– И первая пуля, всаженная в дверь, поднимет нас на воздуся. Нет, молодой человек! – Чернов крякнул, снова огляделся. – Где же взрывная машинка? Если её не найдем, для нас всё это, – он потыкал ногой в угольный мешок, – обычная куча хозяйственного мыла, не больше.

– А пулей? – спросил Пухначев. – Если пулей?

– Ну да, пулей! Бегом с третьего этажа на первый, да потом в подвал. Добежать, сударь, не успеете, – Чернов красноречиво развёл руки в стороны, взгляд его был осуждающим: ни черта, мол, вы, товарищ офицер запаса, не смыслите в военном деле, звание ваше – пустое, липовое.

Взрывную машинку они нашли в ящике около конторки – в подоконник около батареи была встроена маленькая кладовка, в которой держали продукты, машинка туда и была засунута.

Стрельба на улице усилилась, Чернов на неё не обращал никакого внимания, он словно бы попал в свою, родную стихию – оживился, сбросил с себя лет двадцать – у него даже помолодело, стало светлым и добрым худое колючее лицо, движения сделались точными, жёсткими – ничего лишнего; стрельбы старик не боялся: знал, какая пуля – его, а какая пролетит мимо.

– Что стрельба, – сказал он, – много пустых звуков, и всё!

Он оглядел взрывную машинку, крутнул рукоять – здоровенный эбонитовый набалдашник с медной гайкой посредине, удивился:

– Надо же – чешская! – поцокал языком. – Видел тут я английские взрывные машинки, видел французские – очень добротные, в чехлах из настоящей телячьей кожи, видел американские со спиленной маркировкой, а вот чешские не попадались. Надо же! – Чернов снова поцокал языком.

– Ничего хоть машинка-то? Не то ведь чехи, как и наши, давно разучились работать.

– Социализм! – крякнул Чернов. – Машинка средняя, но искру даст. А больше нам и не надо.

Он нырнул в подвальчик, покопался там, группируя брикеты, сдвинул их в угол, чтобы они легли под самый вход, под порог, подсоединил один из брикетов к проводу, вытащил конец провода наружу, протянул его под тяжёлой неуклюжей батареей, замаскировал.

– Вот что значит – частная собственность – гостиница принадлежала капиталисту, – пробурчал Чернов, – у госотелей батарей нет, полгорода вообще не знает, что такое радиаторы водяного отопления, а здесь есть, – он проворно потянул провод наверх, по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, – у всех нет, а здесь есть. Ложись! – неожиданно выкрикнул старик.

Обхватив голову руками, Пухначев проворно нырнул вниз, распластался на полу, сморщился обиженно: от пола пахло мышами, кошками и грязью. На улице гулко разорвалась граната, подняла клуб земли, осколки с визгом впились в стенку гостинички, в окна влетели комья глины. Пухначев невольно ойкнул.

– Что, ранило? – встревожился Чернов.

– Нет.

– Скорее на третий этаж, тут нас землёю заплюет.

– Что это было? Снаряд?

– Из гранатомёта саданули. Думаю – случайно, – Чернов застрял на лесенке, – согнувшись в три погибели, словно ему предстояло забираться в трубу, распутывал провод – руки, локти вскидывались так проворно, что у Пухначева зарябило в глазах.

– Откуда знаете, что случайно?

– По выстрелу.

Пухначев сжался – ему показалось, что на улицу, в дымящуюся свежую воронку снова легла граната, внутри у него всё неприятно сжалось и мигом остекленело – холодный комок этот помешал сжаться ещё больше, но граната не взорвалась: гулкий, какой-то утробный, словно из пещеры, где есть сильное эхо, выстрел, зафиксированный Пухначевым, оказался пустым. Чернов продолжал проворно распутывать провод, на побледневшем напряженном лице его проступила кровянисто-красная сетка морщин – кожа сделалась изрубцованной, словно плетью, движения его замедлились, и Чернов, скрипя ступенями, поспешно двинулся с проводом вверх. Пухначев – за ним.

– Юрий Сергеевич, а мне что делать?

– Стаскивай мебель из номеров, баррикадируй дверь!

– Ага, – Пухначев часто-часто, будто кукла, покивал головой – ему сделалось что-то страшно, грудь сдавило от тоски, словно её перетянули верёвкой, в глотке застрял воздух, он, гулко топая ногами, помчался вдоль затемнённого пустого коридорчика первого этажа, заглядывая в открытые двери.

В одном номере схватил тяжёлый обеденный стол, с трудом приподнял, пропихнул в проём вначале одну пару ножек, потом другую, кряхтя протиснулся сам, оторвал стол от пола и бегом понёсся к двери первого этажа. Сразу дало знать о себе сердце – перевернулось с болью в груди, обрываясь – вот-вот шлёпнется вниз, задышало трудно, у Пухначева перед глазами возник утренний розовый свет, – он с грохотом опустил стол на пол и остановился, смахнул со лба пот – и словно бы не смахивал: пота стало больше, Пухначев почувствовал, как он, жгучий, горячий, ползёт по щекам, скатывается по шее вниз, под просторную горловину свитера.

Оставшись один, невольно прислушался: как там Чернов? Старика не было слышно – затих либо снова колдует над проводом, распутывая хитроумный узел либо скрутку, – Пухначев вгляделся в полупрозрачную, уже разжиженную утренней сукровицей темноту коридора, вздохнул: без старика Чернова было как-то пусто. Не дай бог оказаться одному в этом отеле. Наверняка бы он запаниковал, потопал бы закоулками в посольство и по дороге угодил в чьи-нибудь разбойные лапы.

«Поторапливайся, поторапливайся! – немо подогнал он себя, крякнул, как крякал Чернов, и оторвал тяжёлый стол от пола. Из чего он только, зар-раза, сотворён, этот стол – не из дерева выструган, а из металла, из чугуна, из железа.

Стол точно вошёл под скобу – впечатался под рукоять двери, тютелька в тютельку, подпёр её плотно, – получалась баррикада. Теперь баррикаду эту надо укрепить, навалить на неё побольше всякого барахла, тумбочек, столов, табуретов – чем тяжелее и неуклюжее она будет – тем лучше. Пухначев выволок из пустых, пробитых холодом и пропитанных запахом трухи и тлена ещё два стола, укрепил ими баррикаду, нашёл одну тумбочку, тоже притиснул её к двери, сверху прислонил железную сетку от койки.

Потом по белому проводку, проложенному по ступеням, побежал наверх, к Чернову. Чернов уже копался на третьем этаже, в их комнате, пристраивая машинку под батареей. В номере было холодно до озноба, Пухначев почувствовал, как его прокололо – и остры же ледяные спицы, он зябко передернул плечами и, глядя вопросительно на распаленного старика и пытаясь понять, почему тому не холодно – может, старая кровь греет человека лучше молодой? – спросил:

– А не перейти ли нам в другую меблирашку?

– Зачем?

– Ну-у… там стёкла хоть целые, холода меньше.

– Номеров с целыми стёклами нет – это р-раз, а два – если есть, то всё равно стёкла эти выбьют.

Вновь передёрнув плечами, Пухначев услышал, как у него непроизвольно пристукнули зубы, выругался:

– Ч-чёртов февраль! – но старик на этот не обратил внимания. Пухначев спросил: – Что ещё делать?

– Забаррикадировать входную дверь на втором этаже, потом на третьем! – старик зубами отгрыз кусок провода, потом так же зубами оголил его, – умелец был, однако, – Чернов, словно бы почувствовав интерес журналиста, приподнялся над полом, показал Пухначеву широкие прочные зубы. – Ясно, товарищ старший лейтенант запаса?

Пухначев вогнал в скобы-ручки двери второго этажа табуретку – ботинком вбил упрямую ножку, подумал, что хороший способ заклинить входные двери – в практической жизни Пухначев часто бывал беспомощен, не мог наточить нож, с трудом справлялся с гвоздем, вздумавшим выпасть из стены, а починка обычного выключателя или розетки, в которой перегорел провод, ему вообще представлялась деянием высшего технического порядка, – дверь подпёр столом, на стол поставил ещё один стол, притащил пару тумбочек – баррикада получилась внушительная, потом переместился на третий этаж.

Через двадцать минут он ввалился в номер, увидел, что Чернов лежит на полу, с самым мирным видом изучает глазами потолок и посасывает сигаретку. Стрельба, раздававшаяся на улице – хлопки были гулкие, страшновватые, – тревожила его, кажется, не больше, чем мухи, случайно появившиеся в комнате. Пухначев позавидовал старику – хорошие нервы!

– Может, нам всё-таки убраться из этого номера? – спросил Пухначев.

– Зачем?

– Ну-у… все знают, что мы тут находимся…

– Не все, видать! Иначе бы нас уже накрыли. Если сорбоз с глазами, чёрными, как голенища сапог, не наведет, то за нами, может, вообще не придут. А наведёт, то от перемены мест слагаемых сумма не изменится.

– А если придут? – не удержался Пухначев. Он сдёрнул со своей кровати одеяло, кинул его на пол и лёг рядом со стариком.

– Тогда гадать не будем, тогда вот ей слово, машине времени, – Чернов похлопал рядом с собою по полу, где стояло взрывное устройство, – не думали, наверное, братья-славяне, что для своих машинку огородили.

– Может, кто-нибудь из посольства к нам пробьётся?

Старик немного повозился на полу, прислушался к стрельбе и проговорил уверенно:

– Нет, не пробьются.

– Но мы-то есть, мы-то тут… Они же об этом знают!

– А зачем им рисковать? Нет, парень, посольских не жди, – старик выпустил из ноздрей затейливую кудрявую струю – гибкую, странно светящуюся, проследил, как она тает в воздухе. – Если уж и ждать от кого помощи, так от родной Красной армии.

Пухначев вздохнул, словно бы услышал далёкий тихий звон – звук, с которым Всевышний отсчитывал время его жизни, Всевышний скупился, жался, старался экономить – жаль ему было лет, не ценил он хорошего человека, – пошарил в кармане, нашёл горсть орехов, вытащил. Приподнявшись, разжал ладонь, поглядел, не попало ли что лишнее.

– Что, думаешь, случайно какие-нибудь деньги загрёб? Доллары, афгани? – не поворачивая головы, усмехнулся Чернов, он продолжал следить за затейливыми струйками дыма, которые то штопором уходили в воздух, то петлились восьмёрками, то странной светящейся дутой в макете, уплывали в сторону, а также по кривой стремительно таяли, – старик, оказывается, был большим мастером по этой части.

– Причём тут деньги? – рассердился Пухначев. – Хочу вам орехов предложить, кедровых.

– Это не кедровые орехи, это орехи джалгозы – сказал старик, – хотя порода может быть и одна – кедровая. На рынке купил?

– Нет, помните, мы в чайхану ходили, на центральной улице.

– А-а, шашлычная «Даде-хода»! – старик потянулся, сжал глаза в маленькие щелки. – Неплохо бы сейчас чего-нибудь оттуда, а?

– Даже с рынка неплохо. Хоть там и грязнее, чем в шашлычной.

– Что означает «Даде-хода»?

– Думаю, имя шашлычника. А если перевести точно – «Данная богом».

– Как вы говорите, называются эти орехи? – Пухначев протянул сведенную ковшиком ладонь к старику.

– Джалгоза. Очень сытные орехи. Джалгоза растёт в горах на высоких деревьях, – Чернов поскрёб по Пухначевской ладони пальцами, подцепил несколько орешков, посмотрел на Пухначева, который приподнялся и снова засунул руку в карман. – Ты не очень-то приподнимайся, – сказал старик, – чтоб с улицы не засекли.

– Стрельба, вроде бы, прекратилась.

– Со стрельбой жить веселее. Понятно, где что происходит, а тишина всегда бывает загадкой. В тишине всякая пуля неожиданна, – Чернов взглянул на окурок – маленький чадящий бычок с малиновой головкой, зажатый в пальцах, пыхнул им в последний раз, загасил о подошву, но выбрасывать не стал. – Сейчас ничего нельзя выкидывать – всё сгодится. Кто знает – сколько мы тут будем куковать. Ты ложись всё-таки, не маячь, я же сказал, – тон у старика был такой, что ослушаться нельзя.

Пухначев опустился на пол, пожевал губами.

– Чёрт, не пойму, что во рту – стекло или песок? Хрустит! – пожаловался он.

Время замедлило свой ход, потянулось еле-еле, со скрипом, мучительно, вызывая щемящее чувство, тоску – то, что всегда сопровождает одиночество и тревожное ожидание, но самое худшее не это, куда хуже неизвестность. Неизвестность – это некий физический, материальный процесс, в котором усыхают мышцы, тело теряет вес, нервы делаются ни к чёрту – гнилыми, чуть что – рвутся, в голове больной звон, сердце сосёт. Ничего нет хуже одиночества, даже определённость со смертельным исходом, и та лучше: знаешь хоть, как построить конец дней своих, на что рассчитывать. Все хвори, – залеченные, полузалеченные, примятые, загнанные внутрь, вылезают наружу: начинают болеть зубы, острой резью отдается даже крохотная норка, просверленная когда-то бормашиной под десну и залитая серебром, начинают ныть детские ссадины на коленях и локтях, тупым звоном наливается затылок, разбитый в детстве о лёд во время неудачных гонок на катке, вспухает, делается красной, гангренозной нога, восемь лет назад проткнутая ржавым гвоздём, – всё идёт наперекос, ничего не клеится, внутри скапливается тревога и давит, давит, собака.

И конечно, совсем непонятен Чернов. И как он умудряется в неизвестности, в холоде, в голоде этом – брюхо уже начало поджимать, кишка кишке показывает шиш, – быть весёлым, почти беспечным, хотя по натуре своей он далеко не беспечный человек? Пухначев ощутил, что в нём рождается неприязнь к старику, уголки рта у него дёрнулись – признак раздражения, в виске затикало, задзенькало что-то металлическое, – он постарался погасить в себе неприятное чувство: сейчас не время для раздоров.

И эта неизвестность, это черепашье, ужасающе медленное движение времени – ползёт время еле-еле, будто мокрица… Неужели посольские действительно забыли о них?

На улице стало совсем светло – наступил день. В серой мгле всё таяло, расплывалось, воздух был плотен, липок, влажен. Стрельба продолжала перемещаться волнами, она плыла по Кабулу, одна волна затухала, на смену ей рождалась другая, медленно ползла по кварталам, нехотя перепрыгивала через дувалы, двигалась дальше. Чернов приподнялся, плоско прижавшись к стене, выпрямился, поглядел на улицу.

– Тихо, – сказал он, – совсем тихо.

– Может, попробуем выбраться из гостиницы? Всё кончилось, кажется… А?

– Выходить нельзя, – твёрдо проговорил Чернов, морщины на его лице недовольно задвигались, набрякли сукровицей, – сколько ни наблюдал Пухначев за стариком, а всё к этому не мог привыкнуть – очень уж странным было превращение, то, как морщины на лице старика набухали кровью, лицо делалось будто исполосованным плёткой, – выйти можно будет только когда на улице появятся наши. В остальных случаях – нет! Кто бы ни звал.

– Даже если это будет друг из ЦК НДПА?

– Даже! Со всей своей компанией.

– Но если что – им легко же вышибить дверь! – Пухначеву казалось, что старик чего-то недопонимает, стремясь сохранить свою шкуру целой, без прорех и пробоин, перестраховывается и осознание этого вновь вызвало в нём раздражение.

– Пусть вышибают, – просто, без всякого выражения в голосе проговорил Чернов, вновь опустился на пол. Поскрипел костями, лёг, блаженно вытянул ноги. – Я понимаю тебя, Игорь, ты журналист, тебе всё надо видеть, брать на карандаш, я сам в молодости когда-то пописывал, хотел тоже пойти по части пера и бумаги, даже в туалет бегал с блокнотом, всё записывал увиденное, – Чернов сипло, как-то натянуто засмеялся: наверное, картинки из прошлого мало доставляли ему удовольствия, – а раз не доставляли удовольствия, он мог бы и говорить, но Чернов почему-то говорил, и Пухначев не понимал, почему старик шутит над ним, ковыряется во времени, в самом себе, в юности своей, поморщился недовольно: «Даже в туалет ходил с блокнотом, всё записывал! Тьфу!»

Можно себе представить, что старик видел в довоенном туалете и какие сведения ложились в блокнот!

– Ну и?.. – не выдержал раздражённый Пухначев.

– Ехал на поезде куда-нибудь за город, в руке держал блокнот, фиксировал всё, что видел. Ну, например, – старик изменил голос, в нём появились молодые нотки, зазвучала пионерская медь, – «Ворона, подняв ногу, писает на бетонный столбик с отметкой восемнадцать». Это означало, что от Москвы мы отъехали на восемнадцать километров.

– М-да, – сокрушенно пробормотал Пухначев, – всё равно, что «коза кричала нечеловеческим голосом» или «он целовал губы на её лице».

– Примерно, – согласился старик, – а потом дурь прошла, всё встало на свои места.

– Жалеете?

– Жалеть о сделанной глупости – значит, прибавить к ней ещё одну.

– Восток, – проговорил Пухначев, – чувствуется стиль Востока.

– Кто это?

– Говорят, Омар Хайям, но по-моему, это подделка, – сказал старик, – у Омара Хайяма много подделок. Сам-то он сочинил немного – примерно четыреста четверостиший – это по одним данным, по другим – всего сто пятьдесят, а по свету ходит более двух тысяч четверостиший Омара Хайяма. Две тысячи – это много.

– Наиболее яркий пример подделки – какой?

– Бог его знает, – Чернов неожиданно вздохнул, замер, вновь прислушиваясь к улице. – «Моя постель – жемчужница пустая, а ты – о, жемчуг мой, – на шее у других!» Сочинил какой-то ревнивец, а молва приписывает Омару Хайяму. Но это не Омар Хайям.

Время тянулось медленно, в черепашьем движении его тонуло всё, буквально всё, даже липкий серый морок кабульского февраля, стрельба, блуждающая вокруг них – она раздавалась на соседних улочках, за дувалами, за глинобитными, непрочно поставленными на землю домами, раздавалась в ватной непроглядной мге, плавала над городом, но на вымершую улочку их не забредала, обходила стороной, Чернов ни на минуту не выпускал стрельбу из вида, всё время фиксировал, слушал, иногда произносил:

– Из автомата ударили, из старого… ППШ. А это пистолет «макаров». Три выстрела подряд – кто-то очень торопится. Это – «калашников», – фамилию конструктора он произносил на арабско-персидский лад, с ударением на последнем слоге, «калашникόв», – хорошая машинка! А это гулко, будто в пещеру – бур. Лютое ружьё, пуля может оставить дырку размером в ночной горшок. А вот ударила винтовка. Возможно даже, наша трёхлинеечка. Снова «макаров». Расхлябанный, пуля болтается в стволе. Как видишь, Игорь, пистолет пистолету – рознь, – говорил старик, а Пухначев не понимал, как это ствол пистолета может быть расхлябанным.

Вскоре стемнело. Зимние дни в Кабуле коротки, как шаги вороны на снегу: сделает шаг ворона и ногу подожмёт – холодно, короче могут быть только шаги воробья да синичьи скоки. Над городом поднялось маленькое колючее зарево – в центре не жалели электричесва, а окраины были темны.

– Ещё вчера было наоборот, – отметил Чернов, – центр освещался более скромно, чем окраина. На окраине счётчиков нет, кругом беднота, окна выбиты – в лучшем случае завешены одеялом, а греться-то надо, поэтому и подключаются напрямую, где хотят и как хотят, без всяких счётчиков. И жгут энергию нещадно, – Чернов закряхтел осуждающе, перевернулся набок – лежать на жёстком полу ему было неудобно: ныли кости, ныли мышцы, ныло всё, старик кашлял, ворочался, смолил цигарки, но один раз показавшись себе неэкономным, быстро гасил их, а когда сигаретка дотлевала до корешка, прятал чинарик – на чёрный день собирал бычки.

Старик в чёрный день верил, а Пухначев – нет, улыбался над стариком – чудит дед, не может быть, чтобы их не выручили: в посольстве же знают, что в гостиничке осталось два советских человека, не бросят их в беде. «В беде не бросят, – мелькало в мозгу, – как всякие настоящие друзья!»

– Что, тут электричество никто не считает?

– Считают, но не так, как мы.

В темноте около гостинички появились трое. С оружием наперевес – фигуры гостей были едва заметны – ночь в ночи, не различить, ничего не видно, но Чернов засёк их. Ещё далеко от гостиницы, когда они бесшумно двигались по улице – глаза у старика были по-кошачьи зрячи и остры – такому зрению только завидовать.

– Замри! – скомандовал старик, подтянул к себе взрывную машинку. У Пухначева внутри всё сжалось.

Гости остановились у входа, один из них ткнул ногой в дверь, прокричал что-то, потом ударил прикладом автомата по ручке, второй остановил его, негромко произнёс несколько слов. Старик напрягся, стараясь понять, о чём же говорят эти люди, кадык у него с булькающим звуком заездил по шее, Чернов несколько раз сглотнул, Пухначев поморщился – глотает старик слишком громко, люди внизу услышат. Губы старика беззвучно шевелились, лицо похудело, окостлявело, сделалось незнакомым, это было видно в слабеньком отсвете городского зарева. В зареве что-то подрагивало, то вспыхивало ярко, то гасло, – видать, недалеко горел дом, или коптила подбитая из гранатомёта машина.

– О чём они говорят? – шёпотом спросил Пухначев.

Старик не среагировал на вопрос, он даже глазом не повёл в сторону Пухначева, продолжал сидеть на коленях с напряжённо вытянутым лицом, плотно притиснувшись телом к стенке. Чернов, похоже, вообще вдавился головой в стенку, сам стал куском ободранной, плохо оштукатуренной, пахнущей сырой известкой и старостью стены, губы у него по-прежнему немо шевелились.

Снаружи снова послышались удары приклада – звонкие, железом о железо – пластиной, привинченной к торцу приклада, человек бил по железной скобе, бил раз за разом, методически, и Пухначев от ударов вздрагивал, морщился, ощущая, как у него больно дёргается испуганное сердце; старик не шевелился – из металла был сработан человек. Вдруг старик нырком ушёл вниз, прижался к батарее. В ту же секунду непрочную гниль стены встряхнула автоматная очередь – пули рассыпались веером по всей площади, жирно чакая, увязали в глине, в трухе, в материале перекрытий, а что это был за материал – никому неведомо: то ли пакля, то ли стекловата, то ли просто отжившее свой век тряпьё.

Стрелял тот, кто безуспешно долбил прикладом по двери – хоть и хлипка на вид была дверца, плевком насквозь можно прошибить, а устояла, – стрелявший ярился, что-то кричал, а второй, что порассудительнее, привыкший уважать собственность, имущество, успокаивал его, третий же был безучастен, просто стоял в стороне и озирался по сторонам – на чужой чёрной улочке он чувствовал себя неуютно, искал в темноте хотя бы лёгкий промельк света, тень, которая была бы не так черна, как эта вязкая дурная чернота, поверху освещённая далёким заревом и оттого ещё более чёрная, не находил и зябко ёжился – не думал, что ночь так быстро сгустится: почернело всего за несколько минут.

На прощание гости снова дали широкую, во весь рожок очередь по пустым окнам гостиницы и ушли.

– Чего они хотели? – едва слышно, пытаясь унять гулко колотящееся сердце, спросил Пухначев.

– Обычные дураки! – пренебрежительно отозвался о гостях старик. – Говорят только на другом языке, а так – люди, каких в мире развелось полным-полно, с одной извилиной, да и та не в голове, а совсем в другом месте.

– В том, которое подтирают?

– Не все подтирают, – поморщился старик, – эти, например, не подтирают. Извини за грубость.

Полночи не спали, слушали стрельбу, танковое лязганье, взрывы гранат, старик даже в забытьи продолжал фиксировать звуки, определял, из чего бьют, жевал губами, сипел, ворочался, вместе с ним сипел и ворочался Пухначев – батарея была холодной, стылость металла всачивалась в тело, растекалась по жилам и костям, растворялась, оседала в мозгу, руки-ноги мертвели – они были словно чужие.

– Спи, чего не спишь? – посреди ночи внятно произнёс старик.

– Не могу, – признался Пухначев.

– Знаешь что, давай поедим, – неожиданно предложил старик, звучно пожевал губами, сглотнул слюну.

– Как так?

– А вот так! Откроем банку консервов и съедим. А?

Идея Пухначеву понравилась – у него даже слюни потекли, собрались во рту в холодный, отдающий железом комок, он подумал, что весь холод, который они со стариком соберут в этом стылом феврале, навсегда останется в них – никаким уже теплом, никаким югом не выпарить из костей болезненную стынь, не убрать из мозга и мышц воспоминание о том, как им было холодно. Но надежда ещё есть – надо в костерок подбросить немного дров, подпитать себя изнутри… Ах, как хорошо подцепить сейчас кончиком ножа нежную сочную шпротинку и отправить её в рот! Главное – мимо не пронести…

– Юрий Сергеевич, вы – гений! – Пухначев. не удержался всё-таки от «высокого штиля».

Ели они уже давно – перекусили перед самым приходом гостей, пытавшихся проникнуть в отель, – проглотили по куску зачерствевшего бородинского, заели сахаром, запили водой. Вода ошпарила холодом желудки, сбила жеванину, осадила её на дне тяжёлым комком, Пухначев пожаловался:

– Так и до заворота кишок недалеко.

– Эту воду пить некипяченой нельзя, – сказал старик. – В ней водятся холерные палочки.

Пухначев знал, что старик – геолог, много лазил по горам, по долам с посохом и киркой, открывал для людей олово и нефть, золото и жилы с первоклассной, самой чистой в мире медью, но всё это для Чернова было, оказывается, делом проходящим, неглавным, главное – в окрестностях Кабула, в этих голокожих неопрятных горах, в ущельях старик нашёл воду, много воды, вкусной, целебной, в которой нет ни микробов, ни примесей, ни вредных тварей, способных скрутить человека в три погибели – только сейчас Пухначев узнал, что вода – главное дело старика, основная его специальность.

– Чего, чего, чего? – заворочался Чернов на жёсткой подстилке.

– Я говорю, что вы – гений, – Пухначев ожесточенно потёр руки. – Кто бы думал, что зима в Афганистане – такая холодная?

Старик проворно открыл в темноте банку со шпротами, – вкусно и нежно запахло оливковым маслом, маленькими копчёными рыбками. Недалеко, из-за дувала ударили осветительной ракетой, та, сыро шипя, поднялась в низкое небо, утонула в наволочи – световое пятно было расплывчатым, слабым, потом ракета вытаяла из мги и тихо поплыла вниз.

– Спасибо, – поблагодарил неизвестного ракетчика старик.

М-да, прав старик: главное сейчас – не пронести шпроты мимо рта; Пухначев снова потёр руки.

– Главное сейчас – не закапать парадный мундир, – сказал он. – Чтобы масло не осталось на орденах.

С банкой они расправились в полторы минуты и снова легли на пол. Пухначев некоторое время слушал стрельбу, недалекие крики – кто-то кого-то окружал, кто-то кого-то арестовывал, пробовал понять жизнь ночи, но для того, чтобы её понять, ночь надо было знать – она была таинственная, тёмная, недобрая, улочка их, словно Богом забытая, по-прежнему была тиха, и Пухначев затяжно, обиженно, словно ребёнок, вздохнул.

– Чего тем короедам хотелось? – неожиданно спросил он.

– Каким? – не понял старик.

– Ну тем, что в дверь ломились?

– Болтали что-то насчет госпиталя. Видать, хотели здесь перевязочную устроить, старший всё злился, это он прикладом стучал, вспоминал какого-то Абдуллу, грозил с него шкуру снять, а второй уговаривал, говорил, что не надо волноваться, волнения не стоят шкуры и госпиталь тут делать тоже не резон – улица, мол, глухая, один конец тупиковый, второй выводит к Кабулке-реке, если бы он выводил в горы – тогда другое дело. А Абдулла, говорил он, им ещё пригодится. Это Абдулла закрыл гостиницу на ключ, завтра, дескать, придёт и откроет.

– Завтра – это сегодня?

– Да, завтра – это уже сегодня.

– Что будем делать, если они придут? – В который уж раз спросил Пухначев.

– Держаться и ждать, – сказал старик, – ждать и держаться. А потом взорвём себя.

Старику виднее, он – мудрый, опытный, все зубы съел, разгрызая орехи жизни, на то он и старик, Пухначев устроился поудобнее на жёстком, в нескольких местах истончившемся до картонной толщины одеяле, вытянул ноги и плотно закрыл глаза: он не верил в свою смерть.

Звал к себе Пухначев сон, но сон не приходил. Пухначев начал считать слонов: «Один слон, два слона, три слона», и так далее, досчитал до ста и – видать, действительно в каждой сказке – только доля сказки, всё остальное правда, – после «ста слонов» уснул.

Снился ему хлеб. Большой чёрный ноздреватый хлеб, каравай был только что вынут из печи – очень мягкий, очень свежий, очень душистый, куски крупно нарезаны, щекочуще благоухают вкусным хлебным духом, они летают перед ним, будто птицы, Пухначев наловил очень много таких птиц и во сне стал жадно есть. Давясь, некрасиво чавкая и брызгаясь слюной, опасаясь, что дивный хлеб этот исчезнет. Его растолкал старик, и Пухначев не сразу переместился из сна в грубую холодную явь.

– А? Чего? – забормотал он смятенно, стараясь понять, где он находится.

– Не кричи, – предупредил его Чернов, – на улице – народ.

По тёмной улочке, сипло дыша, бежали люди. Побрякивало оружие. Один из бежавших светил перед собой фонариком, неяркий отблеск луча прыгал по потолку, перескакивал на стены, обозначался там на мгновение и снова перемещался на потолок, потом он исчез.

– Куда побежали эти люди?

– Не знаю.

– Интересно, кто это были: наши или не наши?

– Если бы я знал.

– Я что, кричал во сне?

– Да.

– Во сне я видел хлеб, много хлеба, просто на хлебозавод какой-то попал. К чему бы это?

– К голоду!

До утра они больше не уснули. Утро вставало знакомое – с влажной мгой-туманом, с сыпучим неприятным воздухом, припахивающим кровью, сквозь который никак не могло пробиться солнце, и сильной стрельбой. В ночи стрельба как-то увяла, сделалась слабой, к утру вообще стали слышны лай собак и крик петухов, гоняющих нечистую силу из одного дувала в другой, но едва ночь разжижилась, сделалась бледней, как стрельба зазвучала с новой силой.

Старик лежал безучастный, вялый, на стрельбу, вроде бы, не обращал никакого внимания, хотя всё засекал – он никак не мог не засекать выстрелы, он фильтровал их, сортировал, старался понять, где могут находиться наши?

– Ну что? – спросил Пухначев.

– Суматоха, ничего не понять.

– Почитали бы что-нибудь, – Пухначев сыро, со всхлипом вздохнул: опять предстояло бороться со временем, ползущим с червячьей скоростью, в котором человек теряет себя, стареет с ужасающей быстротой – вот ведь как: время ползёт медленно, а человек дряхлеет, разваливается на глазах, молодой обретает старческие хвори, день жизни в этом заточении равен году.

– А ты что, сам не знаешь стихов? – старик непонимающе сощурил глаза, посмотрел на Пухначева. – Не помнишь?

– Даже в детстве, в школе никак не мог заучивать стихи. Прозу – пожалуйста, могу цитировать целыми страницами, а стихи – нет. Стихи мозг не брал.

– Странно, странно!

– Это особое свойство памяти. Я знал в Баку одного инженера, который, повернувшись спиною к морю, где стояли нефтяные вышки, мог каждой из них дать характеристику – вышка номер такой-то, двигатели стоят такие-то, пласт залегает на такой-то глубине, из него можно взять столько-то нефти, знал, какой отметки достиг бур и сколько он ещё пройдёт за день, и так далее – ни в одной вышке он не запутывался, но заставь его прочитать две строчки из Крылова, или, скажем, из Саади – ни за что не прочитает.

– Хайяма надо читать в подлиннике, а я не знаю языка, – сказал старик. – Любой перевод – это вторичное, это подделка, которая во всех случаях не соответствует оригиналу.

– Верно, перевод всегда бывает лучше или хуже оригинала, – тоном знатока вставил Пухначев. – Ноздря в ноздрю не получается никогда.

– Ну вот такой текст. «Если ты пьешь вино, то пей с мудрецами или же с красавицей улыбающейся, весёлой пей. Много не пей, не разглашай тайну, много не болтай, редко пей, понемногу пей и тайно пей». В русском переводе слово «тайно» когда печатали, почему-то зачеркнули. Из целомудрия, видать, – старик ехидно похмыкал. – Похоже, так. В результате получилась глупость: «пей»! И всё тут. Просто пей и не знай горя. Чем больше выпьешь, хм-гм, тем будет лучше.

– Если нет мудрого собутыльника, то лучше пить одному.

– Эхе-хе-хе! – ехидно закряхтел старик, прижавшись к стенке, приподнялся, плоско размылся в сумраке, оглядел улицу. Верно, но это не цель. Это может быть целью.

Улица была пуста.

– Будем куковать дальше, – сказал старик.

– Он лёг, достал из кармана сигарету. Пухначев позавидовал – дед хоть дымить может, таким способом подкреплять, подкармливать свой организм, а у него и этого нет – пробовал курить в школе, как, собственно, и все – вовремя оборвали, надавали по губам, потом, когда это дело можно было освоить на законных, так сказать, основаниях – не пришлось по вкусу, а проще говоря – не захотелось. Чернов зажёг спичку, аккуратно прикурил и, с блаженным видом откинувшись на спину, пустил кудрявую струю дыма.

– Расскажите что-нибудь, – попросил Пухначев.

– Что рассказывать-то? Про жизнь? В жизни – всё обычно.

– Но жизнь-то большая была.

– Большая, – согласился старик, – да неинтересная. Ничего в ней выдающегося! Выдающееся бывает у выдающихся людей. У Лермонтова, у Пушкина и у маршала Жукова. У Блока с Чапаевым ещё, может быть.

– Странный альянс.

– Что-что? – старик, словно бы не расслышав, придвинул к уху ладонь.

– Странное сочетание фамилий, говорю.

– Страну только хорошую мы потеряли – Афганию. Мягкую, мирную, добрую. Жалко, что мы её потеряли.

– Какую страну? – не понял Пухначев.

– Да я об Афганистане говорю. Раньше здесь мы были самыми желанными гостями. Какая тут была охота, какая рыбалка! Везде – улыбающиеся лица, в любой дом входи – приветят, накормят… А сейчас? Сейчас мы всё это потеряли.

– И надежд нет?

– Ты не знаешь мусульман. Это особый мир, это вселенная во вселенной. Обижать мусульман боятся даже боги, а мы обидели. Знаешь, чем все это пахнет? Джихадом – священной войной. Не знаю только, почему наши политики этого не понимают.

– Ну и речи!

– Ага, семь лет тюрьмы строгого режима! – неожиданно добродушно молвил старик. – По хрущёвской статье, который наказывал студентов за политические анекдоты. Хочешь, покажу как курят афганцы? Это особый способ.

Старик сжал пальцы с сигаретой в кулак – хлипкий некачественный чинарик перекособочило, он оказался стиснутым, Чернов поднёс кулак ко рту, и из верха сжима, как из горловины, с силой потянул на себя дым. Звук был всасывающий, чавкающий, мокрый, за какой любая мамаша обязательно надаёт подзатыльников чаду, вздумавшему баловаться за столом.

– Сложная фигура из пяти пальцев и одной сигареты, – отметил Пухначев, – чем же это отличается от обычного способа курения? Я не видел, чтобы афганцы курили именно так.

– А надо быть наблюдательнее – и можно увидеть. Для журналиста это совсем невредно, – поддел Пухначева старик. – Курят так афганцы, часто курят. А способ тем отличим от обычного нашего смоления цигарок, что в организм не попадает никотин. Он остаётся на пальцах, на мякоти ладони. Весь. Видишь? – старик разжал кулак и показал Пухначеву ладонь.

Ладонь была желтовато-коричневой, пальцы тоже пропитались специфическим дегтярным цветом, который не перепутаешь ни с чем – это был никотин.

– Век живи – век учись, – удивился Пухначев. – Лучше нету дыма, чем от сигареты марки «Прима».

День прошёл в беспокойном ожидании. Хотя гостиничку никто не тревожил, не лупил прикладом автомата в дверь, всё равно на душе было муторно, лица наших двух постояльцев обвяли, осунулись, старик совсем оброс серой неопрятной щетиной, жёсткой и злой, взгляд его сделался неприязненным – он и на Пухначева смотрел так, будто бедолага-журналист был в чём-то виноват, рот ввалился, словно Чернов лишился зубов, глаза сделались красными, мутными – пропала прозрачная мудрая светлина, спокойствие, которое всегда удивляло Пухначева, всё будто бы водой смыло, образовалась некая невидимая стенка, за которую никому не было дано заглянуть, в том числе и Пухначеву, морщины перестали наливаться кровью, помертвели, скулы, лоб и подбородок потяжелели, сделались костлявыми, будто у мертвеца. Пухначев понимал, что он так же, как и старик, изменился – и явно не стал красавчиком, похужел.

Следующая ночь прошла почти без сна – рядом шёл бой, за ближайшим дувалом ранили человека. Раненный пронзительно, будто заяц, живьем насаженный на вертел, кричал, стонал. Крики его выворачивали Пухначева наизнанку, он стискивал кулаки, скрипел зубами, не зная, куда спрятаться от затяжного рыдающе-горького «о-о, о-о». Старик мрачным голосом предупредил Пухначева:

– Спокойнее, спокойнее! Если не можешь держать себя в руках – заткни уши!

– Так ведь стонет же!

– Хочешь, чтобы я выскочил на улицу и перевязал этого дурака?

– Э-э-э, – морщился Пухначев.

– В войну, бывало, наших ребят стоном на нейтралку заманивали и там приканчивали.

– Но так-то война! Великая, и ещё– Отечественная!

– Месяц назад около гостиницы «Ариана» был ночной бой. Рядом с гостиницей дорога проходит, её хотели перекрыть душманы, но не смогли – только схлестнулись с нашими. И там тоже стонал раненый. Так жалобно, так жалобно стонал, что один дуралей из наших выскочил на помощь – думал, кто из советских стонет, надо его перевязать, затащить в помещение, помолиться за его душу, если совсем плохо – только того дуралея и видели! И где он сейчас – одному Богу, да ещё, быть может, Аллаху и ведомо!

Вскоре раненый перестал стонать – либо он скончался, либо его отволокли на перевязку, либо встал сам и пошёл к сообщникам, поняв, что кукареканьем на улицу никого не выманишь.

К утру сделалось тихо. Странная штука – тишина. Она опаснее любого грохота. Минут двадцать не звучало ни одного выстрела, всё погрузилось в серую плотную мглу, все звуки были задавлены и старик с Пухначевым ощущали себя очень тревожно, потом в районе Грязного базара, недалеко от набережной Кабулки раздалась пулемётная очередь, стихла, минут через пять прозвучал гулкий гранатный хлопок в старом городе – старик ожил, всё зафиксировал, немо пошевелил губами, будто собирался что-то сказать, но промолчал.

– Похоже, всё кончилось, – шёпотом произнёс Пухначев. – Только кто кого победил? А? А посольские совсем забыли про нас!

Старик ничего не сказал в ответ, прижался к стене. На улочке появились люди. Человек пятнадцать. По виду – студенты, чернобородые молодые, со сверкающими улыбками, вооружённые кто чем – были тут и автоматы, были и старые буры с вытертыми деревянными ложами и длинными утолщенными стволами, были и карабины. Старик внимательно оглядел кучку, пересчитал стволы, всё понял и вздохнул, будто ребёнок:

– Вот сейчас, похоже, действительно всё может кончиться. Ты письмо своим не написал?

– Нет. А разве его можно будет переслать?

– Могли бы спрятать где-нибудь здесь. В щели. Под батареей. Под плинтусом. Наши-то сюда так или иначе придут, – старик горько усмехнулся. – Только нас уже не будет.

Собравшиеся внизу погалдели немного у входа, попинали ногами в дверь, потом двое отошли к дувалу, рыхлой глиняной массой обозначившему противоположную сторону улочки, внимательно оглядели окна гостиницы, стараясь понять, есть в ней люди или нет?

Старик прижал палец к губам и беззвучно отвалился от окна, выждал несколько минут.

Пухначев, замерев, слушал, как бьется его сердце – часто, вразнобой, толкается в грудь, норовя освободиться, выскочить наружу, в горле сам собою возникает глотательный звук – возникает и пропадает, возникает и пропадает: Пухначев понял, что они только теперь попали в настоящий переплёт, раньше в такой не попадали. И выхода у них нет: вдвоём, с двумя пистолетами они много не навоюют.

Да и пистолеты командированным даются не для того, чтобы вести боевые действия – пистолет вручается, чтобы бедолага, попавший в переплёт, мог застрелиться. Ибо хуже нет – попасть в руки правоверному: уже были случаи, когда мусульмане возвращали нашим остатки людей, страшные обрубки – присылали чуть ли не по почте. В плен попадал нормальный человек, с руками, с ногами, с головой, хорошо соображающий – может быть, раненный или контуженный, – а возвращали немого и неподвижного, без рук, без ног, без языка, без прошлого, без биографии, и даже без фамилии – человек ничего не помнил, ничего не мог сказать, ничего не мог написать. Иногда ему выкалывали ещё и глаза. Лучше уж пулю в лоб, чем оказаться в таком положении.

Поэтому наши солдаты и начали оставлять для собственных нужд – на всякий случай – два-три патрона и гранату. В плен они стараются не сдаваться.

Собравшиеся притащили откуда-то ящик, потом ещё один, поставили их друг на друга, поскольку до окон первого этажа было высоко, потом на ящики вскарабкался парень в длинной, до колен, тёплой рубахе, в советской солдатской телогрейке и белой чалме, взял в руки бур и примерился прикладом к противомоскитной сетке, которой было затянуто окно.

– Вот и всё, – прошептал старик.

– Белую чалму, гад, напялил, как на праздник!

– Белая чалма означает, что он – суннит.

Суннит с маху рубанул прикладом тяжёлого бура по сетке, сетка не поддалась, тогда парень неверяще засмеялся и рубанул ещё раз. Потом ещё. С пятого раза сетка треснула. Просунув в прореху приклад бура, налётчик подцепил сетку, потянул на себя, не устоял на ногах и свалился с ящиков. Окружающие засмеялись. Картина была настолько мирной, что даже старик, которому было совершенно не до смеха, не выдержал и тоже рассмеялся – он неожиданно перестал верить в опасность, в серьёзность положения, в то, что жизнь его может быть оборвана. Нелепо, одним коротким махом, на который потребуется совсем маленький – плюгавый – отрезок времени.

– А ведь они – дети, – сказал Пухначев.

Старик погасил смех и сурово посмотрел на Пухначева, в мигом посветлевших глазах его вскипело бешенство, рот сжался в плоскую тонкую линию, губы сделались фанерными, и Пухначев, словно бы наткнувшись на что-то, виновато склонил голову. Чернов отвернулся от него.

– А они это… Провод наш не найдут? – спросил Пухначев. Голос его был заискивающим, чужим, самому себе противным.

– Не должны, – помедлив, отозвался старик – ему тоже не хотелось собачиться, ссориться перед последним своим часом. Пожевал губами. – Я его припрятал, замаскировал. Не обратил внимания?

– Нет.

– Значит, не так уж плохо я его припрятал, – по лицу Чернова проскользила тень, затем взгляд его снова сделался угрюмым и тревожным.

Парень с буром продолжал рвать сетку, в нём появилась злость, смуглое маленькое лицо его, которое хорошо видел старик – глаза его с возрастом не только не потеряли остроты, а напротив, стали ещё зорче, приобрели необыкновенную цепкость ловчей птицы, он видел то, что никак не мог рассмотреть Пухначев, – работа с пером и бумагой губительно действовала на зрение, – перекосилось, стали видны мелкие острые зубы, собравшиеся подначивали его, смеялись, парень кривился и отвечал им односложно:

– Иншалла… Иншалла!

«Крыса, ей-Богу, крыса! – зло отметил старик, загнал в ствол пистолета патрон и, резко щёлкнув рубчатым флажком, снял «макаров» с предохранителя. – Ей-ей, крыса! – оглядел скудное жилище, в котором они с Пухначевым провели трое суток в осаде, а всего десять суток – сегодня вечером как раз будет десять, если, конечно, будет, – нет, ничего надёжного в жилье их не было.

Он ползком пробрался к двери, выглянул в коридор – тёмный, стиснутый, гулкий, как бывает гулким всякое пустое помещение, постучал пальцами в стену, пробуя её на прочность.

Собственно, коридор гостиницы являлся обычной глухой галереей, из которой были прорезаны входы в жилые комнаты – хорошо проверенная система набивших оскомину общаг, где десятки взрослых людей находятся под присмотром одного человека, сидящего в конце коридора. И око его не только всевидящее, око его – часто ненавидящее, таких людей Пухначев боялся. В двух местах коридора, по самым потолком были вырезаны длинные горизонтальные бойницы, из которых сочился слабенький свет, больше ничего не было. Старик постучал по стене рукой – нет, не проломить. А если её рвануть гранатой?

Рвануть можно, но в тот же миг необходимо будет раствориться в воздухе, в пространстве – иначе автоматная пуля всё равно окажется быстрее, она непременно нагонит. Старик замер, прислушиваясь к ударам – суннит в белой чалме грохотал так, что дрожала вся гостиничка, хлипкие стены тряслись, будто пораженные лихорадкой. Старик отступил назад в комнату. Пухначев, поняв, к чему примерялся старик, спросил одними губами:

– Ну что?

Вместо ответа старик покачал головой, губы его сжались в привычную твёрдую линию – тонкую, как две склеившиеся полоски фанеры. Пухначев почувствовал, что у него затряслись руки. Пальцы так запрыгали, что не удержат не то чтобы ручку – даже коробок. Спичку – и ту не запалить. Губы задвигались сами по себе, Пухначев ощутил, что он сейчас заплачет, глаза его потеплели.

– Неужели про нас забыли? – сморщился он. – Посольские… Ведь они же за нас отвечают.

– Ну и что? – жёстко спросил Чернов. Прижавшись к стене, он глянул вниз.

Парень с буром уже проломил защитную сетку настолько, что в прореху мог влезть человек, загнул края рванины внутрь и, отставив винтовку в сторону, задом, остерегаясь порвать на себе ватник и длинную бабью рубаху, полез в гостиничку. Собравшиеся подбадривали его.

– Неужели наших в Кабуле уже нет? – пробормотал Пухначев. – Перебили?

– Ещё чего! – не выдержал старик.

– А почему эти так кричат?

– Их район. Они контролируют этот район, потому так кричат.

Из проволочной прорехи парень протянул руку, требуя бур, вместо бура ему дали автомат – мало ли кто может встретить смельчака в тёмном коридоре!

– Эх, жалко, входы мы забаррикадировали, – хмуро произнёс старик.

– Почему?

– Автомат был бы наш.

– Да-а? А каким образом?

– Очень простым, Мужик и пикнуть бы не успел, как на него медведь насел. Ловкость рук – и автомат наш. А с автоматом уже можно воевать. Даже если вся эта толпа полезет, – старик тыльной стороной кулака отёр глаза – совсем иная хватка была у этого человека – как, впрочем, и у всякого человека, прошедшего войну: и умел он больше, и мозги у него были другие.

– Сейчас начнётся крик, – приготовься, – предупредил Пухначева старик. – Этот змей наткнётся на баррикаду у входа, раскидает её, потом увидит, что забаррикадирован вход на второй этаж – и зазвучит песня юного Ашира.

Но пока было тихо. Парень в белой чалме немо озирался в незнакомой гостиничке, цеплялся глазами за каждый выступ, считал сучки в полу, осторожничал – оторвавшись от своих всего на пять метров, он уже трусил. Старик хорошо знал таких людей; Пухначев тоже знал, но меньше.

«Песня юного Ашира» возникла внезапно. Хоть старик и ожидал её, а всё равно она зазвучала внезапно, всколыхнула воздух; отзываясь на крик парня в белой чалме, не зная ещё, что случилось, один из пришедших стремительно развернулся – «чуть из галош не вылетел», отметил старик, и прямо с пояса дал очередь по пустым окнам гостинички. Сделал это лихо – только труха да измельчённая в пыль здешняя желтоватая земля поднялись душным столбом. Потом столб этот смело в сторону, как ненужный хвост, придавило сверху пластом ватного воздуха, сделалось чисто.

По окнам третьего этажа снова прошлась очередь. Пули кромсали дерево, линолеум, картон, труху. Пухначев сжался в комок, и так, горбатым комком, и притиснулся к батарее, охнул подбито, когда батарею тряхнуло – в неё угодила пуля, отсеклась в обратную сторону, угодив на чугунное ребро, с хрустом проломила узенький бетонный подоконник и ушла в потолок. Сверху на Пухначева с Черновым полетела известковая пыль.

– Сволочи! – спокойно выругался старик, стряхнул с себя белую порошу.

Снова прозвучала очередь. Теперь пули с мокрым хлюпающим звуком кромсали второй этаж, рвали защитную сетку окон, от тугих ударов свинца здание встряхивало, пол под телом Пухначева тихо постанывал, дрожал. Старик проворно приподнялся, сунул в сетку пистолет и, почти не целясь, выстрелил. Очередь мгновенно оборвалась, последние пули ушли в небо – тот, кто стрелял, полетел на землю, сбитый чудовищным тычком в грудь.

Стало тихо. От жуткой тиши этой в ушах возник электрический звон, тот самый знойный, заполошный звон, от которого ноют кости – они мигом начинают ныть, словно это не кости, а какая-то дряблая студенистая плоть, готовая рассыпаться от простого ветра – на всё реагирует. Собравшиеся удивленно оттянулись назад, к стенке гостиницы, выставили перед собой оружие, потом по команде, дружно полили дувал на противоположной стороне улицы. Старик правильно рассчитал: собравшиеся не поняли, что по ним стреляли из окна гостинички.

Старик вздохнл:

– Лучше бы я не стрелял.

Пухначев почувствовал, что у него пересохли губы. Неужели так просто, одним лишь нажимом пальца на кривоватую, блестящую от частых прикосновений железку человек лишает жизни другого человека? А в воздухе остаётся только горелый, неприятно щекочущий ноздри запах – дух пороха, смешанный с духом живой плоти, покинувшей тело… Пухначев неожиданно улыбнулся и эта улыбка причинила боль ему самому – он почувствовал эту улыбку, он до сих пор не мог поверить, что всё происходящее – явь, действительность, а не сон, не некая занимательная игра или чтиво, в которое он погрузился с головой, и не показ очередного пустого фильма по «ящику» – отечественному телевидению. Старик понял состояние Пухначева совсем по-иному, пояснил:

– Для этих дел годы уже не те!

Выходило, что старику отправить на тот свет живую душу так же легко, как ядовитым спреем обрызгать медвежью шкуру, в которой завелась моль.

– Вообще-то, сейчас чем больше стрельбы – тем лучше, – сказал старик. – Раньше на нас почему не обращали внимания, а? Стрельбы не было, потому и обходили стороной, наши устремлялись туда, где звучала стрельба. Им совсем невдомёк, что мы можем находиться в тихом месте. Сейчас наше место перестало быть тихим.

Глаза у старика заслезились, он сел на пол, прижался спиной к батарее.

– Что? – испуганно спросил Пухначев. – Лезут?

– Сейчас начнут, – сказал старик, – я их повадки знаю. Полили дувал, теперь снова польют гостиницу, – он ни с того, ни с сего хихикнул. – Глядишь, и своего зацепят.

– Кого это?

– Да того дурачка, что в гостиницу забрался. Для него будет одно спасение – за батарею прятаться.

Действительно, парень в белой чалме, влезший в гостиницу, заорал после первой же очереди, рубанувшей стенку первого этажа.

– Хорошо блажит! – удовлетворённо произнес старик. – Лучше, чем по радио! Ну стреляйте же, стреляйте больше! Чем громче – тем лучше! Ну!

Собравшиеся прекратили стрельбу. Один из них – дюжий парень с висячими казацкими усами, крякнув, ловко вогнал своё тело в проволочную прореху, сделанную в окне, за ним полез второй.

– Вот теперь будет совсем худо, – сказал Чернов, подтащил к себе взрывную машинку. – Скоро, Игорь, придётся прощаться.

– Я не хочу, я не хочу… – быстро-быстро, глотая слова, заговорил Пухначев, выставил перед собою две руки, загораживаясь от своего страшного соседа. – Вы не имеете права! Я не хочу умирать!

– Нам придется умереть, – спокойно произнес старик, – у нас выхода другого нет, Игорь, – только умереть.

– Я не хочу!

– Хорошо, не хочешь, я понимаю… А что делать? – устало спросил старик, отворачиваясь от Пухначева: ему неприятно было смотреть на журналиста, – пожевал твердыми чужими губами. – Возьмут в плен – замучают. В обрубок, в мясной фарш превратят, голову зашьют в живот.

Старик проворонил момент, когда Пухначев выдернул из кармана складной ножик, стремительно распахнул его и секанул лезвием по проводу, подведённому к взрывной машинке. Ловким ударом старик выбил нож из пухначевской руки. Ножик, тускло блеснув лезвием, всадился в противоположную стенку.

– Не будь дерьмом, Игорь, – удрученно попросил старик, – возьми себя в руки.

– Я не хочу, я не хочу… – закрутил головой Пухначев.

– Всё понимаю, Игорь, – сжалился старик, зубами сдёрнул оплётку с провода, срастил конец, – а ты думаешь, я хочу? – Чернов снова сцепил зубы на проводе, на другой нитке, у него челюсть была железной. – Ты думаешь, я хочу умирать? – промычал Чернов сквозь сжим. – Да я боюсь умирать! Так же, как и ты. Но не умирать нельзя.

– Не нада-а-а, – Пухначев скорчился, обхватил себя руками и заплакал. Он плакал, раскачиваясь из стороны в сторону, будто кукла. Вполне возможно, его слышали люди, пришедшие в гостиницу, но старик не останавливал Пухначева. – Не хочу-у-у-у-ю-ю-ю…

Внизу послышались удары – дюжие парни разбросали завал, освободили вход в гостиницу, теперь выбивали дверь, ведущую на второй этаж.

– Эх, Игорь! – горько пробормотал старик, положил себе на колени взрывную машинку, поудобнее примерился пальцами к рукояти, сжал губы в знакомую плоскую линию, жалостливо сморщился. Колючий серый подбородок его вяло съехал в сторону, задрожал. – Что же ты, Игорь! – старик хотел уже было крутануть рукоять взрывной машинки, но покосился в последний раз на плачущего Пухначева и не смог – что-то в нём отказало, надо было переломить самого себя и переждать несколько минут.

Пухначев продолжал раскачиваться, спина его тряслась.

– Прошу, не нада-а-а-а-а-о-о-о…

Удары внизу сделались сильнее.

– Эх, Игорь, Игорь, что же ты с собою творишь? – почти бесцветно, совершенно мёртвым, лишённым всего голосом пробормотал старик, так же, как и Пухначев, качнулся в сторону. – И со мной что творишь?

Лицо его сделалось растерянным – медлить-то было нельзя: нападающие найдут провод, искромсают его и тогда пиши пропало – останутся они умирать при двух пистолетах, а с другой стороны, очень хотелось жить, просто до смерти хотелось жить… Старик закусил крупными жёлтыми зубами губу, снял с колен машинку и, стремительно привстав, сунул пистолет в прореху – один из пришедших выскочил на середину улочки и, словно древний воин с персидской миниатюры, козырьком приложил руку к чалме. Древний воин вглядывался в глубину улочки – что-то ему там не нравилось. Чернов сощурился, выстрелил два раза подряд. Выплюнутые из ствола гильзы со звоном вонзились в редину проволочной сетки, одна из них, отбитая сеткой, скакнула вбок, угодила прямо в лицо старику, до крови рассекла лоб – он сморщился, отшатнулся от окна.

Парень, картинно замерший посредине улочки, с недоумением задрал голову, забегал глазами поверху – он не понял, откуда стреляли, – потом, что-то сообразив, стремглав, словно испуганная рыба, метнулся к стенке. Старик огорченно покачал головой – пистолет был плохо пристрелян, неухожен – не имел постоянного хозяина и этим всё было сказано. Вдоль стены ударила автоматная очередь, с жаром рассекла воздух, посдирала штукатурку – ту, которая осталась. Удары внизу сделались яростными.

Хорошо ещё, что не было света, в коридорах, на лестнице и крохотных площадочках перед дверями стояла глухая, почти ночная мгла, свет только чуть проникал из комнат в прорези дверей, обозначался жалкими прямоугольниками на противоположных стенах и тут же истаивал, проку от него было мало, старик представил себе, как мешают друг другу люди, столпившиеся на площадочке перед дверью второго этажа, – пихаются локтями, кулаками, сопят; делает иной умелец замах, а от замаха остаётся пшик…

Старик усмехнулся горько, лицо его сделалось подавленным, чужим, подрагивающей, плохо слушающейся рукой он потянулся к Пухначеву, взял за плечо.

– Игорь, ты это… Ты не дрейфь! У нас ещё есть… ещё есть время, – Чернов хотел сказать «несколько минут», но сдержался и подобрал более мягкое и неопределенное слово «время».

Пухначев не отозвался на его слова, он, похоже, уже не слышал старика. Безжизненно качнулся в сторону, словно бы хотел завалиться набок, остановился, замер.

– Держись, Игорь! Ты держись! – сказал старик и недовольно мотнул головой – произносит он совсем ненужные, неубедительные, плоские, какие-то смятые слова – совсем не к месту, – с шипеньем, будто обжигаясь, втянул в себя воздух: нет, не то он говорит.

– Не хочу, – приходя в сознание, взялся за старое Пухначев, – не хочу! – он поднял мокрое, лишённое жизни лицо, ширкнул носом. – Впрочем, – сказал он, – вы правы, вы правы… Делайте то, что надо в таких случаях. Главное – не попасть в плен.

– Наша смерть будет лёгкой, – неожиданно обрадовался старик, радость его была неестественной, странной и страшной, кощунственной, но Пухначев не обратил на это внимания, – мы даже вздохнуть не успеем, как нас уже не будет. Мгновенная смерть!

Старик вновь взялся за рукоять взрывной машинки.

– Ох, – болезненно произнёс Пухначев и отёр рукою лицо. На Чернова он старался не глядеть. – Извините мою слабость.

– В первый раз всегда бывает так, – старик вытянул шею: нападавшие справились с дверью второго этажа, с грохотом ворвались в коридор. Ветхое зданьице задрожало.

Гулкую пустоту коридора прошила автоматная очередь.

– Сейчас и нас… – сказал Пухначев.

– Нас – пусть! Лишь бы провод не зацепили.

– Сейчас они начнут стрелять в потолок – точно до нас доберутся.

– Для этого им надо знать, в какой комнате мы находимся. Простреливать все комнаты подряд – патронов не хватит, – произнёс старик до обидного равнодушно, и Пухначева его тон покоробил – всё в Чернове атрофировалось, ничего не осталось, нервы пересохли, выварились, обратились в ничто – вообще нет нервов у старика… Чернов вздохнул и примерился к рукояти взрывной машинки.

Внизу раздалась ещё одна автоматная очередь, прошила пол коридора третьего этажа, шальная пуля, отрикошетив от металла, пробила стенку их номера, проткнула другую и ушла дальше. С потолка посыпалась пыль.

– Всё, почти нащупали, – сказал старик, – быстрее, чем я думал.

Он выжидал момент, гладил пальцами чёрную пластиковую рукоять чешской взрывной машинки, слушал стрельбу, топот людей, слушал самого себя, слушал Пухначева, сделавшегося безучастным ко всему, – и не отзывался пока ни на что, пальцы его мелко подрагивали, но это было не от того, что старик волновался или трусил, – это было от возраста… Обычная вещь.

Лицо его сделалось спокойным, отрешённым, на нём появилась печать причастности к вечному – наверное, эта печать появляется на лице всякого человека, готовящегося уйти в запределье, по ту сторону черты; похоже, что всё сейчас старику было уже чуждо – и серый ватный морок, повисший над городом, и мощный стук прикладов в дверь третьего этажа – стук этот раздавался уже совсем рядом, остро впивался в барабанные перепонки, встряхивал пол. Пухначев сидел неподвижно, в руке держал пистолет.

Как и когда он взялся за пистолет, старик не видел – пропустил этот момент.

– Ты прости меня, Игорь, – проговорил старик тихо, – если можешь, прости!

– И вы меня простите, Юрий Сергеевич, – поспокойневшим, выплакавшимся голосом произнес Пухначев, повернул к старику бледное круглое лицо. Давайте с вами попрощаемся!

– Давай, Игорь, – старик потянулся к Пухначеву, – как и положено по русскому обычаю.

Он обнял Пухначева, похлопал свободной рукой по его спине, потом неловко чмокнул в холодную припухшую щеку. Пухначев поцеловал старика в щетину, ощутил горький запах увядания, исходивший от его кожи, ему сделалось жалко Чернова, жалко самого себя, Пухначев не сдержался, плечи у него мягко, почти бескостно опустились, в горле возник теплый слёзный пузырь.

Коридор насквозь пробила тяжелая дымная струя. Вначале Пухначев увидел в приоткрытую дверь именно эту страшную струю – тёмную, вонючую, беспощадную, и лишь потом услышал грохот выстрелов, у него комком застыло, затвердело в груди дыхание, живот перехватило тугой железной петлей. Пухначев почувствовал, что его вот-вот вывернет наизнанку, притиснул к животу свободную ладонь и просипел:

– Всё, Юрий Сергеевич! Крутите машинку! – Пухначев до боли сжал веки, перед глазами у него засверкали искры – он ожидал секущего грохота, взрыва, после которого его с Черновым разнесёт на части – и ничего не будет, даже боли, – но взрыва не последовало – старик замешкался.

Пухначев открыл глаза, повернул голову. Старик не таясь стоял у окна и смотрел вниз, на их тихую мрачную улочку и так же не таясь вытирал руками глаза.

– Вы чего, вы чего? – забормотал Пухначев.

– Дай нож! – глухо попросил старик.

Пухначев провёл рукою по карману, где обычно находился нож, не нашел, вспомнил, что уже пользовался им, поискал глазами по комнате, увидел, что нож лежит там, куда его отбил старик – у стены.

– Ну! – потребовал старик нетерпеливо, протянул руку к Пухначеву.

Понимая, что происходит нечто невероятное, Пухначев больно сжал голову руками – мышцы онемели, кости атрофировались, обратились в камень, кровь скисла в творог, закупорила жилы, – надо было отрезветь, прийти в норму, потом на четвереньках подполз к стенке, взял нож.

И только сейчас понял, что в дверь больше не ломятся – было тихо, оцепенение, в котором он находился, сползло с него само собою, без постороннего вмешательства, Пухначеву сделалось покойно и легко, он теперь мог обходиться без всякой помощи извне, без старика, удивился этому превращению, подковылял к Чернову и молча протянул нож. Старик ещё раз вытер глаза и ловким движением перехватил провод – только оболочка скрипнула на лезвии.

– Всё! – сказал он и бросил на пол взрывную машинку.

Не веря происходящему, Пухначев глянул в окно и всхлипнул – он понял, почему старик вытирал пальцами глаза: маленькая гостиничка их была окружена советскими десантниками, одетыми в одинаковые защитные бушлаты с серыми цигейковыми воротниками, а налётчики стояли у стены, покорно подняв руки и смотрели на десантников, будто на духов, возникших из-под земли: вроде бы, только что никого не было, по улочке неспешно ползал серый, схожий с туманом морок, и вдруг из ничего, из воздуха, из морока бесшумно возникли шурави, материализовались и поставили правоверных к стенке. Впрочем, стрелять их шурави не будут, как не будут и разбираться – передадут афганцам.

И ладно бы – сами материализовались, вытаяв из воздуха – из воздуха так же беззвучно вытаяли два бронетранспортёра, навели пулемёты на тощие стенки гостинички – и лишь потом обозначили себя маслянистым бормотанием двигателей.

– Э-эй! – не выдержав, сорванно закричал Пухначев, притиснул лицо к проволочной рванине, оцарапал себе щёки, но не почувствовал боли. – Эй, ребята, мы здесь. Мы зде-е-есъ! – сорванный голос его сделался торжествующим и, как казалось Пухначеву, звонким, радостным, а на деле – хриплым, некрасивым, страшным – на такой голос в тёмном переулке стреляют, не целясь, не глядя – прямо на звук. – Мы зде-е-есь, ребята-а-а! Мы – свои-и!

Десантники, стоявшие внизу – усталые, чёрные, злые – не сдержали улыбок…

Когда вам говорят, что в афганских событиях военные хлебнули пуль и горя под завязку, а гражданские, или, как их иногда называют, «штатские», не хлебнули ничего, не верьте этому. На афганской войне было всё.

Командировка в рыжие горы

Однажды Терехов зашел в небольшой, пропахший пылью, верблюжьей упряжью, животным потом и старой кожей дукан, сиротливо обдуваемый всеми ветрами на пустыре, и попросил владельца показать ему жестянку с монетами. Жестянка эта была выставлена под стекло, – мятая, проржавевшая, не имевшая товарного вида. Да он был и не нужен, товарный вид этот, главное-таки – не жестянка, а то, что было насыпано в неё.

Дуканщик – тихий старик с белёсыми, плохо видящими глазами, в тёмной выцветшей чалме, достал банку, поставил перед Тереховым. Тонкие, иссохшие до кости, пергаментные пальцы его дрожали.

Монеты были насыпаны в жестянку разные – и поздние, времён Амануллы-хана, медные, в основном по десять пулей, и серебряные, выпущенные мятежным Бача-Сакао, сыном водоноса, решившим стать царём; и ранние, времен Малых Кушанов – а это пора седая, давным-давно скрывшаяся из глаз, похороненная под толстым слоем земли и пыли. Хотя отношение к той далёкой поре у всех афганцев выработалось довольно свойское: в разговоре о тех, кто жил в одиннадцатом и двенадцатом веке, или о каком-нибудь полководце или герое, умершем шестьсот лет назад, говорят, словно бы видели его только вчера, передают его шутки, рассказы, делятся анекдотами, которые тот любил. Терехова всегда удивляла – и будет удивлять, к этому просто невозможно привыкнуть – предельная сближенность времён и эпох в Афганистане, человека одиннадцатого века с человеком века двадцатого.

Впрочем, в Афганистане по мусульманскому календарю ныне не двадцатый век, нет, – всего лишь четырнадцатый. Остряки из Тереховской роты шутят: «Ещё Куликовской битвы не было…» Терехов перебирал монеты, с острой щемящей тоской думал о своём сыне Игорьке, четверокласснике, коллекционирующем «металл», знающем толк в меди и железе, серьёзном, сосредоточенном, с вдумчивыми внимательными глазами. «Парень у тебя головастый растёт, учёным либо драматургом будет», – говорили Терехову соседи. Правда, почему именно драматургом, а не романистом, не объясняли. Э-эх, Игорька бы сюда, в дукан, вот была бы услада парню! Да он бы из этой лавчонки до вечера не выбрался.

Монеты стоили копейки, и Терехов, у которого, как у всякого военного человека, находящегося в командировке, почти не было денег – не положено, он здесь на полном обеспечении находится, купил две монетки «сына водоноса», который, хоть и правил недолго, но успел отчеканить деньги, увековечил себя. Монеты его, говорят, редки и почти не входят в каталоги. Старик-дуканщик, уже забывший о том, что у него когда-то покупали монеты и вообще кто-то ещё может их купить, проводил Терехова до двери, степенно и низко поклонился вслед.

– Заходите ещё!

Терехов пообещал, – старик ему понравился, – на улице огляделся – спокойно ли всё? – улыбнулся. Посмотрел на руки, руки надо было мыть. И не мылом, а, пожалуй, бензином – неведомо ведь, из какого могильника эти монеты были взяты. Среди них имелись даже римские и греко-бактрийские, неизвестно где, в каких руках – может быть, даже заразных были зажаты они, имелись монеты поры холерного мора и чумы. Жизнь у монет была такая же непростая, как и у людей.

Он снова улыбнулся – хороший будет подарок Игорьку! Что-то тёплое, нежное, щемящее возникло в нём, невольно размягчило – он соскучился по сыну, соскучился по жене своей Ольге, по тому, что осталось там, в укрытой туманом дали, за хребтами, за дневным жаром пространства, дома, в милом сердцу родном городе. Соскучился он, да дороги пока домой нет.

…Он и сейчас улыбался, капитан Терехов, настороженно выглядывая из старого, с порыжелой от времени и солнца краской бронетранспортёра, ловя глазами солнце, задымленные горы, зелень, невесть как прилепившуюся к каменным отвесам – улыбался и думал об Игорьке. Монеты лежали у него в кармане и, как чудилось ему – грели, как вообще может греть подарок, предназначенный сыну.

Дорога была узкой, пыльной, со следами копыт, обочина покрыта густой махристой ржавью, непонятно, что это за ржавь: то ли мох, то ли трава, то ли пыль – ржавь и ржавь. И, вроде бы, нетронутая она, а ступить нельзя – можешь подняться в воздух. Хотя к чему ставить мины на обочине – это никому не ведомо, даже басмачу-душману, врывшему в землю эту мину. Хоть и нет её, мины, не видно – а стоит она, стоит, вот ведь как! Вон в том, например, месте, где рыжий мох, вроде бы, не стронут, всё первозданно, а если приглядеться внимательнее – мох перевёрнут в другую сторону, махрой топорщится против ветра, уже весь вышелушен. Значит, мох этот либо верблюд ногой сбил, либо человек сковырнул. Дорога тем временем втянулась под скалу, в тень. Справа гнездился горный кряж, слева тянулась небольшая плоская равнина, рыжая, голая, словно бы обшарпанная метлой – на ней даже мха не было. Терехов оглядел внимательно и кряж, и равнину, все выбоины и щели и пришёл к выводу: здесь душманам ставить засаду негде. Если только вон в тех далеких замутнённых грядах, но до них ещё надо добраться.

Если три года назад душманы не ведали, что такое мины, относились к ним с опаской, то сейчас прошли школу, научились – инструктора у них толковые нашлись, из-за семи морей присланные. Даже сложные противотанковые мины устанавливают, роют на дорогах ямы и ставят. Потом по этой дороге пройдет десять танков – и ничего – земля только будет трамбоваться и проседать, а под одиннадцатым вздыбится мощно, срежет днище у бронированной машины и басмач побежит в кассу, к курбаши за пачкой денег – платой за погубленных людей и спаленный танк.

У Терехова невольно отвердело лицо, свет, делавший глаза живыми, заинтересованными, исчез – тем людям, что погублены в неведомом танке, было больно – и ему тоже больно. Боль смыкалась с болью, Терехов проваливался куда-то в пустоту, нёсся вниз, в полёте сжимался в комок, обращался в спекшуюся глутку земли и глуткой земли продолжал оставаться до тех пор, пока под ногами не оказывалось что-то надёжное, прочное. Терехов был солдатом и знал, что означают падения в ничто.

Колонна, которую замыкал бронетранспортёр Терехова, везла рис пуштунам племени дзадзи. Племя четыре месяца подряд держало басмаческую осаду. Люди в осаде оголодали, оборвались, остались без патронов, но победили – не дали басмачам порушить деревню. В деревне той были не только мужчины – хорошие стрелки, сшибающие горного козла на бегу, а и женщины, детишки, старики со старухами – в том племени воевали все, все взялись за оружие – для людей замерло и перестало существовать время, свет жизни сделался одним – красным. Рдисто-красной была ночь, такими же были и вечера, и дни – от пожаров, от хвостов пламени, вылетающих из раструбов гранатомётов, от трассирующих автоматных строчек, от крови, усталости и бессонницы, красным было небо, и казалось, нет другого цвета, кроме этого – кровяного, густого, страшного. Когда к племени подошла подмога, люди уже не могли держаться на ногах, выползали из каменных щелей, хрипели, засыпали прямо тут же, на земле, в обнимку с оружием. И ничто, вроде бы, не могло разбудить их, но стоило прикоснуться травинкой к автомату иного старика, как тот, стискивая зубы и обеспокоенно, горько мыча, начинал крутить головой, в нём словно бы срабатывало какое-то неведомое реле, в замутнённой больной голове раздавался резкий щелчок, схожий с холостым клацаньем ружейного курка и стрелок просыпался.

В племени не было еды. Рис, хлеб, сахар – вот что везла к ним колонна, которую замыкал бронетранспортёр капитана Терехова. Земля дергалась под машиной, плевалась пылью, дымом, жаром, лицо Терехова было рыжим от налёта, глаза ело, окостеневшая, ставшая камнем почва дробно с отзвоном, била в колёса, порою удары были сильными, вверх смерчами уходили хвосты, рассеивались в неряшливом загрязнённом разным воздушным мусором небе, от дороги, от камней, от машин несло теплом, пот прожигал кожу, выедал ноздри и глаза. Терехова трясло, на поворотах вообще чуть не выносило из бронетранспортёра, внутри, в теле, был полный беспорядок, кости хрустели, к глотке снизу подкатывало что-то тёплое, противное, от усталости в ушах стоял тонкий синичий гуд. Надо бы остановиться, отдохнуть, перекусить, заправиться чаем, да нельзя – и отдых, и заправка только на ходу, в машине.

Он нагнулся, забираясь в кабину бронетранспортёра, больно прикусил губу, хотел выругаться, но покосился на водителя Ефремкова и смолчал. Коля Ефремков был худым, по-рыбьи плоским, будто бы некормленным, хотя в один присест мог запросто съесть два обеда – и съедал, он походил на вечно обиженного и вечно настороженного школяра-мальчишку, в чёрных глазах его раз и навсегда застыло что-то горькое, далёкое. Жизнь у него выдалась непростая, семья была большой, отец не всегда приносил домой деньги – просаживал в пивных, мать, задёрганная, больная, вымещала зло на детях, в первую очередь на Кольке. Только в армии Коля Ефремков, пожалуй, и почувствовал себя человеком.

Но дом свой любил, мать жалел и часто писал ей письма, скоро собирался «в дембель» – демобилизовываться и прикидывал, что бы ей привезти из далёкого, пропечённого огнём и солнцем Афганистана? Машину Ефремков знал хорошо, за бронетранспортёром следил ревностно, иногда жаловался на мотор – видать, машину в конце месяца выпустили, когда гнали план и болты закручивали на живую нитку. Раз дизель барахлил, значит, были вещи, к которым Ефремков не мог подступиться.

– Ну как мотор, Коля? – Терехов назвал водителя по имени, так лучше, теплее, человечнее, что ли, нежели «рядовой Ефремков»; Ефремков от этих слов сгибается – он словно бы припадает к дороге и щурит влажные глаза, обведённые рябым крапом пыли, вытемнившейся в складках и морщинках. – Не барахлит?

– На этот раз нет, товарищ капитан, – Ефремков кулаком потёр глаза, веки его сделались красными. – Всё в порядке, товарищ капитан.

Сидевший справа сержант Кучеренко опустил приклад пулемёта на колени. Ствол задрался вверх, настороженно уставился непрощающе-чёрным недобрым зрачком в небо.

– Ефремков, товарищ напитан, так вылизал машину, что в моторе суп можно варить, – зубы ярко и молодо блеснули на усталом лице Кучеренко.

– Пусто? – спросил у него Терехов.

– Как видите, товарищ капитан. Ни единой души.

– Не то, Кучеренко, не то, – Терехов поскоблил ногтями зудевшую от пыли, жары и пота щеку, – нигде дымов не видно?

Басмачи, они и характер басмаческий, средневековый имеют, и повадки: в горах, где рация может оказаться бесполезной, сигнал тревоги часто подают дымами. Как во время нашествия татар на Русь.

Важно ещё в этой дороге не укачаться, не забыться под приятную думу о доме и усыпляющую мелодию мотора; и если жёлтый воздух начинают вспарывать дымы, значит, их ждут в каком-нибудь сплюснутом каменном проходе, где можно поставить пулемёт – всего лишь один ствол и месяцами этим стволом держать оборону. Терехов поморщился: ничего нет хуже таких встреч! А стоит затоптаться, растеряться перед пулемётом – начнут садить из гранатомётов. Прицельно, в борт, перед которыми листовое прикрытие бронетранспортёра слабовато, оно только против пуль и осколков, но не против гранатомёта. Вот тогда-то понадобится умение Ефремкова – надо будет лавировать, постоянно менять позиции и пробиваться вперед.

Недавно Терехов летал домой, виделся с женой, гладил её лёгкие сухие волосы, в горле у него першило от нежности и одновременно от горечи, глаза щипало.

– Ты совсем забыл меня в этом Афганистане, – шептала Ольга, – совсем забыл…

– Нет, не забыл, – Терехов несогласно крутил головой.

– Забыл, забыл, – в Ольгином шёпоте появились капризные нотки, – в Афганистане, говорят, красивые женщины.

– Синие волосы, синие глаза, – пробормотал Терехов.

– Вот видишь! – вскинулась Ольга, круто вывернула голову, уходя из-под Тереховской руки. – Для тебя командировка туда, как поездка на юг.

– Поездка на юг, – грустно усмехнулся Терехов, голос сделался тихим, чужим, с глухими нотками, словно он поставил между собой и Ольгой некую загородку – ей не надо было знать то, что знал он. Растерянно потёрся ухом о плечо, усмехнулся вновь: – Действительно, поездка на юг.

Подумал о том, что когда после войны солдаты возвращались домой, некоторые городские жёны – ох, эти жёны-дочки, выращенные в обеспеченных семьях, да только ли они, эти дочки – не понимали их, считали войну некой приятной командировкой, походом за трофеями, а война – это война. Ну как объяснить Ольге, что такое война?

Они тогда с Ольгой не поняли друг друга и, недовольные, разошлись. Ольга уехала ночевать к родителям и Терехов остался с Игорьком. Сын, понимая, что между родителями пробежала чёрная кошка, сделался ласковым, бессловесным. А вот глаза выдавала его – в глазах застыл испуг.

По броне машины что-то щёлкнуло, с чирикающим воробьиным звуком унеслось в сторону и Ефремков проколол взглядом Терехова: что это?

– Пуля, – спокойно пояснил капитан, – с хребта пришла. На излёте.

Худые пропыленные щёки его поджались, втянулись под скулы, лицо сделалось длинным и каким-то удовлетворённым. Вполне возможно, Терехов был доволен тем, что душманы наконец-то прорезались, проявили себя – это лучше, чем неизвестность. Неизвестность выматывает жилы, в ней человек стареет, седеет, ждёт выстрела и одновременно молит неведомого военного бога, чтобы этот выстрел не прозвучал – и ему сразу делается легче, когда пуля всё-таки бывает выпущена из чужого ствола.

Терехов глянул на колонну – колонна шла ровно, не сбавляя и не увеличивая хода – водители точно держали скорость. Кучеренко быстро выровнял ручной пулемёт, высунул дуло в смотровое окошко, передернул затвор.

– Никак бой будет, товарищ капитан?

– Посмотрим, – Терехов проверил станковый пулемёт, движения его были размеренными, без суеты и пляски пальцев – капитан действовал, как на учениях.

Впрочем, он так и должен был действовать – боевое крещение он прошёл, давным-давно прошёл, позади немало стычек и стрельбы, а в последний раз домой он приезжал по ранению. Был ранен, только Ольге об этом не сказал – посчитал, что не надо ей знать о разных царапинах.

Недалеко, в замутнённых скалах раздался хлопок, над колонной пролетела граната и взорвалась на рыжей сухой целине.

Колонна продолжала движение – ничто в ней не дрогнуло, не нарушилось, даже заполошного рёва дизеля, когда какой-нибудь водитель неожиданно начинает давить ногою на газ, суетиться, паниковать, не понимая, что вне колонны ему движения нет, только в колонне, не раздалось. Таких водителей нужно немедленно убирать из Афганистана, отправлять домой на Большую землю, как вообще отправлять людей, у которых всё время находятся причины для болезней: то вскакивают прыщи на лбу, то свербит в носу, то потеют мочки ушей либо они вообще задыхаются в приступе ОРЗ – новомодной хвори, схожей с насморком. Таким людям – не место здесь, им место дома, в тепле, в неге и покое, подле любимых женщин, а здесь должны находиться другие люди. Терехов поймал вопросительный взгляд Ефремкова: что делать дальше?

«Пока ничего не надо делать, Коля. Главное – спокойствие и спокойствие», – взглядом на взгляд ответил Терехов, и Ефремков все понял.

– Держи дистанцию! – произнёс вслух Терехов и Ефремков послушно склонил голову.

В непроглядной мути, окутывавшей горную гряду, снова раздался сухой пригашенный хлопок, муть вспорола стремительная чёрная точка, разрезала пространство и опять шлёпнулась на рыжую целину. «Перелёт», – во второй раз удовлетворённо отметил Терехов.

Колонна продолжала спокойно двигаться дальше. Но недолго – через несколько минут впереди возникла суматоха, раздалось несколько взрывов, и бронетранспортёр Терехова, уже не опасаясь мин, по запылённой обочине, утопая в мутных рыжих всполохах, проскользил вдоль колонны в голову, на подмогу. По рации Терехов поговорил с начальником колонны майором Синицыным, тот хриплым, запорошенным пылью и моторной вонью голосом объяснил, что от боя не уйти. А раз будет бой – значит, вся колонна в нём увязнет, это, как говорится, ежу понятно. Майор помолчал немного, пожевал губами – звук неожиданно усилился, был таким, будто майор сидел рядом в кабине бронетранспортёра и приказал Терехову:

– Подтягивайся ко мне!

Впереди, в солнечной дневной мути, во взваре пыли обозначился узкий каменный проход, в который и врезалась дорога – идеальное место для засады. А поскольку душманы по части засад – мастера, пить-есть не будут, а засаду в таком месте обязательно поставят – уж больно узина выгодная, любой танк камнями закидать можно, то здесь их точно ждут, и гостинцы точно есть: мины, вращенные в дорогу, гранатомёты наизготовку, а где-нибудь на укромной ровненькой площадке – и американские безоткатные пушки. А негромкие хлопки, мелкие гранаты, вышвыриваемые из нерассеивающейся жёлтой мути – это устрашающий маневр, некая дорожная «указивка» – туда, мол, туда, в каменный лаз колонне надо втягиваться, в лаз…

Но колонне не надо туда втягиваться. Нужно попытаться обойти по рыжей, может быть даже, начиненной минами целине, эту гряду, лаз, занятый душманами. Там у них наверняка и пещеры с оружием имеются, и «базы отдыха», и молельни, хотя здешнему люду молельни не нужны, намаз тут правоверные настропалились совершать где угодно: на улице, на рынке, подле горной речки, на вершине горы; на мосту. Терехов сам не раз видел: иногда даже в автобусах совершают, хотя, наверное, это не положено – ислам не терпит суеты.

А кровь ислам терпит? У Терехова обузилось и отвердело лицо: он сам видел ножи с надписью «Убей неверного», вытравленной на чёрном стальном лезвии специальной обработки – ножи эти были вытащены из спин наших десантников. Что-то холодное, злое медленно натекло в виски, утяжелило их, кожу на щеках стянуло, обожгло чем-то крапивным, огняным, на шее запульсировала жила: каждому бою соответствует свой настрой, свое состояние души. И ощущения в бою и перед боем бывают разными, как и один бой отличается от другого. Верно говорят, что человек чувствует свою смерть.

Нет, не только смерть, чувствует даже рану – Терехов испытал это на себе: перед тем, как его ранило, он вдруг ощутил щемящую слёзную тоску, в виски, как и сейчас, натекла холодная тяжесть, руки тоже сделалась холодными и тяжёлыми. Где-то он слышал раньше, что у умирающего человека перед самым концом холодеют и тяжелеют руки, пальцы синеют, покрываются испариной.

Вдруг что-то душное, знакомое возникло у него под самым сердцем, толкнуло снизу вверх, заставило приподняться на сидении. Он не сразу понял, что это. Лишь через минуту сообразил – беспокойство – внутри было, тревожно и беспокойно. Беспокойно, хотя на лице полное спокойствие – ни дрожи, ни теней, ни замороченного блеска глаз, и что бывает у затравленного человека либо у зверька, на которого накидывают петлю – лишь усталость и одновременно решительность, готовность – Терехов был готов выполнить приказ.

В тот же миг родилось что-то немогласное, протестующее, Терехова словно бы разломило пополам – почему одни должны выполнять приказы и подставлять свои головы под пули, а другие – нет, одним – бой, а другим – покой и благодать, тишь и спокойная служба – почему у военных людей судьба разная, почему нет равной чересполосицы: справедливость – несправедливость, справедливость – несправедливость, почему колер одинаков, без полутонов – одним сплошная справедливость, другим – сплошная несправедливость? Всё ведь должно быть равноценно распределено, без перекосов: немного одного, немного другого, немного третьего.

Скулы у Терехова вспыхнули ярко, будто их намазали губной помадой – ему сделалось неудобно перед самим собой. Ефремков, тесня машины колонны, прополз по самой кромке дороги, зависая одним боком над плоской обочиной, забитой мелкой и скрипучей, как крахмал пылью – такую пыль Терехов любил брать в щепоть и растирать её, раздавался тихий скрипучий звук, схожий со звуком снега, который давит тяжелая нога и одновременно со звуком дома, кухни, где всегда что-нибудь трут, замешивают, с хрустом пропускают через мясорубку, – пробрался в голову колонны. По лицу у Терехова проползла виноватая тень – всё-таки слаб человек, раз в трудную минуту раскисает, расплывается… А не надо раскисать, как не надо специально превращать себя в железо, это противоестественно, а всё, что естественно, не терпит насилия – человек должен оставаться самим собой.

Майор Синицын принял правильное решение: в каменный проём не соваться, на стрельбу не отвечать, в бой не ввязываться – этого только и ждут басмачи и их наверняка больше, чем солдат, сопровождающих рисовую колонну, и оружие у них помощнее, – наверняка есть спаренные крупнокалиберные пулемёты, есть миномёты и, может быть, ракеты: ведь сейчас даже малая группа душманов, человек десять-двенадцать, – обязательно тащит с собою несколько ракет класса «земля-земля» и установку для их запуска. И хорошо, если эти ракеты китайские, сделаны без понимания, а если американские? Майор Синицын решил обходить горную гряду по рыжей целине. По карте высчитали, что целину одолеть смогут. Правда, по пути попадется высохшая речушка с воронками-кяризами, где тоже может быть засада, но эту речушку они одолеют, а засада в кяризах не может быть серьезной – ей негде разместиться.

Но чтобы не выпустить басмачей из чёрного проёма, чтобы они не устремились вслед, решено было оставить прикрытие. Майор Синицын долго размышлял, хотя для размышлений времени не было, перекатывал потухшую, размокшую от пота и слюны сигарету из одного угла рта в другой – ему не хотелось оставлять кого-либо здесь, в недобром месте, где оставшихся никто не сможет поддержать, прийти на помощь, но делать было нечего, и майор передал приказ Терехову.

Терехов понимающе кивнул, сжал твёрдые губы.

Что связывает нас с землёй, которая нас родила, на которой мы живем – именно живём, даже если мы находимся от неё на расстоянии в несколько тысяч километров? Вопрос, на который ответить очень легко и просто, не задумываясь, и в ту же пору надо серьезно подумать, прежде чем ответить. Даже обычное перечисление того, что связывает нас с родной землёй, займет слишком много времени. Обычное рядовое перечисление – без расшифровок и красивых слов. Терехов оглядел своих ребят, щекотная накипь возникла у него в горле, заставила закашляться, в голове мелькнуло нехорошее: а не последний ли это бой? Поглядел вслед колонне, которая начала уходить – над машинами поднимались густые хвосты, скручивались в полотна, их подхватывал ветер-верховик, уносил в сторону гор. Вдогонку колонне шлёпнулось несколько гранат – стреляла беспорядочно, больше для шума, для страха, неприцельно, и эта пустая стрельба вызывала невольную досаду: чего стрелять-то? На испуг решили взять?

– Вперёд! – скомандовал Терехов.

Бронетранспортёр затрясло. Терехов бился головой о прихлопнутый люк, недовольно морщился – что-то муторное, беспокойное сидит в нём, мешает, отзывается щемлением и болью, тревогой. Не за самого себя тревожился Терехов – это дело десятое, тревожился за ребят своих – за худенького, аккуратного, с неистребимыми школьными манерами, которые у него останутся до самой старости Ефремкова, за степенного потомка запорожских сечевиков Кучеренко, припавшего к ручному пулемету… Станковым пулемётом Терехов будет управлять сам.

Вздохнул глубоко, прощально, провожая колонну, всмотрелся в узкую каменную горловину ущелья, в которую плоско взбиралась лента дороги, разглядел там несколько тёмных проворных фигурок – басмачи начали вываливаться из ущелья. И техника у них, надо полагать, имеется, хотя и не такая, как у солдат – сейчас пойдут за колонной вдогон. Нет, не пойдут – Терехов покачал головой, скомандовал Ефремкову:

– Нажми чуть! Правь точно на ущелье!

Тот понимающе нагнул голову и нажал на газ. Терехов дал очередь из станкового пулемёта, оторвался, увидел длинную струистую рвань, норы, прорытые пулями в вязкой плоти воздуха, неряшливой, рыже-жёлтой, вызывающей невольный озноб – показалось, что этот воздух способен обволочь человека, сжать его в тисках, удавить, вот ведь как, – отметил, что фигурки рассеялись от очередей, ссыпались по сторонам, будто городки, подкошенные битой. Терехов удовлетворенно кивнул: главное, не выпустить басмачей из горловины, зажать их – зажать и держать. Столько держать, сколько удастся.

Перед бронетранспортёром взорвалась граната, Ефремков проворно вывернул руль, чуть не заваливал устойчивую восьмиколёсную машину набок. Кучеренко стукнулся головой о скобу и выругался.

– Кучеренко, видел, откуда били?

– Нет!

– Сейчас снова ударит. Следи!

Вторая граната пришла с другой стороны. Разваливая мутную плоть воздуха, она шла точно в лоб бронетранспортёру – маленькая, опасная, хрипучая, от неё хотелось вжаться в самого себя, замереть, обратиться в землю, нырнуть под камни – видимая и невидимая одновременно. Ефремков не увидел гранату, он почувствовал её – кожей своей, потной лобастой головой ощутил и резко кинул бронетранспортёр влево. Кучеренко завалился на капитана, Терехов сжал глаза: в ноздри шибануло крепким духом пота, табака, чего-то острого, непривычного, схожего с перцем и одеколоном одновременно – в минуты опасности всегда всё укрупняется и то, что раньше выглядело обычной мелочью, вдруг обретает крупные формы, слабые запахи делаются острыми, покой перешибается болью, песня – внутренним стоном: опасность есть опасность – Терехов выругал самого себя – нежен стал, как девочка, похвалил водителя:

– Молодец, Коля!

Ефремков в ответ лишь шевельнул тёмными мокрыми губами – он ждал следующей гранаты. Кучеренко припал к пулемёту, дал длинную очередь – засёк место, откуда пришла граната, – за первой очередью выпустил другую, такую же длинную, оглушающе громкую.

– Экономь патроны! – крикнул ему Терехов, хотя, честно говоря, можно было и не экономить припас – патроны у экипажа имелись в достатке, но срабатывало извечное мужицкое чувство бережливости, заложенное в каждом из них. Да и в каждом из нас. После войны, уже многие годы спустя после того, как отгрохотал последний орудийный залп, рождаются люди, которые помнят войну. Хотя никогда не видели её, не знают, что это такое, а всё равно помнят. И что-то задумчивое, неуверенное появляется на лицах молодых ребят, глаза начинают нервно блестеть, набухает в них опасная угрюмая тоска, смешанная со злостью, щёки втягиваются под скулы.

Кучеренко мотнул рукою протестующе, потом неохотно отозвался:

– Есть экономить патроны!

В проёме ущелья, ставшим близким, вновь возникли тёмные проворные фигурки, Терехов дал по ним очередь из станкового пулемёта. Кучеренко присоединился к капитану – всё-таки экономить патроны он не собирался, чувство бережливости в нём не было заложено. «Эх, Кучеренко, Кучеренко! – с внезапной тоской и болью подумал Терехов. – Что для тебя приказ, Кучеренко? Ты же пацан ещё, Кучеренко, тебе бы с девчонками по бульварам прогуливаться, семечки щёлкать, мороженое есть…» Из тёмного проема навстречу выметнулся огонь. По броне гулко защёлкали пули.

– Накось-выкуси! – Кучеренко сунул в приоткрытый лючок фигу, азартно повертел ею.

– Руки, Кучеренко! – прикрикнул Терехов.

– Что руки, товарищ капитан?

– В окопах во время боевых действий не разговаривают, говорунам руки прострелить может. Понял?

– Нет, не понял, товарищ капитан.

– Придётся, когда вернёмся в часть, устав подучить.

– Поздно насчет устава, товарищ капитан, я скоро демобилизуюсь.

«Что это он заладил: товарищ капитан да товарищ капитан? Как во время предпраздничного смотра, когда командир роты проверяет, хорошо ли заправлены койки и не спрятан ли в тумбочках излишний запас одеколона и зубного порошка – это всегда наводит на нехорошие мысли, – Терехов, расчищая проём в ущелье, снова дал очередь, камни отбили звук, возвратили назад, в бронетранспортёр – стук пулемёта свинцом прошёлся по брони, оглушил. Терехов невольно покрутил головой. – К чему в бою уставная вежливость? В бою чем проще, тем лучше».

– Коля, крути вправо! – крикнул он водителю. – Камнями прикроемся.

Ефремков, этот худенький школяр, полумальчишка-полумужичок сразу понял, что хочет сделать капитан, резко заложил руль, под колёсами бронетранспортёра громко застучали камни. В горах тихих звуков нет, все звуки громкие. В проём пока соваться нельзя – вдруг встретят пушкой? И мины могут быть, хотя у самой горловины мин нет, точно нет – душманская тактика известна, мины стоят в глубине: колонне ведь надо было дать втянуться в ущелье и только там должен был произойти первый взрыв. А с другой стороны – чем чёрт не шутит, иная монашка и на безобидную стеариновую свечку смотрит, как на живой предмет. Жидкая струистая темень медленно, словно ленивая вода, выползающая из проёма, также имела рыжевато-жёлтый оттенок. Всё здесь рыжее, всё здесь жёлтое, словно иных цветов не существует – что-то в природе закоротило, замкнуло – только эти цвета и никаких других.

– А теперь назад!

– Есть назад!

Из жёлтой сочащейся темени выпрыгнул проворный огнистый комок, опустился на камни позади бронетранспортёра. Граната. Терехов повел стволом пулемёта, вспарывая глубь проёма.

– Сейчас проламываться будут, товарищ капитан, – Кучеренко повернул к Терехову плоское, смазанное жаром и напряжением лицо.

– Не проломятся!

Второй огнистый комок Терехов подсёк очередью – редкая вещь, Терехов думал, что она бывает только в рассказах бывалых людей, а оказывается, не только в рассказах – граната взорвалась на лету. Из ущелья донёсся крик – осколки зацепили кого-то из душманов.

– Хорошо, – пробормотал капитан, – то, что доктор Коган прописал.

Ему захотелось высунуться из бронетранспортёра, поглядеть, скрылась ли колонна и если скрылась, то попятиться, отступить, сохранить жизнь себе и этим двум мальчишкам в военной форме – и приказ будет выполнен, и совесть чиста, и люди целы – о чём ещё может мечтать командир? – но высовываться было нельзя, да и колонна далеко не ушла, не успела просто, и Терехов, поугрюмев лицом, провёл жёсткой ладонью по казённой части станкача и снова припал к пулемёту – в тёмном проране шевелились какие-то проворные тёмные букашки, тёмные в тёмном, едва приметные, враждебные, вызывающие нехорошее чувство, они творили прыжки, перемешались среди камней, готовились к нападению. Терехов дал очередь.

Пули знакомо разрезали мутную, невесомо-ватную плоть, оставив в ней глубокие сусличьи норы, выбили из камней огонь. Движение в проране прекратилось.

– Давай снова назад, за камни, – скомандовал капитан, и Ефремков послушно заскрежетал рычагом передачи. Заело! Всегда в нужные минуты машина начинает проявлять свой характер, вот капризный механизм! А машина нужна безотказная и простая, как ночной горшок. Едва уползли за камни, как из проёма выметнулась граната, унеслась далеко в охристо-рыжее пространство, взбила высокий светящийся столб.

– Принесло, – удовлетворенно хмыкнул Ефремков, свёл вместе худенькие лопатки, мелкими бугорками проступавшие под пропотевшим, в мокрых пятнах комбинезоном, на длинной запыленной шее у него слабо обозначились синеватые мальчишеские жилы.

– Теперь снова вперёд! – скомандовал Терехов. Ефремков газанул, и грузная, только что бывшая неповоротливой и уязвимой – настолько уязвимой, что Ефремков это чувствовал собственной кожей и невольно ёжился, машина сделалась послушной и стремительной. Из-за камней вынеслись пулей. – Разворачивай носом на проран, – выкрикнул капитан, Ефремков быстро развернул и Терехов дал несколько коротких точных очередей: тёмные фигурки, суетившиеся среди камней, попадали.

В проём нельзя было пока соваться, главная задача всё-таки не эта, главное – держать линию проёма, не дать прорваться запруде; не прорвётся запруда – и душманы не вывалятся из ущелья. Продержаться немного, минут двадцать всего – и тогда задачу можно считать выполненной, тогда можно будет отступать. А может, ошибка в том, что они не затыкают каменный проём своим бронетранспортёром, может, надо именно стать в проходе и не выпускать из него душманов? – у Терехова в подглазье задергалась мелкая жилка, оказавшаяся на удивление сильной и упрямой: есть воля у мошки, взгляд сделался недовольным – военное дело такое, что колебания – штука недопустимая. Лучше принять неверное решение, а потом поправить его, чем колебаться.

Всё верно, они действуют так, как надо, не втягиваются в ущелье – если втянуться, с ближайшей же макушки их и подобьют. Надо маневром, рывками из-за укрытий, стрельбой выиграть время, зажать душманов в этой щелястой ветренной норе, а потом оторваться от них и исчезнуть.

– Вперёд! – снова скомандовал Терехов, Ефремков дал газ, но выдвинуться вперед не успел – из-за камней выскочил бородатый человек с пропеченным до блестящей коричневы лицом – он словно был закопчен на дыму, лоснился, виски и щеки были сальными, – ткнул в бронетранспортёр раструбом гранатомёта, но Кучеренко оказался проворнее – точной короткой очередью подсёк душмана под ноги. Человек с блестящим коричневым лицом упал. И откуда только в этой банде столько гранатомётов?

– Молодец, Кучеренко! – осипшим голосом – как-то враз это случилось, осип мгновенно, – проговорил Терехов. – Молодец! – Предупредил Ефремкова: – Не зевать!

Душманы научились пользоваться новой техникой, как иная швея машинкой-оверлоком: строчит, не переставая. Что пулемёт, что автомат, что гранатомёт, что ракета – «малолитражка» – всё едино. Бронетранспортёр тряхнуло, Терехов ударился грудью о станину пулемёта, закусил редкими крепкими зубами нижнюю губу – было больно, из горла вылетело зажатое сплющенное «а-а-а» – удар пришёлся на монеты, которые он недавно купил для сына, те впились в тело. Плотный тяжёлый комочек скрученных вместе монет сработал, как пуля.

По щекам пополз колючий солёный пот, едкий, словно концентрированная кислота прожигает дырки не только в живом теле, прожигает ткань, железо, дерево. Терехову показалось, что впереди мелькнула гибкая, едва различимая в мути воздуха тень – он дал по тени очередь.

– Там нет никого, товарищ капитан, – Ефремков вывернул голову, распихнутым ртом захватил побольше воздуха.

– Показалось, – пробормотал Терехов.

– Лучше дать по этому «показалось» очередь, а потом разобраться, что это такое, – проговорил Кучеренко, – чем пропустить, а потом получить в борт гранату.

– Ефремков! – капитан отёр ладонью губы, ощутил соль и что-то горячее на них, подумал, что это кровь, почувствовал досаду и обиду, как в детстве – расквасил-таки себе портрет – до озноба знакомое чувство, но на ладони крови не было и на смену досаде пришло удовлетворение: всё-таки детство осталось в детстве. Со всеми своими обидами, с горечью, с разбитыми губами и разорванными штанами, с царским щёлканьем и посвистом неведомой чудной птицы, которая в Афганистане не водится. Кто слышал, чтобы в Афганистане водились соловьи? Терехов помассировал пальцами грудь, – место, которое чуть не продырявили монеты, нахмурился от неожиданного вопроса: а было ли у него детство? Было ведь, точно было, но он не помнит, когда оно кончилось. Впрочем, когда началось, тоже не помнит… И вообще, кто ведает про эту точку отсчёта? – Ефремков! – повторил капитан, удивляясь незнакомой хриплости своего голоса, вгоняй бронетранспортёр в горловину прохода и сразу же ставь на заднюю скорость. По команде жми на газ. Понял?

– Так точно, – таким же хрипловатым, как и у капитана, голосом отозвался водитель, покашлял в кулак. В машине было чадно, душно, пахло отработанным маслом, железом, которое горело, но не смогло сгореть, сваленным горючим, порохом и закисшими влажными тряпками.

– Кучеренко, приготовиться!

– Готов.

– Вперед, Ефремков! – скомандовал капитан. Хрипота, возникшая в его голосе, не проходила.

Ефремков резко надавил на газ, под колёсами завизжали камни, в машине ещё больше запахло дымом, сделалось темно от чада – такое впечатление, что в борт им всадили гранату, и у Терехова в ушах зазвенела горькая медь – гранату, как и пулю, ждёшь всегда и всё-таки всегда она бывает неожиданной; есть вещи, к которым солдат никогда не привыкнет, как его ни настраивай, да и сам офицер-учитель тоже не привыкнет – не дано, лопатки на спине Ефремкова обозначились мелко, слабо, он втянул голову в плечи и чуть было не сбросил газ.

– Держи скорость, Ефремков, – выкрикнул капитан, полоснул пулемётом по темени камней, там что-то вспыхнуло слабеньким пламенем – Терехову показалось, что в ответ тоже должна раздаться очередь и он предусмотрительно не стал дожидаться её, ударил по камням вторично.

Синеватое пламя погасло. Что это было – не понять, ну будто бы зарница, которая потом поплывёт-покатится по горам, родилась. Колёса бронетранспортёра закрутились вхолостую на камнях, словно бы машина угодила на наледь, Ефремков добавил ещё газа, и мотор загудел трубно, с надрывом и хрипом.

Голос у капитана сделался хриплым, подчинённые охрипли, теперь мотор целит туда же. Забивая моторный хрип, Терехов снова дал очередь – звук выстрелов был сильнее звука мотора. Как и вообще звук войны. Что может быть громче и хуже звуков войны?

Вовремя дал очередь Терехов. Из темени камней вытаяли люди, человек двенадцать – разом, словно бы в недобром сне, с автоматами. У двоих были гранатомёты. Терехов понял, что это группа прорыва, перед которой поставили простое задание: сломать глотку тем, кто сидит в бронетранспортёре, и ринуться вдогон колонне.

– Черта два, колонну вы не догоните! – выбил изо рта хрип капитан, снова приложился к пулемёту – сейчас было важно, кто кого опередит, он эту тёмную группу или она его, Терехову не страшны были автоматы – «калашниковы» китайского производства, даже если они будут прошивать броню, словно прелую фанеру – страшны были гранатомёты. – Не догоните! – прохрипел Терехов, просекая темень пулями. Душманы вновь нырнули вниз, куда-то под землю – растворились, будто их и не было. Так они могут растворяться только в кяризах – подземных колодцах, соединенных друг с другом ходами-норами. Но откуда здесь, в горах, кяризы? Действительно, нехороший сон. Ефремков с грохотом въехал в проём, резко затормозил и тут же перевёл рычаг скорости на задний ход. Бронетранспортёр застыл.

То, что увидел Терехов, поразило его. С гор, с крутых скосов, по ложбинам и каменным выбоинам скатывались люди, они текли, словно вода, буквально со всех сторон, их было так много, что Терехов, находясь в бронетранспортёре, невольно пригнулся – почувствовал, будто находится на открытом незащищённом месте. Теперь до конца стало понятно, что поджидало колонну в этом проёме. По документам все эти люди объединены двумя простыми словами: «крупное бандформирование».

С нескольких сторон по бронетранспортёру ударили из автоматов.

– Кучеренко, огонь! – Терехов закашлялся, ощутил, что боль, которую оставили вдавившиеся в тело монеты, не проходит а наоборот, становится сильнее, пот выедает глаза и ноздри, на щеках начала оседать соль. Дал очередь из пулемёта. Предупредил водителя. – Ты, Ефремков, слева смотри… Как бы те, что под землю заползли, не вылезли. – Снова дал очередь.

Такого количества душманов Терехову ещё не приходилось встречать. Да и не похожи они на тех отпетых средневековых бандитов, которых привыкли изображать журналисты: тёмен-де человек, привык на колье кишки наматывать, оружие у него зверское, старое – английские «буры». Давно такой душман канул в прошлое. Нынешних душманов готовят, как «коммандос» – «на выживание».

– Товарищ капитан, слева люди! – предупредил Ефремков.

– Прикрой!

Стрельба этих людей, даже если они будут бить из длинноствольных убоистых буров, не страшна, страшна граната, взорвавшаяся под бортом. Терехов дал ещё очередь и скосил глаза на Ефремкова – как он? Ефремков держал ноги на педалях – в любую минуту, если припечёт, готов был дать задний ход, просунулся автоматным стволом в узенькое своё оконце и охнул задавленно – от брони отскочила сплющенная пуля, содрала Ефремкову кожу на виске, с простудным клекотом, словно большой жук, прошла около Тереховской головы и шлёпнулась на железное дно бронетранспортёра. Заскакала, будто блоха, которая попала на горячее. Висок Ефремкова мгновенно сделался коричневым, каким-то запеченным, как всякий ушиб-синяк, из коричневы брызнула кровь. Ефремков стал медленно валиться назад и капитан, испугавшись за водителя, оторвался от пулемёта, потянулся, чтобы поддержать Ефремкова, но тот сам справился с собою – ожог хоть и был сильным, но не смертельным, приложился к автомату и нажал на спусковой крючок.

В просторном бронетранспортёре сделалось тесно от грохота. Резкий, крапивно-острекающий дым выедал ноздри, выколачивал из груди кашель.

Когда из бронетранспортёра бьют три ствола, бронетранспортёр делается практически неприступным – каменный проход очистился. Будто в нём и не было душманов.

– Давай назад, Ефремков, – капитан поперхнулся собственным хрипом, отёр кулаком слёзы.

Ефремков отпустил педали и бронетранспортёр, громыхая колёсами, скользящими на потных от жары камнях, покатил назад, в укрытие. Терехов выдернул из кармана индпакет, запрессованный в плотную прорезиненную ткань, не глядя, разодрал и недовольно прижался к спинке сидения – разодрал не тот индпакет. В этом пакете имелись клок ваты и клейкая нашлепка, чтобы можно было прижать вату к телу, – обычная затычка для сквозной раны, чтобы потерпевшего до госпиталя можно было довезти, – бинта не было. А Ефремкову нужен был бинт.

Терехов выругался и бросил раскромсанный пакет под ноги. Бронетранспортёр дёрнулся в последний раз, упёрся задними колёсами в валуны и остановился.

– Передышка, – проговорил Кучеренко, обмахнул рукою лицо – он хотел стереть пороховую грязь, но не стёр, а только размазал, понял, что выглядит смешно и улыбнулся. Улыбка у него была открытой, доверчивой, крупные ровные зубы поблескивали чисто, и Терехов ощутил нежность к этому человеку – всё ему предстояло разделить с этими ребятами, всё на троих, поровну, в том числе жизнь и смерть. И сами они – Ефремков и Кучеренко – тоже должны были поделить самих себя на три части.

И письма о том, какими они были героями и как погибли, тоже пойдут в один адрес – на родную землю, домой, а там уж разбредутся по трём углам.

– Пять минут передышки, – капитан выдернул второй индпакет, тот, что был нужен, начал бинтовать Ефремкову голову. Приказал сержанту: – Ты, Кучеренко, следи за каменным проходом. Как бы кто не высунулся.

– Есть следить за каменным проходом, – чётко, будто нёс морскую вахту, отозвался Кучеренко, покосился на побледневшего, мокрого от пота Ефремкова – первый раз столкнулся парень с пулей, у Кучеренко это уже было.

Ефремков неожиданно дёрнулся и застонал, закусил зубами нижнюю губу.

– Потерпи, потерпи, Коля, – хриплый, надсаженный жарой и дымом голос Терехова сделался ласковым, успокаивающим – капитан словно бы брал боль Ефремкова на себя, вёл, как отец, уговаривающий пострадавшего сына, – потерпи, друг!

И Ефремков терпел – закусив нижнюю губу, потея и громко шмыгая носом, он сдерживал в себе стон. Терехов затянул узел бинта на затылке и похвалил:

– С такой выдержкой, Коля, в армии можно далеко пойти…

– С какой выдержкой? – слабым голосом спросил Ефремков.

– Боевая у тебя выдержка, Коля, для всех нас примерная, – Терехов поправил бинт и помог Ефремкову натянуть на голову шлем.

Вспомнил сына Игорька и у него невольно потемнели глаза – он соскучился по сыну и ощущение отдалённости, оторванности от дома, от сына и Ольги каждый раз причиняло ему боль, глаза потемнели, лицо тоже потемнело, сделалось жёстким, резким.

Если сказки действительно способны сбываться, – ну хотя бы на малую толику, то происходящее должно исчезнуть, забыться, словно некий дурной сон, раствориться в воздухе, – а когда растворится, то ни стрельбы не будет, ни пулемётных строчек, ни грохота гранат, ни плоских, словно бы из ничего возникающих фигурок душманов, ни свинцового ожога водителя Коли Ефремкова… Пусть ничего этого не станет, а вместо жаркого дня и тёмного, бьющего резкой густой желтизной и сизью ущелья пусть будет дом, покой зелёного лета, детишки, пристающие с просьбой покачать на колене, серьезный сын Игорёк, коллекционер и отличник, Ольга в лёгком платье… Вспомнив Ольгу, Терехов закусил губу, мотнул толовой, сопротивляясь собственной думе, расслабленности, которая всякий раз сопровождает подобные думы, шевельнул губами, посылая ко всем чертям разные несбыточные сказочки – для него есть только одно: явь, бой, душманы – то, что видит в ущелье, бронетранспортёр, два пулемёта и двое ребят, выполняющих вместе с ним задание, – спросил сипло, освобождаясь от всего наносного, ненужного в военном деле, от душевной слякости и квелости:

– Как, Коля, чувствуешь себя?

– Ничего, только голова очень звенит.

– От удара, Коля. Пройдёт, Коля. Главное – выдержка.

В ответ Ефремков растянул губы в улыбке: про выдержку он уже слышал.

– С такой выдержкой, Коля, ты далеко шагнешь в армии. Генералом будешь.

Поесть бы, товарищ капитан, – неожиданно жалобным голосом попросил Ефремков, сжал рот. Губы у него сделались морщинистыми, будто у старухи.

– Подожди, Коля, бой окончим, тогда заправимся.

– Есть хочу!

– Значит так, Коля, – Терехов повысил голос, – о еде – потом, сейчас приготовься.

– Есть приготовиться, – перестал скулить Ефремков, лицо его, бледное, от пулевого ожога будто бы выстуженное изнутри, порозовело, пальцами он притронулся к повязке. Глаза сузились от некого нехорошего изумления: Ефремков словно бы не верил в то, что перевязан.

– Готов?

– Готов.

– Давай тихо вперёд. Как только пройдём камни, которые нас прикрывают – сразу полный газ. Понял?

– Понял.

– Вперёд!

Большие резиновые колёса бронетранспортёра зашевелились, прокрутились на месте, словно у паровоза, трогающего тяжёлый состав – паровоз Терехов видел в своём детстве, – запахло паленым, Кучеренко повёл головой по воздуху, обеспокоенно зашевелился.

– Не горим?

– Нет. Перегрелся мотор.

– А то из нас сделают тушёное мясо в бронетранспортёре. Как в духовке.

– Внимание, Кучеренко!

Сержант кивнул и прижался щекою к прикладу пулемёта. В двигателе бронетранспортёра возникли перебои, раздались хлопки – один, другой, третий.

– Что там, Коля?

– Мотор, говорю, перегрелся. И высота сказывается, товарищ капитан.

Здесь горы, высота около двух тысяч метров над нулевой отметкой – той, что считается уровнем моря, воздух жидкий, слабый, кислорода в нём полнормы, а может, и того нет, люди и животные задыхаются, тянут еле-еле, не говоря уже о машинах. Машинам труднее, чем людям, вон как бронетранспортёр храпит, кашляет, высаживает вхолостую дым из выхлопной трубы.

– Коля, нам надо ещё немного продержаться.

– Обязательно продержимся, товарищ капитан. Машина хоть и даёт петуха, а всё же русская.

– Газ, Коля!

В двигателе бронетранспортёра застучал металл, возникли одышка, хрип, словно бы мотор отказывался работать, Ефремков сбросил газ, потом снова надавил на педаль, и машина, выбивая колёсами камни, давя рыжие и жёлтые сланцевые плиты, вынеслась в каменный проём.

Проём снова наполнялся бородатыми, в неопрятной одежде людьми, сзади к горловине, как увидел и невольно поморщился Терехов, подползали «бретфорды» с ярко раскрашенными кузовами – видать, были захвачены у кочевников – только кочевники раскрашивают свои дизельные иноходцы цветастыми квадратами, ромбами, треугольниками, вписывают изречения из Корана, путевые пословицы и присказки, метят транспорт – каждый на свой лад, берегут машины, поскольку без этих грузовиков у них жизни нет, и вот грузовики отняты. С ними, возможно, отнята и чья-то жизнь. Хотя душманы кочевников убивают редко. Терехов сжал зубы, втянул в себя горький маслянисто-мутный воздух. Банда, которая засела в этом ущельи, была не просто крупной, а очень крупной: вон сколько вывалило! Со всех сторон ползут, словно муравьи.

Главное сейчас – бить по гранатомётчикам, автоматы и пулемёты потом.

Бронетранспортёр развернулся носом к горловине, Ефремков, держа ногу на педали, включил заднюю скорость, чтобы можно было в любой миг дать тягу, и застыл.

– Левый борт держи! – крикнул ему Терехов. – Как бы оттуда гранатой… Прикрывай!

Левый борт был сейчас уязвим более всего, не нос бронетранспортёра, на который скатывалась вся эта масса – нос защищён двумя пулемётными стволами, а борт, на который никто, вроде бы, не выходит, но… Ведь куда-то же подевались душманы, появившиеся вон у тех затененных камней! Сквозь землю если только провалились, в кяриз, из которого не дано выбраться? Капитан выбил из горла застойную мокроту, дал очередь из пулемёта.

Почти вместе с ним ударил и Кучеренко. Грохот его пулемёта на этот раз оказался сильнее грохота станкача, – с отзвоном пустые гильзы вылетали из отбойника и бились о крашеный железный борт. Терехов водил стволом, выискивая места, где душманскае группки были погуще, загонял их за камни, морщился, словно у него болели зубы, когда видел, что пули пробивали мутный темновато-застойный воздух ущелья и уходили в молоко, он простреливал пространство не только свинцом, а и взглядом, выискивая гранатомётчиков и всё же не всех нашёл – в машину, чуть пониже лючка, у которого сидел; Кучеренко, с чугунным стуком ударила граната, отскочила, вонзилась в ноздреватый, вросший в землю валун и взорвалась.

Бронетранспортёр тряхнуло – Терехову даже показалось, что машина заваливается набок – правые колёса её приподнялись, зависли в воздухе, сеево осколков градом прошлось по броне, один всадился в лючок и просвистел у виска капитана – он отчётливо услышал его мирное, тоненькое, почти сверчковое свиристенье, в мозгу у него пронеслось слишком много слов, хотя Терехов не сразу понял, что это осколок, в следующий миг раздался новый взрыв, и машина с хряпканьем, будто в ней что-то сломалось, опустилась, встала на все свои колёса.

Перед глазами капитана заполыхало красное зарево, он перестал видеть, в следующий миг перестал и слышать.

Кучеренко приподнялся на сидении, оглянулся недоумённо, словно бы не понимал, что происходит с капитаном, глаза у него расширились, сделались большими, в них возникло что-то сложное: горечь, сочувствие, боль, в следующий миг у сержанта брызнула струйка крови из уха, споро потекла на воротник комбинезона и он молча ткнулся головой в пулемёт. Терехов не видел всего этого, он только почувствовал, что произошло, и, немо крутя головой, стараясь избавиться от страшного красного марева, выжигающего ему глаза, затряс сержанта за плечо:

– Кучеренко! Кучеренко! Кучеренко!

Он выкрикивал фамилию сержанта и не слышал своего голоса, словно бы всё, что было, пропало. Раз и навсегда исчезло, растворившись невесть в чём. Только вдруг где-то далеко-далеко, в том розовом пространстве, до которого нам в жизни никогда не дотянуться, вдруг послышался нежный серебристый звук – то ли флейта играла, то ли печальный пастушечий рожок, то ли жалейка, звон забил боль, глухоту и слепоту, капитан разгрёб рукою воздух, замычал горько, немо и нажал на спуск. От рудного пулемётного стука бронетранспортёр тряхнуло.

– Кучеренко, Кучеренко, ты жив?

Сержант не отзывался.

Бронетранспортёр дёрнулся, пополз назад – Ефремков продолжал действовать.

– Кучеренко, ты жив? – кричал капитан, продолжая стрелять. – Кучеренко! – пули били по недалеким камням, отскакивали, некоторые долетали до машины и щёлкали о железо и один из таких щелчков капитан неожиданно уловил – значит, глухота проходила, – лицо его вытянулось напряжённо, горько, из опалённых, посветлевших до полотняной белизны глаз покатилось что-то мутное – то ли пот, то ли слезы. Скорее всего это был пот. Капитан перестал стрелять.

– А ты, Ефремков, жив? – спросил он нормальным голосом, хотя можно было и не спрашивать – ведь никто, кроме Ефремкова, не мог оттягивать бронетранспортёр назад. Капитан застонал от боли, хотя что именно у него болело, он не мог точно сказать – болело всё. – Почему я ничего не вижу, Ефремков, а? Мне что, глаза выбило, Ефремков?

Водитель не отвечал, бронетранспортёр продолжал пятиться в укрытие, за спасительную каменную гряду. Терехов просипел что-то невнятное, недовольное, провёл рукою по щеке, потом поднял руку к глазам – полагал, что хоть что-нибудь увидит, а кровь, вытекшую из глаз и испятнавшую ладонь, разглядит обязательно, но ничего не увидел – как опустился перед взором пятнистый красный полог, так и продолжал висеть, жаркий, дурной, вызывающий боль и тошноту.

– У меня что, глаза выбиты, Коля? Ответь, пожалуйста.

– Нет, товарищ капитан, – наконец отозвался Ефремков, бронетранспортёр упёрся задними колесами во что-то твёрдое и остановился.

– Почему ты молчал, Коля? Что с Кучеренко? Он жив?

– Не знаю, товарищ капитан, – высоким слёзным голосом отозвался Ефремков и шмыгнул носом.

– Ясно, – капитан тоже повысил голос, – всё ясно! – Протянул ладонь к водителю. – Посмотри, Коля, у меня на руке кровь?

– Нет, товарищ капитан, – немного помедлив, ответил Ефремков.

– А почему так медленно отвечаешь?

– Сам плохо вижу.

– Нас контузило взрывом гранаты. В бронетранспортёре мы, как в консервной банке, – Терехов замычал немо, ущербно, закрутил головой, словно бы его ещё раз обожгло взрывом и он в этом взрыве едва остался живой – он не мог поверить в то, что больше не будет видеть. Будет он видеть, будет!

– Попали мы в переплёт, Коля, ой, попали, – Терехов снова замычал, потом обрезал сам себя и повернул потное, нехорошо оплывающее в этой заре лицо к Ефремкову. – Ну, он-то, Терехов, профессиональный военный, офицер, окончивший академию, понятно почему рискует – в его профессию составной частью входит готовность умирать. Тьфу, какие деревянные чужие слова «составная часть», «в профессию входит…» – ещё раз тьфу! Он не должен бояться смерти, он всегда готов умереть, но вот этот пацан, так и не наевшийся в своей жизни вдоволь каши, почему он должен умирать? За что? И Кучеренко?

– Кучеренко убит? – капитан протянул руку к Кучеренко, на ощупь нашёл голову сержанта, попытался приподнять её. Голова была тяжёлой, неувертливой. – Сержант! – позвал он.

– Не надо, товарищ капитан.

– Что не надо?

– Не надо и всё, – с незнакомым упрямством – прежде он никогда не был таким, – повторил Ефремков.

Проклятая граната.

Ефремков молчал и это обеспокоило Терехова, он прислушался, но, кроме перхающего раскалённого звука мотора да звона в собственных ушах, ничего не услышал и позвал громко:

– Коля!

– Я здесь, товарищ капитан.

– Коля, ты следи, чтоб снова не саданули гранатой. Следи!

– Может, нам уехать, товарищ капитан, а? – с надеждой спросил Ефремков. – Ведь дело своё мы сделали, колонну прикрыли, а? Поедем? Кучеренко вон… – Ефремков замолчал, пересиливая самого себя, Терехов вытянулся, уткнувшись головой в железный потолок кабины, прошептал горько, потрясенно:

– Проклятая граната! – протёр грязными, испачканными ружейным маслом, окалиной и здешней жёлтой землёй пальцами глаза, стараясь избавиться от красной пелены – и, вроде бы, помогло: в густом алом мареве появилась родина, светлые пятна, лицо капитана сморщилось, словно бы он не верил в благополучный исход – это страшное красное рядно останется навсегда, но оно не должно было остаться, и это капитан наконец-то осознал, понял, что всё вернется на «круги своя» – слепота его, как и глухота – временные, не удержался – губы у него растянулись в потрясённой, какой-то плаксивой улыбке, из глаз выкатились мутные, будто бы чужие слезы.

– Кучеренко вон, – снова подал голос Ефремков, – он убит, – водитель боялся произнести вслух слово «убит», но всё-таки одолел самого себя и произнёс: – Может, мы отступим, а, товарищ капитан? Колонна ведь ушла…

– Рано ещё, Коля.

– Но колонна ведь ушла.

– У душманов машины – догонят колонну. Нам нельзя эту банду выпускать из ущелья.

– Погибнем ведь, товарищ капитан.

– Мы солдаты, Коля, мы… – Терехов не закончил фразу, Ефремков громыхнул чем-то железным, словно бы молотком ударил в борт бронетранспортёра, в следующий миг послышался автоматный стук.

Гильзы с треском вылетали из отбойника, одна больно резанула Терехова по щеке, он дёрнулся, словно бы от ожога – сначала не понял, в чём дело, потом понял и приник к пулемёту.

– Кто там, Коля? – закричал он, перебивая своим голосом гулкий автоматный стук, дав вслепую очередь из своего пулемёта вслед за Ефремковской очередью. Ефремков перестал стрелять, перестал стрелять и капитан.

В наступившей тишине ничего не было слышно.

– Кто это был, Коля? – прохрипел Терехов. – Душманы из кяриза? Из камней снова вылезли? Они? Ч-чёрт побери, ничего не вижу… Проклятая граната! Ты хоть показывай, куда надо стрелять. А, Коля?

Ответа он вновь не услышал – снова пропал слух. Происходило с ним что-то плохое, а что именно – капитан не мог понять.

– Показывай, Коля, – Терехов сник, спина у него затряслась. В следующую минуту он почувствовал, что рука Ефремкова лежит у него на плече, просипел: – Не бойся, Коля, я не раскисаю. Ты не бойся…

В глухоте вновь появилась трещина и истончившийся усталый голос водителя заставил Терехова вздрогнуть. Собственно, он вздрогнул не от того, что ему сделалось страшно или больно или было жаль себя до слез, а от того, что вновь услышал голос, – любой звук, пробившийся сквозь недобрую важную тишь, заставил бы его вздрогнуть. Терехов, не боявшийся пуль, не боявшийся смерти, лиха, напастей и басмаческого ножа, вдруг испугался, поёжился нехорошо, с опаскою повернул лицо к Ефремкову. Лицо и без того потное сделалось совершенно мокрым, будто капитан попал под проливной дождь.

– Ты что сказал, Коля? – едва слышно шевельнул он губами, снова стал протирать руками глаза: а вдруг и слепота отступит, а? Что же такое с ним происходит, что?

– Сейчас душманы опять попрут, товарищ капитан.

– Ты мне показывай, Коля, куда надо стрелять, я тебе помогу!

– Может, нам уйти, товарищ капитан? Мы своё дело сделали…

– Нет, Коля. Это приказ. Душманов надо держать в ущелье. Как можно дольше держать, тебе понятно?

– Ещё бы, – горьким голосом пробормотал Ефремков.

– Ты вот что. Коля… ты отложи «ака»[2], ты возьми себе пулемёт. Бей из ручника. Я тебе помогу, ладно? Кричи только, куда надо бить, налево или направо. Ладно, Коля? Ты кричи!

– Зачем нам тут помирать, товарищ капитан? – опять начал гнуть своё Ефремков. Терехов ёжился на своём сидении, не видя Ефремова, он чувствовал, в какой позе сидит сейчас тот, что делает, как крутит своей забинтованной круглой головой, – не надо помирать, товарищ капитан! – Терехов ощутил, что Ефремков, хоть и оглядывается по сторонам, следит зорко за горловиной, но на убитого Кучеренко смотреть боится. – Пора уходить, товарищ капитан.

– Нет, Коля!

– Мы здесь погибнем, товарищ капитан!

Выкинув перед собою руку, Терехов ударился ею о железную панель, засипел, втягивая сквозь зубы воздух, отёр опущенными пальцами глаза, нажал посильнее, стараясь разодрать страшную красноватую ткань, покусал зубами губы – хоть и мелькали в дрожащем мареве светлые пятна, а эту прочную ткань не дано было разорвать. Но всё равно Терехов верил, он уже твёрдо поверил, что эту ткань обязательно разорвёт.

– Ты представляешь, Коля, что будет, если мы банду выпустим из ущелья?

– Колонна же ушла, они не догонят колонну, – в Ефремкововом голосе появилось что-то стеклянное, тонкое, особо звучное, чего раньше не было, и Терехов встревожился.

– Что, Коля, опять душманы?

– Опять.

– Коля, подсказывай! Я буду из станкача бить, а ты бей из Кучеренковского пулемёта…

Конечно, обидно умирать на чужой земле, обидно и худо, и совсем худо будет, если тело твоё бросят в могилу, вырытую в здешней рыжей каменистой почве, среди дымных гор и долин… Но чужая ли это земля? Ведь тут так много полегло наших ребят, полегло во имя одного – чтобы никогда здесь не грохотала пальба, не вспарывали воздух пули и осколки, чтобы не били из дальнобойных буров стариков и не рубили пальцы детишкам, всего два раза в жизни сходившим в школу, – в этом была вся их вина, чтоб не минировали дороги и не стреляли ракетами по городам. Что может быть выше, честнее, святее жизни этих ребят и может ли быть горше смерть, чем их? Нельзя уходить отсюда, нельзя, пока не станет тут тихо, пока люди не помирятся друг с другом.

Они держались ещё долго: Терехов, который уже начал немного видеть – ожог глаз был временным, он проходил, и худенький ефрейтор, которому никогда не хватало каши на ротных обедах – выкатывали свой бронетранспортёр навстречу банде, стремящейся вывалиться из каменного проёма, растечься по долине, хлынуть вслед колонне, догнать на расписных сильных грузовиках «бретфорд», имеющих дизельные моторы, способные работать в горах, не задыхаться, и не выпускали банду из ущелья – выполняя приказ, они держались ещё минут двадцать. Что именно, какая сила помогала им – земля ли здешняя, которую они защищали, либо же память и тепло земли, с которой они пришли – кто ответит на этот вопрос? Собственно, ответы-то будут очень простыми и одинаковыми, только слова разные будут, вот и всё.

– Коля, Коля, я видеть начал! – вскричал Терехов обрадованно, когда они в очередной раз загнали банду за камни, а Ефремков не дал высунуться гранатомётчикам. – Я видеть начал! – полоснул очередью по чалме, показавшейся из-за огромного потного валуна, сощурился удовлетворённо – от валуна полетело крошево. – Приготовься, Коля, минут через пять будем отходить! Минут пять продержимся и отойдём.

– Есть, товарищ капитан, – отозвался Ефремков обрадованно, подал бронетранспортёр назад, потом вперёд – сделал качок, затем снова назад и вперёд, сделал второй качок – что-то попало под колёса, какая-то неразмолотая каменюга, – есть приготовиться, товарищ капитан! Я давно… – он не договорил…

По крыше бронетранспортёра что-то тупо и одновременно мягко ударило, будто сверху бросили куль с зерном, Ефремков чертыхнулся – он никогда не ругался, не позволял себе, словно примерный пионер-отличник, образцовый сын, а тут невольно выругался, этот звук неприятно поразил и Терехова, он мгновенно откинулся назад, посмотрел в потолок. Локтем ударил мёртвого Кучеренко по голове и ощутил себя неловко, шевельнул губами – ведь Кучеренко было больно.

За первым ударом последовал второй, перед смотровыми люками мелькнуло что-то тёмное, маслянистое, будто бы птица сорвалась с неба, споро пошла вниз и, разломившись в полёте от скорости, врезалась в землю. И точно врезалась: на рыжей прокаленной земле расползлось чернильное пятно, в нём бугром вспухло что-то коричневое, опасное, а потом по коричневой блестящей плоти забегали оранжевые зайчики. Терехов охнул: откуда это могли по ним ударить? Ведь стенка, за которой они прячутся, отвесная, неприступная, на неё может вскарабкаться только альпинист. Капитан вывернул пулемёт вверх, вслепую стегнул по воздуху короткой очередью. Звук стрельбы погас мгновенно – сам звук погас, но ещё долго было слышно, как звонко стучат, колотятся друг о друга разбитые камни, ссыпающиеся вниз, как летит с верхотуры крошево.

Похоже, на них бросили пакет с горючей смесью, если, конечно, такие пакеты у душманов существуют – ни в одной армии нет, а у хитроумных местных басмачей есть… Но откуда могли бросить? Неужели с этой отвесной горы?

Что-то жёсткое сжало Терехову сердце, словно некий неведомый дух протянул руку, забрался к нему внутрь, отыскал бьющийся мускулистый кулачок, перехватил и сдавил его, пытаясь остановить. Терехов, сопротивляясь, засипел, замотал головой протестующе – не-ет, потом обрезал себя, выругался: не надо паниковать, он ведь не один, рядом с ним солдат… С силой провёл по лицу ладонью – перед глазами вновь всё сделалось красно.

– Коля, прикрывай лючки!

Водитель и сам знал, что надо делать. Но как прикрыть лючки? Если совсем, то машина сделается слепой – остались щели и в эти небольшие прорези пополз дым.

– Коля, вперёд! – скомандовал Терехов. Надо на быстром ходу сбить пламя с машины, как это когда-то, в годы войны, делали подожжённые самолёты.

Ощупал пальцами твёрдый комочек, прикипевший к телу под комбинезоном – монеты для сына, скривился горько, жалея самого себя, а заодно и Игорька: не довезёт он теперь эти монеты до дома. Всё, пора ставить точку.

– Коля, как ты? – спросил Терехов ефрейтора.

– Я готов, товарищ капитан.

К чему был готов водитель, Терехов спрашивать не стал, хотя, может, и надо было спросить. Мешала красная пелена, вновь возникшая перед глазами: хорошо, если бы её не было.

Причём тут пелена, когда их бронетранспортёр горит! Он снова ощупал монеты пальцами, вздохнул едва приметно, стукнулся головою в потолок – под колёса бронетранспортёра, который, отбуксовавшись, покатил назад, попал большой камень. Ефремков набрал скорость, и бронетранспортёр прыгнул с этого камня, как с трамплина, с грохотом опустился. Терехов услышал, как у него стукнули зубы, стук отозвался в висках, он прикусил себе язык и выплюнул кровь.

– Коля, ты это… Коля, ты командуй, когда надо стрелять, я снова перестал видеть, – повёл пулемётом. – Ладно?

Всё, не будет теперь ни Ольги – единственной его Ольги, самой красивой женщины в мире, ни Игорька, ни дома его – ничего не будет. Они останутся жить за него. А у него с Колей Ефремковым и с убитым сержантом Кучеренко одна судьба.

И главное, самое главное сейчас – возможно, это цель всей их жизни – достойно умереть. Бронетранспортёр снова подпрыгнул, и Терехов опять больно врезался макушной в жёсткий потолок, хотел было выругаться, но смолчал – его прижало к мёртвому Кучеренко: Ефремков заложил крутой вираж, из-под колёс бронетранспортёра в сторону полетели камни.

– Бейте, товарищ капитан! – выкрикнул Ефремков, голос его по-прежнему был звонким, каким-то стеклистым, пионерским, и Терехов, отзываясь на этот крик, откинулся назад, как в самолёте, идущем на взлёт, и нажал на гашетку пулемёта, услышал недалекие крики, чей-то надрывный стон, подивился тому, как же он может ещё что-то слышать сквозь стрельбу, но он действительно слышал, до ломоты в висках сжал зубы: он расправлялся с душманьём не только за сделанное, расправлялся за самого себя – за слепоту, за жизнь свою и жизнь Ефремкова, за убитого Кучеренко, за Ольгу и Игорька, которому он уже не сумеет привезти то, что купил.

Когда ребята найдут их, то обязательно переправят монеты Игорьку, они поймут, в чём дело, они знают Игорька – ведь Терехов столько раз рассказывал им о сыне.

Он жёстко сжал губы, лицо его отвердело, сделалось деревянным, чужим, пот на лбу и щеках высох – расслабляться Терехову было нельзя, никак нельзя, он это знал. И ещё – Ефремков ничего не должен заметить. Никакой внутренней боли, слабости, колебаний. Если заметит, то значит, Терехов был плохим командиром.

Бронетранспортёр горел, утюжил землю колёсами, разворачивался, прорывался к горловине ущелья, снова разворачивался, огрызался пулями, душманы шарахались от него и не существовало уже у них иной цели, как спасаться самим – о преследовании колонны речи и быть не могло: хоть и почётно было погибнуть за веру и Аллаха, но погибать не хотелось, пусть уж лучше погибнут эти упрямые «шурави» – советские, – они сгорят, они вот-вот должны сгореть в своей железной коробке, опутанной вонючим чадящим дымом, «шурави» держались.

Пусть «шурави» уйдут из этого ущелья, спасут самих себя, никто догонять их не станет, но «шурави» не хотели спасаться. И уходить не хотели. Это были непонятные люди.

В последние миги жизни раскалённое кровянистое марево перед Тереховым вдруг разрезала слепящая белая полоса, по которой с неспешным скрипом катились сани, другом был снег, снег, снег – сугробы рисунчатые, округлые, освещённые солнцем, невдалеке виднелся тихий фиолетовый лес, застывший в зимней спячке, верхний край деревьев был ровно, будто бы по линейке, обрезан, на буграх расположилась небольшая, уютно сбитая в кучу деревенька, над крышами высокими неподвижными столбами стояли дымы, и что-то щемящее, властное возникло в Терехове, он почувствовал, что задыхается.

Задыхается не от дыма и не от секущего жара – бронетранспортёр раскалился, внутри уже чадила обшивка, а от нежности и благодарности к тому, что видит, к деревеньке, в которой родился – если приглядеться внимательнее, то он наверняка найдёт собственный дом – дом и тесный, сложенный из камней дворик, в котором тёплыми летними днями держали скотину, крепкий небольшой сарайчик, навес для хвороста и угля – Терехов закашлялся, прекратил стрелять и начал тереть кулаками глаза.

Услышал, что Ефремков тоже не стреляет, хотя бронетранспортёр втиснулся в горловину ущелья и продолжает медленно катиться вперед, переваливается с боку на бок, одолевая неровные камни. Прокричал что было силы:

– Коля! Ефремков!

Ефремков не отозвался.

– Ефремков! – снова выкрикнул капитан, и в следующий миг ему показалось, что внутри у него разорвалась граната, что-то жёсткое, уничтожающее, огненное ошпарило его, вывернуло живот, бронетранспортёр ткнулся носом в валун и взорвался. По ущелью покатилась раскалённая воздушная волна, сжигающая мелкую и скрипучую, как крахмал, пыль, ткань, навёрнутую на душманские головы, согбенные спины, переворачивающая камни и людей.

Не так давно у меня побывал в гостях мой давний товарищ Владимир Топорков. Он живет недалеко от Липецка, работает в райкоме партии, пишет – и неплохо пишет, выпустил уже две книги, готовит к выпуску третью. Как и водится в таких случаях, немного посидели в дубовом зале дома литераторов, перекусили тем, что послал Бог и официантка Аня, вспомнили старых знакомых, места, где доводилось вместе бывать и время, проведённое вместе, а потом разговор зашел об Афганистане. Я как раз только что вернулся оттуда, ещё не совсем оправился – после поездок на Восток часто прихватывает, сказывается разница воздуха, воды, пищи, мой друг как-то странно обеспокоился, лицо его сделалось скорбным и далёким, будто он в мыслях своих унёсся куда-то в космос – переместился из этого зала в некую пустоту, в которой всё не так, как у нас, в нашей жизни, и ценность представляют не пресловутые золотые бляшки, которыми люди привыкли украшать самих себя, хвалиться ими друг перед другом, даже кичиться, ведь не это главное: мы уйдем, а эти народные ваши останутся, они переживут нас, как бы мы ни старалась, главное – чтобы на плече лежала чья-то тёплая рука, греющая тело сквозь плотную ткань, чтобы встреченный в упор взгляд не был злым, и невольно пойманная улыбка была улыбкой доверия, а не иезуитской, – так и сейчас: ничто материальное не представляло в эту минуту для Топоркова ценности.

Я не вник во внутреннее состояние своего приятеля, очень легко промахнул мимо, стал вспоминать какие-то весёлые вещи, связанные с Афганистаном, там бывает и такое, – нашего общего знакомого, секретаря Елецкого горкома партии Евгения Ивановича Белякина, с которым неожиданно столкнулся на тесной кабульской улочке, встретившись, мы долго не могли разойтись, – а Топорков продолжал молчать. Лишь тут я заметил: с моим другом что-то происходит – ну будто бы худо ему сделалось. Может, сердце?

Я потянулся к фужеру, налил колючего, остро брызгающего воздушным пшеном боржома: да, у Топоркова пошаливало сердце, иногда случались приступы – сказывались рабочие перегрузки, бесконечные поездки по району, еда в поле и ночевка под брезентом – у первого секретаря райкома партии во время уборки всё бывает, даже ночевать в поле вместе с комбайнерами приходится, тут уж не до сердца, лишь бы на ногах устоять – Топорков протестующе поднял руку и выставил перед собою ладонь: не надо воды! С годами он должен был бы раздобреть, раздаться в плечах, в груди, в объеме – лишний вес – для сердца тоже худое дело, вдвое больше работы, но Топорков не раздобрел – каким был, таким и остался.

Отёр рукою рот и на лице появилась скорбная улыбка.

– Недавно мы хорошего парня похоронили, офицера, из Афганистана привезли. Посмертно орденом Красного Знамени награждён. Отец всю войну прошёл полный кавалер орденов Славы, два старших брата – тоже офицеры, ещё раньше в Афганистане отслужили, вернулись невредимые, а вот младший…

Во мне шевельнулось что-то ознобное, горькое, в ушах забилась кровь – сердце словно бы встряхнулось, заработало вдвое громче и сильнее, и я невольно забормотал, эхом отзываясь на страшное слово, которое хотел произнести Топорков, но не произнёс:

– Убит…

Топорков снова отёр рукою лицо, сощурился, приходя в себя, глаза у него сделались жёсткими, словно на охоте, он коротко рассказал, что произошло с младшим сыном старого солдата – капитан вместе с двумя молодыми ребятами, заканчивающими срок действительной службы, остался прикрывать нашу колонну с продовольствием.

Колонну прикрыл, а сам погиб. И экипаж погиб. Спалённый свой бетеэр они умудрились поставить так, что душманы потом не смогли вывести из ущелья ни одной своей машины…

Неверяще качнув головой, Топорков поинтересовался:

– Неужто у басмачей есть машины?

– Даже ракеты есть. Класса «земля-земля» и «земля-воздух». И установки для их запуска. Басмач ныне совсем иной пошёл.

Топорков снова качнул головой, из усталых горьких глаз его улетучилась жёсткость, он навалился грудью на стол, нагибаясь ко мне – словно бы собирался что-то сказать по секрету, губы его беззвучно шевельнулись, взгляд напрягся, но он ничего не сказал и в следующий миг откинулся назад.

Стало ясно, каким же секретом он хотел поделиться. Да и не секрет это вовсе.

Примечания

1

ПЗРК – пусковой зенитно-ракетный комплекс

2

«Ака» – АК – автомат Калашникова

Content

Валерий Поволяев
Свободная охота (сборник)

Живи, пока живется

Свободная охота

Время «Ч»

Февраль в Кабуле

Командировка в рыжие горы

Примечания