Виктор Пронин

Мент и бомжара (сборник)

Бомжара как символ справедливости

За Виктором Прониным давно закрепилось звание «народный мститель». Писатель уверен: его народные герои не творят самосуд. Они последовательно обращаются за помощью в милицию, прокуратуру, к властям – и везде получают отказ. Так, как правило, бывает в нашей нынешней жизни. Что остается? Смириться, стать хлипким изломанным спившимся старичком, ни на что не способным? Потерять навсегда свое человеческое достоинство? Стать быдлом, о чем и мечтают наши нувориши? Сколько раз мы видим по телевизору, как обнаглевшая дочка богатого чиновника сбивает насмерть людей и даже не выходит из машины – и оказывается невиновной.

В последних рассказах Пронина всегда присутствует не некий американизированный супермен, сверхгерой, а самый что ни на есть выходец из народа, будь то простой, обыкновенный, самый взаправдашний бомж, взявшийся за восстановление порушенной справедливости в серии рассказов «Мент и бомжара».

Книга состоит из тонких иронических детективных мистических новелл, героем которых является бомж из бывших интеллигентов. Он, замечая многие детали, которые не видны «приличным людям», легко раскрывает те преступления, которые не под силу раскрыть уголовному розыску. К примеру, находит на свалке женские пальцы и газету с каким-то адресом. Пусть Виктор не обижается, но он и есть тот самый вылитый бомжара. Характер срисован один к одному. Я рад, что саму идею бомжа-сыщика подарил ему я на одной из наших дружеских посиделок. Надеюсь, дождемся мы и телесериала про нашего бомжару. По крайней мере, идеей заинтересовались актеры Александр Панкратов-Черный и Владимир Ильин. Бомжара еще дождется своей популярности, не меньшей, чем у «ворошиловского стрелка». Пронин никогда не был бытовым писателем, сугубым реалистом. Он – тонкий мастер пера. У него свой – пронинский стиль письма, свои герои, своя манера диалога, свой психологизм, в конце концов, своя изощренная эстетика письма.

Впрочем, и сам писатель не похож на элитного автора детективов. Он тоже как бы – один из нас. И какой бы ни закручивался сюжет в рассказах из цикла «Мент и бомжара», в отсутствии государственной справедливости, при нежелании власть имущих защищать интересы своего народа, на защиту приходят самые подчас обездоленные, придавленные вниз самой жизнью, и… восстанавливают справедливость – всамделишные, непридуманные народные мстители. Автор и в жизни не раз попадал в трудные ситуации за свою защиту справедливости, но веры в людей не теряет. Его друг, прекрасный русский писатель, автор философской прозы Юрий Козлов очень верно характеризовал его прозу: «Книги Виктора Пронина – это становление, борьба и в конечном счете победа красивых человеческих характеров». Творческое кредо писателя можно сформулировать так: любой человек в этой жизни имеет шанс стать героем, проявить свои лучшие качества, состояться как личность. Поэтому читателям так интересны его произведения… «Мы все глядим в Наполеоны, двуногих тварей миллионы», – заметил великий Пушкин. Одна из вечных тем мировой литературы – преодоление в себе «твари дрожащей». Виктор Пронин последовательно, с живейшим интересом исследователя показывает, как идет данный процесс, как незаметный, затюканный начальством или женой, забитый жизнью среднестатистический человек становится ЛИЧНОСТЬЮ. Причем побудительный мотив к этому во всех произведениях Виктора Пронина всегда один-единственный: ТОРЖЕСТВО СПРАВЕДЛИВОСТИ. А торжествует она, по мнению писателя, только тогда, когда герой готов пожертвовать ради нее жизнью.

Вообще, произведения Виктора Пронина – это блистательная коллекция типичных житейских ситуаций и жизненных коллизий. Отношения мужа и жены после десяти лет беспросветного супружества. Бунт детей против родителей. Дрянные, отравляющие жизнь соседи. Предательство тех, кто предавать не должен. Трусость храбрых и мужество «малых сих». На фоне таких вот узнаваемых, близких каждому читателю ситуаций разворачивается действие пронинских рассказов… Виктору Пронину удалось сохранить упругость и цельность стиля, жизненную достоверность сюжетов и характеров. Многие хорошие русские писатели, такие, к примеру, как Сергей Алексеев, канули в бездну рынка, выдавая «на-гора» пресловутый «строкаж». Пронин держит планку, остается верным самому себе…

Вот и в цикле рассказов «Мент и бомжара» главный герой – как бы один из нас. Житейские обстоятельства, как это часто бывает, заставили его продать квартиру, семьи уже у такого одинокого человека нет, работа тоже осталась в прошлом. Что остается? Грабить, убивать, действовать так же, как действовали его обидчики? Нет, до такого унижения наш герой не дойдет. Пусть он и живет где-то на свалке, в лачугах, но у него остается интерес к жизни. Остается ум математика, аналитика. Поначалу совершенно случайно помог простоватому, но вполне искреннему следователю расследовать дело, тем более что бомжара и сам что-то видел. Следователь оценил этот бесплатный дар, этого внимательного и дотошного помощника, и уже сам в сложных случаях обращается к бомжаре. Правда, помогая тому и где-то пристроиться, как-то наладить свою горемычную жизнь. Так что они и на самом деле – и по-человечески, и по-сыщицки – нужны друг другу. Бомжара как бы уже и не совсем таковой, если есть где жить, где спать. Следователь уже привыкает к нему и просто не может обойтись без его помощи. Как бы внимательно он ни всматривался в место происшествия или в труп жертвы, заметить какие-то вроде бы невидимые, неприметные детали он не в состоянии. А следователь привык уже быть на хорошем счету, уже прославился раскрытием обычно нераскрываемых преступлений. И ему без бомжары, как бы он над ним ни подтрунивал, не обойтись.

Виктор Пронин пишет не интеллектуальные детективы, не придуманные стрелялки, не занимательные расследования с круто закрученной интригой – он пишет рассказы о нашей нынешней криминальной жизни. Он пишет про нас с вами, про своих читателей. Его героев никто другой за него не напишет.

Хотя и сводить лишь к социальной прозе о российском беспределе я бы те же рассказы о бомжаре Виктора Пронина не стал. Он ведь еще и играет со своим читателем, не хуже Жоржа Сименона, не слабее Конан Дойля, он к жизненным ситуациям добавляет изобретательную игру, напрягает даже в историях с простым бомжарой мышление своих читателей. Вот потому он и не рвется на первые ряды бестселлеров, построенных на животных инстинктах.

Его бомжара сам, своей головой додумывается до очередного блистательного изобличения преступника. Он умнее многих телевизионных интеллектуалов.

В современной России наш традиционный детектив несет тройную нагрузку. Может быть, этим и объясняется его сверхпопулярность? Когда писатели серьезных жанров ушли кто в игровую постмодернистскую прозу, становясь неинтересными для своих былых читателей (примеры тому – Андрей Битов и Владимир Маканин), кто в ностальгию по прошлому, в плач по потерянной России (как Василий Белов, вспоминая утерянный деревенский лад), связь с реальностью наших дней долгое время сохраняли лишь мастера детективного жанра. То, что дело не только в самой привлекательности детективного сюжета, доказывает простой факт: читатели предпочитают отечественных мастеров самым именитым западным именам. Может быть, у тех и сюжет детективный покруче, и тайны позагадочней, но притягивают реалии нашей повседневной сумасшедшей жизни, наши характеры. Да и возможен ли реалистичный показ действительности наших дней без криминальных сюжетов? Все-таки Федор Достоевский лишь выбирал ту или иную модель поведения Раскольникова, остановившись на убийстве двух женщин, как на наиболее наглядном доказательстве безнравственности, надморальности любого сверхчеловека. Сегодня без убийства одного из героев книги, без осознанного нарушения закона, без наркомании, мошенничества, без катастрофы и трагедии невозможно убедительно и достоверно показать жизнь России и рождение новых национальных характеров. Примеры тому – фильмы Алексея Балабанова «Брат» и «Брат-2», задуманные совсем не как боевики; проза Александра Проханова или Захара Прилепина, Владимира Личутина или Павла Крусанова, поэзия Всеволода Емелина. Любой серьезный мастер прозы, обращаясь к нынешней реальности, с неизбежностью привносит в прозу элементы детектива (два убийства в романе Владимира Маканина «Андеграунд», убийство в повести Олега Павлова «Карагандинские девятины» и т. д.). Даже в философской прозе Юрия Козлова, в мистической прозе Юрия Мамлеева, в деревенской прозе Владимира Личутина мы прослеживаем детективную интригу, соприкасаемся с криминальной жизнью. Впрочем, можно ли писать правду о нынешней России без криминального сюжета? Это и будет надуманный постмодернизм. Современная социальная проза – это прежде всего детективная проза.

И третья функция нынешнего детектива, может быть, самая неожиданная для его авторов, – это сохранение традиций великой русской литературы. Пусть любой ученый-филолог перечислит все главнейшие традиции нашей словесности. Он их почти не обнаружит в потоке произведений лауреатов «Букеров», «Антибукеров», премий Андрея Белого или же Аполлона Григорьева. В так называемой серьезной литературе осуществляется попытка почти полнейшего разрыва со своими и советскими и дореволюционными предшественниками. Попытка уйти в другую культуру, в другую ментальность. И тот же ученый-филолог неожиданно для себя обнаружит соблюдение всех этих традиций в отечественной детективной прозе. Господство психологического реализма. Сострадание маленькому человеку. Повествовательность и стройное развитие сюжета. С неизбежностью, сохраняя чистоту жанра, детективный рассказ о бомжаре, не только сохраняющемся как личность, но и помогающем другим людям, становится отчетливо консервативным течением в современной словесности.

Неунывающий бомжара и впрямь становится в каком-то смысле символом нашей выживаемости в разрушаемом мире. Бомжара – это наш луч света в темном царстве чистогана и беспредела. Его сознание не коррупционно и светло. Может, президенту и премьер-министру в поисках русской надежды тоже обратиться к нашему выносливому и жизнерадостному герою?

Такие реальные традиционные детективные рассказы нынче пишет Виктор Пронин. Он никогда не скрывает свою народническую позицию, свою идеологичность. И это, как ни покажется странным, делает его прозу более устойчивой. Одновременно и злободневной и долговечной. Он народник не по политической принадлежности к тому или иному движению, не по роли, выбранной осознанно в литературном процессе. Не по жанру создаваемых им произведений, а по духу своему, по характеру и по призванию. Он всегда в своих книгах защищает человека из народа.

Кто еще из мастеров русского детектива заинтересовался бы бомжарой? Я горжусь, что рекомендовал ему такого героя, как Пушкин Гоголю сюжет «Ревизора». Но мало ли кому и что я мог бы рекомендовать. Надо, чтобы это было близко писателю… Николаю Гоголю. Или Виктору Пронину. Он приобретал свою популярность, минуя рекламу, минуя выход на телеэкран, минуя мир глянца и гламура. Его не раскручивали газетные критики. Его раскручивала сама проза, поначалу выходившая в грязноватых бумажных обложках, жестокая к миру зла, добрая к простому человеку.

Зло должно быть наказуемо, и, если ни закон, ни власть не в состоянии наказать зло, с неизбежностью вступает в действие сила народного отпора. Неотвратимость наказания за учиненное зло. В эту классическую формулу легко укладывается проза Виктора Пронина. Да он и не хочет отказываться от этой формулы. Ничто не мешает ему отдать в рассказах победу главному злодею, извращенцу, садисту; он сам не хочет отказываться от классической формулы ради моды или лишней популярности. Он сам хочет наказать зло. Он жутко несовременен, ибо всегда на стороне жертвы, всегда хочет наказать преступника. Может быть, за эту несовременность его и полюбил читатель? Виктор Пронин в нынешней России предпочитает следовать духу справедливости. Его совсем негероический герой похож не только на нынешних людей с улицы. Он похож и на негероические персонажи из классической русской литературы о маленьком человеке с улицы, о людях из подземелья. Да и сам Виктор Пронин, на мой взгляд, является подобным народным персонажем. Простоватым, казалось бы, готовым на любой компромисс, далеким от любых героических поступков, но обладающим неистребимейшим чувством справедливости.

Когда автор слегка устал от своих «Банд», захотел отдохнуть от своего любимого следователя Пафнутьева и его отлаженной команды, умело делящей время между работой, выпивкой и другими чисто мужскими занятиями, он, может быть, с наибольшей легкостью и творческим вдохновением написал о том, что его по-настоящему волновало. Раскрыл перед нами свою душу нараспашку. Создал тех героев, каких сам ежедневно видел в жизни. В кассах и в буфетах вокзалов, откуда он едет каждый день на электричке в свою Немчиновку, в метро и на улицах, в простых забегаловках, где ему, холостяку, требуется перекусить и подзаправиться перед дорогой. В магазинной толчее и даже на тех самых свалках, где собираются бомжи. Уверен, не с одним из них Виктор переговорил по душам прежде, чем взяться за свою новую, для многих неожиданную, серию рассказов «Мент и бомжара».

Может быть, еще и потому читателю полюбились его книги, у Пронина справедливость в той или иной мере всегда торжествует. Жизнь показывается самая реальная, горя и бед хватает, герои не выдуманы – таких каждый день встретишь на улице, – но запас справедливости всегда прочен. Зазор между трагической реальностью и победой справедливости заполняется мечтой о народном мщении.

В этом пронинском творческом и житейском оптимизме и одновременно максимализме прочитывается внимательным читателем его постоянная тяга к романтизму. Казалось бы, я столько написал о народности героев Пронина, о его напряженной социальности, может даже приземленности в иных деталях быта, и вдруг – крылатый романтизм.

Романтизм в вере в людей, романтизм в обязательной победе добра, романтизм в отношениях героев, в возвышенной любви. Романтизм в самой его биографии. Работал себе в днепропетровском издательстве, уже что-то пописывал, – но в 1968 году съездил в Коктебель, и впечатленный Кара-Дагом, горой Волошина, поэтической аурой того времени, соединяющей и природную красоту, и литературный дух, он будто бы набрел сразу и на свой белеющий парус одинокий, и на свои алые паруса. Вернулся на работу, уволился и уехал на Сахалин с тремя рублями в кармане. Этой своей отвагой поразил сахалинских газетчиков, которые сразу же и взяли его на работу спецкорреспондентом. Прославился своими социальными очерками о жизни шахтеров, своими проблемными статьями, стал одним из ведущих сахалинских журналистов, объездил все труднодоступные места, спускался во все шахты, но… уже затягивала проза. Вышла первая книга к тому времени в Днепропетровске, но писателем себя почувствовал именно на Сахалине.

Романтизм помог ему сформулировать и свой кодекс чистых заблуждений, которому он старается следовать и доныне. «Я верю, что на белом свете есть любовь, бескорыстие, доброта, самоотверженность. Есть мужество повседневное – каждый день добросовестно выполнять свои обязанности». Это его постоянные сны о возможной реальной жизни. Жить без снов ему невозможно. В каком-то смысле и его народническая романтическая проза – это тоже сны о должной жизни. В каждом рассказе продолжение сна о народном заступнике, о народном мстителе. И, как положено в снах, главный герой он сам – писатель Виктор Пронин. Он – и следователь, он и бомжара, он и иной раз заложник. Он сам проживает все жизни своего героя, стремясь возвысить его. Когда удачно, когда не очень, но он всегда стремится к величию своего замысла.

Разве в жизни кто-нибудь, от полицейского до прохожего, поверит в благородство замыслов сидящего рядом бомжа? Отодвинется от него подальше. Скорее, почти все еще и преувеличат его греховность и падение. И только наш Виктор Пронин, подобно раннему Максиму Горькому, будет описывать своих босяков, не стыдясь общения с ними, будет и «на дне» искать живительные силы для России.

Его рассказы о бомжаре покажутся иным фантастическими – круче, чем у братьев Стругацких, круче инопланетян. Но он всегда любит немного пофантазировать, помечтать вместе со своим героем. Эта новая ироническая фантазийная мемуарная проза была продолжена в последнее время неожиданными рассказами. И опять, как с циклом «Мент и бомжара», я рад, что стал причиной и поводом для одного из рассказов. Я часто езжу в Ирландию, где у меня преподает в университете старший сын, где живут внуки. Вот привез оттуда своеобразную ирландскую кепку с красным клинышком. Ирландцы эти свои фирменные кепки нигде в мире не продают. Хочешь носить – приезжай в Ирландию. Приглянулась эта ирландская кепка Виктору Пронину. Кстати, очень она ему идет. Подробности читатель прочитает в рассказе «Привет из страны Ирландии».

Думаю, такая лирическая проза с героями из жизни и будет определять новый период в творчестве мастера русского детектива Виктора Пронина.

В. Бондаренко

Бомжара

Убийство произошло как-то буднично, даже вроде привычно, будто ничего и не произошло. Накрапывал мелкий дождик, от которого никто не прятался, ковырялись в песочнице дети, на разболтанной скамейке сидели присматривающие за ними старушки, по соседней дороге, сразу за домом, проносились с шинным шорохом машины. Приближался вечер, и окна уже отблескивали красноватым закатом.

Подъехал на своем «Форде» Федя Агапов с третьего этажа – стремительный, поджарый, вечно куда-то опаздывающий. Бросив за собой дверцу машины, он на ходу, не останавливаясь, махнул старушкам рукой и быстро прошел к своему подъезду, взбежал по ступенькам. Кстати, с этих ступенек старушек уже не было видно, их закрывал обломанный кустарник. Так вот, в тот самый момент, когда Агапов уже готов был рвануть дверь на себя, его окликнул непонятно откуда возникший человек в легком коротковатом плаще.

– А, это ты, – проговорил Агапов и, отпустив дверь, шагнул со ступенек навстречу этому человеку.

– Неужели узнал? – спросил тот.

– Как не узнать…

– Тогда все в порядке. – И, откинув полу плаща, убийца поднял руку с пистолетом. Кармана в плаще не было, была только щель для кармана, поэтому ему легко было стрелять из пистолета с глушителем. Убийца выстрелил трижды и ни разу не промахнулся. Да и невозможно было промахнуться с двух метров – Агапов уже шел ему навстречу, протянув для приветствия руку.

Упал он молча, прямо на ступеньки, на ступеньках и замер. Выстрелов никто не слышал, раздались лишь сухие щелчки, которые можно было принять за что угодно – кто-то, может быть, палкой по забору ударил или бутылку из окна выбросил, на пластмассовый стакан наступил… Убийца быстро вышел мимо крыльца, свернул за угол, не оборачиваясь, проскользнул сквозь редкий кустарник и, оказавшись на дороге у машины, тут же отъехал.

И все.

Жизнь продолжалась – ковырялись в песке дети, неспешно судачили старушки, где-то в глубине двора колотили по столу доминошники – и за удары костяшек по фанере можно было принять почти неслышные выстрелы.

Капитан Зайцев сидел на деревянной скамейке, выкрашенной в синий цвет, и с тоской смотрел на ступеньки, на которых совсем недавно лежал несчастный Агапов. Труп сфотографировали и увезли, оперативники обшарили двор, нашли все три гильзы. Но радости от этого было мало – гильзы могли заговорить, когда будет найден пистолет, задержан убийца…

– Угости сигаретой, капитан, – услышал Зайцев. Механически достав пачку из кармана, он встряхнул ее и протянул человеку, который опустился на скамейку рядом с ним.

– Кури, – сказал он и только после этого посмотрел, кого угощает. И тут же невольно отодвинулся. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять – рядом расположился не просто бомж, а самый настоящий бомжара. Седовато-рыжая щетина, подбитый глаз, ботинки без шнурков на босу ногу, рубашка без воротника, затертый пиджак с коротковатыми рукавами.

– Спасибо, капитан, – невозмутимо проговорил бомжара и потянулся сигареткой к зайцевской, чтобы прикурить. Капитан вынул зажигалку и молча протянул бомжу. Тот спокойно взял зажигалку, не торопясь прикурил. Жест капитана, который, сам того не заметив, отшатнулся от бомжа, похоже, того нисколько не задел.

– Что старушки?

– Какие старушки? – не понял Зайцев.

– С которыми ты так долго и проникновенно беседовал… У песочницы. Видели что-нибудь?

– Ни фига они не видели и не слышали, – в сердцах сказал Зайцев и тут же спохватился: а чего это он рассказывает следственные подробности? – А вы, собственно, кто?

– Ваня.

– Что значит – Ваня?

– Этого достаточно. Меня все здесь знают как Ваню.

– А отчество? Фамилия? – требовательно спросил Зайцев.

– Да ладно тебе… Живу я здесь. В подвале. Иногда на поверхность поднимаюсь… Случается, сигареткой добрый человек угостит, вот как ты, например. Из невидимок я.

– Надо же!

– Есть, капитан, люди-неведимки, не сомневайся. Тебе бы с ними поговорить.

– Как же я с ними поговорю, если они невидимки? – Зайцева начинал забавлять этот разговор.

– Я вот невидимка. – Ваня взмахнул рукой и замер в позе, в которой обычно изображают греческих богов – величественность и утомленность от бестолковости человечества. – Вроде я есть, а вроде меня и нет. Вон в тех кустиках между гаражами у меня подстилка. Дневная. А ночью я в подвал спускаюсь. Пока меня здесь терпят. Почтальон опять же…

– Что почтальон? – с легким раздражением спросил Зайцев.

– Невидимка. Вот прошел он по двору, заглянул в каждый подъезд, а никто его не видел… Почтальон. – И бомж опять замер, вскинув правую руку чуть вверх и назад, точь-в-точь, как это делали когда-то греческие боги. – Возьми дворника… Он на глазах у всего дома. Приходит, уходит, исполняет какие-то свои обязанности – другими словами, пользу приносит. Но его никто не видит, в упор не видит. Мы вроде как урны, мусорные ящики… Он на машине уехал.

– Кто? – резко повернулся Зайцев к бомжу, чутко уловив в его последних словах тот смысл, который ему был нужен.

– Убийца.

– Так, – крякнул Зайцев.

– Парик чуть не потерял. Так что длинноволосого тебе искать не надо. Пустое.

– Не понял!

– Когда он через кусты проходил, руку на голове держал… Боялся, что парик веткой сорвет.

– Так. Да ты, я смотрю…

– Дождь тогда шел, – перебил бомж невозмутимо. – Совсем небольшой дождь. Даже зонтик не было надобности раскрывать.

– А одет? Во что он был одет?

– Неважно одет… Какой-то плащик, без карманов опять же…

– Слушай, Ваня. Говори толком! Что значит – без карманов? Не бывает плащей без карманов!

– Бывают, – тяжко вздохнул бомж и поднялся со скамейки, видимо, устал от непонятливости капитана. – Срезал он карманы, срезал. Чтоб удобнее пистолет под плащом держать, чтоб глушитель не мешал… Усек? Сигареткой-то еще угости, а?

Но Зайцев, увлеченный открывшимися перед ним возможностями, даже не услышал этой негромкой просьбы. Сорвавшись с места, он помчался в свои следственные полицейские коридоры отдавать приказы, составлять планы перехвата и производить другие важные следственные мероприятия.

– Ну-ну, – сказал, глядя ему вслед, Ваня и тяжелой неторопливой походкой направился к железным гаражам, между которыми он и втиснул свой тюфяк, подобранный как-то у мусорных ящиков.

На следующее утро капитан Зайцев примчался во двор, не скрывая своего нетерпения. Он тут же бросился к гаражам, но в знакомой щели бомжа не было. В беспомощности оглянулся по сторонам – старушки были на месте, у песочницы.

– Где Ваня? – спросил он, подходя.

– Ваня? – удивились старушки.

– Ну, бомж! Бомжара ваш родной! Где он?

– Неужто натворил чего? – опасливо спросила старушка побойчее.

– Пока нет, только собирается. Так где же он?

– Может, в подвале?

– А как попасть в подвал?

– Это только Ваня знает, – рассудительно заметила старушка. – У него туда свой ход, свой выход… Вряд ли кто вам подскажет. Дожидаться надо.

Бомжа Ваню Зайцев нашел возле продуктового магазина. Тот сидел в сторонке на траве, не решаясь расположиться на скамейке, будто заранее признав, что скамейка не для него – скамейка для людей порядочных и законопослушных. Ваня пил молоко из надорванного пакета и закусывал булкой, отрывая от нее ломти и, не торопясь, отправляя их в рот.

– А, капитан! – сказал он улыбчиво. – Присаживайся! – И гостеприимно похлопал ладошкой по траве. Зайцеву ничего не оставалось, как присесть рядом.

– Как успехи? – спросил Ваня. – Поймал?

– Кого?

– Убийцу.

– Нет. – Зайцев помолчал. – А ведь ты не все мне вчера сказал.

– Ты так торопился, капитан… Угощайся. – Бомж протянул Зайцеву пакет с надорванным уголком.

– Спасибо. Сыт.

– Как знаешь. – Запрокинув голову, Ваня влил в себя большой глоток молока. Потом как-то неожиданно перестал жевать и задумался, уставившись в пространство. – Законы мести, – произнес он странные слова и опять все свое внимание обратил на пакет с молоком и растерзанную булку.

– Продолжай, Ваня, – терпеливо сказал Зайцев.

– Есть, капитан, законы мести… Человек подчиняется этим законам, даже не зная об их существовании. Они выше нашего понимания. Они сильнее нас. И справедливее, хотя, как мне кажется, не все со мной согласятся. – Бомж взмахнул рукой с зажатой в кулаке булкой и замер на какое-то время в позе греческого бога.

– Вчера ты что-то говорил про дождь, – напомнил Зайцев.

– Дождь – это очень важно, – кивнул бомж, – может быть, это самое важное обстоятельство… Хотя и не все одобрят ход моих мыслей. Да я, собственно, к этому и не стремлюсь.

– К чему? – чуть было не сорвался Зайцев.

– К тому, чтобы все со мной соглашались. Это плохо, когда все головами кивают.

– Почему?

– Потому что во всеобщем согласии обязательно присутствует лукавство. Невозможно такое, чтобы все во всем были едины. Ведь люди-то разные. – Взгляд бомжа опять остановился, устремленный в пространство. – А дождь – это хорошо, я люблю дождь, хотя последнее время он доставляет мне много хлопот. Но так было не всегда.

– Так что дождь?

– Во время убийства шел дождь.

– И о чем это говорит?

– Это говорит о том, что невозможно предусмотреть все. Предусмотреть все не может никто. – Бомж помолчал. – Но пару ударов я в своей жизни все-таки пропустил, пару хороших таких ударов. Можно сказать, подлых.

– И в результате? – Зайцев решил вытерпеть этот разговор до конца.

– А результат, капитан, ты видишь перед собой. – Бомж снова, в который уже раз, вскинул правую руку вверх, отнеся ее чуть назад. – Плохой результат. Отрицательный. Но самое печальное в том, что он окончательный. Как говорят в ваших кругах, обжалованию не подлежит.

– Это плохо, – сочувственно вздохнул Зайцев. – Так что дождь?

– А, – оживился Ваня. Он, не отряхиваясь, поднялся, бросил в урну пустой пакет из-под молока и улыбчиво обернулся к Зайцеву, все еще сидевшему на траве. – Пошли, покажу, – и поплелся к дому, у которого сутки назад произошло убийство.

Зайцев пошел следом. Он уже убедился, что любое его слово, замечание вызывает у бомжа какой-то странный поток рассуждений, и каждый раз в самую неожиданную сторону. Но в то же время Зайцев видел, что мысль бомж держит. Вот и сейчас случайно брошенные слова о дожде как-то откликнулись в сумеречном сознании этого странного человечка.

– А раньше ты чем занимался? – спросил Зайцев, когда молчать уже стало невозможно.

– Цефеиды, – ответил бомж и ничего больше не добавил.

Зайцев это слово слышал впервые, но уточнять ничего не стал, опасаясь, как бы его вопросы не увели Ваню в сторону.

Бомж шел впереди, заворачивая носки ботинок внутрь, Зайцев шел сзади, маясь от неопределенности. Так они вошли во двор, миновали крыльцо, на которое рухнул пронзенный тремя пулями Федя Агапов, свернули за угол, прошли сквозь жиденький кустарник и оказались на проезжей части.

– У убийцы легкая походка, – сказал бомж, глядя в асфальт под ногами.

– Ишь ты, – это все, что мог ответить Зайцев.

– Опасность деяния придает телу легкость, способность передвигаться быстро и бесшумно. – Ваня старательно высматривал что-то на асфальте и наконец остановился, увидев то, что искал.

– Вот здесь, – сказал он и ткнул пальцем себе под ноги. Зайцев молчал. – Здесь стояла его машина.

– Чья машина?

– Убийцы. Он оставил ее здесь, а сам прошел во двор. Накрапывал дождь, небольшой такой дождь…

– Да, я помню.

– А машина стояла здесь. И под ней образовалось сухое пятно на асфальте. Границы пятна я отчеркнул куском кирпича. Вот мои черточки. Если у тебя, капитан, под подозрением будут десять машин, то по размеру сухого прямоугольника ты всегда можешь выбрать одну.

– Разумно, – кивнул Зайцев. – Но у меня под подозрением нет ни одной машины.

– Это плохо, – огорчился бомж.

– Но за помощь спасибо.

– А ты не торопись, капитан, смеяться. Смеяться – оно нетрудно. Я тоже в свое время весело смеялся. Можно даже сказать – заразительно. А то и безудержно. И пропустил пару ударов. До сих пор продохнуть не могу. Дышу теперь наполовину… на большее сил не хватает. Да и не хочется. Дышу и дышу. – Устав от длинной речи, бомж сел на бордюр и похлопал ладошкой по бетонному блоку, приглашая Зайцева присесть. Зайцев сел на бордюр с тяжким вздохом.

– Убийца здесь не живет, – продолжал бомж. – Он этих мест не знает. Если бы знал, вел бы себя не так. Но, с другой стороны, законы мести диктуют свои условия, иногда они просто вынуждают человека поступать опрометчиво.

– Надо же, – откликнулся Зайцев.

– Видишь, капитан: мы сидим на бордюре, а твоего затылка касаются веточки кустарника. Касаются?

– Касаются.

– Раньше здесь, вдоль кустарника, проходил забор. Какой-то хозяйственный мужик из этого дома забил железные уголки и натянул на них проволоку. Сечешь? Чтобы машины не заезжали на траву, чтобы глупые пешеходы не вытаптывали кустарник…

– Понимаю, – перебил Зайцев.

– Не менее хозяйственные мужики проволоку давно сорвали, уголки повыдергивали… Но некоторые остались. Когда мужик эти штыри кувалдой в землю забивал, уголки в месте удара сплющивались и на срезе возникали этакие отогнутые острые лепестки. Понимаешь, о чем я говорю?

– Стараюсь, – скучая, ответил Зайцев.

– Это хорошо. Так вот, кустики разрослись и скрыли оставшиеся штыри. Со стороны дороги они не видны.

– И? – теряя терпение, произнес Зайцев.

– И человек, который решит оставить машину у обочины, человек, который решит поплотнее прижаться к бордюру… для безопасности… – пояснил бомж. – Так вот, он может запросто машину свою об этот острый металлический лепесток оцарапать.

– И?

– И на столбике в таком случае останутся следы краски, в которую выкрашена машина. А на машине, в свою очередь, останется царапина. С правой стороны. – Подобрав какой-то прутик, бомж бездумно водил им по асфальту, рисуя на пыли наплывающие друг на друга круги. – Это цефеиды, – пояснил он Зайцеву, указывая на свой рисунок.

Но капитан его не слышал. Некоторое время он сидел, совершенно окаменев, глядя прямо перед собой на проносящиеся мимо машины, потом порывисто встал, вернее сказать, вскочил и начал быстро-быстро обшаривать кусты.

Он сразу нашел столбик, о котором говорил бомж. Осторожно отведя ветки, наклонился и увидел, все-таки увидел еле заметную желтую полоску на ржавом металлическом уголке.

– Боже! – потрясенно прошептал Зайцев. – Ведь и на машине осталась царапина!

– На правой стороне, – без выражения подтвердил бомж, поднимаясь. – Будь здоров. – И, заворачивая носки разбитых ботинок внутрь, он поковылял к своей щели между гаражами. Его подстилку последнее время облюбовали дворовые собаки, но бомжа это не огорчало. Случалось, он даже не прогонял их, просто просил потесниться, и те прекрасно его понимали. Но Зайцев, увлеченный находкой, даже не нашел в себе сил ответить, только махнул рукой – дескать, и ты будь здоров.

Прошло несколько дней. Зайцев сразу нашел бомжа между гаражами. Ваня лежал, свернувшись калачиком, а у ног его пристроилась какая-то дворняга. Бомжу было неудобно, он подтягивал к себе коленки, но собаку не прогонял и смотреть на мир тоже, видимо, не желал. Зайцев постоял некоторое время в раздумье, не зная, как поступить.

– Здравствуй, Ваня! – сказал он громко и внятно.

Бомж пошевелился, поворочался и все так же, с подтянутыми к подбородку коленями, изловчился повернуть голову и взглянуть на пришельца.

– А, – прокряхтел он, стараясь приподняться и сесть на своей затертой подстилке. Это ему удалось, но не сразу. Собака, видимо, зная отношение к себе, даже не подумала отойти в сторону. – Ты его поймал?

– Нет.

– Это плохо. Убийц, даже таких, все равно нужно отлавливать.

Зайцев молчал. Что-то в словах бомжа показалось ему странным, что-то не вписывалось в привычное понимание.

– Садись, капитан. – Осторожно сдвинув собаку в сторону, бомж привычно похлопал ладошкой по теплому еще месту на подстилке. Зайцев поколебался, оглянулся по сторонам – не видит ли кто его позорища, но все-таки сел, брезгливо подвинувшись от того места, где только что лежала собака.

– Как-то непонятно ты выражаешься, – проворчал он. – «Даже таких убийц надо ловить…» Каких – таких? Он что, лучше всех прочих?

– Конечно, – ответил бомж.

– Почему?

– Мне кажется, что у него… нравственность.

– Ни фига себе! – воскликнул потрясенный Зайцев. – Всадить человеку в грудь три пули, оставить вдову и трех сирот… И после этого ты говоришь о нравственности?!

– Угости сигареткой, капитан, – миролюбиво сказал бомж.

Зайцев вынул пачку, вытряхнул наружу кончик сигареты, но тут же спохватился и протянул бомжу всю пачку.

– Бери, – сказал он. – Кури.

– Ну вот, ты и расплатился со мной.

– За что?

– За наши милые беседы.

– Ну, ты даешь, Ваня!

Затянувшись несколько раз, вежливо выпуская дым вверх, бомж уставился в ржавую стену гаража, которая простиралась прямо перед его глазами. Вряд ли он видел перед собой металлический лист, и слова, которые он произнес, подтверждали это предположение:

– Скажи, капитан… Тебе приходилось мстить?

– Что?!

Бомж снова затянулся сигаретой.

– Я, конечно, пропустил в своей жизни пару ударов, пропустил… И знаешь, они давали мне право пустить пулю в лоб тому или иному… Но сплоховал. Слабину дал. А надо было, ох, надо… Результат ты видишь. Нельзя в таких случаях… Нельзя.

– Что «нельзя»?

– Слишком долго думать.

– А что надо? Стрелять?!

– Да, – спокойно кивнул бомж. – Именно так. Стрелять. Пуля – дура, сказал Александр Василич… но исполнительная дура. Не надо ей мешать. Пусть она делает то, что ей положено, для чего, собственно, она и предназначена. Справится.

– Ваня! – громко сказал Зайцев. – Что-то ты не в ту степь!

– Нет, – бомж покачал немытым указательным пальцем из стороны в сторону. – Это ты, капитан, не из той степи пришел. Месть – святое дело, у мести свои законы, и они ничуть не слабее твоих, капитан. Твои придуманы, навязаны, а законы мести складываются сами. Как вырастают горы при землетрясениях, как наполняются океаны, как наступает рассвет… Или закат.

– Не о том мы с тобой, Ваня, говорим. – Зайцев сделал попытку направить бомжовую мысль в нужную для себя сторону.

– Нет, капитан, – твердо произнес бомж и взглянул на Зайцева каким-то новым, незнакомым взглядом – острым, ироничным, почти насмешливым. – Месть обязательно должна быть сильнее нанесенной обиды, нанесенного оскорбления. Посеявший ветер пожинает бурю. Месть предполагает, что жертва должна знать, откуда удар, за что, кто его наносит, – это закон. Безымянной, анонимной месть быть не может. Обидчик обязан знать, кто его наказывает, иначе это не месть.

– Видишь ли, Ваня…

– Погоди, – жестко сказал бомж, и Зайцев понял, что нисколечко не знает этого человека. Перед ним сидел не безвольный, сдавшийся бомжара, потерявший себя и человеческий облик. – Месть не имеет срока давности. Десять лет пройдет, двадцать – обида не исчезает, она окаменевает. И становится вечной – до тех пор, пока сам обидчик помнит о ней, она возможна и необходима. Что, собственно, и произошло, – устало закончил бомж.

– Если обида может быть вечной, если месть возможна и через двадцать лет, что же тебе мешает ответить на те удары, которые ты получил?

– А духу нету, – весело рассмеялся бомж, разведя руки в стороны. – Дух, капитан, вышел, нету его. А в нашем случае, – бомж кивнул в сторону ступенек, – дух сохранился.

Зайцев молчал некоторое время, прикидывая, какой вопрос сейчас уместнее задать, и вдруг до него дошло, что вопрос ему уже подсказан.

– Ты хочешь сказать… – начал было Зайцев, но бомж решительно его перебил.

– Да, – отрывисто сказал он. – Это была месть. Убитый и убийца знали друг друга. И давно. Они должны были встретиться, должны были пересечься. В прошлом году, в этом, в будущем… Что, собственно, и произошло, – повторил он.

– Не исключено, конечно, – вяло протянул Зайцев, и эти его слова, кажется, задели бомжа.

– Они хорошо знали друг друга, убитый и убийца. Они встречались раньше, не знаю, что встало между ними – женщина, карьера, деньги… А что еще может быть? – доверчиво спросил бомж. – А больше ничего нет. Нет больше ничего, что давало бы право стрелять. Я видел, как это произошло. Они обменялись какими-то словами. Убийца мог все сделать гораздо проще и безопаснее для себя, он мог выстрелить ему в голову, когда тот еще сидел в машине, – стекло было опущено. Но он этого не сделал. Ему важно было, чтобы Агапов узнал его, чтобы Агапов понял, кто его убивает. Для убийцы это было важнее всего, именно это, капитан. Знаешь, что я тебе скажу… Я вот что тебе скажу… Я тебе такое скажу…

– Внимательно тебя слушаю, – пробормотал Зайцев, потрясенный непробиваемой логикой бомжа.

– Ты что-то говорил о вдове… Так вот, если ты пойдешь к ней… В семейных фотоальбомах можешь увидеть убийцу – не портрет, нет, хотя и это не исключено. Скорее всего, ты увидишь его на общих снимках, где-нибудь рядом, сбоку, за спинами других людей. Но ты встретишься с ним взглядом. И вы поймете друг друга. А вдова… Вдова сама назовет его имя.

– Думаешь, я его узнаю?

– Ха! Он тебя узнает. Поговори со вдовой. Какие вопросы задать, как истолковать ее ответы, ты знаешь лучше меня. Вас, наверно, этому учат… Да, а что с поцарапанной машиной?

– Нашли. И царапину на ней нашли… Но пользы от этого мало – угнанной оказалась машина. Хотя отпечатки пальцев остались, хорошие отпечатки.

– Пригодятся?

– Когда будет кому эти отпечатки предъявить.

– Ну ни пуха, – сказал бомж и как-то легко, естественно упал на бок, подтянул колени к подбородку, закрыл глаза и затих.

Посидев некоторое время рядом, Зайцев поднялся, отряхнул штаны и направился к выходу со двора. Оглянувшись, он увидел, что собака снова подошла к бомжу и, потоптавшись, улеглась у его ног.

Они снова встретились через несколько дней. Зайцев нашел бомжа на дальней скамейке в глубине двора. Уже знакомая ему собака лежала рядом, свернувшись на опавшей листве. Сам бомж вытянулся на скамейке и, закинув руки за голову, смотрел в ясное небо светлыми пьяными глазами. Возле скамейки, аккуратно приставленная к ножке, стояла наполовину опорожненная бутылка портвейна. Услышав шаги, бомж повернул голову. Узнав капитана, медленно приподнялся, сбросив ноги со скамейки.

– Садись, капитан… Выпить хочешь?

– Хочу, но не буду. День впереди.

– Это правильно, – одобрил бомж. – А я выпью. – И, нащупав бутылку под скамейкой, он запрокинул голову и отпил несколько глотков. – Ну, давай, рассказывай.

– А чего рассказывать-то?

– Как жизнь протекает. Вот у меня, например, она вытекает. Как из дырявой посудины.

– Это плохо, – сказал Зайцев.

Откинувшись на спинку скамейки, бомж смотрел в небо с таким напряженным вниманием, будто видел что-то важное для себя, будто происходили там события, которые имели к нему прямое отношение. Не выдержав, Зайцев тоже посмотрел в небо, но не увидел ничего, кроме редких белых облаков на блекло-синем, уже почти осеннем фоне.

– Я немного поддал, – проговорил бомж. – У меня такое ощущение, будто сегодня какая-то дата… То ли день рождения, то ли еще что-то печальное… Вспомнить не могу, поскольку не знаю, какое сегодня число… Но ощущение в теле есть… А у меня дети были, прекрасные дети… Красивые, умные, любящие…

– Что же с ними случилось?

– Ничего. Выросли. Повзрослели. Наверно, где-то живут… Радуются, грустят, плодятся… Ты его поймал?

– Поймал, – кивнул Зайцев.

– Сопротивлялся?

– Нет.

– Отпирался?

– Нет.

– Из прошлой жизни пришел?

– Да, ты был прав.

– В альбоме нашел его мордашку?

– Нашел.

– Агапов его обидел?

– Да.

– Женщина? Деньги?

– И то и другое.

– Значит, он тоже пропустил пару ударов…

– Кто?

– Убийца.

– Да, – кивнул Зайцев. – Послушай… А кто такие цефеиды?

Бомж резко повернулся к Зайцеву, с пьяной пристальностью долго смотрел ему в глаза, словно заподозрил, что тот смеется над ним. Но эта гневная вспышка, видимо, съела последние его силы.

– Образования, – ответил бомж, сникнув.

– Какие?

– Небесные.

– Ты их забросил?

– Страна их забросила. Они оказались не нужны этой стране. Развалинам мало что нужно.

– А прежней стране они были нужны?

– Да! – неожиданно заорал бомж. – Да! Позарез! Понял?! Позарез! – На этот раз в голосе бомжары явно звучал металл.

– Вот так! – И он полоснул себя ладонью по горлу. – Позарез! – И вдруг тяжело, прерывисто задышал, прижав немытые свои кулаки к глазам. Зайцев был потрясен – бомж рыдал. Он все время пытался что-то сказать, но слова не шли наружу. Наконец ему удалось произнести нечто внятное.

– Снятся, – выдавил он из себя.

– Кто снится?

– Цефеиды.

– Они тебя любят? – растерянно спросил Зайцев.

– Я их люблю, – твердо и внятно произнес бомж. – Я.

– Это хорошо, – кивнул Зайцев, совершенно не представляя себе, что еще можно сейчас произнести.

Мимо прошли парень с девушкой, молча поднялась и ушла собака, чуть поодаль на такой же скамейке расположились два мужика. Не произнося ни слова, распили бутылку водки, закусили хлебом, колбасой и тоже ушли. Зайцев и бомж все это время сидели на месте и смотрели в пространство.

– Нас всех разогнали, но бомжарой стал только я… Видимо, послабее оказался. Хотя вся группа на мне держалась. Идеи, доклады, публикации… Пустое все это, пустое.

– Слушай, может быть, я смогу что-нибудь сделать для тебя? – спросил Зайцев.

Бомж помолчал.

– Знаешь, капитан, – сказал он, оживившись. – Если можешь, будь добр, принеси мне пакет молока, а то у меня в кармане ни фига… Только… это… не бери жирного… От жирного я полнею.

P.S.

Цефеиды – загадочные двойные звезды, изредка встречающиеся во Вселенной. Соприкасаясь, они тем не менее не сливаются и вращаются вокруг общего центра. Объяснить их природу ученые пока не могут.

Опять бомжара

Все началось, как это всегда и бывает, на ровном месте, из ничего или, точнее сказать, с сущего пустяка. Евгений Леонидович Тихонов вернулся домой чуть позже обычного, позже ровно на одну кружку пива, которую он выпил по дороге с приятелем, присев у какого-то столика в каком-то сквере. Пиво оказалось достаточно острым, достаточно холодным и на вкус не слишком уж отвратным. Нормальное пиво. Выпили с пакетиком соленых сухариков, молча выпили, не о чем было говорить. Работал Тихонов на автобазе механиком, его приятель тоже работал на этой же автобазе и тоже механиком.

Рабочий день закончился, солнце садилось между домами, прохожие неслись куда-то по дурацким своим делам, и оба механика молча и бездумно потягивали пиво, время от времени бросая в рот брусочки соленых сухариков.

– А ничего пиво, – сказал Тихонов.

– Вполне, – ответил приятель.

– Сейчас домой?

– А куда же еще…

– Я тоже.

Такой вот разговор, если его можно назвать разговором. Правда, промелькнули все-таки слова, в которых при желании можно было услышать какой-то смысл, хиленький такой смысл, но все-таки хоть что-то…

– Может, на рыбалку в выходной?

– Можно.

– В Михайловку?

– Сговоримся, время есть.

Тут даже неважно, кто из приятелей какие слова произнес. Каждый из них мог произнести любые из этих слов. И на рыбалку они могли поехать, а могли и не поехать – их уговор, если это можно было назвать уговором, тоже не имел никакого значения. Жизнь у обоих протекала однообразная, скудная, унылая, и ничего в ней, в этой жизни, особенно не затрагивало ни одного, ни другого. И эта вот кружка пива после работы по дороге домой была для каждого, в общем-то, самым ярким впечатлением дня.

– Может, еще по одной? – предложил Тихонов.

– Да нет, не хочется, – отказался приятель.

Посидев еще некоторое время перед пустыми кружками, они как-то одновременно почувствовали момент, когда можно подняться и уйти. Так они и сделали. Выйдя из сквера на асфальтированную дорожку, они оба одновременно и молча махнули друг другу руками и разошлись в разные стороны. До утра, когда они снова увидят друг друга в проржавевшей мастерской, забитой забарахлившими машинами.

Открыв входную дверь квартиры, Тихонов шагнул в темную прихожую и тут же, споткнувшись обо что-то, почти грохнулся на пол, но успел, расставив руки в стороны, ухватиться за куртки, висящие на вешалке. Он чертыхнулся, оглянулся и увидел, что споткнулся о ящик из-под посылки – младший сын играл с этим ящиком, воображая его машиной, каретой, клеткой для кота и вообще всем, чем только угодно. В сердцах Тихонов поддал этот ящик, выбросив его на середину комнаты.

Средний сын, сидя на диване и положив на колени гладильную доску, делал уроки, старшая дочь пристроилась у подоконника – с чем-то она там возилась. Может, уроки делала, может, записки кому-то писала. Да, она была в том возрасте, когда юные девушки уже начинают писать тайные свои записки.

– Так, – сказал Тихонов и прошел на кухню.

Жена Зинаида смотрела телевизор. Молча, неотрывно, с совершенно пустыми глазами, поскольку ничего она в эти минуты на экране не видела, а там неимоверной красоты женщина показывала блестящие, струящиеся свои волосы, лодыжки, коленки, подмышки и все остальные потрясающей красоты выпуклости и впадины, которые, собственно, и создавали впечатление жизни достойной, прекрасной и совершенно недоступной.

– А ящик в чем виноват? – спросила Зинаида, не отрывая взгляда от экрана.

– А ни в чем, – ответил Тихонов.

– Ну и нечего, – равнодушно произнесла жена. – Тоже еще…

Когда-то, лет пятнадцать назад, Зинаида имела соблазнительный носик, который вполне можно было назвать вздернутым, в моде были такие носики, ими обладали знаменитые актрисы, певицы и даже победители конкурсов красоты. Но сейчас на Тихонова смотрели с лица жены только две круглые дырки – все, что осталось от вздернутости.

Да, ребята, да! Тихоновы жили в однокомнатной квартире. Комната около восемнадцати метров, кухня – меньше пяти, туалет и ванная совмещены, балкон не достигал и двух квадратных метров, а остальное нетрудно себе вообразить. В таких случаях, как известно, жизнь определяет не характер жильцов, не их воспитание или образование, жизнь определяет количество квадратных метров, именно вокруг этого вертятся все разговоры, мечты и надежды, и даже исчезнувшую вздернутость носика Зинаиды тоже можно поставить в вину этим злосчастным метрам.

Бывает, что делать, что делать…

– Как прошел день? – спросила Зинаида, глядя на радужные рекламные картинки на экране.

– Нормально. – Тихонов присел на табуретку, с трудом втиснувшись между столиком и холодильником.

– Случилось что-нибудь радостное?

– Пиво с Колей выпил по дороге.

– Хорошее пиво?

– Среднее.

– Принес бы бутылочку.

– А мы разливное пили.

– Ну, что ж… Главное – было бы что ответить. Родня звонила. Приветы тебе.

– Чья родня? – Тихонов тоже включился в телевизионную рекламу. Яркие картинки и разноцветные блики проносились по лицам супругов одновременно, делая их неразличимо похожими друг на друга. Конечно, Зинаида дерзила в разговоре, конечно, давала понять, что Тихонов что-то там не сделал, в чем-то провинился, в чем-то перед ней если и не виноват, то укорить его все равно есть за что.

– Не моя же! – дернула плечом Зинаида и уселась поудобнее на кухонной табуретке с подкашивающейся ножкой.

– И что?

– Интересовались.

– Чем?

– Нашей с тобой жизнью.

– И что ты сказала?

– Я спросила, долго ли они еще собираются жить на этом свете.

– А они?

– Говорят, пока не торопимся. Послушай, Женя… Два старика живут в трехкомнатной квартире. А ты, их ближайший родственник с семьей из пяти человек, в однокомнатной. Не кажется ли тебе, Женя, что они могли бы предложить нам поменяться квартирами?

– Так не делается.

– Почему? Женя, почему?

– Потому.

– Когда им что-то нужно, ты ведь несешься.

– Не так-то я уж и несусь.

– А Катя замуж собралась.

– Надо же!

– Но жить им негде. И так будет всегда. А мужики наши подрастают. А мы с тобой стареем. А спать нам с тобой негде.

– Спим же…

– Так муж с женой не спят. Муж с женой спят совсем иначе. Я уже забыла, какой ты. А ты забыл, какая я. – Зинаида все так же неотрывно смотрела в экран телевизора, и разноцветные блики все так же проносились по ее лицу, создавая игру бликов радостную, почти карнавальную.

– Ты права, Зина.

– А ты не прав. Так нельзя.

– А как можно?

– Как угодно. – Последние слова Зинаида произнесла совершенно без всякого выражения. – Как угодно, – повторила она. – Здесь не может быть никаких сомнений, колебаний, раздумий и прочего дерьма. На кону жизнь твоих детей, Женя. Они уже сейчас убогие какие-то. К ним никто не может прийти. Поэтому и они ни к кому не ходят. Они никогда не поднимутся. У них характер людей, выросших в однокомнатной квартире с совмещенным санузлом.

– Сейчас многие ломают перегородки между туалетом и ванной, на Западе вообще этих перегородок не делают, – усмехнулся Тихонов. – Появляется больше места.

– Подумай, Женя, о том, что я сказала. Это не настроение сегодняшнего дня… Это настроение последних десяти лет.

– Мы с Колей на рыбалку собрались.

– Значит, будем с рыбой.

– В эти выходные и поедем.

– Возьми пацанов с собой.

– Возьму.

– Мы с Катей хоть дух переведем.

– Переведите. – Тихонов встал, подошел к газовой плите, открыл крышку кастрюли – на него дохнуло запахом тушеной картошки. – О! – обрадовался он. – Что же ты молчишь?!

Следователь Зайцев еще раз обошел всю квартиру, заглянул в ванную, в туалет, внимательно осмотрел все три комнаты и с тяжким вздохом опустился на старенький продавленный диван. Перед ним почти у его ног лежали два трупа – старика и старухи. Старику выстрелили в затылок, и выходное отверстие полностью обезобразило лицо. Старуха получила свою пулю в спину. Было это немного странно, но не настолько, чтобы сразу можно было понять – что же здесь, в конце концов, произошло.

Зайцев еще раз окинул взглядом комнату. Тела были распростерты на полу, скатерть со стола тоже была сдернута на пол, вокруг лежали тарелки, блюдца, недопитая бутылка водки, из которой, кажется, даже сейчас продолжала вытекать прозрачная жидкость, из стенки были выдернуты все ящики, их содержимое было разбросано по полу – видимо, убийца что-то искал, что-то его интересовало в этих ящиках. А что можно искать в квартире двух стариков? Зайцев похлопал по дивану ладошкой, ощупал выпирающие пружины и беспомощно вздохнул.

– Ни фига не понимаю, – сказал он. – Как говорил какой-то классик, ум меркнет.

– Разберемся, – ответил эксперт с фотоаппаратом.

Он уже отщелкал, наверно, целую пленку, заходя с разных сторон к распростертым телам хозяев.

– Что отпечатки? – спросил Зайцев.

– Есть отпечатки, капитан. Есть.

– Хорошие?

– Разные.

– Это как понимать?

– Смазанных много. Как говорят ученые люди – не поддающиеся идентификации.

– А так бывает? – вежливо поинтересовался Зайцев – пустоватый разговор был ему неинтересен.

– Все бывает, капитан, все бывает. – Эксперт тоже разговаривал как-то механически, слова произносил первые, какие только подворачивались. – Отпечатки есть, но бесформенные. Убийца был в перчатках.

– Значит, не бытовуха, – пробормотал Зайцев.

– Какая бытовуха, если в затылок стреляют! – хмыкнул эксперт. – При бытовухах ножом полосуют, топором, вилкой… А тут все грамотно, продуманно, можно сказать.

– А почему в затылок? – уныло спросил Зайцев.

– Есть только один человек, который ответит тебе на этот вопрос. – Эксперт оторвался наконец от видоискателя фотоаппарата. – Помнишь, ты как-то общался с одним бомжарой? Удивительной проницательности человек… Помнишь? Бывший звездочет или что-то в этом роде.

– Да какой бомжара, господи! – простонал Зайцев. – Только бомжары здесь и не хватало. Тогда все происходило у него на глазах, много ума не надо.

– Не знаю, не знаю, – с сомнением проговорил эксперт, сворачивая свою аппаратуру. – Но вспомнился мне тот мужичок, вспомнился. А, капитан? – Эксперт, полноватый парень в очках, весело выглянул уже из коридора. – Ты помнишь двор, в котором бомжара обитает?

– Помню, – хмуро ответил Зайцев. – Соседи ничего не видели, не слышали, отпечатки смазаны, а те, что остались, наверняка принадлежат хозяевам.

– Конечно! – откликнулся эксперт.

– Когда все это произошло, тоже можно только догадываться, только предполагать, – продолжал причитать Зайцев. – Что искали, что нашли, зачем было убивать… А ты говоришь – бомжара… Какой бомжара! – ворчал Зайцев, наблюдая, как санитары выносят трупы несчастных стариков.

На этот раз бомжа Ваню Зайцев нашел в подвале дома, возле которого когда-то произошло убийство предпринимателя. Ваня лежал на задрипанной кушетке, подобранной, скорее всего, на соседней свалке. Закинув руки за голову, он бездумно смотрел в бетонный потолок. Сквозь зарешеченное окно в подвал проникал слабый свет, но Зайцев, уже успев привыкнуть к полумраку, сразу увидел Ваню и, подойдя, присел на перевернутый деревянный ящик.

– Здравствуй, Ваня, – сказал он громко и внятно. Бомж чуть вздрогнул от неожиданности, повернул голову, долго всматривался в капитана и наконец узнал.

– А! – сказал он даже с некоторым облегчением. – Явился – не запылился… Давно я тебя не видел, заглянул бы как-нибудь.

– Вот и заглянул.

– Это хорошо… Как там, в большом мире?

– Все по-прежнему.

– Убивают?

– Еще больше, чем раньше.

– А что на кону? Деньги? Женщины? Карьера?

– Всего понемножку.

– Значит, ничего не меняется, – вздохнул Ваня и снова оборотил свой взор на потолок. – Закурить дашь?

– Дам.

– Может, и портвейну принес?

– Не сообразил.

– Это плохо, – без сожаления сказал Ваня. – Значит, чуть позже принесешь… Принесешь?

– Принесу.

– Это хорошо. Так чего там у тебя случилось?

– С чего ты взял?

– Если б не случилось, не пришел бы. Верно говорю?

– Верно, – помолчав, ответил Зайцев. – Как цефеиды? Снятся?

– Не надо, – строго сказал бомж. – Это не тема.

– Извини.

– Да ладно… Ты когда шел сюда, котенка не встретил? Черно-белый такой, пестренький… Не попался под ноги?

– Вроде нет…

– Котенок пропал… как в детских стишках… У старика и старухи был котеночек черноухий, черноухий и белобокий, чернобрюхий… И еще там какой-то. Забыл. Жалко, мы с ним хорошо поладили…

– Кстати… – Зайцев помолчал, колеблясь, правильно ли он поступает, но решил все-таки произнести слова, которые вертелись у него на языке: – Обоих убили. И старика, и старуху.

– Насмерть? – поинтересовался бомж.

– Да.

– Это плохо.

– Ему в затылок выстрелили, а ей в спину. Хорошо так выстрелил кто-то, в сердце попал. Они не мучились, даже, наверное, не поняли, что произошло. Были – и нету.

– На улице, в лесу? На даче?

– В собственной квартире.

– Хорошая квартира? – безразличным тоном спросил бомжара.

– Ничего квартирка… Занюханная немного, но место хорошее, тихое, от центра недалеко. И наследников нету.

– Так не бывает, – обронил бомж. – Найдутся.

– Я искал.

– В паспортном столе? В адресных книгах? Через милицию?

– Да, – растерянно проговорил Зайцев. – А где же еще?

– Ты их почту посмотри, поздравительные открытки… С Новым годом, с Восьмым марта, с Днем Красной армии… Там наследников искать надо.

– А знаешь, мысль неплохая, – с надеждой проговорил Зайцев.

– А плохих мыслей и не бывает. Бывает мысль, а бывает ее отсутствие.

Зайцев помолчал, окинул взглядом помещение, неплохое, в общем, помещение, и сухое, и тихое. Сумрачное, правда, но, видимо, к этому можно привыкнуть.

– Ваня, у тебя как со временем сейчас?

Бомжара замер на какое-то время, потом как-то резковато приподнялся, сел, сбросив ноги на пол, и уставился на Зайцева с неподдельным изумлением.

– Как у меня со временем? – переспросил он. – Ну знаешь, капитан, более глупого вопроса я в своей жизни, и в той, что раньше была, и в этой… не слышал. Тебя что, вот так прижало, что ты уже можешь такие вопросы задавать?!

– Мы недавно неплохо сработали с тобой, – примирительно сказал Зайцев. – Я подумал, может быть, стоит повторить, а?

– Повторить? – опять переспросил бомжара. – Наливай.

– За этим дело не станет. – Зайцев опять помолчал, не зная, как произнести решающие слова. – Может быть, проедем сейчас на ту квартиру?

– На какую?

– Ну… Где убили старика со старухой.

– Они до сих пор там лежат?

– Да нет… Трупы вывезли. Но все остальное в неприкосновенности.

– Послушай, капитан… – Теперь уже в некотором затруднении замолчал бомж. – Ты ведь не видел меня при ярком солнечном свете… Мы не пара с тобой, ох не пара. Ты вон какой нарядный – при белой рубашке, при глаженых штанишках… Это уже новая форма, полицейская?

– Прежняя, новую еще шьют.

– А от меня запах, – с некоторой капризностью в голосе сказал бомж.

– Знаешь, Ваня, после того запаха, которого я нанюхался в той квартире, твой запах – это «Шанель» номер пять.

– Ты когда-нибудь нюхал «Шанель» номер пять? – спросил бомж.

– Нет, – признался Зайцев.

– А я женщинам дарил. – Бомж застыл, уставившись в зарешеченное окно, будто видел там картины прошлой своей жизни, когда он дарил красавицам французские духи, они весело смеялись, целовали его, прижимались к нему, полные восторга и любви. – Не часто, нет. «Шанель» часто дарить – это дурной тон, да и денег никаких не хватит… Но было, капитан, было.

Всмотревшись в лицо бомжа, Зайцев увидел вдруг, как две одинокие слезинки выкатились из его глаз, скользнули вниз по щекам и затерялись в седоватой немытой щетине.

– Слезливым стал, – проворчал, смутившись, бомж и поднялся со своей кушетки. – Пошли. Чего не бывает, может, слово какое дельное скажу. Ты же за этим меня зовешь?

– Пошли, Ваня. – Зайцев первым направился к выходу.

– Когда долго смотришь на звезды, лучше понимаешь людей, – проговорил за зайцевской спиной бомжара.

– Почему? – обернулся Зайцев.

– Они уже не кажутся тебе венцом природы. И слова их ты воспринимаешь только так, как они звучат. И никак иначе. Тебе нет надобности наделять людей своими собственными достоинствами и недостатками. Поскольку после общения со звездами не остается собственных достоинств и недостатков. Ты уже как бы и не совсем человек. Хотя и сохраняешь способность к деторождению, можешь подарить «Шанель»… Еще там кое-что осталось… Но немного, нет. Только самое главное, только самое главное, – повторил бомж, когда он с Зайцевым уже оказался на ярком солнечном свете. – Посидим, – попросил бомж и присел на разогретый солнцем бордюр. – А то после подвала я ничего не вижу.

– Посидим, – согласился Зайцев и присел рядом. Хотя раньше, совсем недавно он бы не согласился на подобное – стоял бы, маялся, но не присел бы рядом с бомжарой.

– Дверь не взломана? – как бы между прочим, как бы скучая, спросил бомж.

– В порядке дверь.

– А как узнали?

– Соседи позвонили. Дверь оказалась незапертой.

– Что-то ценное взяли?

– Не думаю, что у них могло быть что-то ценное… Сказал же – занюханная квартирка.

– А стреляли сзади?

– Старухе в спину, в сердце попал, старику в затылок.

– Ишь ты, – усмехнулся бомжара. – Совестливый какой. Ну пошли, капитан, я уже кое-что различаю в этом солнечном пространстве… Дома вижу, деревья, людей вот пока не вижу…

– А их и нету, – заметил Зайцев. – Мы одни с тобой сидим тут, калякаем.

– Тогда ладно… А то я уж испугался – неужели, думаю, людей перестал видеть.

– Не позволят, – сказал Зайцев, сев за руль.

– Кто?

– Люди.

– Тоже верно, – согласился бомж и поднялся. – Поехали, капитан, поехали.

Бомжара, поколебавшись, сел на заднее сиденье «газика», постеснялся сесть рядом с капитаном. Позволил тому сделать вид, что он не просто едет с бомжом, нет, он как бы его доставляет в отделение, и потому самолюбие капитанское останется в целости и сохранности.

– Садись впереди, – сказал Зайцев, обернувшись.

– Ладно, капитан, ладно. – Бомжара привычно вжался в угол и как бы даже сделался невидимым в машине, во всяком случае, с улицы никто не смог бы его увидеть.

Квартира представляла собой точно такую же картину, какую оставил Зайцев несколько дней назад, закрывая и опечатывая дверь. Форточку он оставил распахнутой, и запах убийства постепенно выветрился. И трупов, конечно, уже не было, вывезли. Вместо них на полу остались лишь контуры тел, сделанные мелом. Контуры были грубы, условны, но общее положение тел все-таки передавали.

Заперев за собой дверь, Зайцев прошел в комнату, сел в угол у окна и закурил.

– Я уже здесь бывал не один раз, – сказал Зайцев. – Вряд ли увижу что-нибудь новенькое… А ты, Ваня, походи, посмотри… Чего не бывает, вдруг озарение посетит, вдруг просветление наступит.

– Наступит, посетит, – проворчал бомж и, вернувшись в коридор, внимательно осмотрел замок. Потом уже в комнате некоторое время стоял неподвижно, рассматривая меловые контуры тел. Потом, зайдя с другой стороны круглого стола, постоял у скатерти, залитой не то подливой, не то томатной пастой, шевельнул ногой бутылку, в которой еще оставалась водка, сдвинул ботинком тарелку, исподлобья посмотрел на Зайцева. – Ни одного наследника?

– Ни единого.

– Послушай, капитан… Ты поищи здесь открытки поздравительные, телеграммы праздничные, письма… Поищи. Где-то в этих ящиках они должны быть, – бомж кивнул в сторону стенки. – А я выйду на площадку покурю.

– Кури здесь… Хозяева не возражают.

– Возражают. – Бомж исподлобья глянул на капитана. – Я чую. Угости сигареткой.

Взяв у Зайцева сигаретку, бомж заглянул на кухню, потоптался там, нашел спички и вышел на площадку. Он спустился на один пролет лестницы, сел на корточки в угол, усвоив где-то эту зэковскую привычку, и замер там с видом равнодушным и даже, кажется, сонным.

С каким-то металлическим грохотом лифт остановился на той же площадке, на которой расположился бомж. Из лифта вышел плотный мужичок с хозяйственной сумкой. Впрочем, не только сумка была у него хозяйственной, у него и взгляд, и поведение тоже были какими-то хозяйскими. Увидев бомжа, мужичок остановился, некоторое время молча его разглядывал, осуждающе разглядывал: дескать, мало того, что по двору шастают, уже в дом начали проникать.

– Ну и что? – спросил мужичок напористо. – Как дальше жить будем?

– Даже не представляю, – честно ответил бомж.

– Переживаешь, значит?

– Переживаю.

– Грустишь? – уже с явным раздражением продолжал настырничать мужик.

– Грущу, – кивнул бомж. – Обоих вот убили… обоих.

– Это что же, близкие твои?

– Близкие.

– А я что-то тебя у них не встречал?

– Почти не виделись, – вздохнул бомж непритворно.

И надо же, с мужичком вдруг произошла резкая перемена – он отставил свою сумку в сторону и присел на ступеньку напротив бомжа, достал сигареты, закурил, предложил бомжу. Тот не отказался, поскольку от зайцевской сигареты остался лишь коротенький бычок.

– Ты что, войти не можешь? – спросил мужичок голосом, в котором уже не было ни настырности, ни осуждения.

– Следователь там.

– Что-то он зачастил…

– Работа такая, – чуть передернул плечами бомж.

– Жалко стариков… Мы ведь лет двадцать с ними в этом доме живем… Ни к чему не могу придраться, ни одного нарекания – представляешь?

– Представляю.

– А я ведь видел старика в день убийства, – вдруг оживился мужичок. – Да-да, видел. Он забегал ко мне на минутку. Водки просил.

– Пил?

– Да нет, гостя хотел приветить… А у него ни капли не оказалось.

– И дал ты ему водки?

– Дал… Я ему говорю: дескать, неловко, початая бутылка, как такой бутылкой можно кого-то привечать? А он говорит – неважно, сойдет. Схватил и тут же убежал. И все. Больше я его живым не видел. В затылок подонок и выстрелил. Навылет. Пуля все лицо разворотила, смотреть страшно.

– Это плохо, – сказал бомж и поднялся. – Подожди меня здесь, – сказал он мужичку. – Я быстро. Не уходи.

Бомжара с необычной для него сноровкой поднялся на лестничный пролет, вошел в квартиру, не обращая внимания на Зайцева, осторожно взял с пола бутылку с остатками водки, за самый кончик горлышка взял, чтобы не стереть отпечатков пальцев, если они там сохранились, и снова вышел на площадку.

– Твоя бутылка? – спросил он у мужичка.

Тот поднялся по лестнице, посмотрел, не касаясь бутылки, поднял глаза на бомжа.

– Моя.

– Точно твоя?

– Я же ее откупоривал.

– Старик взял ее у тебя и с ней убежал к себе?

– К себе. А что?

– Ты где живешь?

– Вот здесь, напротив старика.

– Следователь у тебя был?

– Нет, но обещал. Грозился, можно сказать.

– Будет, – ответил бомж и вернулся в квартиру к Зайцеву.

Разложив на столе обнаруженные поздравительные открытки, письма и телеграммы, Зайцев внимательно вчитывался в обратные адреса и раскладывал бумажки по стопкам. Он даже не заметил возвращения бомжа, не заметил, как тот, взяв бутылку за горлышко, куда-то с ней отлучился, а через несколько минут вернулся, положил бутылку точно на то же самое место, где она и лежала.

– Есть улов? – спросил бомж.

– А знаешь, Ваня, есть! – охотно ответил Зайцев.

– Это хорошо. – И бомж замолчал, пристроившись в уголке дивана.

Не совсем обычный образ жизни бомжа выработал в нем странную способность как бы выключаться из общего потока времени. Вот пристроился он на диване, затиснулся в самый угол между подлокотником и спинкой, и замер, кажется, навсегда. Не было ни в его позе, ни во взгляде, ни в выражении лица какой-то нетерпеливости, поспешности, желания куда-то идти и что-то делать. Его попросили прийти – он пришел, его попросили осмотреться – осмотрелся. Ему не задают вопроса – он не лезет ни к кому со своими соображениями. Спросят – ответит. Не спросят – промолчит.

– Совестливый очень, – наконец чуть слышно пробормотал бомж, похоже, для самого себя пробормотал. И только по этим двум словам можно было догадаться, что он не спит, не впал в забытье, что он о чем-то там думает. Впрочем, может быть, просто слова в его сознании, сделавшись как бы бесконтрольными, сами по себе выплывали наружу без всякой связи с происходящим. – Так не бывает, – опять выплыли из бомжа слова. – Этого никто не сможет.

– Чего не сможет? – Зайцев наконец что-то услышал и переспросил, подняв голову от писем и открыток.

– Чтобы все можно было предусмотреть. Комета в пустоте пролетит, и то след остается. Да и пустоты-то не бывает.

Если пространство безвоздушное, значит, оно наполнено чем-то другим. Природа не терпит пустоты.

– Конечно-конечно, – кивнул Зайцев, не вдумываясь в то, что произносит бомж. – Я об этом слышал.

– Слышать мало. К этому надо прийти. Убийца здесь. Он не может покинуть эту квартиру. Он здесь.

– Будем брать? – весело спросил Зайцев, услышав знакомые внятные слова.

Бомж не ответил, уловив насмешку.

– Тяжело ему сейчас… Я ему не завидую…

– Кому? – опять поднял голову Зайцев.

– Убийце.

– Я не понял – тебе его жалко?

– Угу… Жалко.

– А старика со старухой?

– И старика со старухой.

– Ну ты даешь, Ваня!

– Стране угля, – непочтительно ответил бомж. – Ты это… Капитан, в отдельную стопку отложи открытки самые почтительные, самые регулярные.

– Это как?

– Знаешь, есть люди, которые поздравляют только с Новым годом, а остальные праздники для них вроде как вовсе и не праздники. А есть такие, что только с Восьмым марта или с днем рождения… А есть такие усердные поздравители, что не ленятся со всеми праздничками поздравить сердечно и любвеобильно. Вот именно такие, капитан, тебя должны заинтересовать больше всего.

– Почему?

– Потому что это ненормально.

– А как нормально? – удивился Зайцев.

– Просто позвонить. Но убийце нужны следы, доказательства его доброты и внимания.

Зайцев замолчал, уставившись в лежащую перед ним россыпь открыток и, похоже, совершенно их не видя. Потом некоторые он подвигал пальцами, некоторые переложил из одной стопки в другую, вернул обратно и, наконец, круто развернувшись вместе со стулом, уставился требовательным взглядом на бомжа.

– Другими словами, ты хочешь сказать, что… – И Зайцев опять замолчал, тасуя в следовательских своих мозгах все обстоятельства этого кошмарного преступления, все, что ему стало известно к этому моменту. И еще до того, как вышел из этого своего состояния, бомж произнес одно коротенькое слово.

– Да, – сказал он.

– Ваня, ты можешь себе представить, чтобы старика и старуху поздравили не только родители, но и дети? Чтобы из одной семьи пришли три новогодние открытки? Это возможно?

– Это приятно, я бы не возражал, но поскольку я не получаю ни одной… Такой знак внимания растрогает кого угодно. Но это ненормально. Это плохо.

– Почему?

– Навязчиво.

– И это дает тебе право…

– Да, – сказал бомж.

– Тогда едем к Тихоновым.

– Они далеко?

– Семь часов поездом.

– Это хорошо.

– Почему? – опять спросил Зайцев.

– Хорошее расстояние, – произнес бомж странные слова. Но, видимо, он придавал им какое-то значение, поскольку не стал ни уточнять, ни разъяснять суть.

– Для кого это расстояние хорошее? – чуть раздраженно спросил Зайцев.

– Для тебя, капитан.

– А если бы к ним нужно было ехать полчаса?

– Это было бы хуже. Ему нужен повод отлучиться надолго. А такой повод найти непросто.

– Ну ладно, – прервал Зайцев разговор, в котором не мог ничего понять. – Едем?

– Я давно никуда не ездил.

– Значит, едем. – И он первым шагнул в прихожую. Бомжара покорно поднялся, еще раз окинул комнату долгим и опять же каким-то сонным взглядом и, заворачивая носки ботинок внутрь, пошел следом за Зайцевым.

Машиной оказалось добираться быстрее и короче, поэтому уже через пять часов капитан Зайцев и бомж Ваня звонили в дверь квартиры Тихоновых.

Семья ужинала.

Родители расположились на кухне, дети использовали в качестве столового стола швейную машинку – в перевернутом состоянии она превращалась в небольшой столик.

– Здесь живут Тихоновы? – еще на площадке громко и внятно спросил Зайцев, когда на его звонок дверь открыла женщина.

– Если это можно назвать жизнью, – усмехнулась она.

– Позвольте войти?

– А вы по какому, простите, вопросу?

– По криминальному. У вас есть родственники по фамилии Акимовы? – все с той же четкостью спросил Зайцев.

– Акимовы? Понятия не имею. Женя! У нас есть родственники Акимовы? – прокричала женщина куда-то внутрь квартиры.

В дверях появился полноватый мужчина в майке с обтянутыми плечиками. Он, не торопясь, нащупал ногами шлепанцы, потоптавшись, надел их, поправил плащ на вешалке, сдвинул в сторону детскую обувь и наконец поднял глаза на людей, стоявших на площадке.

– Что случилось? – спросил он.

– Товарищи говорят, что у нас есть родственники Акимовы…

– Я не говорил, что у вас есть такие родственники, – перебил Зайцев. – Я спросил, есть ли среди вашей родни Акимовы?

– Акимовы? – теперь переспросил мужчина. – Не знаю… может быть, и есть… Вот так сразу и не сообразишь.

Зайцев молча вынул из кармана новогоднюю поздравительную открытку и протянул мужчине. На открытке были написаны не только приветственные слова, но четко, внятно указан адрес Тихоновых, вот этот самый, по которому Зайцев их и нашел.

– А, эти, – расплылся в улыбке мужчина. – Как же, как же… Не то чтобы родственники, но достаточно близкие люди… Я не исключаю, что какие-то отдаленные родственные узы действительно между нами могут быть. С ними что-нибудь случилось?

– Они убиты.

– Так, – крякнул мужчина. – Давно?

– Несколько дней назад.

– Это печально… Но при чем здесь мы?

– Надеюсь, ни при чем… Но поговорить надо. Может быть, мы зайдем в квартиру?

– Конечно, входите. – Мужчина отодвинулся в сторону, пропустил мимо себя Зайцева и бомжа, закрыл дверь и вслед за гостями прошел на кухню.

– Извините, в комнате детишки питаются… Если не возражаете, поговорим на кухне. Здесь, правда, тесновато, но расположиться можно. Так вы нас по открытке нашли?

– Нашли, – ответил Зайцев немного не на вопрос, немного как бы в сторону. – Вы давно виделись с Акимовыми?

– С Акимовыми? – опять удивился хозяин. Зайцев заметил – каждый раз, когда он произносит эту фамилию, и хозяин, и его жена почему-то впадают в искреннее удивление, будто само предположение о том, что они могли видеться, уже их как-то задевает.

– Поскольку я прочитал сегодня немало ваших поздравительных открыток, отправленных Акимовым по самым разным поводам, то я уже знаю, что вас зовут Евгением, а ваша жена – Зинаида… Правильно? Я ничего не напутал?

– Все правильно, – кивнул Евгений. – Но что касается открыток, то должен сказать… – Он замолчал, поскольку сказать было совершенно нечего.

– Я слушаю вас, – подбодрил его Зайцев.

– Открытки еще ничего не значат, – сказал хозяин, и бомж в ответ на эти слова первый раз кивнул головой. Просто кивнул, словно убедился в чем-то. Он как бы и не считал себя вправе что-то здесь произносить.

– Если я правильно вас понял, – медленно подбирая слова, проговорил Зайцев, – вы не хотите, чтобы вас считали близкими друзьями или родственниками Акимовых?

– Да нет, почему! Дело не в том, что не хотим, просто это будет неправильно, только и того. – Хозяин даже руками всплеснул, как бы удивляясь бестолковости следователя.

– Понял, – кивнул Зайцев. – Тогда приступим к разговору.

– А до сих пор что у нас было? – усмехнулся хозяин.

– Треп, – ответил Зайцев. – Только треп. Вы давно были у Акимовых?

– Давно. Уж не помню, сколько лет назад.

– А где вы были в эти выходные? Вчера, позавчера?

– На рыбалке.

– Хороший был улов?

Хозяин не успел ничего ответить – Зинаида поднялась, как-то гневно поднялась, почти фыркнув от возмущения. Пройдя в ванную, вернулась оттуда с ведром и поставила его у ног Зайцева. Ведро было почти полное живой рыбы, залитой водой.

И тут в общей тишине почти вскрикнул от восторга бомж, который, похоже, подобных зрелищ не видел в своей жизни. Он присел на корточки перед ведром и, запустив в холодную воду руку, изловил одну рыбешку. Вынув ее из ведра, он поднял, всмотрелся в нее с блаженной улыбкой, обвел всех глазами, словно желая убедиться, что и остальные радуются вместе с ним.

– Какая красавица! – прошептал бомж восторженно и осторожно опустил рыбу в ведро. – Неужели такие еще ловятся в наших усыхающих реках?

– Ловятся, – кивнул Евгений. – Места только надо знать.

– О-хо-хо! – горестно вздохнул бомж и снова уселся на свою табуретку в углу кухни.

– Теперь вы верите, что я был на рыбалке? – спросил Тихонов.

– Да я в общем-то и не сомневался в ваших словах. – Зайцев был явно озадачен. – Мне положено составить отчет о нашей с вами встрече, и я задаю протокольные вопросы.

– Хорошая была погода? – неожиданно спросил молчавший бомж.

– Да, – кивнул Тихонов. – Дождь лил как из ведра.

– А в дождь клюет?

– Как видите. – Тихонов кивнул на ведро, все еще стоявшее посреди кухни.

– А у нас в городе не было дождя, – пробормотал бомж.

На этот раз с легким, но вполне уловимым гневом поднялся со своего места хозяин. Он прошел в комнату, на балкон и вернулся с брезентовым плащом.

– Прошу убедиться… Дождь все-таки был. – И он встряхнул сыроватым плащом.

И опять странно повел себя бомж. Он пощупал брезент, восторженно поцокал языком, убедился, что карманы пришиты надежно, что капюшон тоже не отваливается, и наконец попросил разрешения примерить.

– Примерь, – недоуменно пожал плечами Тихонов.

Натянув на себя плащ, бомжара вопросительно посмотрел на Зайцева – каково, мол.

– Тебе идет, – сказал Зайцев.

– Хорошая вещь, – вздохнул бомж. – Такой плащ меня бы частенько выручал. – Сунув руки в карманы, он даже глаза зажмурил от удовольствия. – Может, подаришь? – спросил он у Тихонова.

– В следующий раз, – ответил тот. Бомж с сожалением вернул плащ хозяину.

– С вами кто-то еще ездил на рыбалку или вы в одиночестве? – спросил Зайцев.

Тихонов поворчал, долгим взглядом посмотрел на Зайцева, на бомжа, на собственные ладони.

– Так, – сказал он наконец. – Как я понимаю, мне нужно доказывать, что я в самом деле ездил на рыбалку, что я не убивал Акимовых, да? Я правильно все понимаю? Рыба вас не убеждает, плащ, в котором я больше суток мок, тоже не убеждает, да?

– С Николаем он ездил! – вдруг вскрикнула Зинаида. – Работают они вместе! И на рыбалку ездят вместе. Спросите у Николая, были они на рыбалке или не были.

– Фамилия Николая? – невозмутимо спросил Зайцев.

– Федоров, – ответил Тихонов.

– Я, конечно, извиняюсь, – заговорил бомж, – но, может быть, вы позволите выйти на балкон, сигаретку выкурить?.. У вас тут разговор суровый, криминальный…

– Кури здесь, – сказал Тихонов. Он почему-то сразу решил, что к этому человеку можно обратиться и на «ты».

– Да неловко, – смутился бомж. – Я уж на балконе… Если позволите, конечно…

– Пройди через комнату… Там открыто.

Сутулясь и заворачивая носки ботинок внутрь, бомж вышел из кухни, пересек комнату и толкнул дверь на балкон. И тут же вслед за ним на балкон вышел и хозяин.

– Чуть не забыл, – сказал он, беря сапоги в углу. – Если уж твоему хозяину нужны доказательства… На сапогах еще грязь не просохла. – И он унес сапоги на кухню, а через несколько минут снова бросил их на прежнее место.

Тут же, на балконе, стояли нераспечатанные пачки с кафелем. Они были сложены стопками, и бомж довольно удобно расположился на одной из них, присев в самом углу.

– Ремонт намечается? – спросил он у Тихонова, когда тот вернулся с сапогами.

– Да, небольшой. – Тихонов хотел было уже уйти, но его остановил следующий вопрос бомжа.

– Ванную будете обкладывать?

– Ванная уже обложена… На кухне хочу угол отделать вокруг раковины.

– Хорошее дело, – ответил бомж, пуская дым в сторону – он даже на балконе не чувствовал себя уверенно. – Хочешь, погадаю? – неожиданно спросил бомж.

– Что? – не понял Тихонов.

– Погадаю… Я ведь немного звездочет… А звездочеты, хироманты – одна шайка-лейка. – И он протянул руку. Тихонов в полной растерянности протянул свою, ладонью кверху.

– Ну вот видишь, как все получается… Я примерно такой картины и ожидал…

– И что же там получается? – У Тихонова рука явно, просто заметно дрогнула, и бомж только с удивлением посмотрел на него.

– У тебя линия сердца и линия ума сливаются в одну, это, можно сказать, одна линия.

– И что же это означает?

– То ли сердца у тебя нет, то ли ума… Во всяком случае, сливаясь, эти линии ослабляют друг друга. Это можно сравнить с волнами – они гасят друг друга. Хотя бывает и наоборот, но здесь не тот случай, очень неглубокая линия, да и по цвету бледная… Но жить будешь долго.

– Пока не помру? – усмехнулся Тихонов.

– Жить будешь долго. – Бомж не пожелал услышать ернические слова Тихонова. – Но в разлуке.

– Это в каком же смысле? – Тихонов выдернул свою ладонь из немытых рук бомжа.

– Не знаю… Но разлука на твоей ладони скорая и долгая.

– Ладно, разберемся. – И Тихонов, хлопнув дверью чуть сильнее, чем требовалось, ушел на кухню к Зайцеву.

Когда бомж вернулся на кухню, Зайцев уже прощался с хозяевами, извинялся за вторжение, просил Тихонова подписать протокол с рассказом о рыбалке, Зинаида тоже подписала, убедившись, что в протоколе упомянута и рыба в ведре, и мокрый плащ, и сапоги в грязи, что упомянут Николай Федоров, с которым муж ездил на рыбалку в выходные.

Бомжара произнес первое слово, когда Зайцев уже отъехал от тихоновского дома километров пятьдесят. Все это время он маялся, вертелся на заднем сиденье, вздыхал, курил, выпуская дым сквозь приспущенное стекло.

– Напрасно, – протянул бомж с тяжким вздохом. – Все-таки напрасно.

– Не понял? – резковато спросил Зайцев, поскольку был недоволен бессмысленностью поездки.

– Напрасно ты его не взял.

– Кого?

– Убийцу.

– Какого убийцу?

– Ну этого… Который порешил Акимовых… Старика и старушку.

– Так. – Зайцев резко затормозил, съехал на обочину и, остановив машину, обернулся к бомжу. – Слушаю тебя внимательно.

Бомж помолчал, тоскливо глядя на Зайцева, вздохнул, долго смотрел в окно.

– Ты что, ничего не понял? – наконец спросил он.

– Я понял все, что мне сказали. Все, что услышал. Все, что увидел. Что я еще должен понять?

– Может, он и не убивал, я не могу так вот окончательно судить. Судить, уличать, доказывать – это, капитан, твое дело. Я могу только суждение высказать, предположение, умозаключение…

– Почему ты решил, что он убийца? – твердо спросил Зайцев.

– Он не сказал ни одного слова правды.

– Ты рыбу видел?

– Это не речная рыба. Это прудовая рыба. Он не мог поймать ее на рыбалке. Он мог купить ее в соседнем гастрономе. Она живая. Как он мог живую рыбу привезти домой? Он что, в ведре ее вез? Так не бывает.

– А плащ?

– А что плащ?.. Ну подставил под душ на минутку, вот он и сделался мокрым. А в карманах сухо. Сухие карманы, – повторил бомж, словно не уверенный, что Зайцев его понял. – Он не был на рыбалке. Но все время доказывал, что был. И все время врал. Зачем ему врать, если он был на рыбалке? Зачем ему так настойчиво отрекаться от Акимовых, если ты нашел у них пачку открыток? Люди старые, одинокие, они рады любой весточке из внешнего мира… Они берегут эти открытки, перечитывают их. Какое-никакое, а все утешение… Он, наверно, не подумал, что его открытки будут хранить годами… Глупый.

– Он и сапоги приносил, показывал… Так грязь еще свежая, – неуверенно проговорил Зайцев.

– Это городская грязь. Возле речки другая… С травой, илом, навозом… А это другая. Вот, возьми. – Бомж вынул из кармана и протянул Зайцеву маленький сверток из газеты. – Грязь с его сапог… Твои ребята пусть посмотрят в свои микроскопы. Они разберутся и скажут тебе, городская она или речная. И еще… У него на пальцах следы клея… «Момент» называется. Чтобы отпечатков не оставить, подушечки пальцев смажешь, и несколько дней клей держится. С одного раза не смоешь, даже если и захочешь.

– У него вроде и свидетель есть…

– А что свидетель? Какой это свидетель? Меня кто-то попросит, я тоже смогу подтвердить все, что угодно. Ты пригласи этого Николая к себе в кабинет, потормоши его хорошенько, скажи, что на кону два убийства… Он и дрогнет. Этот Тихонов наверняка запудрил ему мозги. Дескать, загулял, у бабы был, подтверди, что на рыбалку ездил… Он и подтвердит. Но долго не продержится. Покажи ему снимки трупов, кровь, развороченное лицо старика… Дрогнет. На фиг ему в это вляпываться. Все очень просто, капитан… Тихонову сейчас надо отдалиться от Акимовых… А когда все успокоится, когда ты уже не будешь заниматься этим, он возникнет со своими правами на квартиру… Им сейчас там тесновато, а в трехкомнатной будет в самый раз…

– Неужели вот так просто можно пойти на подобное? – почти шепотом произнес Зайцев.

– А почему нет? – удивился бомж. – Люди каждый день идут на что-то подобное. Сделать аборт, убить собаку, предать друга, прогнать женщину, которая тебя любит, расстрелять стариков в затылок, в спину. Я же говорил тебе – стеснительный убийца тебе попался.

Зайцев долго молчал, глядя перед собой на дорогу, на проносящиеся мимо машины, на темнеющее уже к вечеру небо. Бомж молчал. Поездка для него оказалась утомительной, и он задремал в углу на заднем сиденье.

– И ты давно все это понял?

– Мыслишка мелькнула еще там, в квартире старика и старушки.

– Какая мыслишка?

– Когда я вышел покурить на площадку, с соседом потолковал… В день убийства старик бегал к этому соседу за водкой… Гостя, говорит, надо угостить… А у соседа оказалась только початая бутылка. Старик его заверил – неважно, дескать, сойдет. А початой бутылкой, капитан, можно приветить только близкого человека… Вот и приветил.

– У тебя все? – спросил Зайцев, как бы очнувшись, как бы вернувшись из тех мест, по которым он носился только что.

– Ты о чем, капитан? А, вспомнил… – Бомж протер глаза, поерзал на сиденье. – Еще один момент… Кафель.

– Что кафель? – сдерживая себя, спросил Зайцев.

– На балконе у него кафель. Хороший такой запас кафеля. По качеству он средненький, из дешевых, но много.

– Это хорошо или плохо?

– Смотря с какой стороны посмотреть… Если вообще для хозяина, то хорошо… А для Тихонова плохо.

– Говори, говори, Ваня… Я слушаю тебя, – сказал Зайцев раздраженно. Впрочем, это могло быть вовсе и не раздражение, скорее нетерпение.

– Я спросил у него, зачем, дескать, кафель… Говорит, на кухне возле раковины хочет обложить пару квадратиков… И красиво опять же, и стена не мокнет, и протереть всегда можно…

– И что же здесь от убийства?

– А от убийства, как ты выражаешься, капитан, количество кафеля. Там его метров тридцать! Квадратных! К большому ремонту готовится Тихонов. В его квартире столько кафеля не нужно. Для трехкомнатной квартиры приготовлен кафель. Опять же линия ума и линия сердца на ладошке…

– Что линия ума? Что линия сердца? – почти заорал Зайцев.

– Сливаются.

– И о чем это говорит?

– Ущербный человек… И по уму, и по сердцу.

– Про ладошку ты хорошо сказал. Надо обязательно включить в протокол, – хмыкнул Зайцев и, включив мотор, круто развернул машину в обратную сторону.

Бомжара возвращается

Нет, ребята, не надо меня дурить, я все в этой жизни уже знаю, во всяком случае знаю главное – ничто хорошее не может продолжаться слишком долго. А если что-то хорошее и существует некоторое время – это повод задуматься о жизни и правильности твоих представлений о ней. Вот открыли недалеко от моего дома маленький такой магазинчик, хозяйственные товары продавали. Стоило только мне полюбить его легкой, необязательной любовью – закрыли. Теперь там зал игровых автоматов, говорят, заведение более прибыльное. Аптека как-то возникла на углу, хорошая, скромная аптека без виагры, но с валидолом. Только пристрастился – приказала долго жить. Сейчас там пивной бар. Небольшой, пока еще в кружки пиво наливают, до банок дело не дошло, не растащили еще кружки благодарные посетители на сувениры. Но ходить туда опасаюсь – вдруг привыкну…

Передел собственности продолжается, куда деваться…

Магазин, аптека, бар – ладно, это терпимо, можно переболеть. Но вот женщина… Хорошая женщина, молодая и красивая, любовные записочки писала, коротенькие, но… Разве пишут длинные любовные записки? Обстоятельными бывают лишь прощальные письма. И вот только сроднился, только свет на ней клином сошелся… На моих глазах, представьте, на моих несчастных, как у побитой собаки глазах, она тискается с каким-то поганым хмырем. Может быть, он для нее не такой уж и поганый, но все, кто при мне целуется с ней – хмыри поганые. И поступила она так не со зла, не по испорченности своей нравственной, нет, ребята, все проще. Увлеклась, девочка, заигралась, как она выражается. И просто перестала меня видеть. В самом прямом, простите за ученое слово, физическом понимании слова. Сидел я на голубой скамейке, на набережной, никого не трогал, рядом лежала собака. Так вот, не видела она ни меня, ни собаки, ни моря. В этот момент мы с собакой и с морем в своем значении для нее уравнялись, сделались как бы несуществующими.

Конечно, увидь она меня, нашла бы местечко, где можно было… Для чего угодно не трудно найти местечко летом в Коктебеле. Кстати, и зимой тоже. Но не увидела. И очень удивилась, когда я горестно рассказал ей об этом случае. Искренняя, блин, бесхитростная. Ну, да ладно, не обо мне речь и не об оптических странностях, случающихся время от времени с некоторыми красавицами на коктебельском берегу.

Ваня, бомжара Ваня – вот кто опять растревожил душу мою. С ним случилось примерно та же история, что и со мной. Едва только прижился он в подвале неплохого дома, только обустроил себе местечко возле трубы парового отопления – тюфяк притащил со свалки, подушку, оставшуюся от покойника, трехногую табуретку в качестве ночного столика… Пришли улыбчивые дяденьки с добрыми, но волевыми лицами и заварили арматурой все выходы и входы в подвал этого дома. Да так сноровисто, быстро, умело, что не успевшие выбежать бездомные собаки, еще неделю, подыхая от ужаса и безысходности, выли в том подвале.

И ничем Ваня помочь им не мог. Бросал сквозь прутья найденные в мусорных ящиках куски подсохшей колбасы, корки хлеба, но без воды собаки не могли это есть, а воды он не мог дать, не сумел изловчиться.

И ушел со двора, чтобы не слышать предсмертного собачьего воя. Дело вовсе не в том, что пришли во двор люди безжалостные и бездушные – о добре думали, о детях заботились, об авторитете родного города на международной арене. Какой-то важный президент приезжал на пару дней, и, чтобы Москва ему понравилась, решили срочно от бродячих собак и бездомных людей избавиться. Опять же и собаки эти, и люди были переносчиками заразы, а дети от них могли заболеть и слечь с температурой, поносом и прочими детскими хворями. Опять же полиция в городе появилась взамен осрамившейся и потерявшей всякое к себе доверие милиции.

Так Ваня оказался на городской свалке – это по Минскому шоссе, где-то за сороковым километром, за Голицыно. Свалка большая, просторная, почти до горизонта громоздились дымящиеся кучи мусора – день и ночь свозили сюда самосвалы отходы жизнедеятельности громадного города.

Ваня пристроился неплохо – на опушке, среди березок, но подбирался, подбирался все ближе к нему мусор, безжалостно поглощая деревья, полянки, тропинки. И Ваня каждую неделю переносил все дальше в глубь леса свою картонную коробку из-под большого телевизора, или, как их называют, домашнего кинотеатра. Кто-то ведь смотрел эти самые домашние кинотеатры с экраном в полстены.

Ваня был не одинок – сотни бомжей жили здесь, кормились, выясняли отношения, частенько непростые отношения. Суровость жизни многих ожесточала, но упрекать их было нельзя, найденный кусок колбасы в свежей куче мог на несколько дней продлить жизнь.

С одной из таких куч и начались события, в которые Ваня опять влип со всей необратимостью, на которые бывают способны события. Все было как обычно – приехал из Москвы самосвал, пристроился, чтоб удобнее и мусор свалить, и отъехать без помех. Поскольку Ваня оказался рядом, он первым подошел к куче. Кивнул водителю, поздравил его, по своему обыкновению, с хорошей погодой, тот тоже произнес что-то необязательное, дескать, удачной тебе охоты, мужик, счастливых тебе поисков и находок. И отъехал.

Постояв у кучи, Ваня поддал консервную банку, отпихнул ногой газетный сверток, развернул что-то тряпочное, бесцельно потыкал палкой, и тут его внимание привлек небольшой сверточек, тоже газетный. Ваня поднял его, повертел перед глазами и развернул…

И тут же отбросил, вернее, отдернул от свертка руку.

Внутри газеты лежал человеческий палец.

Ваня присел и некоторое время рассматривал находку, не прикасаясь. Палец ему не понравился. Был он какой-то неопрятный, в подсохших пятнах крови и отрезан неаккуратно, наискосок. Взяв из мусорной кучи щепку, Ваня перевернул палец и увидел, что заканчивается палец длинным ногтем, покрытым красным лаком. Возраст пальца он определить не мог, поскольку тот уже и подсох, и как-то съежился. Но то, что палец женский, сомнений не было.

– Так, – сказал Ваня и беспомощно оглянулся по сторонам. Но никого рядом не было и никто не мог ему посоветовать, как быть дальше. – Так, – повторил Ваня. Осторожно завернув палец в ту же газету, он сунул его в карман, ушел к березкам и забрался в свою картонную коробку.

Находки ему попадались самые разные – почти новая чашка, непочатая бутылка водки, медаль за взятие Берлина… Но чтобы человеческий палец… Такого еще не было. Ведь где-то, видимо, живет человек, которому этот палец принадлежит… Если этот человек, конечно, жив…

– Да ведь ее пытали! – воскликнул он вслух. – Значит, преступление… И, похоже, убийство… Если людям рубят пальцы… То вовсе не для того, чтобы после этого выпустить их на волю… На воле они могут навредить… Сообщить куда надо, в полицию опять же, поскольку вера в нее и надежда на нее ничем еще не омрачены…

Дальнейшие действия Вани были спокойными и уверенными. Он уже твердо знал, как ему поступить, что делать и в каком порядке. Порывшись в своей куртке, он во внутреннем кармане нашел небольшую картонку, которая служила ему телефонной книгой. Там было всего несколько номеров, но ему в его жизни больше и не требовалось. Выбравшись из коробки, Ваня направился в дальний конец свалки, где обитал молодой, но нелюдимый бомж, у которого, несмотря на все его недостатки, было и достоинство – мобильный телефон. Кто-то на большой земле, в суровой Москве, помнил о нем и время от времени оплачивал его редкие и бестолковые звонки.

Бомжа звали Арнольд. Так назвали его родители лет двадцать назад, видимо, желая ему жизни красивой и возвышенной. Не получилось, не состоялось. Мобильный телефон – единственное, что осталось у него от прошлого.

– Я к тебе, Арнольд, – сказал Ваня.

– Прошу садиться, – бомж сделал широкий жест рукой, показывая на кучу тряпья. – Что привело тебя ко мне в столь неурочный час?

– Почему неурочный?

– Послеобеденный отдых, – пояснил Арнольд.

– Я на минутку.

– Валяй, Ваня. Всегда тебе рад. Телефон? Звонок другу?

Вместо ответа Ваня лишь развел руки в стороны. Надо, дескать, куда деваться. Арнольд молча протянул мобильник.

– Я не умею, – сказал Ваня. – Набери, пожалуйста. – И, сверившись со своей картонкой, продиктовал номер Зайцева. Трубку долго никто не поднимал, Ваня маялся, виновато поглядывая на Арнольда, он уже сомневался в том, что поступает правильно, когда вдруг неожиданно в трубке раздался суматошливый голос Зайцева:

– Да! Я слушаю! Говорите! Капитан Зайцев слушает!

– Привет, капитан, – негромко проговорил Ваня.

– Кто говорит?

– Ваня.

– Какой Ваня?! – требовательно спросил Зайцев.

– Тот самый.

– Не понял? Повторите!

– Да ладно тебе, капитан, – Ваня потерял терпение, понимая, что идут драгоценные секунды, текут чужие деньги за разговор. – Ваня говорит. Бомжара на проводе.

– А! – сразу все понял Зайцев. – Так бы и сказал! Слушаю тебя, Ваня. Говори!

– Повидаться бы…

– Когда?

– Сейчас.

– Ни фига себе!

– Я теперь на свалке обитаю… Сороковой километр Минского шоссе… Буду ждать тебя у километрового столба.

– Что-то случилось?

– Да.

– А подробнее?

– Труп.

– Подробнее, говорю!

– Женский.

– Буду часа через полтора!

– Заметано, – сказал Ваня и протянул трубку Арнольду. – Отключи, я не знаю как.

– Где это ты труп обнаружил? – спросил Арнольд без интереса, из вежливости спросил, чтобы разговор поддержать.

– Да ладно, – Ваня поднялся, отряхнул штаны и, заворачивая носки внутрь, побрел в сторону Минского шоссе.

Дымились кучи мусора, свезенные со всей Москвы, среди них неприкаянно бродили бомжи, что-то искали, что-то находили, иногда перекрикивались, узнавая друг друга в прозрачном дыму. У каждого в руке была палка, крюк, кусок арматурной проволоки. Это было не только орудие поиска, это было оружие, надежное и опасное. И разборки, которые здесь случались время от времени, подтверждали, что люди эти, несмотря на кажущуюся беспомощность, таковыми не были. Лохмотья, сумки через плечо, молчаливость, вернее, немногословность – все это было вынужденное, наносное и к сущности этих людей отношение имело весьма отдаленное.

Мусорные кучи, и свежие, и уже почти сгоревшие в вялом зловонном огне действительно простирались чуть ли не до горизонта. Это был целый мир со своими законами, правилами, обычаями, мир не то чтобы злобный, нет, скорее его можно назвать чреватым. Любое неосторожное слово могло обернуться дракой, а то и кое-чем покруче, вышвырнутые из жизни люди были обидчивы, настороженны и никогда нельзя было заранее предугадать, как они отнесутся к новому человеку, к неожиданному слову, нарушению сложившихся условностей.

Ваня в разборки не влезал, за лакомые кучи не дрался, никакие свои права не отстаивал, прекрасно понимая, что ни к чему это, пустое. Махнув Арнольду на прощание рукой, он через минуту скрылся в тяжелом, стелющемся над землей дыму. К километровому столбу вышел безошибочно и сел возле него, подстелив под себя подобранную по дороге картонку. Вот так неподвижно, не проявляя нетерпения, он мог просидеть час, два, три, не замечая проносящихся машин, проносящегося времени, проносящейся жизни.

– Привет, Ваня! – Эти слова Зайцева вывели его из забытья, и он слабо улыбнулся, чуть шевельнув приветственно рукой.

– Садись, капитан, – Ваня приглашающе похлопал ладошкой по траве. – В ногах правды нету.

– А где она, правда? – напористо спросил Зайцев, присаживаясь. Поначалу он хотел было пригласить Ваню в машину, чтобы там поговорить без помех, но вовремя спохватился, решив, что с бомжом лучше общаться на свежем воздухе.

– Где правда? – усмехнулся Ваня. – В дыму! – Он сделал широкий жест рукой, показывая Зайцеву раскинувшуюся перед ними свалку.

– В этом?

– Дым – понятие широкое, – раздумчиво заметил Ваня и вскинул к плечу раскрытую ладонь – точь-в-точь, как это делали когда-то греческие боги, собравшись потусоваться на Олимпе. – Дым ведь не только скрывает, он и многое обнажает в нашей жизни, полной неопределенности и непредсказуемости.

– Да, видимо, ты прав, все именно так и есть, – чуть поспешнее, чем следовало, ответил Зайцев. – Слушаю тебя, Ваня.

– А правда, что при переводе из милиции в полицию звездочку на погоны дают?

– Ха! Размечтался! Дадут! Догонят и еще раз дадут!

– Надо же, – Ваня осуждающе покачал головой. Не произнося ни слова, он полез в карман, вынул газетный сверток и протянул его Зайцеву.

– Что это? – спросил тот.

– Вещественное доказательство, – Ваня опять вскинул правую руку в божественном жесте, как бы говоря, что добавить к сказанному нечего.

Зайцев настороженно взял сверток, развернул и некоторое время рассматривал с озадаченным выражением лица. Потом аккуратно завернул палец в тот же клочок газеты и посмотрел на Ваню как бы даже жалостливо.

– Где ты это взял?

– Нашел… Там, – Ваня махнул рукой в сторону дымящегося пространства.

Зайцев долго смотрел на стелющийся дым, на бродящие между куч мусора зыбкие фигурки бомжей, на самосвалы, на заходящее красное солнце, которое сквозь низкий дым казалось каким-то бесформенным. Потом осторожно, искоса взглянул на Ваню и тяжко, прерывисто вздохнул.

– Возьми, – он протянул сверток. – Оставь себе. На память о нашей встрече.

– Не понял? – сказал Ваня, но сверток взял и сунул его обратно в карман.

– Ваня… – Зайцев помолчал, подбирая слова, которые не обидели бы бдительного бомжару. – Мы каждый день находим… Головы… Руки-ноги… Младенцев в целлофановых пакетах… А ты со своим пальцем… Хочешь, чтобы я всю эту свалку просеял в поисках оставшихся пальцев?

– А американцы два своих взорванных небоскреба… Просеяли.

– И что нашли? – с интересом спросил Зайцев. – Ни фига не нашли.

– А зачем просевали?

– Надо было что-то делать… – Зайцев поднялся… – Помнишь, была школьная дразнилка… Один американец засунул в попу палец и думает, что он заводит патефон, помнишь?

– Помню.

– Тогда на этой веселой ноте мы с тобой и расстанемся. Рад был тебя повидать. В случае чего… Звони. Заметано?

Вернувшись к своему лежбищу, Ваня опрокинулся на спину, заложив руки под голову. Ноги его в коробке не помещались, они лежали на пожухлой траве, но это его не смущало. Разговор с капитаном Зайцевым нисколько его не затронул, другого результата он и не ожидал. А если и пригласил следователя, то только для очистки совести. Чтобы потом, когда кто-то, живущий в нем, спросит: «Ваня, а ты все сделал, что мог?», он имел бы право спокойно ответить: «Все».

Пока лежал он и смотрел в картонное свое небо, мимо несколько раз промелькнула неслышная тень, хотя какой звук может издавать тень? Но эта тень была именно неслышной. Краем глаза Ваня отмечал ее появление, ее какую-то, уже нечеловеческую настойчивость. Он знал – это хозяйка окровавленного пальца. Когда долго живешь наедине с самим собой, такие вещи начинаешь замечать. Это в толпе, в разговорах пустых и тщеславных видишь только самого себя и не замечаешь странной жизни, невидимо струящейся мимо.

– Ладно, – сказал Ваня. – Успокойся. Помню про тебя, помню.

И тень исчезла.

Ваня приподнялся и сел – размер коробки позволял сесть. Вынув из кармана сверток, он развернул его, осторожно отложил палец в сторонку и расправил на колене клочок газеты. Это был верхний левый угол газеты «Коммерсант». Номер страницы был залит уже подсохшей кровью, а вот дата просматривалась – газета вышла три дня назад.

– Очень хорошо, – пробормотал Ваня, и все свое внимание теперь уже обратил на палец. Отсечен он был кривовато, но гладко, одним ударом. Ваня хорошо себе представил, как можно это сделать. Например, кухонным топориком, если положить палец на разделочную доску. А можно приставить к пальцу острый нож и ударить по тыльной его стороне. Или садовым секатором.

Почему-то эти картины замелькали перед его глазами, более того, у него появилась уверенность, что все именно так и происходило. Маникюр на пальце был излишне красным, почти как на пожарной машине, а, кроме того, лак был несвеж. На нем можно было различить царапинки, кое-где уже отвалились чешуйки. Увидел Ваня еще одну подробность – и под маникюром было что почистить, там была не только запекшаяся кровь, но и, простите, грязь.

– Виноват, – пробормотал Ваня смущенно, извиняясь перед хозяйкой за свою наблюдательность.

Снова завернув палец в газету, Ваня втянул ноги внутрь коробки, закрыл вход картонными створками и улегся до утра. Размазанное по небу солнце уже село, и свалка погрузилась в темноту. Кое-где еще мелькали искорки тлеющих отбросов, но света они не давали. Только фары проносящихся по трассе машин позволяли ориентироваться в этой кромешной темноте.

Проснулся Ваня в хорошем расположении духа, прошелся между березок, чтобы размять затекшие ноги, разжег небольшой костерок. Насадив на прутик найденные накануне сосиски, он обжарил их и с удовольствием позавтракал.

Машина, которая вчера привезла мусор с пальцем, появилась уже после обеда.

– Привет, – сказал Ваня, подходя к водителю. – Помнишь меня?

– Старик, ты чего? Вчера же встречались! Я еще пожелал тебе счастливых поисков и находок… Нашел чего счастливого?

– Нашел, – кивнул Ваня. – Ты это… Помнишь, откуда вчера привез свое добро?

– А я всегда привожу с улицы Пржевальского… А что?

– И номер дома помнишь?

– Номер? Подожди, дай подумать… Значит, так… Вчера я заправился, потом мент пристал… Форма на нем была милицейская, хотя на самом деле уже, наверно, числился полицейским, как ты думаешь? Очень старался… Хотел я от него поллитрой откупиться – не взял. Представляешь, поллитру не взял?! Потом я зацепил машину какого-то придурка… Вспомнил! Это был двадцать четвертый дом… Точно! Двадцать четвертый. Но, знаешь, там большой двор, потому что три дома под одним номером… Корпус один, корпус два, корпус три… Врубился?

– Да, вроде…

– Неужто нашел чего?

– Письмо забавное, – слукавил Ваня. – Хочу найти, кто писал.

– Тогда надо с почты начинать, – посоветовал водитель.

– Ты это… Может, подбросишь?

– Что, прямо сейчас?

– Мои сборы недолги, – Ваня махнул в сторону своей коробки.

– Заплатишь?

– Бутылка водки… Непочатая.

– Хорошая водка? – с настороженностью спросил водитель.

– Гжелка… Кристальская… Поллитровка.

– Годится. Поехали.

Двадцать четвертых домов действительно оказалось три. Расположенные буквой «П», они замыкали большой двор с детским садом, школой и заброшенной хоккейной площадкой. Дома были девятиэтажные, блочные и какие-то непривлекательные – с ржавыми потеками, которые тянулись от железных прутьев балконов, кое-где застекленными, развешанным для просушки бельем, сваленным на них хламом…

Почту Ваня нашел быстро – она располагалась в одном из этих домов. Возле входа висел телефонный автомат – ныне большая редкость в Москве. Сняв с крючка трубку, Ваня убедился, что автомат работает – редкость еще большая.

Посидев с полчаса на отсыревшей скамейке и освоившись с новой обстановкой, Ваня постонал, покряхтел, что-то преодолевая в себе, и наконец как-то подневольно подошел к автомату.

– Капитан Зайцев? – спросил он, услышав знакомый голос.

– Ну?

– Ваня беспокоит.

– Какой Ваня?

– Бомжара, блин! – освоившись, Ваня, решил, что немного фамильярности не помешает.

– А! – разочарованно протянул Зайцев. – Давно не виделись… Как поживаешь, Ваня?

– Спасибо, плохо. Слушай, капитан… Тебе задание… Записывай… Улица Пржевальского, дом двадцать четыре… Там три корпуса – охватить надо все три. Позвони на почту…

– А почему на почту? – спросил Зайцев, не вполне еще соображая, о чем ему говорит бомж.

– Не хочешь на почту – позвони в пожарную команду. Но лучше на почту. Нужно узнать, кто из жителей этого дома выписывает газету «Коммерсант».

– А зачем мне это нужно?

– Чтобы сообщить мне.

– А тебе на фиг?

– Для пользы дела.

– Так, – протянул Зайцев. И еще раз повторил, – так… Ты где сейчас?

– Возле дома номер двадцать четыре. Звоню от почты.

– Еду! – И Зайцев бросил трубку.

А минут через пятнадцать быстрой, порывистой походкой вышел из остановившейся машины и, подойдя к скамейке, с ходу сел на нее.

– Ну? – требовательно произнес он, не глядя на Ваню. – Слушаю.

– Она здесь жила, – Ваня кивнул на громаду дома.

– Кто?

– Эта женщина.

– Какая женщина? – терпеливо спросил Зайцев, но чувствовалось, что терпения у него немного, совсем немного.

– Как тебе объяснить, капитан… Женщина… Чей палец я нашел на свалке.

– Это ты по пальцу узнал ее адрес?

– Да, – кивнул Ваня. – По пальцу.

– На нем больше ничего не было написано?

– Было… Могу рассказать.

– Ваня… – Зайцев пошевелил желваками – видимо, его терпение заканчивалось. – Не тяни кота за хвост.

– Хорошо, – вздохнул Ваня. – Значит, так… Ей около пятидесяти… Может, немного поменьше… Было.

– Что значит было?

– Вряд ли она живая… Похоже, она неплохо жила, в достатке… Но что-то случилось – ушел муж… Или помер… А женщина незакаленная… И дрогнула. Чтоб тебе, капитан, было понятно… Опустилась. Слегка. Потеряла к себе интерес…

– Это все тебе палец нашептал?

– Все он… Я тебе еще не все рассказал…

– Пока достаточно. Теперь о «Коммерсанте».

– Газета так называется… Палец в нее был завернут. Газета целевая, случайный человек ее не купит… А уж коли она в доме оказалась во время пыток…

– Каких пыток, Ваня?

– Ее же пытали, капитан!

– С чего ты взял?

– Ну… Люди с собственными пальцами так просто не расстаются. Только по принуждению. В наше время пытают в двух случаях – узнать, где деньги лежат, или же заставить человека подписать какие-то бумаги… Деньги у нее вряд ли были, а вот бумаги… Скорее, бумаги… Я мог бы еще кое-что сказать тебе, капитан, но боюсь, это преждевременно… Ты не поверишь.

– Конечно, не поверю! – Зайцев поднялся, постоял в раздумчивости, раскачиваясь взад-вперед. – Хорошо. Я выполню твою просьбу. О результатах доложу лично. Где тебя найти?

– Сороковой километр, – Ваня беспомощно развел руки в стороны. – Где же еще… Там теперь мое место. В картонной коробке из-под телевизора. Неплохая коробка, – продолжал Ваня вполголоса, – он уже разговаривал сам с собой. – Только вот сырости боится… Протекает, морщится и перестает быть коробкой.

– Хорошо, Ваня, – Зайцев похлопал бомжа по плечу. – Я все сделаю.

– Только это… Не тянуть бы… Можно опоздать.

– Куда опоздать? – оглянулся Зайцев уже от машины.

– За событиями можно не поспеть.

– Будут события?

– Грядут, – улыбнулся Ваня.

– Неужто убийство опять затевается? – куражась, спросил Зайцев.

– Наконец-то, капитан, ты начал что-то понимать. У нее же родственники, наверно, есть… С ними тоже будут разбираться.

– Ну, ты даешь! – протянул Зайцев и с силой захлопнул дверцу машины.

Через два дня Ваня проснулся от громких стуков – кто-то колотил по картонному верху его коробки. Выбравшись наружу, он увидел капитана. Тот стоял с суковатой палкой в руке и радостно улыбался.

– Я приветствую вас в это прекрасное утро! – весело сказал Зайцев.

– Тем же концом по тому же месту, – проворчал Ваня, разминая ладонями слежавшееся за ночь лицо. Потом, кряхтя, поднялся, присел – ноги тоже затекли, все-таки коробка была ему тесновата.

– Как прошла ночь? – продолжал веселиться Зайцев.

– Прошла, и слава богу.

– Что снилось, Ваня?

– Собаки снились… Большие добродушные собаки.

– Собаки – это хорошо, друзья навестят.

– Не навестят… Потом оказалось, что это были волки. Кстати, ты поосторожней здесь… Собаки дичают, сбиваются в такие стаи… Любого волка задерут. Одного новенького недавно до костей обглодали…

– Насмерть?! – ужаснулся капитан.

– Кости растащили по свалке! В таком виде человек уже не может оставаться живым, природой не предусмотрено. С другой стороны, сам виноват. Неправильно повел себя с собаками.

– А как себя надо с ними вести?

– И не только, кстати, с собаками… Со всеми надо вести себя уважительно, – Ваня сел на траву и прислонился спиной к березе. – Слушаю тебя, капитан. Докладывай.

Зайцев помолчал, склонив голову набок – его, видимо, озадачили слова Вани.

– Ну что ж… Оперативная обстановка такова… На три дома – три подписчика «Коммерсанта».

– Бедный «Коммерсант», – вздохнул Ваня.

– Почему?

– Убыточное издание… Но кто-то, видимо, вкладывает деньги… Кому-то он нужен… Со своими выводами… Прогнозами… Советами…

– Оставим это, – сказал Зайцев. – Не наша тема. Два подписчика на месте. Живы, здоровы, румяны. Дела у них идут хорошо, квартиры выглядят достойно, дети учатся по зарубежам.

– Это правильно, – одобрил Ваня. – А третий?

– Ты оказался прав… Был третий да сплыл. Поменял место жительства.

– А жена осталась?

– Да, жену он оставил в квартире. Вернее, квартиру оставил жене. Но без средств к существованию.

– Поплыла тетенька?

– Да, так можно сказать. Ее зовут Надежда Юрьевна Мартынова.

– Звали, – поправил Ваня. – Вот палец и обрел свое имя.

– Не торопись, – с легкой досадой сказал Зайцев. – Жива Мартынова, хотя дома ее не застал. В деревне она. У родственников. Звонила соседке два дня назад…

– Слышимость была плохая? – невинно спросил Ваня.

– Знаешь, соседка жаловалась… А с чего ты взял? – перебил себя Зайцев. – При чем тут слышимость?

– Да ладно, – протянул Ваня, вскинув правую руку вверх и чуть растопырив пальцы – точь-в-точь, как это делали древнегреческие боги во время божественных своих бесед о человеческих недостатках.

– Продолжаю, – Зайцев помолчал, почувствовав Ванину снисходительность. – Соседка письмо от нее получила. Совсем недавно…

– Хочешь, скажу содержание? – спросил Ваня. – Значит, так… Надежда Юрьевна пишет своей соседке, что у нее все хорошо, она прекрасно чувствует себя в деревне, спит на свежем воздухе, ест фрукты, пьет парное молоко, родственники относятся к ней тепло, и она просит не беспокоиться о ней.

– Так, – сказал Зайцев и, не добавив больше ни слова, направился к березке у самой опушки, потом вернулся, постоял над Ваней, окинул взором дымящиеся просторы свалки и наконец сел рядом. – Так, – повторил он. – Ты тоже был у этой соседки?

– Нет, не был… Я ее не знаю. Ты же устанавливал подписчиков «Коммерсанта».

– Откуда тебе известно содержание письма?

– Это очевидно… Дай-ка мне его на минутку, хочу взглянуть на одну вещь… – и Ваня протянул руку, чтобы взять у Зайцева письмо. Тот некоторое время сидел неподвижно и только остренькие желваки мелко-мелко играли у него возле ушей.

– Думаешь, оно у меня есть? – наконец спросил он.

– Конечно. Ты для меня его и прихватил.

Помедлив, Зайцев протянул Ване конверт.

– И второе давай. Ты должен был взять у соседки второе письмо, которое она получила раньше, может быть, даже в прошлом году… Почерки сличить, – пояснил Ваня, наткнувшись на недоуменный взгляд Зайцева. Положив на колени письма, Ваня некоторое время всматривался в них, потом, сложив, сунул обратно в конверты.

– Ну? – не выдержал Зайцев. – Ее почерк?

– Да, похоже, она писала… Ты вот спрашиваешь, откуда мне известно содержание письма? А о чем еще можно писать по принуждению, когда нож у горла? Что все хорошо, не беспокойтесь, прекрасно себя чувствую, а главное – не вздумайте поднимать шум, бить в колокола, звонить в милицию… Ой, прости, капитан! В полицию, конечно, в полицию! Милиция она того… Маленько опростоволосилась… А эта твоя Мартынова… Умная женщина… И мужественная.

– Неужели? – усмехнулся Зайцев.

– Понимая, что ее ожидает смерть, она нашла силы послать тебе крик о помощи. Хотя нет, какая от тебя помощь… Это было сообщение о злодействе. – Ваня положил руки на колени, подпер ладонью небритый свой подбородок, покрытый седоватой щетиной, и надолго замолчал.

Зайцев, откинувшись спиной на тонкий ствол березки, неотрывно смотрел в небо. По его лицу проносились легкие тени от листвы, солнечные зайчики и, казалось, ничто его не тревожит в это солнечное утро в районе сорокового километра Минского шоссе. И только желваки, нервно подрагивающие под его тонкой кожей, выдавали истинное состояние следователя.

– Давай, Ваня, говори, – наконец произнес он.

– А что ты хочешь от меня услышать, капитан?

– Правду, только правду, ничего кроме правды!

– Так я вроде того, что…

– Не надо, Ваня… – устало проговорил Зайцев. – Давай выкладывай… С чего ты взял, что письмо написано по принуждению или, как ты выразился, с ножом у горла?

– Прежде всего, конечно, палец. Ты мне сказал, что дома ее нет, что она в деревне, звонила оттуда, но слышимость была плохая.

– Это не я, это ты сказал. Другими словами, звонила не она?

– Я исходил из того, что палец принадлежал ей, следовательно, она мертва. И что бы я ни произносил…

– Крик о помощи, – напомнил Зайцев.

– Посмотри на два письма, которые у тебя кармане. Одно написано давно, другое совсем недавно. Есть такая привычка у многих – черточку ставят над буквой «Т» и под буквой «Ш». Раньше она этого не делала. А в этом письме подчеркнуты все эти буквочки. Она давала сигнал знающему человеку – хоть почерк и мой, но я писала не по своей воле.

– Что будем делать?

– Твоя машина на дороге?

– Ну?

– Поехали.

– Куда?

– В деревню. К тетке. В глушь. Адрес указан на конверте… Дорога не дальняя, как я успел заметить.

– Успел все-таки, – проворчал Зайцев, поднимаясь и отряхивая брюки. – Пошли, Ваня! Едем.

– Кушать хочется, капитан.

– По дороге перекусим. Сейчас забегаловки на каждом километре.

Деревня Сушково оказалась в ста километрах. Ваня всю дорогу дремал, откинувшись на заднее сиденье. Зайцев перечитывал письма, дивясь Ваниной проницательности. Водитель на обоих посматривал остро и насмешливо, как это умеют делать водители, которым постоянно приходится возить людей значительных, к тому же по делам ему совершенно непонятным.

– А где палец? – неожиданно громко спросил вдруг Зайцев, будто вспомнил о чем-то важном.

Ваня, не открывая глаз, полез в карман куртки, вынул продолговатый сверток в газетной бумаге и протянул его Зайцеву.

– Надо бы тебе, капитан, внимательнее относиться к вещественным доказательствам, – назидательно пробормотал он.

Все получилось точно так, как и предсказывал Ваня – в деревне многие знали Надежду Юрьевну Мартынову, но не видели ее уже года полтора-два. Рассказали и о том, что с мужем, бизнесменом средней руки, жила она плохо, тот на шестом десятке увлекся юными девочками, наполнил ими бухгалтерию, секретариат и даже производственный отдел, где положено сидеть специалистам многоопытным и суровым. Жилой дом, который взялась строить его фирма, стоял незаконченным, брошенным где-то на уровне третьего этажа. Но Мартынов об этом нисколько не жалел, поскольку деньги с будущих жильцов уже успел собрать, да и понял, что главное совсем в другом – девочки давали ему все радости жизни. К ним он торопился утром, а с некоторыми утром же неохотно расставался. И прекрасно при этом понимал, что не может, не может это продолжаться слишком долго, что все хорошее в жизни заканчивается быстрее, чем хотелось бы, причем заканчивается навсегда. Но он шел на это самозаклание безоглядно, жертвенно и легко.

Так бывает, ребята, так бывает и не столь уж редко.

Обратную дорогу молчали. И только возле сорокового километра Минского шоссе Ваня тронул Зайцева за локоть.

– Мне бы выйти, – сказал он.

– Перебьешься, – с нарочитой грубоватостью ответил Зайцев. – Устрою я тебя на ночь, так и быть… С ужином, ванной и махровым халатом.

– Неужто все это еще существует где-то, – без удивления пробормотал Ваня.

– Удивительное – рядом. Скажи, Ваня… Уж коли ты такой умный… Ведь, наверно, знаешь, как злодеев найти?

– Нет ничего проще… – беззаботно произнес Ваня. – Зайди в домоуправление, в паспортный стол милиции… Ой, опять язык не туда повернулся… Теперь это заведение называется, наверно, паспортный стол полиции… Узнай, на кого там квартиру Мартыновой оформляют… Вряд ли это будут исполнители, но ниточка потянется… Ты сможешь, я в тебя верю, – Ваня дружески похлопал Зайцева по коленке.

Они встретились через неделю. Зайцев приехал на свалку утром, Ваня еще спал в своей коробке. После дождя она потеряла форму и теперь напоминала картонный мешок. Тем не менее тепло Ваниного тела хранила, и ночевать в ней было все-таки лучше, чем на открытом воздухе – близилась осень, и ночи становились прохладными.

Едва выбравшись наружу, Ваня сразу увидел Зайцева – тот улыбался почти по-приятельски. Видно было, что он рад снова видеть бомжа живым и здоровым.

– Привет мыслителям! – воскликнул Зайцев.

– Привет, – хмуро ответил Ваня, разминая ладонями лицо и приводя его в узнаваемое состояние. – Ты их поймал?

– Задержал, – чуть назидательно поправил Зайцев.

– Сопротивлялись?

– Не успели.

– Это хорошо, – одобрительно кивнул Ваня и только тогда увидел объемистую корзину, стоявшую у ног Зайцева. – Здесь нашел? – спросил он, кивнув в сторону свалки.

– Привез! – повысил голос Зайцев. – В Елисеевском магазине отоварился! Цени!

– Ценю, – почему-то печально ответил Ваня. – Как не ценить… Доброе слово и кошке приятно.

– Какая же ты кошка! – рассмеялся Зайцев. – Ты старый, облезлый котяра.

– Не без того… Присаживайся, капитан, – Ваня похлопал ладошкой по сырой еще от росы траве. – Угощайся, – он кивнул на корзину. Сегодня у меня есть чем тебя угостить… Из Елисеевского магазина… Оказывается, он еще существует… А я уж думал, что в казино превратили… Выпьем с богом… Где же кружка… Сердцу будет веселей… За победу правосудия в криминальных войнах… И за мужественных представителей этой опасной профессии. – Ваня вынул из корзины красивую бутылку и одним движением свинтил с нее такую же красивую пробку.

Бомжара умничает, или О пользе игры в шашки

Капитан Зайцев пребывал в полной растерянности. Преступление, которое поначалу казалось простеньким, как пареная репа, обрастало все новыми подробностями. И самое печальное было в том, что эти подробности нисколько не приближали его к разоблачению злодея. Они уводили в какие-то вязкие болота бытовщины, выяснения отношений, обид, жалоб свидетелей и подозреваемых. Зайцев быстрым, каким-то нервным шагом пересекал свой кабинетик по диагонали, потом по другой диагонали, подбегал к окну, прижимался к холодному стеклу горячим своим пылающим лбом, но спасительная мысль не приходила. Хотя, если говорить честно, мыслишка была, была мыслишка. Маленькая такая, лукавенькая, но гордость, ребята, как быть с гордостью… Само наличие этой хиленькой и в то же время хитренькой мыслишки лишало Зайцева дерзости в суждениях и поступках.

Но странно – чтобы откликнуться на эту мысль, принять ее, сродниться с нею, опять же требовались и дерзость, и мужество. Наконец наступил момент, когда Зайцев почувствовал, что обрел необходимое мужество, что созрела в его душе дерзость.

Медленными, тягучими шагами он подошел к своему столу, плотно уселся и придвинул к себе листок бумаги, лежащий в отдалении, на краю стола. На листке – крупно и с нажимом был написан номер телефона. Оказывается, Зайцев уже давно записал этот номер, уже несколько дней листок томился на столе и призывал его к здравости.

– Ну, что ж, – вслух проговорил Зайцев с таким выражением, будто его долго уговаривали в чем-то, и вот он из великодушия своего согласился. – Пусть будет так… А вы что же думали… Ни фига, ребята… Пробьемся.

И, подняв трубку телефона, набрал номер. Длинный номер, мобильный. Ему долго никто не отвечал, но это было нормально – пока человек услышит слабый перезвон где-то в кармане, пока вытащит мобильную коробочку, раскроет ее, нажмет нужную кнопочку…

– Вас слушают, – услышал он слова значительные, но голосок был несильный, как бы даже слегка испуганный неожиданным вызовом.

– Ваня? – спросил Зайцев.

– Ну? Ваня… И что из этого следует?

– А из этого следует, что ты должен немедленно хватать любую машину и мчаться к моей конторе.

– Это, что ли, капитан Зайцев мне такие указания дает?

– Он самый.

– Жив, значит? Не тронули тебя бандитские пули?

– Мимо прошли.

– Как мы пели когда-то в молодости, глупые и счастливые… Уже изготовлены пули, что мимо тебя пролетят.

– Ваня, мы еще споем… Если, конечно, будет повод.

– Я в Можайске. Тут под платформой неплохое местечко обнаружилось… И публика собирается достойная… Артисты, ученые, поэты… Мы о жизни в основном говорим, о странностях ее проявления…

– Ваня! – простонал Зайцев.

– Видишь ли, капитан… Мои средства не позволяют…

– Не придуривайся. Мои позволяют.

– Это часа два…

– Дождусь.

– Ну, если так… Приеду – на скамеечке присяду. Ты меня в окно увидишь. Я мало изменился после наших прошлых встреч. Хотя сдал, конечно, прежней резвости уж нету… И не столь уж я хорош собой…

– Стерплю.

– Опять небось убили кого-то?

– Ваня, это что-то кошмарное.

– Я уже в машине, капитан, уже мчусь.

И вот только теперь в походке капитана Зайцева вместо унизительной нервозности появилась твердость. Да что там в походке, во всем его облике вдруг проступили черты человека, готового совершить нечто отчаянное..

– Я опущусь на дно морское, я поднимусь под облака, – пропел он и, одернув пиджак, поправив манжеты рубашки, бесстрашно глянул на бледное свое отражение в оконном стекле. И остался собой доволен. Громко, со скрежетом он придвинул стул, уселся и достал папку уголовного дела об убийстве гражданина Захарова Александра Ивановича посредством удара тяжелым предметом по голове.

И вдруг, не успев еще раскрыть папку со страшноватыми снимками, сделанными на месте преступления, Зайцев почувствовал, что волнуется перед встречей с бомжарой Ваней. Зайцев боялся показаться несостоятельным, боялся опростоволоситься. При каждой их встрече бомжара являл такую наблюдательность и ясность суждений, что следователю оставалось только разводить руками и громким голосом, куражливыми словами гасить свою растерянность.

– Ну, ты даешь, Зайцев, – протянул он вслух, но волнение не проходило. Он еще раз пролистнул все бумажки, протоколы очных ставок, свидетельские показания, чуть ли не полсотни фотографий, сделанных в квартире, где случилось преступление… И понял, вынужден был признать, что находится в полном тупике. Он проделал все, что требовалось по закону, по инструкции, все, что позволяли опыт, знания, интуиция… И, захлопнув папку, подошел к окну.

В конце стоянки для машин на покосившейся скамейке сидел Ваня. Поставив локти на колени и подперев кулаками небритые щеки, он печально смотрел в простирающееся перед ним пространство.

– Ага, явился не запылился, – пробормотал Зайцев. Подхватив со стола папку с уголовным делом, он запер кабинет и, сам того не замечая, легко, может быть, даже радостно сбежал вниз по ступенькам. – Я вас приветствую в этот вечер! – с подъемом произнес Зайцев, пожимая пухловатую ладонь бомжары. – Прекрасная погода, не правда ли?

– Вон под деревом зеленая «Волга», – Ваня ткнул большим пальцем куда-то за спину. – Там мужик деньги ждет.

– Сколько? – Зайцев посерьезнел.

– Как скажет, – Ваня пожал плечами.

– Подорожал Можайск, – проворчал Зайцев, возвращаясь.

– Как и все в этом мире, – бомжара вскинул правую руку ладонью вверх и замер в величественной позе – точь-в-точь как древнегреческие боги, если судить по их изображениям в мраморе и бронзе, сохранившимся до наших дней.

На место преступления ехали в машине Зайцева. Бомжара сел на заднее сиденье, забился в угол и затих. Может, заснул, но, скорее всего, просто прикорнул. За людьми Ваниного пошиба это водится – при первом же удобном случае они стремятся присесть, прилечь, прислониться, чтобы как можно дольше сохранить те немногие силы, которые возникают в них после съеденного куска колбасы или выпитых ста граммов водки. Не потому, что они решили, что так будет лучше или же кто-то опытный и прожженный им это подсказал, нет, подобные привычки заложены в человеке с рождения и проявляться начинают, как только в них возникает надобность. В человеке много чего заложено природой, как говорится, на всякий случай. Своеобразная заначка. А кто с заначками дело имеет, тот знает, что каждая из них, в чем бы она ни заключалась – сотня рублей, хорошая девушка, затаившаяся в организме привычка ничему не удивляться… Все своего часу дождется и выручит, и спасет. Не робейте, ребята, если уж прижмет в жизни по-настоящему, высшие силы извлекут из ваших заначек, или, скажем, запасников, такие способности, такие возможности… Ахнете.

– Докладываю обстановку, – громче, чем требовалось, сказал Зайцев на случай, если бомж действительно задремал.

– Говори, капитан, – негромко произнес Ваня, не открывая глаз.

– Это случилось неделю назад…

– Давненько.

– Но мы времени не теряли, проделана большая работа.

– Изловили?

– Кого?

– Убивца.

– Если бы мы его поймали, ты бы сейчас дремал под железнодорожной платформой в городе Можайске, – жестковато сказал Зайцев.

– В обществе артистов, поэтов, ученых, – улыбнулся Ваня.

– Продолжаю, – Зайцев взял себя в руки, но маленькие остренькие желваки чуть дрогнули у него возле ушей. – Труп обнаружили неделю назад. Дочь пришла утром проведать отца и обнаружила его в кресле с проломленной головой. Смерть наступила примерно за десять часов до этого… То есть вечером, в районе двадцати двух. Перед ним стоял журнальный столик, на нем шашечная доска, две чашки со следами кофе… Видимо, убийца и жертва были хорошо знакомы.

– А доска с шашками?

– Да, на доске еще оставались шашки…

– В каком виде?

– Не понял?

– Шашки были свалены в кучу, разбросаны по столу, или же на доске была какая-то позиция?

– Увидишь на снимках, сам поймешь, – ушел от ответа Зайцев.

– А что… Шашек там уже нет?

– Да на месте шашки! На столике, как лежали, так и лежат. Ребята наши заскучали, поиграли немного.

– И ты позволил?! – Ваня оттолкнулся от сиденья и уставился на Зайцева широко раскрытыми глазами. – А отпечатки, а позиция?! Хоть кто выиграл – убийца или жертва? Может, он из-за проигрыша и порешил своего приятеля?

– Повторяю, – Зайцев помолчал. – На столе шашечная доска, две чашки со следами кофе и прочая мелочь.

– Какая мелочь? – негромко спросил Ваня.

– Открытая пачка папирос, зажигалка, какая-то бумажка…

– Какая бумажка?

– Не знаю… Для следствия она интереса не представляет. Ни имен на ней, ни адресов, ни телефонов… Если бы на ней что-то дельное было, убийца бы ее не оставил. Похоже, они на нее пепел стряхивали. Пепел на ней был. Продолжаю. Труп на месте, голова проломлена. Тупым тяжелым предметом. Этот предмет валялся тут же на полу – подсвечник с бронзовым основанием.

– Красивый?

– Голая баба с поднятой рукой. Ей в ладошку и устанавливается свеча.

– Венера, наверное, – мечтательно произнес бомжара. – Подозреваю, Милосская… Покажешь?

– Подарю! Если родственники позволят.

– Спасибо, капитан. Теперь у меня хоть какое имущество будет… Венера Милосская… Я повсюду буду брать ее с собой. Не то украдут. У нас все крадут. И актеры, и поэты, и ученые… Но начитанные, гады, все знают, что в мире происходит…

– Вопросы есть? – перебил Зайцев.

– Украли чего?

– Дочь всю квартиру обшарила… Говорит, что убийца ничего не взял.

– Ишь ты, – бомжара опять подставил небу раскрытую ладонь, будто улавливал какие-то сигналы, посылаемые специально для него. – Бескорыстный какой. Выходит, проиграл в шашки, впал в гнев и не смог себя сдержать.

– Как скажешь, Ваня, как скажешь.

– Отпечатки?

– На шашках пальчики только хозяина дома. И на чашке тоже, на одной – хозяин пил из надколотой. И на пачке сигарет. Хотя курили оба, по окуркам видно.

– Надо же… – бомжара помолчал. – Получается, что если он и впал в гнев, то разум его оставался под контролем. Если он вообще был, этот гнев.

– Думай, Ваня, думай, – пробормотал Зайцев и свернул во двор. – Приехали. Выходим.

– А я надеялся, что мы в машине побеседуем, и ты меня отпустишь…

– Чуть попозже, Ваня, чуть попозже.

Квартира на третьем этаже оказалась самой обычной по нынешним временам. Коридор, направо дверь в туалет, следующая дверь направо – кухня, прямо и налево – комнаты, большая и поменьше. В большой комнате книжный шкаф, у стены кресло, журнальный столик. На нем действительно оказалась шашечная доска и вразброс шашки. Тут же две небольшие чашки с высохшими уже остатками кофе. Ваня осторожно взял одну из них за ручку, повертел перед глазами, заглянул внутрь и поставил обратно на блюдечко. Потом так же внимательно осмотрел внутренность второй чашки. Хмыкнул озадаченно и вернул на столик.

– Осматривайся, Ваня, – усмехнулся Зайцев. – Дай волю потрясающей своей проницательности. Вот кресло, в котором сидел человек с проломленной головой, вот столик, вот шашки, которыми ты так интересовался… Ты спрашивал об отпечатках… Докладываю… Вся квартира в отпечатках. На посуде, на стеклянных дверцах книжного шкафа, в туалете, ванне, на кухне… Хозяин, видимо, любил гостей, и они отвечали ему тем же. Не квартира, а проходной двор.

– Значит, хороший был человек, если гости приходили так охотно.

– Двенадцать человек мы насчитали, – хмыкнул Зайцев. – По отпечаткам. Всех нашли, сфотографировали, целый альбом получился. Все его друзья-знакомые, никто не отказывался, все признали, что бывали в этом доме частенько.

– Выпивали?

– Случалось. Но без перебора. У хозяина давление, поэтому… Сам понимаешь. Не разгуляешься.

– Значит, вылечил его убийца.

– От чего? – обернулся Зайцев из коридора.

– От давления, – невозмутимо ответил бомжара.

– Ну и шуточки у тебя!

– Какие шуточки, капитан… Отшутился. – Ваня тяжело опустился в кресло, где совсем недавно сидел труп. – Прости, ноги болят, присесть хочется. Так что эти двенадцать?

– Очень положительные граждане. С большой теплотой отзываются о покойнике. Любили они его, на дни рождения собирались, подарки дарили…

– Что дарили?

– Посмотри, – Зайцев подошел к шкафу, стоявшему у стены напротив кресла. – Это не книги. Это альбомы с марками. Марки собирал Александр Иванович. Большой был любитель. Вот марки ему в основном и дарили. Изощрялись, кто как мог. Старинные находили, с разных островов и полуостровов, с архипелагов и материков. Сразу отвечаю на твой вопрос… Альбомы пронумерованы, все на месте. Убийца – один из них, из этих двенадцати, – негромко добавил Зайцев.

– Предложи им бросить жребий… На кого выпадет, того и сажай.

– Спасибо, Ваня. Я всегда знал, что дельный совет могу услышать только от тебя.

Не отвечая, Ваня поднялся из кресла, подошел к шкафу, распахнул стеклянные дверцы и долго рассматривал корешки альбомов. Почему-то наибольшее его внимание привлек первый альбом с большой единицей, видимо, вырезанной из календаря и наклеенной в нижней части корешка. Между альбомом и стенкой было свободное пространство. Остальные альбомы на полках шли плотными рядами. Ваня сунул палец в щель, похоже, пытаясь что-то нащупать там, потом внимательно осмотрел свой палец и, вздохнув, вернулся в кресло.

– Что скажешь? – нетерпеливо спросил Зайцев.

– Хорошая коллекция.

– Ты же не заглянул ни в один альбом!

– А зачем… Я тоже в школе увлекался марками, пятьдесят восемь штук собрал. Больше не было ни у кого в классе. У меня их украли. Кто-то из нашего класса и украл. Подозреваю, что Жорка Шестаков. Не смог вынести моей славы… Скажи, капитан… А фотки ты с собой не захватил?

Порывшись в своей сумке, Зайцев молча протянул Ване пачку снимков.

– Сколько работы! – Ваня восхищенно взвесил на руке толстую пачку.

– Это еще не работа, – тяжко вздохнул Зайцев. – Это забава… Ты не знаешь, Ваня, какая была проделана работа, чтобы узнать подноготную всех двенадцати подозреваемых…

– Двенадцать – это многовато, – сочувственно произнес бомжара и углубился в снимки. Некоторые он рассматривал внимательно, на иные даже не смотрел, тут же перекрывая снимок следующим, глядя на некоторые, хмыкал не то озадаченно, не то насмешливо и в конце концов вернул Зайцеву пачку, оставив себе лишь один снимок. – Надо же, как вам тут досталось… Тяжелый у тебя хлеб, капитан.

– Какой есть, – Зайцев взял у бомжары выбранный им снимок, бегло взглянул на него – там был крупно изображен стол с шашечной доской, кофейными чашечками, зажигалкой и листком бумаги, испещренным какими-то цыфирьками.

– И что тебя здесь заинтересовало?

– На снимке полная картина преступления. Убийца многое предусмотрел, но учесть все просто невозможно. Наверно, капитан, я не скажу тебе ничего нового, но уничтожение следов – это тоже след.

– Мысль, конечно, интересная, – протянул Зайцев. – Но для задержания преступника недостаточная. Еще что-нибудь произнесешь?

– Произнесу, отчего ж не произнесть, коли есть что… – Где эта бумажка? – спросил бомжара, постучав немытым своим пальцем по снимку.

– Где-то здесь! – ответил Зайцев, повернувшись вокруг своей оси и давая понять, что листок может быть где угодно в этой комнате. – Во всяком случае, отсюда я не позволил родственникам уносить даже окурки! Столько народу… Она от движения воздуха могла слететь со стола.

– Ищем бумажку, – произнес Ваня, пряча снимок в карман пиджака.

– Может, завтра? – неуверенно спросил Зайцев – ему, похоже, уже не терпелось нестись куда-то, давать задания, выслушивать донесения, задавать вопросы и протоколировать их, протоколировать, заверять подписями и печатями, после чего они становились юридическими документами, доказательствами и вполне могли влиять на судьбы людские.

– Мы не уйдем отсюда, пока не найдем эту бумажку, – произнес Ваня и на Зайцева посмотрел с твердостью, которой следователь до сих пор в нем не замечал.

– Ну, что ж, – не столько согласился Зайцев, сколько удивился непреклонному тону бомжары. – Искать, так искать…

Нашли бумажку. Через полчаса нашли – под шкафом с марками. В той суете, которая была здесь в первое утро после обнаружения трупа, когда по комнатам носился фотограф, когда санитары укладывали грузное тело коллекционера на носилки, а молчаливые ребята с кисточками и увеличительными стеклами пытались обнаружить отпечатки пальцев убийцы… А Зайцев еще и распахнул окно, чтобы проветрить квартиру и освободить ее от запахов смерти, преступлений, корысти и зависти, а за любым убийством всегда стоит еле уловимый, сладковатый, как арабские духи, запах зависти. Да, ребята, да! После того как поработал киллер, человек, казалось бы, совершенно посторонний, в воздухе все равно какое-то время витает этот запах. Если бы наемные убийцы никому не завидовали, они бы не были наемными убийцами. Так вот, в той суматохе, подхваченный сквозняком, и слетел листок бумаги с журнального столика, скользнул невидимо и неслышимо под книжный шкаф. Его и не искали, поскольку Зайцев, кроме нагромождения цифр, в нем ничего и не увидел. А чтобы никому не взбрело в голову упрекать следователя в профессиональной безграмотности, справедливо будет сказать, что кроме бестолковых цифр на этом листке действительно ничего не было.

– Ну вот, – счастливо улыбнулся Ваня, рассматривая листок. – Теперь все стало на свои места, теперь в мире порядок и, не побоюсь этого слова, гармония. Цыфирьки можно разобрать и на снимке, но в оригинале они все-таки достовернее.

– Мыслишкой-то… может, поделишься?

– Могу, – бомжара опять уселся в кресло. – Мне больше и делиться-то нечем. Это запись шашечной партии, которая закончилась смертью одного из игроков. Вот смотри… Шестнадцать-двадцать четыре, тридцать восемь-сорок семь, девять-семнадцать…

– И они записывали каждый свой ход?! – почему-то шепотом спросил Зайцев, опасливо оглянувшись по сторонам.

– Записывали, – равнодушно произнес Ваня. – Ну и что? Я надеялся, что они записывали поочередно, каждый свои ходы. Тогда у нас был бы образец почерка убийцы. Оказалось, что он и тут все предусмотрел – записи делал только хозяин, и за себя, и за своего противника.

– Значит, нам эта бумажка ничем не поможет?

– Ну, почему… Любая бумажка, самая никудышняя, в тяжелую минуту может помочь, – конфузливо рассмеялся бомжара. – Тебя же, капитан, наверно, учили… Следы всегда остаются. Когда-нибудь я расскажу тебе, как даже при полном отсутствии следов их можно найти… В душе преступника. И прочитать.

– Ладно-ладно, – зачастил капитан. – Это чуть попозже. Но на этом клочке бумажки могут остаться его отпечатки?

– Вряд ли… Он не брал в руки этот листок. Мне так кажется. И я бы на его месте к нему не прикоснулся. А, впрочем…

– Ну? Ну? Ваня! Телись!

– Он мог касаться этого листка… Но уж коли нет его отпечатков на шашках, как ты утверждаешь…

– Это утверждают эксперты!

– Передай экспертам, что я постоянно о них помню, – бомжара окинул комнату рассеянным взглядом. – Так вот, уж коли нет отпечатков убийцы на шашках, на чашке, то их не может быть и на листке. Все, капитан. Здесь нам делать больше нечего… Там это… В холодильнике у него ничего не осталось?

– Оставалось, но мои ребята подчистили… А что ты хочешь – почти сутки здесь сидели.

– Кушать хочется, – бомжара виновато улыбнулся. Дескать, ничего не могу с собой поделать.

– Значит так, Ваня… Заночуешь в нашем общежитии. Комната отдельная, со всеми удобствами, хотя, конечно, пятизвездочной ее не назовешь. Сейчас я тебя доставлю. Там есть буфет, работает чуть ли не круглосуточно – сам понимаешь, специфика работы… Перекусим вместе. Вопросы, просьбы, предложения?

– Попозже, капитан, утречком. Я к ночи плохо соображаю.

– Как и все мы, – проворчал следователь и взмахом руки показал на выход. Тщательно заперев дверь, Зайцев наклеил бумажку на замковую щель, опечатано, дескать, преступление здесь было совершено, расследование, дескать, идет, не надо сюда соваться – как бы сказал он, обращаясь ко всем этим любопытным и любознательным. Ваня всю дорогу молчал, опять забившись в угол на заднем сиденье. Но едва машина остановилась у общежития, тут же открыл глаза и с интересом выглянул наружу.

– А я, честно говоря, думал, что ты меня на ночь в камеру определишь.

– Перебьешься. Камеру еще заслужить надо.

Поужинали в буфете общежития. В небольшой комнате кроме них никого не было. Салат из капусты, котлета с макаронами и компот из сухофруктов. Не слишком вкусно, но вполне съедобно.

– Ты вот, капитан, недавно спросил о просьбах… Здесь, в общежитии, наверно, красный уголок есть со стенгазетой, с портретом Ильича?

– Уголок есть, но с Ильичом, боюсь, сложности будут… На реставрации портрет. Уж лет пятнадцать все восстановить не могут, мухи загадили.

– Ну и бог с ним… Это я так спросил… Чтоб разговор поддержать. Там у вас, наверно, игрища есть всякие? Шарады, ребусы…

– Что тебе нужно?

– Шашки.

– С кем собрался играть? Я ведь сейчас ухожу… У меня еще дела.

– А с тобой мне нечего играть, капитан… Я когда-то был чемпионом института астрофизики. Это тебе не хухры-мухры.

– Ладно… Ложись, отдыхай, набирайся сил, завтра утром поговорим подробнее.

– Шашки, капитан. И бумажку с цыфирьками оставь мне на ночь. – Зайцев долго смотрел в глаза бомжаре, потом собрал на поднос посуду, отнес к столику в углу, вернулся, снова сел.

– Следы, говоришь, остаются?

– Надеюсь, – смиренно ответил Ваня, опустив глаза, будто его уличили в чем-то непристойном.

– С кем ты ночью собрался играть?

– С убийцей, капитан.

– Надеешься выиграть?

– Постараюсь.

– А ничья тебя устроит?

– В нашем с тобой деле ничьих не бывает, – веско сказал бомжара и вскинул руку чуть вверх и в сторону, как это делали в свое время греческие боги во время своих посиделок на горе Олимпе.

Нашел Зайцев, нашел все-таки расползающуюся коробочку с шашками и сложенную пополам картонку с черно-белыми клеточками. Комнату Ване выделили вполне приличную – стол, стул, шкаф, небольшой отсек с унитазом и душем. Да, и железная солдатская кровать, уже застеленная, с простынкой, одеялом, со взбитой уже, хотя и тощеватой подушкой.

– Не знаю, капитан, какие номера ты называешь пятизвездочными, но по мне выше этого ничего в мире нет. Даже более того – и не должно быть.

– Не возражаю. – Зайцев положил на стол листок бумаги, который они так долго искали в квартире жертвы, прижал его к столу коробочкой с шашками, чтоб опять случайным сквозняком не сдуло со стола, не унесло в раскрытую форточку.

– Все, капитан, иди, – нетерпеливо сказал Ваня. – У тебя много дел, ты везде должен успеть, уличить, задержать и посадить. Да, еще одно… Если при обыске у убийцы тебе попадется альбом с марками… Серовато-белесого цвета… Потолще тех, которые в шкафу стоят, и росточком пониже… Считай, что тебе повезло. За этим альбомом убийца и приходил.

– Так, – крякнул Зайцев и прислонился спиной к двери. – Что-то еще в тебе возникло?

– Пустячок… Если опять же при обыске в какой-то из квартир наткнешься на бутылочку с канцелярским клеем, его еще силикатным называли… Считай, что ты на верном пути… Последнее время он встречается не часто… Или увидишь кисточку с подсохшим клеем… Или капельки этого клея на столе, на подоконнике… Когда он застывает, то становится прозрачным, но при этом хрупкий, ломкий…

– Знаю я этот клей… Но в продаже силикатного давно нет.

– Зато ты наверняка не обнаружишь его в каждой из двенадцати квартир. Только в одной. В которой убийца и проживает. И еще… Не вздумай чашки из-под кофе помыть.

– А что там? – обессилевшим голосом спросил Зайцев.

– Кофейная гуща! – Бомжара вскинул правую руку вверх и чуть в сторону, так, что раскрытая его ладонь неизменно обращалась кверху, будто оттуда, с неба, получал он сведения, подсказки, советы.

– Ну, гуща… И что?

– На ней начертана печальная участь убийцы… Но он или не смог прочитать, или не поверил… Ты найдешь его, не сомневайся. Он обречен. Я увидел в чашке знак.

– Ваня… Ты не хочешь ничего пояснить, поделиться…

– Капитан, это все мелкие подробности… Поговорим завтра. Меня от одного вида этой подушки бросает в сон.

– Ну, что ж… Спокойной ночи, Ваня… Береги себя. – Последние слова Зайцев не собирался произносить, они выскочили как бы сами по себе. И, спускаясь по лестнице, следователь озадаченно склонял голову то к одному плечу, то к другому – чего это он, на ночь глядя, вздумал такую заботу о бомжаре проявлять?

Уже во дворе общежития, возле своей машины, Зайцев оглянулся, нашел светящееся окно на втором этаже. Ему почему-то хотелось, чтобы Ваня подошел к окну, махнул рукой, попрощался. Но нет, увидел он лишь, как бомжара поплотнее задернул жиденькие ситцевые занавески, отгораживаясь ими от мира суетного и безжалостного. И не знал, не догадывался замечательный следователь Зайцев, чем в это время занимается его гость.

А Ваня, поставив перед кроватью кухонную табуретку, положил на нее картонную шашечную доску, расставил шашки, собранные из разных комплектов и, сверяясь по бумажке, которую оставил ему Зайцев, начал разыгрывать партию между убийцей и его жертвой. И так уж получилось, что пришлось ему в этот вечер быть и тем и другим одновременно. Опустил Ваня свою голову на свежую наволочку, уже когда в окне серел рассвет. И заснул со вздохом тяжким, но облегченным и даже удовлетворенным.

А когда наступило утро и солнце поднялось над крышами домов, Зайцев помчался не в свои следственные камеры, кабинеты и коридоры, помчался он в общежитие, где, как ему казалось, уже измаялся от ожидания бомжара.

– Завтракал? – вместо приветствия весело спросил следователь.

– Не принесли, – Ваня развел руки в стороны.

– Ха! Размечтался! Буфет – третья дверь направо.

– Не было указаний.

– Пошли.

Тощая завитая буфетчица опять подала им котлеты с макаронами, салат из подвявшей капусты и компот из сухофруктов.

– Очень вкусно, – похвалил завтрак Ваня.

– Во всяком случае съедобно. И полная гарантия, что не отравишься.

– И я о том же, – смиренно ответил бомжара и вытер салфеткой рот.

Зайцев порывисто поднялся, сдвинул стул в сторону и, не оглядываясь, направился к выходу.

– Слушаю тебя внимательно, – сказал он, когда они вернулись в комнату Вани. – С чего ты взял, что пропал альбом с марками? Что он в пластмассовой обложке серого цвета? Что он толще всех остальных альбомов?

– Видишь ли, капитан… Мебельная промышленность нашей страны не достигла того высокого уровня, который позволял бы скрывать следы преступления. Ты со мной согласен?

– Целиком и полностью, как говаривали наши вожди недавнего прошлого. Продолжай.

– Шкаф у нашего коллекционера самодельный. Он заказывал его по размеру простенка. Доски для шкафа были, может быть, неплохо обработаны. И даже покрыты лаком. Но после лакирования доски положено продраивать шкуркой. А их не продраили. В результате мелкие ворсинки дерева от лака вздыбились и превратились в своеобразный наждак. Невидимый и как бы несуществующий. Который и обдирает обложку, когда хозяин засовывает свой бесценный альбом в щель между стенкой шкафа и другими альбомами. А на полке пыль, а на пыли полоски от обложки. Полоски эти и показывают, какой толщины альбом там иногда стоял.

– Как понимать это твое «иногда»?

– Поскольку в наличии пыль, значит, частенько это место пустует. Серый альбом далеко не всегда стоял на полке, для него у хозяина было местечко другое. Тайное. А в тот вечер он, похоже, показал альбом гостю. В этом была его самая большая ошибка в жизни. Кстати, а ты знаешь, капитан, как гадают на кофейной гуще?

– Понятия не имею! – резковато ответил Зайцев.

– Напрасно. Это большое упущение в твоем образовании и профессиональной подготовке. После того, как кофе выпито, чашку переворачивают вверх дном и ставят на блюдечко, давая гуще стечь вниз. Потеки гущи на внутренней поверхности чашки застывают в самых причудливых формах. При хорошем воображении там можно увидеть кладбищенские кресты, женские фигурки, детские головки и даже всевозможные непристойности…. По этим картинкам и предсказывают будущее. Помнишь чашки на журнальном столике?

– Ну, были две чашки… Что из этого следует? – растерянно спросил Зайцев.

– А внутри кофейная гуща.

– Да, чашки были немытые. Хозяин не успел ополоснуть, а убийце было не до них.

– Как выглядели в них потеки гущи? Не помнишь… Бывает, – уже с некоторым сожалением произнес Ваня. – В чашке, из которой пил убийца, явственно просматривается крест. Это было предупреждение. Но злодей не увидел креста, или же пренебрег этим знаком, не поверил высшим силам, которые пытались остановить его от безрассудного поступка.

– А может, гадал хозяин?

– Нет, капитан, – твердо сказал бомжара. – Посмотри на снимок – обе чашки стоят на столике со стороны убийцы.

– А почему ты решил, что из чашки с крестом пил именно убийца? Может, из нее пил хозяин? И тогда крест полностью оправдал свое появление-знамение.

– Из чашки с кофейным крестом пил убийца – на ней нет отпечатков пальцев. Ничьих. А на другой – отпечатки пальцев хозяина.

– С чего ты все это взял, Ваня? – с такой улыбкой спросил Зайцев, будто ему удалось наконец в чем-то уличить бомжару.

– А ты сам мне это сказал, капитан. – Ваня вскинул руку вверх и чуть в сторону, как это делали когда-то греческие боги, наблюдая с Олимпа за людскими глупостями. – Вчера. Сказал, что хозяин пил из надколотой чашки.

– И что же из этого следует?

– Выводы можно делать разные… Но в нашем случае более других напрашивается такой… Убийца – человек суеверный. Задумав кошмарное преступление, он не может устоять, чтобы еще раз не свериться с приметами. Вообще-то все мы суеверные, все хотим ощутить поддержку высших сил…

– Значит, ты мне предлагаешь из двенадцати человек найти самого суеверного?

– Можно пойти и по этому пути, но не стоит, – раздумчиво произнес бомжара. – Ночью с божьей помощью мне открылось нечто более важное. Думаю, что уже к вечеру ты можешь защелкнуть неотвратимые свои наручники на вздрагивающих от ужаса руках убийцы. Ничего, что я выразился так красиво?

– Да выражайся, Ваня, как тебе угодно! Только побыстрее!

– Спешат, капитан, только при ловле блох, – с почти неуловимой назидательностью произнес Ваня. – А при ловле опасных преступников следует соблюдать осторожность.

– Могут убить? – понизив голос, спросил Зайцев.

– Могут слинять, – на этот раз в голосе бомжары назидательность прозвучала уже вполне откровенно.

– Ваня, – следователь помолчал. – Наручников у меня в достатке, и все они в рабочем состоянии. Только скажи мне, пожалуйста, на чьих шаловливых ручонках я могу их защелкнуть?

– Ты помнишь всех двенадцать подозреваемых?

– Они стоят у меня перед глазами! Днем и ночью! Как живые!

– Это хорошо. Значит, ты предан делу, увлечен, со временем займешь большую должность, тебе повысят зарплату и, может быть, даже наградят. Орденом. Или бесплатной путевкой в санаторий. В вашем полицейском ведомстве есть санаторий? Ведь в милицейском наверняка был, а?

– Ваня!

– Понял, – кивнул бомжара. – Из подозреваемых никто не спрашивал разрешения хотя бы ненадолго отлучиться по каким-то важным делам?

– Поступала такая просьба.

– Поставь напротив фамилии этого человека птичку. Мысленно, конечно. Припомни… Может, кто-то жаловался на денежные затруднения? Небольшие, преодолимые, но тем не менее…

– Да они все жалуются, что денег нет!

– А кто-то жалуется не так, как все. Настойчивее. Невиннее. С какой-то целью. Как бы не веря, что ты запомнил эту его жалобу во время предыдущей вашей встречи…

– Надо подумать.

– Когда вспомнишь – птичку поставь. Дальше… Пошли своих ребят по окрестным химчисткам… Нет ли среди клиентов последнего времени одного из твоих подозреваемых.

– Думаешь, в крови перемазался и понес отмывать?

– Фу, как грубо, капитан! Дело не в крови… Замаранным он себя чувствует! Пытается отмыться даже от той грязи, которая к штанишкам-то и не пристает… Видимые следы он предусмотрел, но боится оставить следы невидимые – ворсинки от кресла, запах кофе, пыль на рукаве с журнального столика… Ты проверь… Если все три птички соберутся напротив фамилии одного человека… Это уже кое-что.

– Понимаешь, Ваня, все это не убеждает.

– Продолжаю. Совершил убийство человек слабый, трусливый, подловатый.

– Такое совершить и – слабый?!

– Да, капитан, да. У него характер канцеляриста, прагматика. По должности поднялся невысоко. Постоянно уделяет внимание мелочам – в одежде, в кухонных делах, в отношениях с вахтерами, продавцами, почтальонами. Я не удивлюсь, если по гороскопу он Дева.

– И в этих областях ты силен? – усмехнулся Зайцев.

– Я – астроном, – ответил бомжара, чуть заметно вскинув голову. – А это, капитан, совсем рядом с астрологией. Кстати, я тоже Дева. И мой любимый цветок – астра. Вот придет тебе в голову поздравить меня – покупай астры. Большие, махровые, темно-фиолетового цвета астры… Как небо в звездную ночь, когда все телескопы Земли устремляют свой взор… – Бомжара неожиданно замолчал, потом встал, подошел к окну, какое-то время стоял там, отвернувшись. И Зайцев понял, что не надо ничего не произносить – Ваня растревожился своими же словами. Но взял себя в руки, промокнул глаза занавеской и вернулся к койке.

– Продолжим, – сказал бомжара. – Да, он трус. И при этом большой нахал. Он может оскорбить человека, но тут же как бы отступить, извиниться. Сам понимаешь, это будет вынужденное извинение. Поговори с подозреваемыми – пусть каждый назовет самого скупого из их компании. Большинство назовет его. А ты продолжай выставлять птички. Напротив его фамилии выстроится целый ряд твоих мысленных птичек. Этот человек склонен строить большие планы, мечтать о свершениях, о собственном величии, но при первых, даже отдаленных трудностях от всего отказывается. Припомни, кто из двенадцати начинал разговор с тобой уверенно, даже нагло, пытаясь сломать тебя, но тут же каялся, пояснял, что ты неправильно его понял… Среди твоих клиентов должен быть такой человек.

– Кажется, есть… Но у него надежное алиби.

– Проверь. Затевая преступление, он больше всего думал о путях отступления, о том, как замаскировать следы, отвести подозрение. Живет он подчеркнуто скромно, у него могут быть потертыми штанишки, зажеванным воротничок рубашки, но при этом все выстирано и проглажено. У него заискивающие манеры на работе и хамские – дома. Я уже говорил – он суеверен, вполне возможно выстроил для себя целую систему примет. И об этом должны знать остальные твои подозреваемые.

– Так, – крякнул Зайцев.

– Возраст… Ему тридцать пять – сорок лет. Разговорчив. Вернее – болтлив, но говорит в основном о пустяках. Погода, мода, цены, судебные очерки в газетах и так далее. Трамвайная болтовня. На большее он не решается, хотя суждения имеет обо всем на свете. С женщинами у него отношения сложные. Если вообще существуют.

Зайцев долго молчал, рассматривая унылые стены комнаты, потом, тяжко вздохнув, сел на кровать.

– Колись, Ваня, – сказал он устало. – Колись. Какие высшие силы посещают тебя по ночам, какие прекрасные колдуньи нашептывают тебе сведения, которые ты так красочно только что изложил.

– Шашки, капитан, это все шашки. Великая игра. В шахматах многое зависит от техники, знания, памяти. В шашках проще. Что ты есть, то и есть. Вот игрок делает вроде бы сильный ход, но, встретив отпор, тут же пасует, пятится. Ему подворачивается шанс, он готов его использовать, но не хватает мужества, и он делает ход, казалось бы, надежнее, однако мелькнувший было шанс упущен. Женщины таких не любят. А кто их, таких, любит… Знаешь, бывает достаточно сыграть с человеком одну партию, и ты о нем знаешь больше, чем может сказать самая подробная, самая злопыхательская служебная характеристика.

– И на основании всех этих зыбких рассуждений ты предлагаешь мне надеть на человека наручники? – уже без куража спросил следователь.

– Ну, почему же, – бомжара повертел в воздухе растопыренной ладонью. – Причина для обыска у тебя есть. Толстый альбом в серой пластмассовой обложке. Я же сказал, что по характеру он канцелярист. Авторучки в стакане, заточенные карандаши, ластики, дыроколы и прочее. И еще – силикатный клей. Неприятный в работе, но, застывая, он становится совершенно прозрачным. Если смазать этим клеем пальчики, они не оставят никаких следов. И еще одно… На чашке могут остаться и отпечатки губ. А они такие же неповторимые, как и другие части тела… Помнишь, я рассказывал историю, как нашли убийцу по оттиску его задницы? Он слишком долго сидел на скамейке, поджидая несчастную свою жертву… А скамейка была покрашена не так давно…

– Да помню, Ваня, ту твою историю… Нет на чашке отпечатков губ. Стер злодей. Грамотным оказался. Ты куда сейчас намерен отправиться?

– В Можайск, капитан. Мои ученые, поэты, артисты… Заскучали небось.

– Есть встречное предложение. Оставайся здесь. Побудь… Пока не надоест. В буфете все согласовано. Можешь заходить когда угодно… Заказывай все, что хочешь… Вернее, все, что у них есть. Вот ключ от двери. Вот деньги на водку-махорку. Вход-выход круглосуточный. Как меня найти, знаешь. Мне пора. Работой ты меня загрузил на неделю. Будут новости – навещу.

– Ни пуха, капитан, – не поднимаясь с кровати, Ваня прощально махнул рукой.

Прошла неделя.

Бомжара отоспался, посвежел. Как-то собрался, съездил в Можайск, нашел свою компанию. Но невеселая получилась встреча, хотя с гостинцами приехал. В тот же день и вернулся.

А на следующее утро пришел Зайцев – с букетом астр. Махровых раздобыл капитан, темно-фиолетовых, цвета ночного неба. Тяжело поднявшись со своей койки, бомжара подошел к цветам, осторожно потрогал их пальцами, скользнул по верхним лепесткам ладонью, опустил в астры лицо и на какое-то время замер, вдыхая несильный запах осени.

– Как я понял, убийцу ты все-таки изловил? – спросил он, снова усевшись на койку.

– Задержал, – поправил Зайцев.

– Сопротивлялся?

– Плакал. Очень переживал.

– Ишь ты… А крест на кофейной гуще он видел?

– Видел.

– Пренебрег, значит, предостережением высших сил… Не любят они этого.

– Кто?

– Силы… А скажи… По гороскопу он кто?

– Дева он, Ваня. Видишь, в какой компании ты оказался…

– Что ж делать, в семье не без урода, – усмехнулся Ваня, вскинув правую руку вверх и чуть назад. – Наливай, капитан. Ведь не может такого быть, чтобы у тебя в сумке ничего не нашлось… Отпразднуем победу над темными силами зла!

– Что-то невеселые у нас победы, Ваня.

– А бывают ли они веселые? Похоже, настали времена, когда победы и поражения друг от дружки почти не отличаются. И беды не печалят, и радость не радует. Наливай, чего ждешь… Не тяни.

Дело чести

Ну, вот скажи, уважаемый читатель… К примеру, заболел ты, лежишь в больнице, в шестиместной палате, неделю лежишь, вторую, третью… Рядом с тобой постанывают-попукивают еще пятеро таких же бедолаг… А окно во всю стену, а за окном весна начинается, от голубого ветра прогибаются стекла, а твой лечащий врач, красавица Оксана, стройна, как кипарис на пицундском побережье, на котором ты не был уже лет двадцать… Так вот, юная Оксана смотрит на тебя из своей весны и спрашивает у тебя, что у тебя, Витя, болит… А ничего у тебя, Витя, в этот момент не болит, более того, ты уверен, что никогда у тебя ничего не заболит…

Естественно, если об этом будет спрашивать Оксана.

Так вот, скажи мне, дорогой читатель… Когда лежишь ты под капельницей и безутешно смотришь в белый потолок, часто ли тебя навещают главные редакторы литературных изданий? Не надо отвечать, ответ я знаю. А меня вот навещают. Да, как ни трудно в это поверить. Открывается однажды дверь, входит Володя в голубых бахилах, острым взглядом безошибочно находит мою кровать, меня узнает, осторожно, чтобы не опрокинуть капельницу, присаживается на одеяло, выкладывает гостинцы и спрашивает:

– Живой?

– Местами, – отвечаю. – Видишь ли, анализы показали…

– Не надо, – остановил меня Володя. – Я только что познакомился с твоим лечащим врачом, Оксана ее зовут, она все про тебя рассказала. Оказывается, стихи пишет, очень даже неплохие стихи, будем печатать.

– Да? – ревниво удивился я.

– Поэтому твое здоровье меня не очень тревожит… Ты лучше вот что скажи… Как бомжара поживает?

– Кланяется, приветы передает…

– Жив, значит… Это хорошо. Оксана сказала, что выписывает тебя в пятницу. В среду жду с бомжарой, – Володя поднялся. – Мне надо еще к Оксане зайти… Скажу, чтоб заботилась о тебе.

– Спасибо, Володя… Ты очень добрый человек.

От рукопожатия главного редактора дохнуло свежими весенними ветрами, улыбка его тоже была слегка весенней, и на рубашке верхняя пуговица продуманно, по-весеннему расстегнута… Весна, блин!

– Ну, что ж, – бормотал я, пока сестричка выдергивала из моей вены иглу и заклеивала дыру во мне каким-то пластырем, – было бы сказано, было бы велено… Среда так среда… Тоже не самый худший день… Авось.

Блуждая в вязком, сумрачном сне, капитан Зайцев долго не мог понять, что происходит – какой-то грохот, визг, дребезжание… И пока маялся, задыхался и пытался во сне спасти непутевую свою жизнь, рука его тем временем безошибочно нащупала в темноте телефонную трубку.

– Да, – сказал Зайцев еще во сне. – Слушаю, – произнес он, уже проснувшись, наяву, можно сказать.

– Записывай капитан… Или запоминай… – прозвучал насмешливый голос – в пять утра все голоса кажутся насмешливыми. – Улица Петровская… Дом семь. Второй подъезд. Мы уже здесь, подъезжай.

– Квартира? – напомнил Зайцев.

– Обойдешься, – на этот раз насмешливый голос еще и хихикнул. – Не понадобится тебе квартира.

– А машина…

– Стоит у твоего подъезда.

Так начиналось это утро, так начиналась неделя, полная нервотрепки, допросов, полная разочарований и счастливых находок. Все было на этой неделе, как обычно, и случается в нашей жизни, суматошной и бестолковой. А бывает ли другая жизнь? Ох, сомневаюсь… Если и бывает, то это уже не жизнь, это уже что-то другое, может быть, более высокое и достойное, а скорее всего, нечто еще суматошнее и бестолковее.

Приехал Зайцев на место преступления, приехал. Не дожидаясь полной остановки «газика», выпрыгнул на дорожку, бросил за собой жидковатую дверцу и, не застегивая плаща, решительными шагами направился к подъезду – дверь была распахнута и подперта двумя кирпичами, чтоб не срабатывал без надобности кодовый замок. За этой дверью была еще одна – тоже с кодовым замком и тоже подпертая кирпичами.

Едва Зайцев вошел в подъезд, на него дохнуло резким запахом гари.

– Пожар? – спросил он у подошедшего оперативника.

– Хуже… Труп. Еще тепленький. Только это… Не потому что свеженький, а потому что горел.

– Как горел? – не понял Зайцев.

– Синим пламенем.

– Почему синим?

– Да ладно, капитан… – оперативник устало махнул рукой. – Может, и не синим, а зеленым… Но горел хорошо. Поднимись, посмотри… Он на площадке второго этажа.

Зайцев поднимался медленно, словно заранее готовясь к тому зрелищу, которое его ожидало. Но то, что он увидел… Тлеющая одежда, спекшиеся на голове волосы, черные, обгорелые пальцы, а о лице лучше вообще не говорить. Мужчина лежал поперек площадки, протянув руки к одной из квартир. Вдоль стальной двери сверху вниз тянулись черные полосы от обгорелых пальцев. Несчастный, видимо, стучался в дверь, надеясь, что ему помогут. Но, похоже, ему не открыли. Не принято сейчас открывать двери, когда на площадке стреляют, режут, насилуют. Когда горят заживо, тоже, видимо, не принято.

– А почему не видно любопытных? – спросил Зайцев, окидывая взглядом пустые лестничные пролеты.

– Так ведь спят еще… Раннее утро, капитан. Отдыхают граждане после трудового дня, – хмыкнул оперативник.

– Что же, так ни один жилец и не вышел?

– Подходила бабуля… Постонала, поохала… Перекрестилась и ушла.

– Не признала соседа?

– А как его признаешь – вместо лица обгорелая корка. По одежде тоже ничего не скажешь… Одежки-то на нем, можно сказать, и не осталось. Видишь – нечто тлеющее.

– А как узнали, что кто-то на площадке пылает?

– Был звонок дежурному… Вот в эту дверь он скребся, может, хозяин и позвонил.

– Так что же здесь все-таки произошло? – спросил Зайцев уже с легкой досадой. – Ведь не может же человек вот так просто на ровном месте вспыхнуть в пять утра?

– Вопрос, конечно, интересный, – протянул оперативник. – Но боюсь, капитан, что отвечать на него придется все-таки тебе. Что я могу сказать… Входные двери, и одна, и вторая, на кодовых замках. Я проверил – замки срабатывают хорошо, надежно. Случайных, чужих людей здесь быть не может. Время раннее, спокойное время. Все маньяки, насильники, алкоголики, грабители уже спят, обессилев от своих похождений. Этот мужик загорелся совсем недавно, от него еще дымок поднимается… То, что людей нет, странно, конечно, но любопытные были, я их сам разогнал, чтобы под ногами не путались… Думаю, жильцы перезвонились и затаились. Мой напарник, Семенов, ты его знаешь, шустрый малый, обходит квартиры – все ли на месте, нет ли где недостачи в жильцах… Придет – доложит. Думаю, где-то обязательно должно обнаружиться, что одного собутыльника не хватает.

– Если я к тебе сейчас поднесу зажигалку, – медленно проговорил Зайцев, – ты же не вспыхнешь?

– Вспыхну, – твердо сказал оперативник. – Но только внутренне. От гнева вспыхну.

– От гнева так не горят, – рассудительно проговорил Зайцев и, подойдя к двери, на которой остались черные полосы от пальцев погибшего, нажал на кнопку звонка. Через некоторое время послышалось глухое щелканье замков, дверь медленно приоткрылась – на пороге стоял полноватый, румяный хозяин в длинном халате. На Зайцева дохнуло запахом духов – хозяин уже успел побриться. – Здравствуйте, – сказал Зайцев. – Вы здесь живете?

– Если это можно назвать жизнью, – печально улыбнулся мужчина.

– Вы знаете этого человека? – Зайцев кивнул куда-то себе за спину.

– Нет! Откуда!

– Он не живет в вашем доме?

– Трудно сказать… Не исключено.

– Почему он ломился в вашу дверь?

– Я даже не знал, что он ломился в мою дверь. Ах, вы об этом, – хозяин только сейчас увидел черные полосы на двери. – Скорее всего, моя дверь просто подвернулась, ближе оказалась… В таком состоянии можно ломиться куда угодно…

– И вы не знаете, что здесь произошло?

– У меня, знаете ли, хорошая звукоизоляция. Второй этаж – шумный этаж… Молодежь много пьет, громко смеется, поздно расходится…

– Поздно – это как?

– Пока не засну, – улыбнулся хозяин. – На подоконнике, между этажами, у них место встречи, которое, видимо, изменить уже никому не удастся. Вот я и позаботился, чтобы моя дверь была с хорошей звукоизоляцией.

– И у вас нет никаких соображений по поводу того, что произошло этим утром?

– Никаких, – покачал головой мужчина, глядя Зайцеву в глаза. И капитан понял – соображения у того все-таки есть. И еще понял Зайцев – мужчина не только побрился, но и выпил стопку-вторую.

– Ну, что ж… Тогда до скорой встречи.

– Мы еще увидимся?

– Конечно. Из всех дверей он все-таки выбрал вашу.

– Посмотрите на него! Он же горел! Ничего не соображал! – воскликнул мужчина, потеряв всю свою невозмутимость.

– Но именно ваша дверь чем-то его привлекла, – улыбнулся Зайцев. – У вас, простите, рабочий день в котором часу начинается?

– В десять! И что из этого следует?

– Вот видите, в десять… А вы в половине шестого уже побриты… Куда торопитесь?

– Под моей дверью труп лежит! – неожиданно тонким голосом прокричал хозяин. – Я не только побрился, я и рюмку водки хлопнул!

– Это правильно, – одобрил Зайцев и позволил наконец хозяину закрыть дверь.

Время шло, за окнами начало светать, на фоне бледного неба появились контуры соседних домов, в некоторых окнах вспыхнул свет, а положение не становилось проще и понятнее. Вернулся с обхода по квартирам опер Семенов и доложил то, о чем Зайцев уже догадывался – все жильцы двенадцатиэтажного дома оказались в наличии, спокойно спали в своих кроватках, досматривали сны каждый в меру своей испорченности. А если кто и отсутствовал, то по уважительным причинам, не вызывающим подозрений – командировка, отпуск, ночная смена, загул с однокашниками, которые звонили каждые полчаса и докладывали, что их друг Леха жив, здоров, прекрасно себя чувствует и даже хорош собой. Домочадцы ворчали, но только для виду, звонки-то были утешительные, все-таки жив Леха, и вот-вот позвонит в дверь, хмельной и румяный.

Оперативники обшарили сгоревшего гражданина, нашли остатки паспорта и… И больше ничего. Ни кошелька, ни денег, ни колечка-цепочки-кулончика на погибшем не оказалось. То ли ограбили его перед тем, как поджечь, то ли из осторожности он ничего с собой в ночные свои прогулки не брал. Паспорт требовал пристального изучения экспертов, просто вот так что-то разобрать в нем было невозможно, обгорел паспорт со всех сторон. Только по номеру, если таковой обнаружится хоть на одной странице, можно будет что-нибудь установить.

Зайцев, выслушав Семенова, спустился на лестничный пролет и остановился у большого окна с широким подоконником. И пол на этой промежуточной площадке, и сам подоконник были уставлены пустыми бутылками, усыпаны окурками, пивными пробками. Острым и многоопытным взглядом рассмотрел Зайцев и небольшой шприц в самом углу.

– Суду все ясно, – пробормотал следователь и поднялся на площадку, где над обгоревшим трупом все еще поднимался слабый, прозрачный дымок. – Слушай меня, Семенов, – обратился он к оперативнику. – Сейчас ты садишься в мой «газик» и, не снижая скорости, мчишься в наше общежитие. Знаешь, где это?

– Я живу там! – почему-то обиженно воскликнул Семенов.

– На втором этаже, в двести пятой комнате обитает человек по имени Ваня…

– Это бывший бомжара, что ли?

– Почему же бывший! – на этот раз возмутился Зайцев. – Бомжи не бывают бывшими. Так вот… Ты хватаешь его, в чем застанешь, и срочно сюда. Город еще спит, дороги свободные – через двадцать минут будешь здесь вместе с Ваней. Вопросы есть?

– Через тридцать минут, – уточнил оперативник. – Бомжаре одеться надо… Не привезу же я его в простыне!

– Тоже верно, – пробормотал Зайцев. – Засекаю время. Заметь, не я сказал, что ты вернешься с Ваней через полчаса. И еще… – Закончить свою мысль Зайцев не успел, поскольку внизу за оперативником Семеновым уже хлопнула дверца «газика».

Ваня неслышно поднялся на площадку через двадцать восемь минут.

– Здравствуй, капитан, – сказал он Зайцеву, который, безутешно подперев кулаком щеку, сидел на нижней ступеньке лестничного марша. – Что новенького в жизни?

– А, Ваня, – Зайцев поднялся. – Как видишь…

Ваня подошел к обгоревшему трупу, присел на корточки и некоторое время молча рассматривал то, что осталось от человека.

– Он ведь не из этого дома? – спросил Ваня, поднимаясь.

– Как догадался?

– Уже родня бы вокруг стояла… А если никого нет… Как же он, бедолага, попал сюда? Входные двери, как я заметил, с замками… Может, он и сгорел не здесь?

– Здесь, – твердо сказал Зайцев. – Еще дымится…

– Это не он, одежка тлеет.

– И еще… Видишь на двери черные полосы от его пальцев… Он, уже догорая, пытался достучаться в эту дверь… И по двери соскользнул вниз, на пол… Вот и остались полосы…

– Здесь и на кнопке звонка черные следы, – добавил Ваня. – Он звонил, видимо… Но ему не открыли. Увидели в глазок что-то страшное и отшатнулись в ужасе… А что они могли увидеть… Обгорелое человеческое лицо… Кто угодно отшатнется, – продолжал бормотать Ваня, в который раз обходя вокруг тела. – А ты бы, капитан, открыл?

– Да, – помолчав, ответил Зайцев. – Но сначала передернул бы затвор на пистолете.

– Это правильно, – ответил Ваня и спустился по лестнице на промежуточную площадку. Зайцев последовал за ним. Следователь не делился своими наблюдениями, предположениями, он просто молча последовал за Ваней и остановился в двух шагах, когда тот подошел к подоконнику. – Красиво жить не запретишь, – пробормотал Ваня, осматривая следы вечернего пиршества. И, не обращая внимания на Зайцева, принялся все бутылки поднимать с пола и устанавливать на подоконнике. К каждой он принюхивался, переворачивал бутылки вверх дном, надеясь выдавить на ладошку хоть несколько капель, пытался что-то увидеть внутри бутылки, рассматривая ее на просвет…

Наконец Зайцев не выдержал.

– Похмелиться хочется?

– Видишь, капитан, как нынешние пьют… Хоть бы глоток оставили… Не верю я, что при таком количестве бутылок нестерпимая жажда их обуяла… Причем, обрати внимание, что они пьют… Вино, водка, пиво… Какой организм выдержит! Нет, не зря все наши вожди настойчиво призывали народ к культуре пития… Да, ты о чем-то у меня спрашивал?

– Я спросил, не хочешь ли ты похмелиться?

– А знаешь… От глоточка не отказался бы… Водки, разумеется.

– Может, коньячку? – усмехнулся Зайцев.

– Нет, сейчас в продаже только поддельный коньяк… А водка встречается и настоящая. Это ваша милиция вела себя странно, а полиция, надеюсь, обратит внимание, что коньяк-то поддельный.

– Полиция не пьет коньяк.

– И правильно делает, – рассудительно заметил Ваня. – Вот появится в продаже настоящий коньяк, тогда…

– Уговорил, – решительно сказал Зайцев. – Пошли. – Быстрыми, нервными шагами он поднялся на лестничный пролет и позвонил в ту самую дверь, в которую час назад пытался пройти пылающий человек. – Не верю я, что в этой квартире нет водки! Не верю!

Дверь осторожно и бесшумно открылась.

На пороге стоял все тот же румяный, гладко выбритый и прекрасно пахнущий мужчина.

– Простите, – сказал Зайцев. – Не найдется ли у вас сто грамм водки?

– Конечно, – спокойно ответил хозяин и сделал шаг в сторону, пропуская Зайцева вперед. Тот хотел было отказаться, но его опередил Ваня, быстро прошмыгнув в прихожую. И Зайцеву не оставалось ничего иного, как последовать за ним. Хозяин провел их на кухню, вынул из холодильника початую бутылку водки, поставил на стол три стопки и, не торопясь, наполнил их. – Лимончик?

– Нет, спасибо, – ответил Ваня. – Ничего не надо, – он медленно выпил и поставил стопку на место.

– А вы? – спросил хозяин у Зайцева.

– Чуть попозже… Где-нибудь к вечеру.

– Заходите, я буду дома, – наконец улыбнулся румяный мужчина.

– Вы всегда так душитесь? – спросил у хозяина Ваня.

– Нет, только сегодня.

– Запах? – Ваня кивнул в сторону площадки.

– Да, немного есть.

– Вы знали этого погорельца?

– Нет, что вы!

– А откуда вы знаете, что не знали его?

– Простите?

– Почему вы так уверены, что не знакомы с этим человеком? Ведь его невозможно узнать, у него все лицо сгорело… А может, это ваш сосед? Или родственник, коллега по работе… Не зря же он скребся в вашу дверь.

– Это случайность. С таким же успехом он мог поскрестись в любую другую дверь.

– А ребята на площадке… До утра гудят?

– После двенадцати обычно расходятся.

– Надо же, – Ваня уже направился было в прихожую, но неожиданно, словно вспомнив о чем-то важном, вернулся на кухню, быстро выпил зайцевскую стопку, а следователя догнал уже у двери. – Спасибо, – обернулся он к хозяину. – Водка была хороша.

– Заглядывайте, – радушно улыбнулся хозяин. – Не проходите мимо.

– Заметано, – подмигнул ему бомжара. – Очень хороший человек, – сказал он Зайцеву, когда дверь закрылась.

– Или водка? – усмехнулся Зайцев.

– Знаешь, капитан… – Ваня помолчал. – Что-то последнее время я стал замечать, что жизненная мудрость обходит тебя стороной… Неужели ты не понимаешь, что не может у плохого человека быть хорошая водка.

– Подонки пьют плохую водку? – жестковато спросил Зайцев.

– Опять мимо, капитан… У подонка водка в горло не полезет, колом станет. А эта… Эта песней вошла! Ты вот ходишь за мной по пятам, а мудрость моя твоим организмом как-то не усваивается.

– Слушаю, Ваня, тебя внимательно, – смиренно произнес Зайцев, но проскользнула все-таки в его голосе еле заметная усмешечка, если не насмешечка.

– Вот смотри, капитан, сколько вариантов поступков было у нашего гостеприимного хозяина, – Ваня кивнул в сторону стальной двери. – Ты проявил великодушие и попросил сто грамм водки. Хозяин мог вернуться на кухню, наполнить стопку и принести ее вот сюда на площадку. Он мог поступить чуть иначе – прийти на лестничную площадку с пустой стопкой и полной бутылкой. Мог пригласить тебя на кухню и там, возле холодильника, наполнить стопку, а ты бы вынес ее мне на площадку. И так далее. Хочешь, опишу тебе дюжину возможных вариантов. Хозяин выбрал наилучший, наиболее достойный и уважительный для нас с тобой. Я был просто потрясен его поведением.

– Так вон что тебя так взволновало! – хмыкнул Зайцев. – Хлопнул на дармовщинку две рюмки водки, и счастлив!

– Фу, как грубо, капитан, как некрасиво! Чему вас только учат в ваших академиях! Это у тебя милицейская школа, в полиции тебя научат хорошему тону. Поясняю… Хозяин провел нас с тобой на кухню, вынул из холодильника водку…

– Не из мусорного же ведра!

– Повторяю, он вынул водку из холодильника, а не взял со стола, где стояла еще одна бутылка, но уже не такая холодная, как из холодильника. И наполнил он не одну стопку, как ты просил, не две, как можно было бы истолковать твои слова, он наполнил три стопки! Присоединившись к нам, он, таким образом, облагородил твою неприличную просьбу.

– Что же в ней было неприличного?

– Выпрашивать водку в шестом часу утра у незнакомого человека, пользуясь служебным положением… Капитан! – укоризненно воскликнул бомжара и вскинул правую руку чуть в сторону и вверх – так примерно делали древнегреческие боги, во всяком случае, в такой позе их изображали в мраморе и бронзе.

– Ладно, – проворчал Зайцев. – Разберемся. Вот поймаем убивцу, у нас с тобой будет больше времени, и ты перечислишь все двенадцать вариантов поведения этого гостеприимного душистика.

– Почему же двенадцать? – удивился бомжара. – Только девять. Три я уже назвал. А что касается убийцы… Мы просто обязаны его найти… Дело чести, капитан, – произнес Ваня странные слова, но Зайцев не обратил на них внимания, он попросту их не услышал.

– Разберемся, – повторил он и отошел к оперативникам для разговора важного и не для всех предназначенного. Во всяком случае, бомжаре не обязательно знать методы служебного расследования, которым Зайцева действительно учили в академии.

А бомжара и не стремился к этим знаниям – то, чем он обладал, ему было вполне достаточно для того, чтобы понимать события, происходящие в нашей быстротекущей жизни. Постояв у обгорелого трупа, Ваня медленно, даже как-то раздумчиво спустился на промежуточную площадку, долго всматривался в немытое окно, выходящее во двор, и вышел на свежий воздух, где не было запаха горелой человечины, вони тлеющей одежды, где не было гнетущей атмосферы преступления.

Когда Зайцев вспомнил про бомжа Ваню, на площадке его не оказалось, и в подъезде он не нашел своего помощника. Зайцев несколько раз позвал его громким голосом, но Ваня не отозвался. За это время окончательно рассвело, приехала спецмашина, и два санитара, погрузив то, что осталось от человека, увезли куда-то, где подобные ночные находки принимали, складывали, описывали и проделывали над ними другие операции, не менее скорбные, но необходимые.

– Ваню не видели? – спросил Зайцев у оперативников.

– Ты что, не знаешь, где бомжару искать? Вон он, во дворе, возле мусорных ящиков.

Зайцев сбежал вниз, вышел на крыльцо и действительно у стоящих невдалеке мусорных ящиков, их еще называют ученым словом контейнеры, увидел Ваню. Ящики были почти пустые, не успели их еще наполнить жильцы, и поэтому, чтобы нашарить что-то в самом низу, у дна, Ване приходилось чуть ли не перевешиваться через край. Подойдя ближе, Зайцев увидел, что Ваня с самого дна ящика достает пустые бутылки, алюминиевые банки из-под воды и пива и аккуратно в ряд втыкает их в снег рядом с ящиком. Из каждой банки он пытался что-то вытряхнуть, но, кроме нескольких капель, ничего из них не вытекало.

– И как все это нужно понимать? – спросил Зайцев.

– А, это ты, капитан… Как понимать… Придет бомжиха, а банки уже все в рядок выставлены, перебраны, бутылки вот отдельно стоят… Бери, неси, сдавай, похмеляйся… Добрым словом меня пошлет.

– Пошлет, – согласился Зайцев.

– Есть успехи? – поинтересовался Ваня, принюхиваясь к очередной банке.

– Есть. Мои ребята установили фамилии, адреса, телефоны всех придурков, которые по вечерам собираются в подъезде на площадке. Видел следы их ночного гульбища? Бутылки, банки, шприцы…

– Шприц, – поправил Ваня. – Там был только один шприц.

– Так… – Зайцев прошел вдоль ряда ящиков, заглянул в каждый, некоторое время постоял за спиной у Вани, раскачиваясь с пяток на носки. – Ты уже все ящики обшарил?

– В соседнем дворе еще остались. Но это недолго, у меня уже сноровка появилась. Как там в песне поется… Во всем нужна сноровка, закалка, тренировка… Вы, наверно, уже уезжать собрались?

– Знаешь, Ваня… Пора. Все, что можно было здесь сделать… Сделано.

– Да-а-а, – протянул Ваня с некоторым удивлением, и голос его прозвучал как-то гулко, поскольку в этот момент он доставал очередную банку из-под пива с самого дна ящика.

– Все участники вчерашнего шабаша на площадке уже получили повестки, – сказал Зайцев.

– Прямо на сегодняшний день вызваны?! – восхитился Ваня.

– Работаем, Ваня, работаем. Придут, конечно, не все, но не беда… Остальных завтра силком доставим, если уж возникнет такая надобность. Тебя как… На машине к общежитию доставить или сам доберешься?

– Доберусь, капитан… Дорогу знаю, – проговорил бомжара, пытаясь языком поймать каплю, сорвавшуюся с опрокинутой банки из-под пива.

– Скажи мне, Ваня… Ты вот в банки заглядываешь, пытаешься капельку-другую выдавить… Если уж такая жажда, я могу сбегать, принести бутылочку… А? Или уж сразу две?

– Сбегай, капитан… Отчего ж не сбегать, если зуд в ногах возник… Зуд, он ведь того… Вроде как любовь с девицей-красавицей.

– Это в каком же смысле?

– Остановиться невозможно… Чесал бы и чесал бы.

– Дерзишь, Ваня.

– Нет, капитан… Отдерзился. Сейчас, дай бог сил словцо внятное отыскать в мозгах… Не надо тебе никуда бегать… Езжайте. Тебя важные дела ждут… Допросы, протоколы, опознания, очные ставки… Ты их не пужай там, помягче с ними… У детишек как бывает… Первая встреча с вашим братом на всю жизнь запоминается, первый допрос, первый протокол навсегда в памяти остаются… Как первая любовь.

– Чудные слова ты, Ваня, говоришь, – озадаченно протянул Зайцев.

– Да ладно тебе… Какие соскальзывают с языка, те и произношу… Уж коли ты бутылочку посулил… Заглянул бы ко мне вечерком, с бутылочкой-то, а?

Последние слова донеслись до Зайцева, когда он уже удалялся от мусорных ящиков, когда он уже приветственно махал рукой своим операм, которые поджидали его у машины. А когда слова бомжары настигли его, он резко остановился и некоторое время стоял, не оборачиваясь. Потом медленно повернулся на блестящих своих туфельках и молча, исподлобья уставился на бомжа.

– Неужели мыслишка зашевелилась? – наконец спросил он, и надежда, слабая надежда почти неуловимо прозвучала в его голосе.

– Бутылочку-то не забудь, – усмехнулся Ваня и, заворачивая носки ботинок внутрь, поковылял в соседний двор, где тоже стояли несколько мусорных ящиков. – Дело чести, – опять пробормотал он странные слова, но опять капитан Зайцев их не услышал. Да если бы и услышал, это ничего бы не изменило в его мыслях, пронзительных и неудержимых. Мало ли что может бормотать себе под нос бомжара в надежде найти глоточек-второй недопитого пивка.

А вечером, когда Ваня в своем номере лежал на кушетке, закинув руки за голову и бездумно глядя в белый потолок, в дверь постучали.

– Входи, капитан, открыто! – отозвался Ваня, поднимаясь с кушетки. Видимо, не часто к нему заглядывали гости, если уж он так уверенно определил, кто стоит за дверью.

Зайцев вошел быстро, порывисто, окинул взором небольшую комнатку, словно желая убедиться, что никто здесь не прячется и он может вести себя ничего не опасаясь. Подойдя к столу, он вынул из своей сумки бутылку, со значением поставил ее посредине стола, рядом положил несколько бумажных свертков, видимо, и закуску прихватил. Со скрежетом придвинув стул к столу, Зайцев плотно на него уселся и устремил требовательный свой взор на Ваню. А тот сидел на кушетке и безмятежно рассматривал свои ладони.

– И что ты там видишь? – не выдержал Зайцев. – Что открылось тебе в твоих натруженных ладошках?

– Судьба моя печальная открылась…

– Надо же, – Зайцев, скучая, осмотрел стены комнатки. – Близятся перемены?

– Я ведь, капитан, неплохой астроном… А это совсем рядом с астрологией… А там уж и до хиромантии рукой подать… Смотрю вот я на свою ладошку и думаю… А ведь тебя, Ваня… Это я к себе так обращаюсь… А ведь тебя, Ваня, большая удача ждет… Скорее всего, премия.

– Премия на столе, – коротко бросил Зайцев.

– На столе аванс, – поправил бомж. – Да и тот скуповатый, как я посмотрю…

– Поимей совесть, Ваня! – воскликнул Зайцев. – На буженину раскололся! Ты давно бужениной закусывал?

– В молодости случалось… Кстати, о молодости… Ты мальчиков допросил?

– Не всех.

– А девочек?

– Там не было девочек.

– Были. Трое.

– Да? – Зайцев помолчал, поиграл желваками, посмотрел в окно. – Может, скажешь, как их зовут?

– Имен не знаю, но опознать смогу. Кстати, девочки неплохие.

– В каком смысле неплохие? – уже чуть нервно спросил Зайцев.

– Неиспорченные. Домашние девочки. А мальчики не сказали тебе о них, чтобы не впутывать в эту горелую историю. Из чего можно сделать вывод, что и мальчики тоже… Если и испорченные, то не окончательно. Уж коли о девочках позаботились, уберегли от твоих очных ставок.

– Так. – Зайцев поднялся, резко отодвинув стул, подошел к окну и некоторое время молча смотрел на проносящиеся по улице машины. – Так, – он снова вернулся на свое место у стола. – Дальше? Колись, Ваня, колись, дорогой.

Бомж поднялся со своей кушетки, подошел к подоконнику, взял там два стакана, вилки и нож, позаимствованные в буфете. Все это он положил на стол и вернулся к своей кушетке, предоставив Зайцеву самому накрыть стол, разворачивать буженину, открывать бутылку. Что Зайцев послушно и проделал – разлил водку по стаканам, нарезал буженину, хлеб, помидоры.

– Кушать подано, – сказал он, развернувшись вместе со стулом к столу. Ваня сел напротив, взял свой стакан, молча чокнулся со следователем и выпил.

– Все очень просто, капитан, – сказал бомж, закусив помидором. – На некоторых банках, из тех, что остались на промежуточной площадке, губная помада. Трех разных цветов. На водочных бутылках помады нет. Только на банках из-под кока-колы.

– А шприцы? – напомнил Зайцев.

– Шприц, – снова поправил его Ваня. – Кстати, ты его изъял?

– А зачем? Этих шприцов на каждой площадке…

– Вчера им не пользовались ни мальчики, ни девочки… Это старый шприц.

– А они не всегда пользуются новыми, – заметил Зайцев.

– Тем, который валялся у подоконника, воспользоваться нельзя. Поршенек уже не двигается. Присох, приржавел… И еще, капитан… Человек, который угощал нас водкой из холодильника, сказал, что молодежь гудела до полуночи.

– И что из этого следует?

– А бомжара сгорел на рассвете. Около пяти утра.

– Какой бомжара?! – отшатнулся Зайцев от стола.

– Сегодня утром на площадке второго этажа сгорел бомж, – негромко произнес Ваня и снова наполнил стаканы. – А поскольку я тоже бомж… То для меня важно найти человека, который это сделал. Давай, капитан, помянем раба божьего… Мир праху его, земля пухом, как говорится, – и Ваня, не чокаясь, выпил до дна.

Выпил и Зайцев. Да так и остался сидеть с пустым стаканом в руке и уставившись невидящим взглядом в стену.

– Почему ты решил, что это был бомж? – наконец спросил он.

– Капитан… Если сгорит мент, ты ведь сразу догадаешься… Кусочек погона, пуговица, лычка… Здесь то же самое… Возле уха у него остался несгоревшим клок волос, ноготь на большом пальце правой руки… Ты видел когда-нибудь ногти у бомжей? Я не в счет, я под твоим присмотром… Так вот, один ноготь на большом пальце огонь пощадил… Подошвы ботинок, дыра на носке… Щетина на подбородке… Она ведь тоже разной бывает… Некоторые носят щетину, потому что модно… А некоторые – по другой причине…

– Но это же меняет дело, – озаренно проговорил Зайцев, поднимаясь. – Все предстает совершенно в другом свете… Если это действительно так… Все, Ваня, заканчивай тут без меня, я пошел! – И Зайцев быстрыми решительными шагами направился к двери.

– Подожди, капитан, – остановил его Ваня.

– Ну? – обернулся Зайцев уже из коридора.

– Ты бы заглянул завтра ко мне… Часа в четыре… Утра.

– Зачем?

– Пойдем на задержание, – и Ваня вскинул правую руку вверх и чуть в сторону, как это делали древнегреческие боги в минуту ответственную и судьбоносную. – Убийцу будем брать. Хочу при этом присутствовать. Дело чести, капитан.

На следующее утро, ровно в четыре часа, когда рассвет едва забрезжил над крышами домов, в дверь бомжары раздался четкий, частый стук.

– Входи, капитан, – устало проговорил Ваня, поднимаясь с кушетки. Он был уже одет, обут и полностью готов к выходу.

– Не передумал? – спросил Зайцев вместо приветствия.

– Ты с машиной?

– И с двумя оперативниками. Считай, группа захвата поступила в полное твое распоряжение.

– Это правильно, – кивнул Ваня. – Можно сказать, грамотно, – добавил он, уже спускаясь по лестнице.

– Куда едем? – Зайцев включил мотор «газика».

– По вчерашнему адресу. Улица Петровская, как мне помнится. Въезжаем во двор, останавливаемся недалеко от знакомого нам подъезда, гасим габаритные огни и ждем.

– Чего ждем? Погоды?

– Не надо, капитан, нервничать, – произнес Ваня, когда машина остановилась и Зайцев действительно выключил все огни. – Клиент на месте, ничего не отменяется.

– Он живет в этом же доме?

– На седьмом этаже, – усмехнулся Ваня.

– Господи! – простонал Зайцев. – А про этаж-то откуда тебе известно?

– Думаю, – Ваня чуть вскинул правую руку вверх и в сторону. – Могу тебе сказать даже, чем он занимается в данный момент.

– Ну?

– Чай пьет, – Ваня помолчал. – А вот сейчас спускается в лифте. У них там от лифта к входной двери еще один лестничный пролет вниз… Ты предохранитель на пистолете снял?

– Успею, – проворчал Зайцев.

И в этот момент неожиданно громко хлопнула входная дверь. Вышедший человек в темном пиджаке и джинсах хотел было попридержать дверь, но не успел, и она громыхнула сильнее, чем ему бы хотелось.

– Это он, – сказал Ваня негромко.

– Можно брать? – неуверенно спросил Зайцев.

– Я не знаю, как у вас принято поступать в таких случаях…

– Берем, – сказал Зайцев и, распахнув дверцу, выдернув из кармана пистолет, первым выпрыгнул из машины. Оперативники бросились вслед за ним. Невзрачный человечек с сумкой на наплечном ремне от неожиданности бросился было бежать, но, сделав несколько шагов, остановился, поджидая Зайцева и оперативников.

– Ну, вот, – негромко проговорил Ваня, все еще сидя в машине на переднем сиденье. – Прощай, друг бомжара… Все, что мог, я для тебя сделал. Царство тебе небесное… Земля пухом… Последние минуты твои были… Тяжелыми.

Ваня выбрался из машины, осторожно прикрыл дверцу и, стараясь не смотреть на оперов с задержанным, побрел в противоположном направлении.

– Вечером загляну! – крикнул ему вслед Зайцев.

Не оглядываясь, Ваня помахал в воздухе рукой – дескать, слышу тебя, дескать, жду с нетерпением.

И наступил вечер.

Ваня лежал на своей кушетке в милицейском общежитии, которое в самом скором времени будут, видимо, называть полицейским, куда определил его Зайцев – непонятно на каких правах и на каких основаниях.

Ваня думал о жизни, и мысли его были хотя и печальны, но светлы. А еще он думал о далеких двойных звездах цефеидах, которым посвятил всю разумную часть своей жизни, все свои страсти, надежды и упования. Потом оказалось, что стране, в которой он жил, цефеиды никому не нужны, после некоторых перемен в этой стране многое оказалось никому не нужным, в том числе и он, неплохой астроном, как он иногда называл себя…

На этом Ванины бомжовые мысли прервались, поскольку в дверь раздался частый, четкий стук. Конечно, это был следователь Зайцев, обязательный и тоже четкий, как в мыслях, так и в поступках.

– О чем задумался, детина? – спросил Зайцев, выкладывая на стол пакеты с продуктовыми гостинцами.

– Цефеиды, капитан… Цефеиды сегодня опять потревожили душу мою… Ты пришел, чтобы поздравить меня?

– Хотелось бы, Ваня, но… Как бы это тебе сказать, чтобы ты не обиделся… Рановато.

– Не признается, гад? – усмехнулся Ваня.

– Не признается.

– Доказательств у тебя не хватает? Одни обвинения, предположения, косвенные улики…

– Ваня… С каждой нашей встречей ты становишься все более образованным. Я уже не всегда поспеваю за тобой. В мыслях, естественно, только в мыслях.

– Ох-хо-хо, – простонал Ваня, поднимаясь с кушетки. Он, не торопясь, подошел к фанерному шкафу, открыл скрипучую дверь и, аккуратно, за горлышко взяв с полки пустую бутылку, поставил ее на стол перед Зайцевым.

– Что это? – спросил тот дрогнувшим голосом.

– У меня такое чувство, капитан, что на этой бутылке должны сохраниться отпечатки пальцев преступника.

– Где ты ее взял?

– В мусорном ящике.

– Так ты шарил по этим ящикам в поисках…

– Да, капитан, да…

– А я-то подумал…

– Ты плохо обо мне подумал, но я к этому привык. А чего хотеть от бомжары?

– И ты принюхивался к банкам и бутылкам…

– Принюхайся и ты… Из нее до сих пор несет бензином, хотя выдыхается он очень быстро. На дне осталось несколько капель, их можно сдать на анализ… Точно такой бензин есть у него дома, скорее всего, на балконе седьмого этажа…

– А почему ты вдруг подумал о бензине?

– Ты видел сгоревшего бомжа? Сам по себе бомж так вспыхнуть не может, и его тряпье не вспыхнет… Его тряпье может только тлеть. А он весь пылал. Его облили бензином. Так облить бензином можно только сонного человека. Он спал под лестницей первого этажа. Похоже, он туда частенько забирался. Ты пошарь там получше, следы всегда остаются, как пишут ваши учебники…

– Неужели эти юнцы его облили? – спросил Зайцев.

– Про мальчиков и девочек забудь. Тот душистый мужик, который угощал нас водкой, сказал, что молодежь гудела до двенадцати. А бомж вспыхнул в пять утра. Когда мальчики и девочки давно спали в своих кроватках.

Зайцев медленно развернул пакеты с рыбой, с хорошей рыбой, нарезал хлеб, колбасу, помидоры, свинтил крышку с бутылки…

– Не понимаю, за что можно сжечь бомжа…

– От него плохо пахнет, – ответил Ваня.

– И все?! И этого достаточно, чтобы облить человека бензином и поджечь?!

– Мне удивительно только то, что тебя это удивляет. Кто-то на кого-то не так посмотрел, кто-то кому-то не дал прикурить, какое-то слово невнятно произнес… Этого вполне достаточно, чтобы воткнуть человеку нож в живот, опустить кирпич на голову, толкнуть под машину…

– Ваня, остановись… В подъезд ведут две стальные двери, обе закрываются на кодовые замки… Как мог бомж проникнуть в подъезд?

– Его впускали на ночь. Время от времени.

– Кто?!

– Кто-то из жильцов дома. Хоть и весной потянуло, но ночи холодные, мороз десять градусов… Если ты позволишь, могу предположить… Чует мое сердце, впускал его тот самый гостеприимный мужик, который нас угощал… Когда бомж загорелся, он бросился за помощью к нему, к человеку, который его выручал иногда. В квартиру он его не впускал все по той же причине, из-за невкусного запаха… С запахами, как ты заметил, у него сложные отношения… А в подъезд впускал… И бомж, обезумев от ужаса, боли, бросился к его двери… Благо она была рядом, на площадке второго этажа…

– А тот его не впустил, – пробормотал Зайцев.

– Я не могу его в этом упрекнуть, – сказал Ваня. – Пять утра, он спросонья посмотрел в глазок, увидел кошмарную картину… Кто-то горит, орет, скребется в дверь черными уже руками… И потом, все решали две-три минуты, скорее даже одна минута… Он все-таки открыл дверь, но бомж уже был без сознания… Догорал… Может быть, мы уже наконец по глоточку?

– Ой, Ваня, извини! Совсем забыл… – Зайцев быстро разлил водку по стаканам. И тут же, спохватившись, пустую бутылку с отпечатками поставил на подоконник. – От греха подальше, – пояснил он свою осторожность. – За тебя, Ваня! За твой ясный ум, твердую память, верный глаз! Я думаю, цефеиды много потеряли, лишившись такого рыцаря.

– А знаешь, капитан… Снятся, – сказал Ваня каким-то смазанным голосом и поспешно прикрыл глаза стаканом с водкой. – Опять цефеиды снились, – прошептал он почти неслышно. – Да, капитан, – Ваня постарался взять себя в руки, – а что этот тип, поджигатель?

– Невысокого пошиба… Работает в каком-то гараже, смена с шести утра, поэтому и выходит рано, когда весь дом еще спит… Живет один, жена с сыном ушли… Видимо, бомж под лестницей как-то задевал его самолюбие, или нюх у него очень тонкий, собачий, можно сказать… Знаешь, не так уж мало людей, которым для полного счастья в жизни постоянно требуется по ком-то потоптаться… Вот и потоптался. Если на твоей бутылке из-под бензина действительно его отпечатки, ему от меня не отвертеться… Да, Ваня… Как тебе пришла в голову мысль по ящикам пошарить? Там же этого мусора…

– Ночью мусор вывозят… К пяти утра ящики еще пустые… А уж бутылка с остатками бензина вообще оказалась одна. И бросить ее в ящик мог только человек, который в пять вышел из дому. Зимой в пять еще глухая ночь… А хмырь этот не такой уж и бестолковый – бутылку-то бросил в соседнем дворе… Сообража-а-ает.

– А как ты узнал, что он живет на седьмом этаже?

– Ха! – рассмеялся Ваня. – Когда мы на следующее утро приехали с твоими операми, во всем доме только одно окно светилось – поджигатель на работу собирался. Потом я из машины увидел, что окно погасло – ясно, что он к лифту направился. Значит, через две-три минуты из подъезда выйдет… Ты мне лучше вот что скажи, капитан… Сколько нынче такая буженина стоит?

Зайцев разлил в стаканы остатки водки, положил себе и Ване на хлеб по щедрому куску буженины, чокнулся с бомжом стаканами…

– Я тебе, Ваня, вот что скажу… Такую буженину я пробую только с тобой… Будем живы!

– Значит, чаще надо встречаться, – рассудительно проговорил Ваня и, выпив, вскинул вверх и чуть в сторону правую руку, как бы предлагая задуматься над его словами.

– Будем живы, – уныло подхватил я тост Зайцева. А, выпив и закусив кружком любительской колбасы, невольно вскинул вверх и чуть в сторону правую руку.

И поставил точку.

И взглянул на часы – шел первый час ночи. Начиналась среда. Не самый худший день, между прочим. Да, Володя?

Бомжара Непоседливый

Ну, что сказать, жив бомжара, жив, и, заворачивая по привычке носки ботинок внутрь, бредет через свою пустыню в полном одиночестве. Как и все мы, ребята, как и все мы. У каждого из нас своя пустыня, и волочемся мы через нее, не надеясь найти какую-никакую тропку, дорожку, указатель, даже не мечтая о попутчике. Пересекаем дюны, барханы, и дай нам бог обойти зыбучие пески, найти лужицу с невысохшей еще водой, а если кто и встретится нам в нашей пустыне, так опять же гюрза в человеческом облике – зловредная, ядовитая и пощады никакой не знающая.

Прошлый раз мы оставили бомжару Ваню в полицейском общежитии, на узкой, железной кровати, оставили в горестном состоянии духа – сидел Ваня, поставив локти на колени, подперев небритые свои щеки кулаками и уставившись в пространство небольшой комнатенки, куда определил его капитан Зайцев, слегка злоупотребив служебным своим положением.

И сейчас вот, заглянув к Ване, капитан застал его точно в таком же положении – локти на коленях и щеки на кулаках. Правда, увидев в дверях Зайцева, Ваня оживился, распрямился, в глазах его появилась если и не жизнь, то что-то очень на нее похожее.

– Так и сидишь? – весело спросил Зайцев, с силой захлопывая за собой дверь.

– Так и сижу, – безутешно ответил Ваня. – Подозреваю, что человечество напрочь забыло обо мне. Но не скажу, чтобы это обстоятельство очень уж меня удивило. Ничего другого я и не ждал.

– Ошибаешься, Ваня, – твердо сказал Зайцев. – Человечество помнит о тебе, велело кланяться, привет вот передает, – и он поставил на стол чекушку водки.

– Отощало, видимо, человечество, – проворчал бомжара. – Емкость посуды все уменьшается.

– Настоящая емкость впереди, – Зайцев вынул из сумки несколько свертков. – А это аванс. А аванс не бывает большим, поскольку у клиента должна сохраняться способность соображать. Усёк?

– Наливай, капитан! – Ваня тяжело поднялся и, взяв на подоконнике два стакана, поставил их посредине стола. Рядом расположил нож, вилки, небольшую тарелочку.

Зайцев тем временем развернув свертки, положил на тарелочку кусок буженины, уже нарезанный хлеб, в последнем свертке оказался большой, красный помидор. Зайцев не стал его резать, просто разломил на две половинки, обнажив алую, посверкивающую на изломе мякоть.

– Красиво, – одобрил бомжара, разливая водку по стаканам. – С праздником, капитан.

– С каким? – удивился Зайцев.

– Ты вот пришел… Меня живым застал… Сколько сейчас мужиков сидят в своих клетушках и мечтают, чтобы хоть кто-нибудь позвонил, чтобы хоть кто-нибудь в дверь постучал, бутылку на стол поставил, помидором угостил… И ведь не все выдерживают.

– И что же с ними происходит?

– В окна прыгают, – бомжара передернул плечами. – И правильно делают. Потому что больше им ничего не остается, как в окно сигануть с какого-то там этажа… Будь здоров, капитан. Будь весел, здоров, хорош собой, – и бомжара поднял свой стакан.

И Зайцеву ничего не оставалось, как последовать его примеру.

– Я слушаю тебя, капитан, – проговорил бомжара, разламывая свою половинку помидора.

Зайцев, не торопясь, отрезал себе ломоть буженины, понюхал хлеб, опустил на пол пустую бутылку, повздыхал, глядя в немытое окно, и наконец посмотрел бомжаре в глаза.

– Ребеночка украли.

– Мальчика, девочку?

– Девочку.

– Сколько девочке?

– Два года. Почти.

– Значит, жива, – сказал бомжара.

– С чего ты взял?! – вскинулся капитан.

– А что с двухлеткой делать-то? Никакую порочную страсть не ублажить… Хлопоты одни. Разве что для выкупа.

– Именно! – Зайцев назидательно поднял указательный палец. – Вот ту ты, Ваня, попал в десятку.

– Много хотят денег?

– Сто тысяч. Долларов.

– Хорошие деньги, – проговорил бомжара. – Я бы не отказался.

– И что бы купил?

– А ничего дельного за них не купишь. Плохонькая однокомнатная квартира стоит дороже. Хотя нет… Есть одна вещь, которую я купил бы, не задумываясь… Путевку в кругосветное путешествие.

– И чем бы занимался в этом путешествии? – усмехнулся Зайцев.

– А ничем. Смотрел бы по сторонам. Конечно, иногда пропускал бы по глоточку-второму. Без этого ни одно настоящее путешествие не обходится.

– Договорились, – Зайцев поднялся из-за стола с некоторой поспешностью. – Сейчас мы пойдем в одно место, и там ты сможешь смотреть по сторонам сколько угодно. И глоточек-второй ты уже пропустил. Собирайся. Маму проведаем. У которой девочку украли.

– А мама красивая?

– Ваня! – вскричал капитан, остановившись в движении. – Ты еще и об этом думаешь?!

– Об этом, капитан, я завсегда думаю. Но дело в другом… Почему-то именно у красивых мам крадут девочек. Не замечал? А у дурнушек только кошельки пропадают. Да и те почему-то пустыми оказываются.

– Что ты хочешь этим сказать? – насторожился Зайцев.

– Жизнь, – рассудительно произнес бомжара и вскинул правую руку вверх и чуть в сторону – точь-в-точь, как это делали древнегреческие боги в моменты судьбоносных решений.

Элеонора Юрьевна Маласаева действительно оказалась женщиной красивой, с тонкими вскинутыми бровями и большими, горестными глазами. Правда, губы у нее были несколько тонковаты и постоянно как бы сосредоточенно сжаты, но это можно было объяснить несчастьем, которое так неожиданно свалилось на ее кудрявую голову.

Зайцева и бомжару Ваню она усадила в комнате за круглый стол, накрытый белой вязаной скатертью, сама села напротив и, сложив руки на столе, вопросительно уставилась на капитана.

– Есть что-нибудь новенькое? – спросила она и нервно закурила, щелкнув зажигалкой.

Зайцев, несколько смутившись под ее печально-пронзительным взглядом, пояснил, что, к сожалению, порадовать ничем пока не может. И попросил вкратце еще раз повторить рассказ о случившемся – для эксперта по похищению малолетних детей, – он кивнул в сторону бомжары, который, сложив руки на коленях, сидел молча, невозмутимо и как бы даже величественно.

– О, боже! – простонала женщина, воздев руки вверх. – Сколько же можно! Опять об одном и том же!

При этих словах бомжара чуть склонил голову к плечу, сочувствуя горю несчастной матери. С этого момента он смотрел на женщину не отрываясь.

– Я оставила Натали у подъезда на минуту, не больше!

– Натали – это дочь Элеоноры Юрьевны, – негромко пояснил Зайцев, наклонившись к бомжаре.

– Мне, дуре, показалось, что я оставила включенным утюг, – продолжала женщина. – Не ожидая лифта, рванула по лестнице вверх…

– На какой этаж? – успел вставить Ваня.

– Что? Ах, да… Третий. Третий этаж.

– С утюгом все было в порядке?

– Да. С утюгом все было в порядке. Стоял там, где ему было положено, холодный, как… Как холодильник. Но когда я снова спустилась вниз, Натали у крыльца не было. Я по всем подъездам, я на улицу, я по двору…

– А коляска?

– Что коляска?

– Тоже пропала?

– Нет, – ответила женщина с некоторой заминкой. – Коляску не тронули… Так у подъезда и стояла… Пустая…

– Вы и раньше оставляли дочь без присмотра?

– Случалось… Двор у нас тихий, на скамейках у подъездов всегда кто-то сидит… Старушки, старички, молодежь с пивом… А на этот раз, как нарочно – ни души! Представляете – ни души! Как сквозь землю! – Женщина с силой раздавила окурок в блюдце, которое служило ей пепельницей. И тут же опять закурила.

– Через двор машины проезжают?

– А знаете – да! – воскликнула женщина, будто даже с облегчением – наконец нашлось какое-то объяснение происшедшему. – Кто-то на такси приезжает, кто-то уезжает, у многих в доме свои машины… Когда пробки на улице, некоторые шустряки пытаются через наш двор проскочить…

– Ну конечно…

– Что конечно? – нервно уточнила Маласаева.

– Не в каждую машину коляску запихнешь… Да и хлопотно… Да и время… Следы опять же, да, капитан?

– Полностью с тобой согласен, – поспешно согласился Зайцев, совершенно сбитый с толку невнятным бормотанием Вани.

– Я подышу, – сказал бомжара и, поднявшись, направился к балконной двери. Откинув шпингалеты, он вышел на балкон и прикрыл за собой дверь.

– Чего это он? – удивилась женщина.

– Покурить вышел, – пояснил Зайцев, сам озадаченный странным поведением бомжары.

– Курил бы здесь! Я же курю!

– Стесняется. И потом, знаете, есть такое заболевание… Непоседливость. Психиатры знают, у них даже какие-то таблетки имеются… Циклодол называется. Ничего, пусть подышит.

– Пусть! – Элеонора Юрьевна передернула плечами. – Если это ему помогает!

А бомжара тем временем обнаружил на балконе какую-то табуретку, присел на нее, втиснувшись в свободный угол, закурил, осмотрелся. Обычный балкон, который постепенно, с годами превращался в мусорный ящик. Сюда сваливали ненужные уже вещи, которые тем не менее выбросить было жалко, или же попросту руки не доходили. Дырявая кастрюля, надколотая ваза, сломанный термос… Над головой у бомжары оказалась протянутая веревка и на ней сохли развешанные детские одежки, неожиданно оказавшиеся ненужными. Бомжара поднялся, вздохнул сочувственно, понимая чужое горе, провел рукой по маечкам-трусикам и вернулся в комнату.

– А когда у вас случилось это несчастье? – спросил Ваня, усевшись на свое место.

– Сегодня третий день, – ответил Зайцев. – Ты вот отлучился, а Элеонора Юрьевна не успела сказать главного… Звонки идут… Похитители грозят вернуть ребенка по частям…

– По частям – это как? – не понял Ваня.

– Сначала одну ножку, потом другую… Потом сжалятся и головку подбросят в мусорный ящик… Теперь понятно? – Женщина не мигая уставилась на Ваню.

– Какой кошмар! – ужаснулся бомжара. – Я даже не представлял, что так может быть… А чего они хотят?

– Денег.

– Много? – спросил Ваня как-то без выражения, будто только сумма имела для него значение.

– Сто тысяч, – ответила женщина, раздавливая очередную сигарету в блюдце. – Долларов. Вы меня услышали? Долларов!

– Услышал, – кивнул Ваня. – А у вас есть эти деньги?

– Ха! – ответила женщина.

– Понял, – опять кивнул Ваня. – Скажите… А девочка… Как бы это сказать… Здоровенькая?

– Не поняла?

– Ну… Может быть, ей требуется какое-то особое питание, уход, лекарства… Что-то ей нельзя ни в коем случае, а без чего-то она обойтись не может… Так бывает, – извиняющимся тоном пояснил Ваня. – А похитители всего этого не знают…

– Да нет… – Женщина, казалось, впервые за все время разговора была несколько смущена. – Вроде в порядке Натали… Обычное питание двухлетнего ребенка.

В это время приоткрылась дверь в соседнюю комнату и на пороге возникла пожилая женщина в цветастом, байковом халате.

– Ну что ты говоришь, Эля! Как ты можешь так говорить! Ведь ей совершенно нельзя клубники! Помнишь, ее всю обсыпало от двух-трех ягод! А шоколад! Наташеньке близко нельзя подходить к шоколадным конфетам!

– Не думаю, чтобы похитители баловали ее шоколадными конфетами! – резковато ответила Элеонора Юрьевна.

– Да эти бандюги только конфетами и будут ее кормить! Не станут же они варить ей каши, делать пюре, готовить овощи! Сунул ребенку конфету в руки и считай, что сыта! – И женщина вернулась в свою комнату, с силой бросив за собой дверь.

– Ого! – одобрительно крякнул бомжара и, поднявшись, прошел на кухню.

– Непоседливость, – развел Зайцев руками, отвечая на немое недоумение Элеоноры Юрьевны.

А когда женщина через минуту-вторую, потеряв терпение, прошла вслед за бомжарой на кухню, то увидела Ваню, спокойно сидящего на табуретке. Он потягивал сигаретку и аккуратно стряхивал пепел в мусорное ведро.

– Извините… Я не могу курить в комнате… Как-то неловко.

– Господи! Да курите, где вам удобно! Мне-то что! – Женщина хотела было выйти с кухни, но ее остановил негромкий голос Вани:

– Простите, Элеонора Юрьевна, – старательно произнес он имя хозяйки, – а вот эта тетенька, которая заглянула к нам из другой комнаты… Это кто?

– Мать моя. Мария Константиновна.

– Бабушка Натали?

– Да. Бабушка Натали.

– Мне показалось, что она чем-то недовольна?

– А она всегда чем-то недовольна.

– Она живет с вами?

– Слава богу, нет.

– А где она живет? – не унимался бомжара.

– На даче. Дача у нее.

– И зимой тоже?

– Условия позволяют.

– А какие у нее отношения с Натали?

– Натали еще слишком мала, чтобы иметь с кем-то какие-то отношения. А бабушка для этого слишком стара. У вас еще есть вопросы?

– Только один, – позволил себе улыбнуться бомжара. – Какую кашу Натали любит больше всего?

– Манную! – ответила женщина и вышла с кухни, шумно закрыв за собой дверь. Дескать, захотел в одиночку на кухне сидеть – сиди.

– Что-то, я смотрю, двери в этом доме ведут себя несколько своенравно, – проговорил Ваня и по своей привычке озадаченно вскинул правую руку вверх и чуть в сторону. – Надо же… Но с другой стороны, у кого повернется язык осудить несчастную…

Когда Ваня вернулся в комнату, Зайцев уже прощался с хозяйкой. Бомжара тоже поклонился, пожать руку Элеоноре Юрьевне не решился, и она тоже лишь кивнула издали.

– Может, и в спальню заглянете? – жестковато усмехнулась хозяйка.

– Охотно, – и Ваня направился к двери.

– Прошу! – Элеонора Юрьевна с треском распахнула дверь и отошла в сторону.

Ваня заглянул в комнату, не переступая порога, с интересом оглянулся на женщину и вышел в коридор, где его поджидал капитан.

– Какая-то странная эта Элеонора, – проворчал Зайцев, когда они уже миновали площадку второго этажа. – Уж больно суровая.

– Горе человеческое имеет разные обличья, – умудренно ответил Ваня. – Никто не знает, как мы будем выглядеть, когда нас прижмет по-настоящему.

На том и расстались.

Обсуждать было нечего.

Бомжара побрел в свое общежитие, больше ему некуда было идти, а Зайцев, прыгнув в поджидавшую машину, рванул в свою полицейскую контору – ему предстояла большая работа. Проводив взглядом зайцевскую машину, бомжара постоял в раздумье, ковыряя носком ботинка дорожную пыль, беспомощно оглянулся по сторонам и побрел, побрел снова в тот двор, из которого они с Зайцевым только что вышли. Не все он там увидел, что хотел, не все понял, оставались у него вопросы. Найдя деревянную скамейку в изломанных зарослях кленового кустарника, он расположился там. И даже прикорнул. И даже переночевал. Двор действительно был тихий, и никто за всю ночь не потревожил его и вопросов глупых не задавал. И он тоже никого ни о чем не спрашивал, не возникали у него никакие вопросы. Бомжара был даже благодарен судьбе за эту короткую летнюю ночь, давно он уже не ночевал на дворовой скамейке, истосковался бывший астроном по звездному небу.

Работа, которая поджидала следователя Зайцева, действительно была хлопотной и утомительной. Надо было вызвать и поговорить со всеми друзьями, знакомыми, коллегами, соседями Маласаевой, необходимо было встретиться с ее подругами, неизвестно где обитал ее бывший муж, и его предстояло найти – разведена была Элеонора, не сложилась у нее семейная жизнь. Кто знает, не воспылали ли у мужика отцовские чувства, не вздумал ли он вернуть себе ребенка. Хотя нет, вряд ли, денег он с бывшей жены требовать бы не стал, понимал – нет у нее таких денег.

Да не забыть бы Зайцеву подключить на прослушивание телефон Элеоноры – похитители звонили каждый день, ближе к вечеру. Судя по всему, это были какие-то полные отморозки – должны же понимать, с кого и сколько требовать. А Элеонора работала секретаршей в какой-то строительной конторе. Она, конечно, была привлекательной женщиной, но не настолько, чтобы начальник или кто-либо еще мог потерять голову.

Было много и других дел, вряд ли стоит все их перечислять, к нашему рассказу они не имеют никакого отношения. Опять же никто еще не знал, в чем заключаются обязанности полицейских и чем они отличаются от обязанностей милицейских. К тому же плановая и всеохватная работа следователя была прервана в середине следующего же дня – позвонил Ваня.

– Как жизнь молодая, капитан? – спросил бомжара вместо приветствия.

– Течет, – сдержанно ответил Зайцев.

– По камушкам, по кирпичикам?

– Ваня, – Зайцев помолчал. – Извини, но дел по горло. Сейчас вот у меня в кабинете трое.

– А допрашивать должно по одному, поскольку слова каждого влияют на показания другого. И в результате протокол теряет юридическую силу. И суд не сможет принять к рассмотрению такой протокол.

– Боже! – вскричал Зайцев. – Откуда ты все это знаешь?!

– Так от тебя же, капитан… С кем поведешься, с тем и наберешься, как говорят в наших кругах. Ты вот только что сказал что-то про свое горло, а ведь и у меня горлышко имеется… И оно… Как бы это тебе сказать, чтобы ты понял… Пересохло оно у меня маленько, пересохло.

– Выпить хочешь? – спросил Зайцев чуть жестче, чем следовало, чуть насмешливее.

– Если это предложение, то не возражаю… Но главное не в этом… Отпустил бы ты своих подследственных, пусть себе идут, пусть радуются жизни… Повидаться бы надо, капитан.

– Неужели мыслишка завелась? – спросил Зайцев, и голос его дрогнул, дрогнул насмешливый и жестковатый голос многоопытного следователя Зайцева. Спохватился он, понял, что не надо бы ему с Ваней вот так-то, понял, что не будет он звонить без дела, и на выпивку намекать тоже не станет, гордыня не позволит. От угощения не откажется, но просить… Нет.

– Мыслишки они ведь такие… Как мыши в сарае… Шелестят, шелестят, грызут… Погрызут дырочку, глядишь луч света ударит снаружи… А луч света, как ты догадываешься, он ведь в любом деле…

– Ты где? – прервал Зайцев бомжаровское словоблудие.

– Чаи с Машей на кухне гоняем… Приходи к нам, все веселее будет… Если по дороге захватишь чего-нибудь с собой, мы с Машей будем это только приветствовать… Не знаю, что ты подумал по своей испорченности, но я имею в виду тортик к чаю… Да, Маша?

– Ты где? – повторил Зайцев, поигрывая желваками.

– У Маши дома… Вообще-то ее зовут Мария Константиновна, но мне она позволила называть ее Машей. В этой квартире живет ее дочка, Элеонора Юрьевна, и девочка Натали здесь жила… Но их сейчас здесь нет… Элеонора на работе, а Натали похитили нехорошие люди… Мы с Машей во дворе познакомились, на скамеечке… Тут в скверике скамеечка стоит, покрашенная голубой краской…

– Еду, – сказал Зайцев и положил трубку.

– Пойду покурю, – извинился бомжара перед Марией Константиновной и вышел на балкон. Облокотившись о перила, он выкурил сигаретку, вторую, и наконец увидел внизу машину следователя Зайцева. Коснувшись лицом развешанного на веревке детского бельишка, Ваня прошел на кухню и присел к столу.

А тут как раз раздался звонок в прихожей. Дверь открывать пошла Мария Константиновна.

– Не разувайтесь, – сказала она. – Последнее время у нас столько народу бывает… Проходите на кухню, Ваня вас ждет.

Зайцев быстрым, порывистым шагом прошел по коридору и возник в дверях перед бомжарой. Он молча поставил на стол коробку с тортом и обернулся к бомжаре.

– Как понимать? – спросил он.

– Садись, капитан, – благодушно сказал Ваня, указывая на свободную табуретку.

Рядом присела Мария Константиновна.

– Маша хочет дать чистосердечные показания, – негромко произнес бомжара, разливая чай по чашкам. – Да, Маша?

– Да какие показания, что ты несешь, Ваня… Что есть, то и есть… Не знаю, как все у вас сложится в этом деле, – женщина виновато посмотрела на Зайцева, – но деньги я достала. Дачу продала… Сосед давно к ней присматривался… А тут такое несчастье… Ну я и решилась… Как говорится, сам бог велел.

– Так, – Зайцев положил кулаки на стол. – И деньги он вам уже вручил?

– Да они все время у него наизготовке были. Он давно вокруг меня кругами ходил…

– Так, – повторил Зайцев. – А где сейчас эти деньги?

– Утром я Эле отдала. А она тут же отнесла в назначенное место… Куда ей бандиты велели положить. Урна какая-то в квартале отсюда.

– Зачем же вы так, господи! – простонал Зайцев, горестно раскачиваясь из стороны в сторону. – Мы бы устроили засаду и взяли их тепленькими! Мы же обо всем договорились с Элеонорой Юрьевной, она согласилась…

– Ребенком рисковать побоялась, – сказала женщина. – Как можно ее осуждать? Мы с ней посоветовались, и она отнесла деньги в ту урну, будь она проклята.

– Так, – опять повторил Зайцев и подвигал свои кулаки по небольшому кухонному столику. – Даже не знаю, что теперь делать… Что скажешь, Ваня? – в полной растерянности произнес следователь.

– Знаешь, капитан… Есть законы, а есть жизнь… А мать есть мать… И никто ее не может судить, а тем более осуждать. Маша, я правильно говорю?

– Правильно, Ваня, все правильно, – кивнула женщина, но было в ее голосе сомнение, было что-то невысказанное.

– Значит, так, – бомжара решительно поднялся и вышел из-за стола. – Я с вашего позволения отлучусь ненадолго… Дела, знаете ли… Без меня не расходиться. Дождитесь.

Смутившись собственного серьезного тона, бомжара привычно ссутулился и, заворачивая носки ботинок внутрь, вышел из квартиры, плотно, до щелчка замка, закрыв за собой дверь.

Через полчаса в прихожей раздался звонок. Мария Константиновна открыла дверь, тихо охнула, схватилась за сердце и присела на подвернувшуюся табуретку.

На пороге стоял бомжара Ваня, держа за руку маленькую щекастую девочку. В другой руке него был бесформенный пакет.

– А вы не ждали нас, а мы приперлися, – произнес он нараспев, переступая порог.

– Боже… Неужели это может быть, – прошептала Мария Константиновна.

Из кухни вышел и остановился Зайцев. Он, видимо, хотел что-то произнести, но рот его открывался и закрывался, не издавая ни единого звука.

– Значит так, Маша… Натали в наличии, прошу убедиться… Здорова и хороша собой. А это, – он протянул женщине безобразный, отвратительный, мятый целлофановый пакет. – Это ваши деньги. Прошу убедиться – сто тысяч долларов. Или около того… Какая-то сумма могла быть уже потрачена.

Когда Ваня прошел на кухню, глазам его предстала странная картина – не дождавшись его, Зайцев вскрыл принесенную бутылку, наполнил чашку водкой и выпил ее залпом.

– И можете думать обо мне все, что угодно, – вполне внятно произнес он и обессиленно опустился на табуретку. – Теперь можно и чайку…

– Поскольку чай я уже пил, – произнес бомжара, беря бутылку, – то мне должно быть послабление, – и он великодушно наполнил не только свою чашку, но и зайцевскую.

– Ваня, а я? – напомнила о себе Мария Константиновна, появившись в дверях.

– Вы что-нибудь понимаете? – спросил у нее Зайцев.

– А зачем? – простодушно удивилась женщина. – Девочка дома, деньги на месте… Что тут еще понимать? Не хочу я ничего понимать.

А в дверях стояла румяная, щекастенькая девочка и молча улыбалась, глядя на бестолковых взрослых.

Зайцев не мог в тот же вечер прийти к Ване в общежитие, как ему хотелось, он пришел через несколько дней, когда закончил оформление всех документов, связанных с особо опасным преступлением, которое удалось ему раскрыть в самые короткие сроки. Начальство было в восторге от его усердия и необыкновенных способностей по части сыска и розыска. Были поздравления, грамоты, встречи с начинающими сыскарями, визиты к высокому руководству, пообещали даже звездочку, но не сразу, а к торжественному дню, чтобы это был не только его праздник, а, можно сказать, всеобщий. А что касается женского состава зайцевской конторы, то прекрасный пол смотрел на Зайцева глазами не просто восторженными, а даже, можно сказать, на многое готовыми.

Зайцев весь светился от всеобщего внимания, но вел себя скромно, достойно, и его поведение очень понравилось непосредственному начальнику, который, глядя на все эти чествования, всерьез забеспокоился на предмет сохранения собственной должности.

Но наконец все успокоилось, стихли оркестры, аплодисменты, овации, и жизнь вошла в привычные свои коридоры и кабинеты, наполненные очными ставками, явками с повинной, протоколами, опознаниями и задержаниями.

Зайцев мысленно смахнул пот со лба, вздохнул освобожденно, одернул на себе гражданский пиджачок и направился… Да, совершенно правильно вы подумали – направился Зайцев в Елисеевский магазин, единственное в Москве место, где можно купить неподдельную водку и съедобную колбасу. Следователь справедливо рассудил, что его лучший друг и соратник бомжара Ваня вполне заслужил и то и другое.

Но не было в походке Зайцева прежней порывистости, и во взгляде его не чувствовалось остроты и непримиримости, не было жажды обличать и уличать. Был Зайцев тих и как бы даже смиренен. А чего шуметь и сверкать очами? Не надо. Всему свои сроки. Сидя в бесконечных своих президиумах, Зайцев снова и снова тасовал слова, взгляды, поступки всех своих подследственных и не находил, не находил, ребята, ни единой зацепки, которая позволила бомжаре раскрыть преступление так неожиданно и, можно сказать, блестяще.

– Здравствуй, Ваня, – сказал он негромко еще из коридора, предварительно постучав и приоткрыв дверь в комнату. – Ты дома?

– А, капитан! – радостно воскликнул Ваня, сбросив ноги с кровати на пол и вскинув правую руку вверх и чуть в сторону, как это делали в веселых застольях древнегреческие боги – если верить их мраморным и бронзовым изображениям, сохранившимся до наших безбожных и бестолковых дней. – У нас тут в конце коридора Ленинская комната, а там телевизор… И вот смотрю я, как министр пожимает твою мужественную руку, слушаю твои вдумчивые слова и радуюсь – как же мне повезло в жизни, которая свела меня со столь большим человеком!

– Ладно, Ваня, ладно… Проехали. Меня судьба тоже кое с кем свела… Не будем считаться… Значит, так… Водка финская, на клюкве, между прочим… Рыба норвежская, красная, буженина нашенская, но по вкусовым своим качествам не уступает ни водке, ни рыбе…

– Никак премию получил? – спросил Ваня.

– Получил. Вот она, на столе.

– Всю спустил?! – ужаснулся бомжара.

– Ваня! – торжественно произнес Зайцев. – У меня никогда не будет возможности потратить ее более достойно.

– Как ты красиво сказал, капитан! – потрясенно произнес Ваня. – Мне так никогда не суметь.

– И не надо тебе, Ваня, к этому стремиться… Наливай.

Ваня взял бутылку, взвесил ее на руке и, как профессионал, все сразу понял и оценил. И ее литровую тяжесть, и хрустальный блеск стекла, и цвет – не ядовитую красноту химического красителя, а глухой, мягкий, зовущий цвет северной ягоды клюквы.

– Вот и до такой водки я дожил, – пробормотал Ваня каким-то смазанным голосом и разлил водку по стаканам. Хорошо разлил, достойно, грамм этак по сто.

– За тебя, Ваня, – сказал Зайцев негромко. – Будь здоров.

Ваня молча кивнул несколько раз, как бы соглашаясь с тостом, как бы благодаря за добрые слова и, выпив, зажал ладони коленями, согнулся над столом.

– Ты чего? – спросил Зайцев.

– Посижу…

– Закусывай, Ваня!

– Закушу… Чуть попозже… Тебе звездочку-то дадут?

– Дадут, – кивнул Зайцев. – Догонят и еще раз дадут, – он взял бутылку и снова наполнил стаканы, но поменьше налил, вдвое меньше.

– Ну, что, капитан, задавай свои вопросы, – бомжара распрямился на стуле, взял стакан, чокнулся с капитаном. Но на этот раз закусил. И буженины себе отрезал ломоть, и красной норвежской рыбы попробовал.

– Да ты и сам знаешь мои вопросы…

– Значит, так… Засомневался я в первый же день… Выхожу на балкон – на веревке детское бельишко висит. Только что выстиранное. Сырое еще… Для кого эта постирушка, если девочки три дня дома нет и вообще неизвестно, вернется ли она когда-нибудь?

– Да, – с досадой крякнул Зайцев. – А я этой постирушки вообще не увидел.

– Прошел на кухню, пристроился у мусорного ведра, сижу курю, никого не трогаю… Врывается Элеонора… Забеспокоилась баба. Вроде ничего такого, а там кто его знает… А я сижу, курю, пепел в мусорное ведро стряхиваю… Успокоилась хозяйка, оставила меня на кухне, даже дверь прикрыла за собой в знак доверия ко мне. А напрасно… Я же ведь того… Бомж. Мне привычно в мусоре копаться. И в этом ведре я покопался. Среди прочего нашел чек из магазина. Уже когда в общежитие вернулся, получше его рассмотрел. А чеки, надо сказать, стали выдавать очень хорошие, полезные для вашего брата, капитан… И дата там указана, и магазин, и фамилия продавца, и все покупки перечислены, и сколько чего стоит…

– Нормальный чек, – пробормотал Зайцев.

– Чудной какой-то, – усмехнулся бомжара. – Дата – уже после похищения Натали… А Элеонора покупает две бутылки коньяка, неплохого коньяка, между прочим… Конфеты… Памперсы…

– Вот дура-то, господи! – не сдержался Зайцев.

– Я ведь тогда не в общежитии ночевал, во дворе… Там такая потрясающая скамейка… Балкон Элеоноры нашел быстро… По детскому бельишку на веревке… Но бельишко-то уже другое, капитан.

– Как же ты догадался?!

– В первый день было больше голубенького… А когда я утром посмотрел – оранжевые маечки появились… Да чуть не забыл… Когда она влетела ко мне на кухню и уже собралась было уйти, я задал ей совершенно дурацкий вопрос – какую кашу любит Натали… «Манную!» – прокричала она и выскочила с кухни, решив, видимо, что я полный идиот. Видимо, не такой уж и идиот, – бомжара вскинул правую руку вверх и чуть в сторону. – На газовой плите среди прочих стояла кастрюлька… Я, конечно, заглянул в нее, а как же иначе… А там остатки манной каши. Свежие остатки. С утра баба уже кашу варила.

– А, может, она для себя? – усомнился Зайцев.

– Да, конечно, – кивнул бомжара. – Манной кашей коньяк закусывала. Кстати, в холодильнике я этого коньяка не увидел.

– Коньяк вообще в холодильник не ставят.

– Вот тут ты меня, капитан, и подсек, – усмехнулся Ваня. – Но должен тебе сказать, что бабы такого пошиба, как Элеонора, все-таки ставят коньяк в холодильник. Они не знают, что это плохо.

– Вывод? – спросил Зайцев.

– Вывод прост и очевиден – я понял, что Натали где-то недалеко и ее мама прекрасно знает, где она. Ты видел, какие у этой Элеоноры глаза? Красивые глаза, в них гнев, решимость, раздраженность, настороженность… Но в них не было боли. Боли не было, капитан. Всю эту затею с похищением она провернула, чтобы выманить деньги у бабули. Сто тысяч долларов – это круто. Она знала, что сосед эти деньги предлагает матери за дачу. Понимала, что та не устоит и отдаст их, чтобы спасти внучку. Затея, конечно, грязноватая, но чего не сделаешь ради своего ребенка, – и бомжара плеснул в оба стакана по глоточку финской водки, настоянной на северной болотной ягоде клюкве. Кстати, клюква очень полезна при повышенном давлении. – Будем живы, капитан! – его стакан глухо ткнулся в стакан Зайцева.

Выпив, оба долго молчали, отдавая должное закуске из Елисеевского магазина, а потом как-то одновременно взглянули друг другу в глаза.

– Продолжай, Ваня, – сказал Зайцев. – Все, что ты рассказал, – это только половина… Как ты узнал, где девочка?

– Ха! – рассмеялся бомжара. – Это, капитан, еще проще. Как тебе сказать, чтобы ты понял…

– Да уж напрягись как-нибудь, – чуть обиженно сказал Зайцев.

– Не надо обижаться, ну такие вот слова из меня выскользнули… Мы же с тобой соратники, иногда даже собутыльники… Я вот не в тебя, я в себя вглядываюсь с одним и тем же вопросом – кто я есть? Астроном? Нет, кончился астроном. Вот дай мне сейчас лабораторию, моих сотрудников, оборудование… Нет, возврата не получится. Куража нет. А без куража и за женщиной не приударишь, не найдешь в себе сил и самоотверженности восхититься ею… И финскую водку, на клюкве настоянную, мы ведь с тобой без куража пьем… Нет у нас с тобой радостных вскриков, переливчатого смеха, забавных историй, судьбы мира не беремся решать… А ведь бывало… Это я к тому, что все-таки бомжара я… Кстати, в доме, где Элеонора живет… дворник требуется, комнату в полуподвале обещают… Посодействуй, похлопочи. А?

– Пойдешь?

– Пойду. Сколько же мне у тебя на шее сидеть?

– Ты сидишь на шее не у меня, а у министра внутренних дел. И отрабатываешь свое здесь сидение многократно. И прекрасно это знаешь.

– Так насчет дворника… Поговори в домоуправлении… Поручись. Не подведу.

– Заметано, – Зайцев склонил голову, ожидая, пока в пространстве комнаты затихнут слова пустые и бестолковые. – Как на девочку вышел?

– Так говорю же – бомжара я… Переночевал на скамейке, в кустах послонялся, бутылочку винца красного портвейного открыл… Не потому, что так уж хотелось, нет, дело в том, что бомжаре положено, без бутылки он подозрение вызывает. Потом своей физиономии придал выражение, соответствующее красному портвейному… Вернее, не то, чтобы придал, физиономия моя опытная, она сама приняла нужное выражение. Присмотрелся к протекающей мимо меня жизни. И заметил, что Элеонора в крайний подъезд два раза пробегала… С сумочкой. Озираючись. Видимо, с балкона поглядывала, поджидала, когда во дворе никого не будет… А я-то невидимка.

– Это в каком же смысле?

– В прямом, капитан, в прямом. Нет у меня ни сил, ни желания словами играться, образами тешиться, прости за ученое слово – ассоциациями… Могу изъясняться только прямыми словами. Как это в Библии сказано… Есть «да» и есть «нет», остальное от лукавого. Ты же знаешь, есть профессии невидимок… Бомжара, дворник, почтальон… Они вроде и есть, но их же в упор никто не видит. Как скамейку, урну, дворницкую метлу…

– Ладно, проехали. Что было дальше?

– Бабуля вышла подышать, Мария Константиновна. Я ручкой ей махнул, пригласил на скамеечку присесть. Присела. Поговорили. Ей ведь поговорить-то и не с кем. В этом доме она чужая, с Элеонорой какой может быть разговор… Она и рассказала мне про похищение, про дачу, про деньги… В это же утро Элеонора якобы в какую-то урну их затолкала… И похитители вроде бы уже через час звонили, деньги, мол, получены, девочку к вечеру получите… А чего им не позвонить, свои же люди, приятели Элеоноры… С любовником ее не встречался?

– Боже, – простонал Зайцев. – А про любовника тебе откуда известно?

– Когда я в спальню заглянул, помнишь, она сама предложила… Там на полу две пары шлепенцев… Одна пара поменьше, стоптанная, а другая побольше, поновее… Ясно, что мужик недавно завелся… Ценит она его, обхаживает… Не он ли и звонил, грозя девочку по частям высылать… Ты бы поговорил с ним, а?

– Поговорю. А к кому она с сумочкой через двор бегала?

– И об этом Маша сказала… Подружка у нее в соседнем подъезде живет, на восьмом этаже… Квартира восемьдесят четвертая… Когда я вас с Марией Константиновной оставил ненадолго, я в эту самую квартиру и направился.

– Превысил полномочия, – суховато заметил Зайцев.

– Уж очень хотелось порадовать тебя, капитан. Да и Маша вся истерзалась… Прости великодушно.

– Ладно… Позвонил в дверь, дальше?

– Мне тут же и открыли. На пороге красивая женщина, молодая, между прочим. Щечки румяные, губки алые, глазки чистые, врать не умеет. Настенькой зовут. В богопротивном деле отказать любимой подруге Эле не смогла. Я представился. Из полиции, дескать, пропуск свой в твое общежитие показал… Она растерялась, решила, что это удостоверение уголовного розыска… Я сказал, что обман раскрылся, заведено дело, завтра ей на допрос к девяти к капитану Зайцеву…

– Кошмар какой-то! – вскричал Зайцев. – Да ты же авантюрист и пройдоха!

– Конечно, – спокойно кивнул бомжара. – И ты это прекрасно знал, когда спутался со мной. Продолжаю давать правдивые и чистосердечные свои показания… Брови свои я нахмурил и спрашиваю у этой прекрасной женщины… Девочка здесь? Она кивает головкой. И деньги здесь? – опять спрашиваю строгим голосом. Она опять кивает. И то и другое, говорю, изымаю. Деньги вручу Марии Константиновне, как законной владелице, девочку отведу домой под присмотр матери.

– И что же красавица?

– Вывела из комнаты заспанную девчушку, достала из комода пакет с деньгами. Девчушку немного приодела, деньги сунула в другой пакет, поприличнее… Я взял то и другое. С чем и отбыл.

– А хозяйка?

– Не возражала.

– Молча не возражала? – усмехнулся наконец Зайцев.

– А ты напрасно так нехорошо улыбаешься… Мы с ней очень даже хорошо поговорили, можно сказать, понравились друг другу, хотя тебе в это трудно поверить… Коньячком угостила, тем самым.

– Это каким тем самым?

– Который Эля в магазине купила, который в чеке указан… Оказывается, с Настенькой они этим коньячком и баловались, обсуждая преступные свои замыслы-помыслы. И я это… Слегка опередил события… Пригласил Настеньку к себе в гости, в дворницкую комнату в полуподвале… Обещала прийти. С гостинцами.

– С какими?

– Конечно, не с такими, как у тебя, не из Елисеевского магазина, но все же… У них там через дорогу вполне приличный киоск. Кстати, красное портвейное я брал в этом киоске. Так что ты насчет дворника уж не забудь, пожалуйста… А то Настенька придет, а там другой человек, не столь хороший, как я, не столь обходительный…

Зайцев молча взял бутылку и вылил остатки водки в стаканы. Грамм по сто пятьдесят получилось. Если речь идет о финской клюквенной, то доза очень даже неплохая. Любое хорошее дело обмыть можно.

Бомжара Седьмой

Ну, что сказать… Прихожу я как-то на Комсомольский проспект, 13, нахожу в полумраке коридора дверь в кабинет Володи, робко стучу, протискиваю свою голову в дверную щель… И что же я вижу, и что же я слышу… Вместо радостного взгляда, полного жизни и любви, вместо приветственных криков, каковые ожидал услышать, я обнаруживаю сумрачное существо, которое молча смотрит на меня взглядом не просто настороженным, а даже как бы разочарованным во мне.

– Здравствуйте вам, – говорю на всякий случай голосом слабым и подавленным виной, мне еще не известной.

– Садись, – ответствует Володя голосом, от которого по стеклу окна пробежала изморозь, как по лужам при первых ночных заморозках. – Как жизнь молодая?

– Протекает помаленьку, – ответствую я, невольно пряча «свой нестерпимо синий, свой нестеровский взор».

– Протекает или вытекает? – безжалостно уточняет Володя.

– Так вроде того, что как бы иногда, то так, то этак…

– Где бомжара?

– Метет, – бестолково отвечаю я, пытаясь смятенным своим умом понять происходящее. – В смысле подметает. Дворником он нынче работает. Вроде справляется. Жильцы довольны. Комната у него в полуподвале. Женщина завелась…

– Красивая?

– Как бы выразиться, чтобы тебя не огорчить… На первом месте у нее шаловливость. И… как ее… Молодость. Ну, и само собой, конечно…

Красота. Какая же молодость без красоты и шаловливости… А бомжара, он же это… По части женщин капризный… С кем попало не будет…

– Что не будет? – спрашивает Володя, и до меня доходит – оттаивает мужик, оттаивает.

– Жить.

– Сегодня у нас какой день?

– Среда.

– И через неделю будет среда, – проницательно замечает Володя. – Я внятно выражаюсь?

– Ты намекаешь на то, что будешь ждать меня с бомжарой?

– Почему буду? – удивляется Володя моей бестолковости. – Уже жду! – Он открывает дверцу тумбочки, вынимает початую бутылку коньяка и щедро наполняет две, достаточно емкие хрустальные рюмки, которые успела поставить на стол Валя, неизменная его соратница. – За твои творческие успехи! Привет бомжаре! – с подъемом произносит Володя, и я с облегчением перевожу дух – оттаял мужик. Слава тебе, господи!

Капитан Зайцев несколько раз прошел вдоль дома, всматриваясь в полуподвальные окна, и наконец в утренних сумерках рассмотрел слабое свечение в одном из них. Он вошел в подъезд, спустился на один пролет лестницы, нащупал в темноте дверь и постучал.

– Входите! Открыто! – тут же прозвучал женский голос.

Зайцев вошел. Первое, что он увидел – кровать в глубине комнаты, даже не кровать, это был раздвинутый диван. Натянув одеяло под самые глаза, на диване лежала женщина. Только ее глаза Зайцев и увидел.

– Вам, наверно, Ваня нужен? Он метет, – глухо, из-под одеяла, пояснила женщина.

– Метель метет, все замела дороги, и лишь от сердца к сердцу близок путь, – пробормотал Зайцев, устало присаживаясь на табуретку.

– Хотите – поищите его, он в соседнем дворе. Или подождите. Ему пора уже возвращаться. А я поваляюсь, ладно?

– Валяйтесь, – вздохнул Зайцев.

– Вы, наверно, Зайцев?

– Точно.

– Ваня много о вас рассказывал.

– Наверно, гадости всякие говорил?

– Всего понемножку, – бесхитростно ответила женщина и весело рассмеялась.

Ваня действительно вошел через несколько минут.

– О, капитан! – радостно закричал он. – Какое счастье!

– Какое там счастье, – простонал Зайцев. – Две ночи не спал.

– Все понял, – сказал Ваня и, содрав с головы вязаную шапочку, запустил ее в сторону дивана. – Рюмка водки тебе не помешает?

– А знаешь… Не откажусь.

– Наверно, что-нибудь случилось? – заботливо спросил Ваня.

– Ха! Ну, ты даешь! Что же я к тебе пришел спозаранку… Рассказать, что солнце встало?

– Неужто труп?! – ужаснулся Ваня.

Ничего не ответил ему Зайцев. Он лишь молча наблюдал, как молодая женщина с веселыми глазами, завернувшись в махровую простыню, быстрыми и точными движениями поставила на стол початую бутылку водки, как бы сами по себе возникли на столе три граненые рюмки, нарезанный соленый огурец и хлеб.

– Чем богаты, – сказала женщина.

– А выше ничего и не бывает, – тихо проговорил Зайцев. – Все остальное от лукавого.

– Ее зовут Настя, – стесняясь, сказал Ваня.

– Хорошее имя… – Зайцев поднял свою стопку. – Будем живы! Пока живы, – добавил он уже как бы самому себе.

А чуть позже, уже в машине, по дороге к месту происшествия, сидя рядом с бомжарой на заднем сиденье, Зайцев вкратце обрисовал суть случившегося.

– Значит так, Ваня, слушай внимательно и не говори потом, что ты не слышал… Сутки назад ограблен магазин электроники. Мобильные телефоны и прочая дребедень. Пару мешков добра унесли ребята. Выломали решетку на окне, проникли внутрь, а там сторож… Не так чтобы очень старый, но в годах мужичок…

– Убили? – догадался Ваня.

– Как у нас пишут в протоколах – тупым тяжелым предметом по голове. Этот предмет остался на месте преступления. Пожарная или противопожарная фомка увеличенных размеров. Нечто вроде лома с изогнутым, сплющенным концом.

– С собой принесли? – с сомнением спросил Ваня.

– Великовата она, чтоб по улицам с ней ходить. На месте нашли, в магазине. Знаешь, остались кое-где с прежних времен – бочка с песком, огнетушитель, лопата и вот фомка. Этой фомкой они его по темечку. Через окно и ушли.

– Все замки на месте?

– Замки не тронуты. Не было надобности. А потом, они все на сигнализации, их нельзя было трогать. Грамотно ребята сработали.

– За что же они охранника-то?

– Видимо, возник, помешал, к сигнализации рванулся… Об этом они расскажут, когда мы с тобой их задержим.

– Ха! – ответил Ваня и вскинул правую руку вверх и чуть назад – точь-в-точь, как это делали греческие боги, когда собирались на Олимпе посудачить о своих делах полюбовных да над людьми посмеяться.

– Машина поджидала?

– Не исключено. Скорее всего, была машина. Куда им среди ночи с мешками? Но никто машины не видел, вообще никто ничего не видел, не слышал, никто никого не подозревает.

– А почему ты все время о мешках говоришь? Все-таки их кто-то видел?

– Нет… В туалете лежала стопка мешков для мусора… Они оказались разбросанными… Видимо, из этой стопки они и взяли мешки…

– Не подготовились, значит, – заметил Ваня.

– Значит, не подготовились, – согласился Зайцев, но желваки дрогнули у него возле ушей, зацепило его невинное замечание бомжары.

– А почему? А потому, что на этот вечер у них, видимо, были другие намерения? Кто же идет на ограбление без мешков? Без мешков в таком деле никак нельзя… И фомкой опять же воспользовались пожарной, будто для них приготовленной…

– Видимо, – опять согласился Зайцев, и опять дрогнуло что-то возле ушей следователя.

– В магазине все прибрали, подмели, кровь смыли?

– Нет, Ваня… Никто ни к чему не притронулся. Все осталось, как было. Только труп увезли. Я приехал первым и все опечатал. Директор уж больно ломился в магазин, но я и его не пустил.

– И правильно, – одобрил бомжара. – Мало ли какие мысли могут у него в голове возникнуть… Директора они такие… Им только волю дай… В два счета облапошат… – Ваня продолжал бормотать, но никакого смысла в его бормотании Зайцев не уловил и задумался о своем – кого бы еще допросить, где бы еще отпечатки пальцев поискать, какие скупки на контроль поставить и прочие дела важные, необходимые, но, как он убедился за последние сутки, совершенно бесполезные. – Да, капитан, – спохватился Ваня, – а у охранника только на голове повреждение?

– Череп проломлен, все остальное у него в порядке.

– Это хорошо, – кивнул Ваня.

– Что ж тут хорошего?

– Хоронить проще, когда покойник без больших повреждений. Родным легче прощаться… Он давно охранником в этом магазине?

– Не знаю, – ответил Зайцев, помолчав – не хотелось ему признаваться в своих упущениях. – Но, похоже, вел себя достойно… Следы драки, перевернутые стулья, битые стекла… Да и кровь обнаружена… Не только его кровь…

– Надо же, – произнес Ваня несколько странные слова, поскольку непонятно было, восхищается ли он мужеством охранника или отмечает нерасторопность грабителей. – Ишь, ты, – добавил он, вскидывая правую руку вверх и чуть назад. И замолчал на всю оставшуюся дорогу.

Прибыв на место преступления, Зайцев легко выпрыгнул из машины, покряхтывая и постанывая выбрался на асфальт и бомжара. Некоторое время, задрав голову, он неотрывно смотрел в ясное синее небо, потом, привычно ссутулившись и загребая носками туфель внутрь, направился вслед за капитаном через центральный вход, через торговый зал в подсобные помещения. Внутри обесчещенный магазин представлял собой точно такую картину, какую описал Зайцев – распахнутые двери, разбитые витрины, затянутое какой-то холстиной выходящее во двор окно, из которого грабители и вывернули решетку.

– Вопросы есть? – спросил капитан.

– Ни единого, – ответил Ваня. – Да, просьба только… Покажи мне ту фомку, которой злодеи порешили бедного охранника.

– А фомку я изъял в качестве вещественного доказательства. Сейчас она в моем кабинете. Позже заедем ко мне, там и посмотришь на нее.

– А сечение у нее круглое? Квадратное?

– Это имеет значение? – усмехнулся капитан.

– Очень большое, – без улыбки ответил Ваня.

– Считай, что квадратное.

– Капитан… – Бомжара помолчал. – Это действительно имеет значение.

– При описании раны на голове охранника?

– Шуточки, да? Прибауточки? Часто телевизор смотришь, капитан, там без этого не могут. Вся страна уже ни о чем всерьез сказать не может – сплошь хохмочки да подковырочки. – И, не добавив больше ни слова, Ваня направился в торговый зал.

– Точно квадратное! – прокричал ему вслед капитан.

Не оборачиваясь, бомжара лишь поднял руку и повертел в воздухе растопыренной ладонью – дескать, услышал тебя. Отдернув в сторону холстину, он еще раз осмотрел развороченное окно, потрогал пальцами уцелевшую раму окна, провел рукой по изуродованной решетке, стоявшей тут же у стены, присмотрелся к мусорным ящикам за окном, вернул занавеску на место и поплелся в подсобку. Под ногами у него хрустели битые стекла.

– Свету бы добавить, – попросил он бредущего следом капитана. – Темновато.

Зайцев молча нырнул за какую-то дверь, и через минуту магазин озарился всеми лампочками, какие только были в наличии – в торговом зале, в коридорах подсобки, даже в туалете.

– Да будет свет! – хмыкнул бомжара и присел на корточки, рассматривая осколки стекла на полу. Были здесь плоские осколки от витрин, осколки с гранями – от стаканов, скругленные – от бутылок. Похоже, схватка была серьезная, в ход пошло все, что оказывалось под рукой. – Надо же, – время от времени озадаченно произносил бомжара. Больше Зайцев ничего от него не услышал и прошел в директорский кабинет – к телефону.

Через несколько минут в кабинет вошел и бомжара. Осмотрелся, прошел на цыпочках к холодильнику, заглянул внутрь, потом направился к креслу и затих там, стараясь не мешать – Зайцев разговаривал по телефону.

– Что скажешь? – спросил капитан, положив трубку.

– Хороший магазин. Ущерб невелик, восстановить будет нетрудно.

– Владелец, он же директор, говорит, что товару унесли много.

– Товар – дело наживное, – беспечно ответил бомжара. – Ты говорил, что он настойчиво в магазин стремился попасть… Знаешь почему? Хотел убедиться, что в холодильнике хоть что-нибудь осталось… – Бомжара вернулся к холодильнику и распахнул дверцу – вся она была уставлена бутылками с коньяком.

– Ни фига себе! – воскликнул Зайцев.

– Грабители-то простоватыми оказались! – усмехнулся бомжара, выбирая бутылку. – Самое ценное оставили нетронутым.

– Дверь в кабинете стальная, – пояснил капитан. – И в ту ночь была заперта. Они бы до утра ее вскрывали.

– Тогда директор опасался твоих оперов. – Ваня выбрал наконец бутылку с пятью звездочками и с горой Арарат на этикетке. Свинтив на ходу пробку, поставил бутылку на стол. Потом так же невозмутимо прошел к подоконнику и, взяв два фужера, поставил их рядом.

– Не понял? – сказал Зайцев.

– Сейчас поймешь, – и бомжара все с той же непоколебимой уверенностью наполнил фужеры коньяком.

– Ты что?! Здесь в каждом по сто пятьдесят грамм! – в ужасе воскликнул капитан.

– По сто семьдесят, – невозмутимо поправил его бомжара. И, аккуратно взяв фужер за ножку, чтобы звонче получился звук при чоканье, выпил, утер рот рукавом и вернулся к креслу. – Весы нужны, капитан.

– Какие?!

– Любые.

– Весы в магазине электроники, Ваня?!

– Капитан… Дай команду своим ребятам… Пусть поищут… Чего не бывает в нашей жизни, полной смертельной опасности и безрассудного риска.

– Боже! Как красиво ты стал выражаться!

– А я и стихи писал… В прошлой жизни.

– О чем, Ваня?!

– Как о чем… О любви. И опять начал писать… Настя говорит, что ей нравятся. Мои стихи, правда, без рифмы, но так тоже можно… Писал же Пушкин, и ничего, получалось…

– Тургенев, – тусклым голосом поправил Зайцев.

Нашли все-таки зайцевские ребята весы, в соседнем продуктовом магазине, правда, старые, с чашами, с гирьками, но бомжара не возражал. Он установил весы на прилавке, отрегулировал их так, чтобы утиные носики на обоих чашах замерли точно друг напротив друга.

Зайцев наблюдал за Ваней со смешанным чувством озадаченности и насмешки. Не выдержав его издевательства над здравым смыслом, он умчался в свое управление по какому-то чрезвычайно важному делу, а когда вернулся через час, застал картину не просто странную, а самую что ни на есть дурацкую. Установив на одной чаше весов гирьки, бомжара вторую чашу загрузил битым стеклом.

– Так, – произнес Зайцев и, круто повернувшись, быстрыми, четкими, какими-то принципиальными шагами направился в директорский кабинет – бутылка коньяка, оставленная им на столе, была пуста. – Это что же получается, – пробормотал следователь озаренно, – он попросту напился? Ничего себе поэт, блин! Стихи он, видите ли, начал писать! О любви, блин! Настя, блин, в восторге!

Вернувшись к весам на прилавке, Зайцев некоторое время молча наблюдал за бомжарой. А тот ползал на четвереньках по полу и, перебирая осколки стекла, некоторые из них аккуратно укладывал на чашу весов.

– Мысль посетила? – поинтересовался Зайцев.

– Посетила, капитан, посетила, – ответил бомжара, не прекращая своего занятия.

– Близится раскрытие преступления?

– Оно уже совсем близко, капитан.

– А коньяк ты выдул?

– Кто же еще… Тут больше и некому. Я твоим ребятам предлагал, но они отказались. Себя с трудом преодолели и отказались. А мне ничего не оставалось… Я там еще одну бутылочку чуть приоткрыл…

– О, боже! – простонал Зайцев. – Тебя домой доставить?

– Доберусь, капитан… Ты не переживай.

– Эти стекла, похоже, не один день накапливались…

– Нет, капитан… Все это сверкающее великолепие появилось здесь в ночь ограбления. Ты пройдись по магазину, позаглядывай в углы – нигде ни пылинки, ни пробки от пива, ни горлышка от водки…

– Ладно… Вечер уже. Магазин пора закрывать. Опечатывать…

– Потерпи полчасика, ладно? – взмолился Ваня, поднимаясь наконец с четверенек. – Ты это… Отлучись ненадолго в директорский кабинет, там у него и закуска найдется…

– Ты уж убедился?

– И не один раз, – признался Ваня.

– И повод был?

– Почему был? Он и поныне жив, повод-то!

– Значит, мысль, говоришь?

– Ты вот что, гражданин начальник, – неожиданно трезвым голосом сказал Ваня. – Не печалься и не гневайся… Ты загляни ко мне вечерком… Я там, у директора, еще одну бутылочку изъял, так что нам с Настей будет чем тебя угостить, чем душу твою полицейскую порадовать.

– Ваня, – голос следователя дрогнул. – Ваня… Ты это… Не шутишь?

– Есть вещи, которыми не шутят! – строго проговорил бомжара, назидательно подняв вверх указательный палец. И, снова опустившись на четвереньки, принялся перебирать стеклянные осколки. На лице у Зайцева в это время не было ничего, кроме полнейшего недоумения.

Когда вечером Зайцев постучал в уже знакомую дверь, он услышал из-за двери те же слова, что и утром:

– Открыто! Входите!

И он вошел. И увидел на столе знакомую бутылку коньяка с пятью звездочками и заснеженной горной вершиной на этикетке. Рядом стояла тарелка со свежесваренной картошкой и, опять же, соленый огурец. Настя сменила махровую простыню на великоватый халат, Ваня был в свободном, тоже великоватом свитере.

– И у меня тут кое-что есть, – Зайцев поставил на стол бумажный пакет.

– Из Елисеевского? – строго спросил Ваня.

– Есть вещи, которыми не шутят, – ответил Зайцев его же словами. Когда картошка закончилась и бутылка опустела, а Настя убрала со стола и то и другое, Зайцев сложил руки на столе и уставился Ване в глаза.

– Давай, дорогой, колись. Я долго ждал, не мешал тебе надо мной куражиться… Колись.

– А что, собственно, тебя интересует?

– Как ты битые стекла взвешивал, я видел… Об этом ты чуть попозже расскажешь. Что произошло, я тоже знаю…

– А что произошло? – невинно спросил Ваня.

– Особо опасное преступление. Похоже, профессионалы сработали.

– Ну, ограбление, это так… Нечто побочное… Это знаешь, как купишь таблетки от кашля, а на бумажке предупреждение – сыпь по всему телу может высыпать, не исключено расстройство желудка, а также нервные припадки…

– Ограбление и убийство – это что? Сыпь или нервные припадки?

– Господи, – вздохнул бомжара, – ну, собрались ребята, выпили, плохую водку выпили, паленую, как сейчас говорят… Повздорили маленько, фомка подвернулась…

– Какие ребята, Ваня?!

– Как какие… Охранник со своими приятелями. Ему и досталось.

– Так, – крякнул капитан и вынул из бумажного елисеевского пакета еще одну бутылку коньяка. Поколебавшись, он свинтил пробку, но разливать коньяк по стаканам не стал, отодвинул бутылку в сторонку. – Зачем ты взвешивал битое стекло?

– Чтобы узнать, сколько их было. – Ваня поморгал своими глазами и, взяв зайцевскую бутылку, плеснул в стаканы. – Были и другие способы, но этот мне показался самым простым.

– И сколько же их было? – нервно спросил Зайцев.

– Трое. С охранником их было трое.

– Это тебе кучка битого стекла подсказала?

– Да, – кивнул Ваня и пригубил коньяку из своего стакана.

Зайцев помолчал, потом решительно взял свой стакан и выпил весь коньяк одним глотком.

– Закусывай, капитан, – Ваня заботливо поставил перед Зайцевым баночку с маслинами.

– Из директорского холодильника?

– Видишь, капитан, после хорошего глотка хорошего коньяка и тебе бывает доступно логическое мышление.

Ответом на эти слова был только веселый смех Насти.

– Говори, Ваня, говори, – повторил следователь. – Внимательно тебя слушаю.

– Ты, капитан, не обратил внимания на маленькую подробность – на чаше весов лежали только осколки битых стаканов. Ими была усеяна вся сторожка. И твои же ребята помогли мне собрать осколки.

– Взвесил – и что?

– А потом я взвесил один стакан. Целый. Я его в туалете нашел, возле рукомойки. Потом разделил первый результат на второй. В ответе получил цифру «три». Это и было количество стаканов. Значит, в сторожке пили трое. Что пили, я узнал уже по бутылочным стеклам. Бутылок было три – три этикетки я нашел на осколках. По бутылке на брата. Многовато, если учесть, что водка была поддельная, плохая водка. И ребята отрубились. Но ненадолго. Когда оставшиеся двое, гости нашего охранника, увидели, что их приятель мертв, они мгновенно протрезвели и решили, что таким шансом грех не воспользоваться.

– А зачем им было взламывать решетку на окне? Уж коли охранник их приятель, он же мог впустить их и через дверь?

– Он и впустил их через дверь. Они и раньше бывали у него в гостях, осмотрелись, фомку приметили, мешки для мусора, пути отхода…

– Зачем же им взламывать решетку?

– Они ее и не взламывали. Они сковырнули ее фомкой. Изнутри, капитан, изнутри. На раме окна следы от фомки. От фомки квадратного сечения, как ты успел заметить. От круглого сечения были бы другие следы отжима.

– Но уж если они вошли через дверь, они могли через дверь и уйти?

– Не могли, – вздохнул Ваня. – По многим причинам.

– Например?

– В подсобку можно войти только через дверь, которая выходит на улицу, то есть через главный вход. Следовательно, и выйти через эту дверь можно только на улицу. А выходить на улицу среди ночи с мешками… Капитан, это плохо.

– Дальше.

Замки на сигнализации, их открывать тоже нежелательно. И это они уже знали. Наконец, самое важное – нужно было пустить следствие по ложному пути. Для этого проще всего выломать решетку. Дескать, в окно мы вошли, в окно и ушли. И знакомство с охранником, таким образом, маскируется. Надо признать, капитан, что пустить следствие по ложному пути этим двум пьяным придуркам удалось. Несмотря на то, что фомка оставила на оконной раме четкие свои следы. Внутри магазина, капитан.

– Виноват, Ваня. Не добивай.

– Тебя?! Упаси боже! Если бы ты не доложил мне столь подробно и грамотно суть происшествия, ни за что бы мне не разобраться в этом кровавом преступлении.

– Лукавишь, Ваня, – тяжко вздохнул Зайцев.

– Я совершенно уверен, что операцию по задержанию злодеев ты проведешь просто блестяще. Тебе достаточно установить круг знакомств охранника, и преступники сразу засветятся.

– Круг знакомых, соседей, собутыльников охранника уже установлен.

– Засветились?

– Мыслишка есть, – скромно потупился Зайцев.

– В таком случае мы можем наконец уделить внимание содержимому твоего елисеевского пакета? – еще более скромно потупился бомжара.

– Боже! – вскричал капитан покаянно. – Я совсем о нем забыл!

– Настя! – на этот раз вскричал бомжара. – Наш гость позволил тебе заглянуть в его пакет!

– Как я мог забыть о нем! – продолжал причитать Зайцев.

– Вот эта твоя оплошность действительно непростительна, – и, произнеся эти слова, Ваня вскинул правую руку вверх и чуть назад – точь-в-точь как это делали две тысячи лет назад прекрасные, если судить по их мраморным изображениям, боги и богини на горе Олимп.

Володя дочитал последнюю страницу, долго смотрел в окно и наконец вспомнил обо мне.

– Это что же получается… Разве может следователь быть таким глупым?

– Он совсем не глупый! Инициативный, решительный, бесстрашный… Но действует научными методами, которым его обучали в разных академиях. А бомжару никто не обучал. Невежество очень часто оказывается посильнее научных знаний. Вот я, например… Не заканчивал ничего, кроме горного института… Во всем остальном я полный невежда… И если уж взглянуть на меня повнимательней…

– Уже взглянул, – сказал Володя сурово.

– И что ты увидел?

– Я увидел, что внутренний карман твоего пиджака отдувается слишком подозрительно. С бомжарой слишком часто общаешься. Знаешь народную мудрость… С кем поведешься, с тем и наберешься.

И Володя посторонился, пропуская Валю к столу – в каждой руке у нее была довольно емкая хрустальная рюмка.

P.S.

О названии… Почему «Бомжара Седьмой»? А потому «Бомжара Седьмой», что это как раз седьмая история о его победных криминальных похождениях.

Золотая рама

Это случилось в те времена, когда Юрий Иванович еще не шастал по церквям, не выстаивал многочасовые службы, не причащался каждую неделю, не исповедовался в каких-то там одному ему известных грехах. Впрочем, о его грехах можно говорить, можно, долго и с пристрастием, но как-нибудь в другой раз.

Сейчас о другом, сейчас о тех временах, когда он безвылазно сидел в своей полуподвальной мастерской на улице Правда и создавал потрясающие пейзажи, наполненные осенней дымкой, утонувшими в зеленых зарослях речушками, пейзажи с северными причалами, мартовскими прогалинами, заброшенными церквушками – тогда он только писал эти церквушки, только писал, без устали даже с какой-то остервенелостью, будто знал, будто чувствовал заскорузлой своей душой, что придет час, когда зачастит в эти церквушки и будет истово, убежденно замаливать грехи, которые…

Ладно, оставим это. Главное в другом – тогда ему вполне хватало церквей на собственных полотнах. Впрочем, не грехи образумили и заставили содрогнуться его не всегда трезвую душу, заставили съежиться клочковатую бороду, из которой наутро частенько можно было вычесать достаточно закуски, если пройтись по ней гребнем густым и неторопливым…

Вы меня, ребята, понимаете.

Озарение посетило Юрия Ивановича.

Просветление.

Звоночек прозвенел на восьмом десятке лет и заставил Юрия Ивановича взглянуть на мир глазами ясными и даже слегка испуганными тем таинственным миром, который однажды сумрачно и зловеще открылся перед ним.

После этого случая и пошел он по церквям, зачастил, можно сказать, пристрастился, беспомощно и покаянно моргая глазками, исповедовался перед юными и румяными от здоровой жизни священниками, которые не без робости выслушивали его сбивчивые признания. И прощали Юрия Ивановича, отпускали ему грехи его и заблуждения, и все то, что он сам пожелал назвать грехами и заблуждениями.

Однако по порядку.

Как и многое в моей жизни, события эти произошли в районе Белорусского вокзала. Вы знаете это место – если от часового завода проехать одну остановку на троллейбусе, то вы окажетесь в самом начале улицы Правда. А пройдя по этой самой улице минут пять, неторопливо, вразвалочку, шагом прогулочным и беспечным, можете остановиться – вы у дома, в полуподвале которого и располагалась мастерская художника Юрия Ивановича Рогозина. Московский союз художников в давние, еще советские годы выделил ему этот полуподвал, пользуясь бескорыстием и полной житейской бестолковостью ветерана Великой Отечественной войны.

А он, глупый, был этому подвалу несказанно рад, он был им счастлив. Несмотря на то, что время от времени, а уж ежемесячно наверняка, соседи сверху заливали его мастерскую кипятком, иногда, правда, и холодной водой – смотря какой кран оставался открытым. А снизу… О, горе мне, горе… Не знаю, как и сказать о том, что поступало в мастерскую снизу… Ребята, канализация забивалась частенько в доме и все добро с двенадцати этажей находило единственный выход – в мастерскую Юрия Ивановича. Иногда, прийдя к себе утром, он, простите, войти не мог. И вместо того, чтобы создавать нужные народу произведения, трусцой бежал в домоуправление выпрашивать откачку.

И откачка приезжала.

Не сразу, конечно, не в тот же день, но приезжала, почти всегда, когда подобные происшествия случались. В результате этих милых случайностей мастерская постепенно и необратимо отсыревала, с потолка отваливалось все, что могло отвалиться, стены покрылись устойчивой зеленой плесенью, что придавало мастерской мрачноватое очарование склепа.

Но все мы любили это помещение, едва ли не каждый вечер собирались там, чтобы перевести дух после нелегких испытаний, которыми баловала нас Москва. И Юрий Иванович, гостеприимная душа, носился по мастерской, заваривал чай, его глазки сверкали, его румяные щечки, как наливные яблочки, светились из седовато-клочковатой бороды. Он яростно ополаскивал чашки, разливал кипяток, несся в соседнюю булочную за пряниками и крендельками.

– Ты чайку-то махани! – приветствовал он очередного гостя. – Ты махани чайку-то!

Ну как было отказаться!

Тогда еще был жив Миша, сын Юрия Ивановича, восторженно взбрыкивающий кудрявый живописец, и дагестанский князь Сурхайханов был не столь значителен, не столь, и Ирочка, первая красавица правдинского дома прессы, еще баловала нас своими нечастыми посещениями.

Господи, тогда еще была жива Зина…

К тому времени она уже представляла собой полупрозрачную фиолетовую тень, при хорошем освещении сквозь нее можно было рассматривать этюды Юрия Ивановича, но она не всегда была полупрозрачной тенью с мышиным голоском – лучшие барды страны посвящали ей свои песни в Домбайских снегах, на закарпатских реках, на тяньшаньских склонах… Помните – лыжи у печки стоят, гаснет закат за горой, вот и кончается март, скоро нам ехать домой… Помните? Ей посвящено, Зине. Она сама об этом говорила. Видимо, не всем дано выдержать туристический образ жизни и бардовские восторги, не всем. Не выдержала и Зина. Но ни единого раза мы не попрекнули ее слабинкой, и она это ценила.

А помните суровую, хотя и глуповатую борьбу с алкогольными поползновениями в народе? Не понимали наши заботливые вожди, что бороться с пьянством, это все равно что бороться с тигром, оказавшись у него в клетке… Так вот, за окнами борьба, а мы, человек семь-восемь, сидим вокруг стола у Юрия Ивановича и пьем чай. Однако, несмотря на взаимную нашу любовь, безысходность чувствовалась в этом бесконечном чаепитии. Да что там безысходность – обреченность явственно проступала на наших молодых тогда еще лицах.

И вдруг в наступившую на секунду тишину протискивается почти неслышный мышиный писк – это Зина произнесла два словечка…

– Могу сходить… Господи!

Куда девается безысходность, куда исчезает обреченность! Шуршание мелких наших купюр затихало, когда они оказывались в трепетном Зинином кулачке. Она поднималась и выскальзывала в дверь. Да что там в дверь – в ночь, в темноту кромешную! Выскальзывала и бесстрашно растворялась в зимнем снегопаде, в осенней листве, в летней грозе!

Проходило минут десять, не больше, дверь открывалась, и на пороге возникала Зина, а в кулачке ее зажато горлышко бутылки емкостью ноль пять. А сколько в эти минуты было в ней грации, сколько достоинства и женского обаяния! И мы начинали верить – пели ей лучшие барды страны свои костровые романсы, пели, блин! Пусть бы попробовали не спеть!

– Зина! – орал я тогда, поскольку был молод и глуп. – Что ж на тропинке стоишь? Что ж ты не хочешь войти? – это из того самого романса, из того самого.

– Да вошла я уже, вошла… Разуй глаза, – отвечала она и с некоторой горделивостью устанавливала на столе свою добычу.

– Зина, ты чайку-то махани! – не унимался Юрий Иванович.

– Сейчас! – Зина даже не посмотрела в его сторону. – Махану, как же… Размечтался! Рюмки-то протер бы!

Ну ладно, это так, мимоходом. Не смог удержаться, чтобы не рассказать о наших посиделках. Они могут оказаться и нелишними, их житейская достоверность подтверждает те невероятные события, которые и произошли вскорости. Я просто вынужден все это вспомнить, чтобы убедить самого себя – было, случилось и многие могут подтвердить.

Значит, так, у Юрия Ивановича было не то чтобы привычка, а вроде как обычай, может быть даже, ритуал – обходить по утрам окрестные свалки, вернее места сбора мусора, каковых предостаточно в каждом московском дворе. Было недолгое время, когда москвичи азартно бросились украшать свой быт, бездумно избавляясь от вещей, которые, по их мнению, быт не украшали. И безжалостно выбрасывались самовары, старые утюги, потускневшие от времени зеркала, этажерки, кушетки, буфеты резной работы и прочие сокровища. А Юрий Иванович, зная истинную цену этому «барахлу», как бы собирал дань с человеческой глупости и спеси. У меня самого до сих пор стоят кресла из цыганского театра «Ромэн», самовар без краника, диковинный утюг с чугунным соплом, из которого, как из ракеты при взлете, летели искры, когда хозяйки этот утюг разогревали – Юрий Иванович щедро делился своими находками.

Теперь о главном.

Как-то Юрий Иванович, устав от чаепития и Зининой добычливости, заночевал в мастерской, с ним это случалось, да чего темнить – со многими это случалось. В это утро Юрий Иванович поднялся рано и в предрассветных сумерках, переходя от одного мусорного ящика к другому, обнаружил эту самую вещь. Троллейбусы не ходили, народ еще не рванул по заводам и конторам, и во дворах стояла хорошая, чистая тишина, которую так и хочется назвать целомудренной. Даже бездомные коты и бездомные собаки не покидали еще своих укромных лежбищ. Только бородатая тень живописца в этот затаенный час неслышно скользила по дворам улицы Правда. Он уже прошел мимо железных ящиков, уже миновал их, но что-то заставило его обернуться – уголком своего натренированного глаза он не столько увидел, сколько почувствовал неясное движение за спиной. И обернулся.

И увидел нечто тускло поблескивающее, нечто засунутое в щель между двумя мятыми, ржавыми, отвратительного вида мусорными ящиками. И нашел в себе силы вернуться. Вернулся. Присмотрелся.

И, протянув руку, взял эту вещь. И невольно охнул от предчувствия удачи. В его руках была вполне добротная рама, вроде как самая обычная, в которые вставляют картины, репродукции, под стеклом располагают россыпь фотографий родственников – и такой обычай есть, хотя встречается он чаще в деревнях, нежели в горделивых московских квартирах.

И еще одну подробность рассмотрел Юрий Иванович в свете тусклого фонаря – рама была покрыта бронзовой краской. Что его удивило – гипсовая лепнина была почти цела, хотя бронзовое покрытие сохранилось не везде, видимо, рама многие годы пылилась за каким-то шкафом, а то и на балконе, а то и на чердаке, или в еще более унизительном для нее месте.

Наспех обойдя еще два-три двора и не найдя ничего стоящего, Юрий Иванович вернулся в мастерскую, запер за собой дверь, он всегда запирал за собой дверь, поскольку, случалось, его тревожили утренние бомжи – не найдется ли чего похмелиться. После этого положил свою находку на стол, включил свет поярче и, надев очки, уже внимательно рассмотрел раму.

Чем больше он всматривался в нее, тем больше она ему нравилась, он находил в раме все новые достоинства, которых не мог увидеть там, возле мусорных ящиков.

Первое потрясение Юрий Иванович испытал, обнаружив, что рама покрыта не пошлой бронзовой краской, а краской золотой, достойного цвета, мягкой глухой тональности, а еще через несколько минут он понял, что это вовсе и не краска – по отвалившейся чешуйке догадался, что это самая настоящая позолота и потому раме уж никак не меньше ста лет.

– Так, – сказал Юрий Иванович и, смахнув со лба выступивший пот, обессиленно сел на табуретку. И, уже сидя, сделал еще одно открытие – узоры на раме были вовсе не лепниной из медицинского гипса, смешанного с клеем, мастикой и другими зловонными веществами. Узоры на раме были резные, под отвалившейся чешуйкой Юрий Иванович рассмотрел структуру дуба.

– Резной дуб, – прошептал он, опасливо оглянувшись по углам мастерской – не остался ли кто из вчерашних обессиливших гостей.

Нет, в мастерской, кроме него, никого не было.

И Юрий Иванович, как человек практичный, чье детство прошло в бандитских кварталах Марьиной Рощи, подошел к окну и задернул штору, хорошо задернул, плотно, чтобы надежно была перекрыта щель между полотнищами льняного холста.

– Это что же получается, – бормотал он, находясь уже на грани счастливого безумия, – это что же получается… Да этой раме цены нет… Так нельзя, ты, Юра, должен чайку махануть, а то невзначай еще и умом тронешься.

Дальнейшие действия художника были четкими и выверенными. Наполнив чайник водой из-под крана, он поставил его на электрическую плитку и сунул вилку в розетку. Потом, наслаждаясь каждым своим движением, вскрыл новую кисть, которую давно берег для работы неожиданной, для картины достойной, выставочной, для холста нового. Безжалостно содрав целлофановую обертку с кисти, он встряхнул ее, наполняя воздухом, и принялся девственной щетиной выметать пыль из узоров рамы. И, странное дело, прямо на его глазах рама словно оживала, вспыхнула тускло и значительно, заставив навсегда забыть о бронзовой краске, от которой рябит в глазах и на которую так охотно гадят мухи. Из-под слоя пыли постепенно проступали растительные узоры необыкновенно тонкой работы. Чувствовался резец не просто старательного ремесленника, это была рука настоящего мастера, он не зализывал собственные огрехи наждачной бумагой, а как бы наслаждался ими, если отдельные листья и отличались друг от друга, то так могут различаться только настоящие листья. Кроме листьев на раме располагались и желуди, и ветви – угластые, ломкие, сработанные рукой дерзкой и уверенной.

Очищая раму, Юрий Иванович все больше удивлялся ее сохранности, на ней почти не было повреждений. В какой-то момент случилась неожиданность, которой он поначалу не придал никакого значения, и только потом, когда начались все эти странные штучки, он вспомнил, осознал и ужаснулся – чешуйка позолоты, отвалившаяся от рамы…

Чешуйка исчезла. Он в самом начале осторожно отложил ее в сторонку, чтобы потом, после расчистки рамы, приклеить ее на поврежденное место. Но чешуйки не было. Он на четвереньках облазил пол под столом, осмотрел табуретки… Когда же попытался найти тот дубовый листок, от которого она отвалилась…

И листа этого не нашел.

Не было на раме ни единого поврежденного листа.

Закипел чайник, Юрий Иванович отвлекся, забыл о чешуйке, а вспомнив о ней, рассудительно решил, что она сама вернулась на место, на тот самый позолоченный листок.

Другого объяснения и быть не могло. По простоте душевной и в силу жизненного опыта Юрий Иванович этим объяснением вполне удовлетворился.

Когда в то первое утро он выпил свой чай, в сторонке выпил, чтобы, не дай бог, ни одна капля не упала на раму, так вот, когда он подошел к столу и взглянул на раму…

Ребята, перед ним лежала новая вещь. Ни единого изъяна он не обнаружил, ни одной царапины, ни одного помутнения… Рама словно сама, по собственной воле привела себя в порядок, прихорошилась, чтобы понравиться ему и отблагодарить за заботу и доброе отношение.

Надо сказать, что Юрий Иванович отличался от всех прочих людей тем, что никогда ничему не удивлялся. Скажешь ему, что в море самолет упал и своим ходом к берегу приплыл…

– Надо же, – ответит, – чего не бывает на белом свете…

– На Филиппинах во время извержения вулкана на поверхность вместе с лавой выбросило живого медведя, – говорю.

– Ишь ты какой, – покачает головой Юрий Иванович. Осуждающе так покачает, дескать, нехорошо медведю так себя вести. – Шатун, наверно.

Когда я в то утро зашел в мастерскую, в очередной раз подивившись зеленым водорослям, свисавшим с потолка, причудливой плесенью, разметавшейся по стенам, то застал Юрия Ивановича у стола – он рассматривал диковинную раму, которая в этом сумрачном помещении производила впечатление солнечного зайчика.

– Представляешь, – сказал он, не отрывая взора от стола, – сегодня утром рамочку нашел. Возле мусорных ящиков. Кто-то выбросил за ненадобностью.

– Ни фига себе рамочка! – почему-то шепотом воскликнул я.

– Это она сейчас так смотрится, а нашел я ее всю в пыли, темная такая была, можно сказать, неприглядная. А теперь смотрю, вроде как вся огнем вспыхнула… Надо же…

– Старинная?

– Похоже на то, – ответил Юрий Иванович и, непочтительно подхватив раму, сунул ее в щель между стеллажами, и наша беседа об искусстве живописи продолжалась.

– А знаешь, почему в старину рамы золотили?

– Для красоты, наверно? – предположил Юрий Иванович.

– При свечах люди жили, в полумраке. Чтобы хоть как-то на стене картины видны были, помещали их в золотые рамы. И свечи в этих рамах отражались, посверкивали, оживляли сумрачную жизнь наших предков. Да и картины, как ты знаешь, темные были, не придумали тогда еще ярких красок… Вот рамы и спасали положение. А сейчас в золотых рамах надобность исчезла – при электрическом свете они смотрятся даже некрасиво.

– Какая рама, какое золото, – возразил Юрий Иванович. – Сегодняшняя моя находка вовсе и не кажется такой уж… Я вот думаю – какую бы мне свою работу в нее поместить?

Когда я, отлучившись в соседний магазин, вернулся в мастерскую, то застал живописца в полной растерянности. На мольберте во всем своем великолепии стояла золотая рама, а на полу были разбросаны не менее полудюжины картин.

– Ничего не понимаю, – бормотал Юрий Иванович, и глазки его из зарослей бороды, начинавшейся от бровей, моргали с почти детской беспомощностью. – Ни одна моя работа не подходит. Представляешь?

– По размеру? – уточнил я.

– Да нет, с размером все в порядке, размер как раз очень удачным оказался, все работы ложатся в раму без зазоров… Что тоже странно, между прочим… Картины по размерам разные, а в раму ложатся… Так не бывает, Витя, так не бывает… Посмотри… То ли картины съеживаются, то ли рама раздается…

Первой Юрий Иванович вставил в раму «Весну на реке Онеге» – картину яркую, солнечную, со сверкающим снегом, радужными льдинами ледохода…

Так вот, прямо на наших глазах все разноцветье в раме померкло и сделалось почти графическим, одноцветным, будто в карандашном исполнении.

– Не понимаю, ничего не понимаю, – Юрий Иванович безутешно присел на табуретку.

– Давай другую! – решительно сказал я. – Кто эта красавица? Чей портрет?

– Девочку мама привела… Школу заканчивает… Живут они рядом, в этом же доме… Попросила сделать портрет… Они уже видели работу, портрет понравился… Хотели с собой унести, но я сказал, что в раму оформить надо, тогда и заберете… Семнадцать лет девочке, – добавил Юрий Иванович, с ужасом глядя на раму.

– Прекрасный возраст! – сказал я. – Мне тоже было семнадцать лет. И я хорошо помню себя в те годы… Ее звали Лиля, и ничего у нас с ней не получилось, а могло… В те годы я был полным лохом.

– Я тоже, – негромко добавил Юрий Иванович.

– Это удел всех талантливых личностей.

– Ты думаешь? – с надеждой спросил художник.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Давай портрет! Девочка, я смотрю, вся устремлена навстречу будущей счастливой жизни! – громким голосом и жизнеутверждающими телодвижениями я пытался встряхнуть Юрия Ивановича и вывести его из состояния обескураженности.

Вынув из рамы онежский пейзаж, я с содроганием, ребята, с содроганием краем глаза увидел – он снова стал наливаться красками. Взяв себя в руки, я сделал вид, что ничего не происходит, и вставил девичий портрет в раму, установил на мольберте и отошел в сторону, чтобы полюбоваться и воздать должное таланту мастера.

Но когда повернулся к Юрию Ивановичу…

Он смотрел на меня, и глаза его были заплаканы. Две одинокие слезинки вывалились из его вдруг покрасневших глаз, сорвались вниз и утонули в бездонной бороде.

– Ну? – выдавил он из себя. – Что скажешь?

– Прекрасная работа! – брякнул я, не всмотревшись еще толком в картину на мольберте. Но когда, повинуясь его взгляду, посмотрел на портрет школьницы…

Сказать, что я протрезвел, это ничего не сказать, у меня было такое ощущение, что я протрезвел навсегда. С портрета на меня смотрела зрелая женщина с бесконечно усталым взглядом. А поза… В ее позе было что-то обреченное, руки не просто лежали на коленях… Так могут лежать только рельсы… Как бы придавленные собственной неподъемной тяжестью.

– Вот мне цена, – причитал Юрий Иванович, заливаясь слезами. – Вот мне истинная цена, гамбургский счет, мать его… Я понял – рама обнажает, рама все ставит на свои места… Я привык оформлять работы в картонные паспарту, в необработанный багет в сучках и заусеницах, я даже наждаком его не драил… Конечно, в таком багете что угодно будет смотреться конфеткой из Третьяковки…

Я молча вынул портрет девочки из рамы и отставил его в сторонку. И увидел, ребята, просто увидел, как на моих глазах портрет начал преображаться. Казалось бы, ничего не изменилось, осталось все то же самое, те же краски, та же продуманная небрежность мастера, но передо мной опять сидела девочка, полная радостных устремлений в счастливую жизнь, которая начиналась сразу за школьным порогом. Ее легкие воздушные руки, готовые вспорхнуть с колен, они еще никого не обнимали, они еще будут обнимать, они уже хотят, уже тянутся, чтобы обнять, ее глаза лучились надеждой, а ее поза… Казалось, она через секунду сорвется с места и выпорхнет из этой мастерской, увешанной зеленоватой тиной, вырвется навстречу весеннему солнцу, навстречу солнечным зайчикам, навстречу птицам, кошкам, собакам, навстречу людям, в конце концов!

Все-таки Юрий Иванович был хорошим художником, только хорошие художники могут плакать от собственной беспомощности, как они ее понимают.

Пришла Зина.

Молча посмотрела на нас, окинула взглядом мастерскую и, конечно, увидела главное – чекушку на столе. И сразу непередаваемая грация заиграла в ее фигуре, в выражении лица возникло достоинство, у нее появилась шея, руки. Она села на край дивана и под ней, в глубинах этого замусоленного, продавленного чудовища, как приближающийся обвал в Домбайских горах, громыхнули пустые бутылки.

– Посуду-то… Сдать бы, – незначаще промолвила Зина.

– Сдай, – ответил я.

– Не донесу.

– Не сразу.

– А эту… Может, разлить? – она кивнула на чекушку.

– Конечно, Зина… Чего спрашивать.

Юрий Иванович смотрел просветленными после слез глазами в окно и, похоже, не слышал нас. И только на последних словах, все так же глядя в окно, произнес негромко…

– Я ее выброшу.

– Кого? Зину?

– Раму.

– Знаешь, Юрий Иванович… И Левитан будет для нее жидковат. Она Куинджи хочет.

– Ха! Размечталась, как говорит Зина… А я для нее плох?

– Просто у нее другие вкусы. Может, в ней Рембрандт висел две-три сотни лет.

– А Рембрандт, между прочим, не очень-то и хорош! – произнес Юрий Иванович, дерзко вскинув бороду.

– Но она-то этого не знает, – ответил я, неплохо ответил, с этаким дипломатическим вывертом.

– О ком речь? – спросила Зина с подозрением в голосе.

– Да тут одна… Затесалась.

– Это я, что ли?

– Зина, – протянул я укоризненно, – ну, что ты несешь… Ты свой парень.

– Так мне сходить?

– Чуть попозже…

Сходила все-таки Зина, сходила, настояла на своем. Юрий Иванович был молчалив, приготовление чая доверил Зине, из каждой стопки выпивал только до половины и косил глазом, косил, как породистый жеребец, в щель между стеллажами, куда затолкал золотую раму, сунув ее предварительно в черный целлофановый мешок для мусора. В чистый, новый мешок, просто предназначен он был для мусора. Проходя мимо, я словно бы невзначай коснулся рамы, возникло нестерпимое желание коснуться. Ну что сказать – легкая вибрация, знаете, как дрожит в кармане при вызове мобильный телефон с отключенным звуком. У меня даже возникло ощущение, что и звук может прозвучать, рама как бы из великодушия не подала голоса, а могла, я понял – могла.

Шло время.

Пришел Равиль, колдун, маг и экстрасенс, если не врет, конечно, пришел беглый прокурор из Казахстана – вроде там он в розыск объявлен, заглянул на огонек бывший командир подводной лодки по прозвищу Муслим Магомаев, он из тех краев, из Кавказских, следом за ним – президент Всемирной шашечной федерации Витя Крамаренко, с ним чемпион Мавритании по шашкам Али Абидин. Последним, запыхавшись, прибежал Миша, сын Юрия Ивановича, шумный и хохочущий, и тут же принялся допрашивать Зину о ее контактах с инопланетянами. Иногда Зина была не прочь поделиться своими запредельными впечатлениями. И сегодня не запиралась, поскольку долго болела, не было ее на наших посиделках и за это время поднакопились у нее новые подробности о взаимоотношениях с высшим разумом.

– Ну, раздвинулась занавеска, а дальше? – вопрошал Миша настойчиво, даже какая-то следовательская цепкость появилась в его куражливом голосе.

– Плохо было видно, – доверчиво делилась Зина. – Лунный свет падал сбоку… И дождь давал двойное изображение…

– Так у тебя двоилось?! – обрадовался Миша.

– Не то чтобы двоилось, а как бы плыло, превращалось во что-то другое…

– А занавеска? – подключился прокурор.

– Я же говорю – колыхнулась, будто кто-то дунул на нее. – Поняв, что над нею шутят, Зина надула губки и пересела с общего дивана на отдельную табуретку.

– И все? – спросил Равиль и даже к столу приник, ожидая чего-то невероятного – он один к рассказам Зины относился всерьез.

– Колыхнулась и пошла в сторону… И тут я услышала звук… Явственно так, будто совсем рядом…

Оказавшись в центре внимания, Зина была счастлива, рдела и показывала язык, который лет двадцать назад действительно мог выглядеть соблазнительно где-нибудь на Домбае, у костра, в слабом свете гаснущего пламени. Или у речки, поблескивающей рядом, и луна чтобы в ней отражалась, лунная дорожка вела бы от костра куда-то вдаль, в жизнь счастливую и тревожную, наполненную пространством и временем…

Не получилось, не состоялось, не сбылось…

Было дело, откликнулась однажды Зина на зов искренний и влюбленный, впрочем, вполне возможно, что откликалась она не однажды, но на этот раз родилась дочка. Эта дочка и убила ее в эту же ночь в собственной квартире. Ногами затоптала, обутыми в тяжелые ботинки.

А в тот вечер она была еще жива, ей хорошо было с нами, никто ее не обижал, она хмелела, попискивала радостно голоском своим мышиным, бесстрашно уходила в кромешную темень и возвращалась с бутылкой, вызывая общее ликование и восторг. Больше ей ничего и не нужно было, больше ни на что у нее и сил не было, разве что решить некоторые житейские дела Юрия Ивановича – это она всегда делала охотно, поскольку сам он к подобным занятиям не был приспособлен ну совершенно.

– Юрий Иванович! – осенило меня в тот вечер. – А ведь ты писал портрет Зины!

– Ну?

– И вроде неплохо получилось…

– И что? – Юрий Иванович уже все понял.

– А как будет смотреться, если…

– Думаешь, стоит? – засомневался оробевший живописец.

– А почему бы и нет?

– Страшновато…

Не пожалел Юрий Иванович, не пощадил бедную Зину – написал все как есть. И мешки под глазами, и фиолетовый оттенок лица, и бесконечную нищету, заброшенность удалось ему на этом портрете воплотить. У Зины действительно была странная привязанность к фиолетовому цвету – куртка, подобранная у мусорных ящиков, кем-то подаренный шарфик, заштопанный бледно-лиловый свитерок…

Что говорить – печальный портрет получился, к тому же безжалостный какой-то, негуманный. Впрочем, за хорошими мастерами это водится, нравится им доводить свое искусство до беспощадности. А мы-то простоватые, а мы-то восторженные торопимся назвать это мастерством, пониманием человека, его радостей и горестей, психологизмом, прости, господи.

Да, не выдержала Зина, хотя костровая юность и домбайская молодость остались в ней, осталось товарищество, готовность в любую минуту уйти в ночь и выручить друзей, затосковавших на пепелище противоалкогольной схватки хмельной власти с хмельным народом.

Ну ладно, не об этом речь…

Речь о том, что произошло с портретом Зины, когда он оказался в обрамлении рамы из резного дуба, покрытого сусальным золотом, которое используют разве что для куполов храмов да для таких вот загадочных изделий, предназначенных для жизни иной, ушедшей, от которой только-то и осталось, что случайные вещицы у мусорных ящиков…

Когда Юрий Иванович, хмурясь и ворча под нос что-то о перебитых, поломанных крыльях, вставил портрет Зины в раму, а подрамник вошел так легко и подогнано, будто рама была специально изготовлена для этого портрета, так вот, когда Юрий Иванович, вставив портрет в раму, установил ее на старом своем, расшатанном и заляпанном краской мольберте, общий гам в мастерской смолк сам по себе. Замолчал беглый прокурор, не закончив цветастый восточный тост, смолк на полуслове Сурхайханов, забыв о своих княжеских притязаниях на дагестанский трон, даже Равиль перестал распевать мистические заклинания на арабском языке…

Зина смотрела на свое изображение, обрамленное императорской рамой, с каким-то оцепенением, и хмельные ее глаза медленно наполнялись, наполнялись слезами, пока наконец не пролились они через край и не потекли по щекам, смывая подаренную кем-то пудру.

С портретом явно что-то происходило.

Фиолетовость тона оставалась, но он менялся, приобретая благородство кисти Модильяни, а ядовитая желтизна по силе и сдержанности уже могла соперничать с желтизной на полотнах Эль Греко, которые мне довелось как-то увидеть в городе Мадриде, в музее Прадо, сумрачном и величественном… А поза… В Зине появилась надменность красотки Крамского, та же недоступность, та же снисходительность…

Не всегда, не всегда бегала Зина за бутылками в кромешную темень дворов улицы Правда, бегали для нее, и не за водкой – за шампанским и мартини, за хересом и каберне. И все вдруг увидели ее на домбайской тропинке, на той самой, на которой лет тридцать назад стояла она вызывающе, и не мог, не мог не воскликнуть знаменитый бард – что ж на тропинке стоишь…

А возраст…

На портрете Зине было никак не больше двадцати!

– Зина! – воскликнул Миша и тут же посрамленно смолк, осознав вдруг, что дурашливый его тон и вопросы о летающих тарелках совершенно неуместны.

А Зина его и не услышала.

– Лыжи у печки стоят… Гаснет закат за горой… Вот и кончается март… Скоро нам ехать домой, – нараспев проговорила она и, словно устыдившись, замолчала. Она узнала себя ту, из песни, которую пела когда-то вся страна. – Я, пожалуй, схожу, – сказала Зина и, поднявшись, быстро вышла, даже не заметив денег, которые я успел ей протянуть.

Была глубокая ночь, давно не ходили электрички, и я уже знал, что заночую здесь, на этом продавленном диване, в глубине которого время от времени, как раскаты далекой грозы, погромыхивали пустые бутылки, которые Юрий Иванович все никак не мог собраться сдать, а Зина не решалась его об этом попросить.

Пока Зина бродила где-то в сырых потемках дворов, разговор не клеился, все слова казались пустыми и ненужными. А на портрете в золотой раме продолжали происходить перемены. Уточнялись мазки, менялся рисунок, тональность. Зина уже стояла на тропинке в голубоватой рубашке, тонкой загорелой рукой придерживала ремень рюкзака, а на ее безымянном пальце вдруг возник перстенек с маленьким фиолетовым камешком – вот, оказывается, откуда у нее привязанность к фиолетовому…

– Это александрит, – раздался от двери голос Зины – никто даже не слышал, как она вошла. – Юра подарил.

– Тот самый? – спросил я.

– Тот самый, – кивнула Зина.

– Он тебе еще что-нибудь подарил?

– Нет… Не успел. Он умер. А вскорости умерла и я.

– Не понял? Ты же перед нами!

– Это не я… Я умерла после Юры. Ранней весной. В марте. Не могу переносить март. А то, что вы видите, – Зина передернула худеньким плечиком, обтянутым лиловым свитерком. – Это так… Эхо в горах… Отзвук… Тень… Хорошо так падающая тень. Что делать, каждый умирает по-своему, – и она поставила на стол принесенную бутылку.

– Где ж ты денег взяла?

– Иногда мне так дают… Верят.

– Кто?!

– Выручают ребята… Жизнь там, в мокрых кустах под дождем… продолжается, – она махнула рукой куда-то за спину. И я вдруг увидел, что на портрете именно ее рука, ее линия, сохранившаяся небрежность взмаха. И подумал – если бы нам по нынешним бандитским временам понадобился пистолет, гранатомет, фугас, Зина точно так же вышла бы в ночь и вернулась через десять минут. И так же молча положила бы на стол пистолет, гранатомет, фугас. И небрежно махнула бы тонкой загорелой рукой – ребята выручают.

Конечно, мы выпили эту бутылку под молодым и надменным Зининым взглядом, которым она смотрела на нас с портрета, конечно, загалдели снова, и пришла мне в голову дурацкая мысль – сфотографировать ребят в золотой раме. Знаете, как это делается? Берет человек раму двумя руками и располагает ее перед собой так, чтобы она обрамляла его физиономию.

Юрий Иванович вынул портрет из рамы и мы по очереди сфотографировались – тогда я без фотоаппарата не выходил из дома. Не надо бы нам этого делать, я уже потом сообразил, что плохая это затея. Но это уже потом, когда все обернулось шуткой не просто глупой, а даже зловещей. Не все сфотографировались, уже хорошо. Кто улыбался, держа раму перед собой, кто пыжился, дурашливо изображая из себя нечто значительное, кто продолжал разговаривать с оставшимися за столом…

И я тоже сфотографировался, не помню уже, кто меня щелкнул моим «Никоном». Но хорошо запомнил, что в тот момент не было улыбки на моем лице и разговаривать не хотелось. Уже начало просачиваться в меня понимание – не тем мы занялись, как бы чего не вышло. И хорошо помню, как вибрировала рама в моих руках. Точь-в-точь, как мобильник при вызове.

Как я и предполагал, заночевать мне пришлось у Юрия Ивановича – добраться до своей Немчиновки я мог только утренней электричкой. Всю ночь грохотали и недовольно ворочались подо мной пустые бутылки в глубинах дивана – когда-то мы с Юрием Ивановичем притащили его от мусорных ящиков.

Зина отправилась домой, она жила в этом же доме, только вход у нее был со двора. Махнула прощально полупрозрачной своей ладошкой и выскользнула за тяжелую дверь. Больше живой ее никто и не видел – в ту же ночь, как я уже говорил, родная дочурка, плод давнего домбайского счастья, забила ее до смерти добротными туристическими ботинками, которые Зина и подарила ей в безумной надежде, что дочь пройдет по ее тропам.

Не получилось.

Дочь пошла по другим дорожкам – что-то покуривала, чем-то покалывалась… Шесть лет девочке дали. Она все объяснила тем, что мать, дескать, пьяна была. Врала девочка, под хмельком – да, но пьяной Зина не была никогда.

И потом… Что же это получится, если мы начнем забивать всех, кто под хмельком, кто нам покажется пьяным… Кто в России жить останется? На кого ее оставим, Россию-то?

Ладно, речь не об этом…

Речь о другом – о снимках, которые вручили мне на следующий день в проявочном пункте в самом начале Ленинградского проспекта – во втором доме, если считать от железной дороги. Еще ранним утром я сходил в этот пункт, поспел к самому открытию и попросил, чтобы снимки отпечатали хотя бы к вечеру. Хотелось порадовать вчерашних гостей Юрия Ивановича, которые грозились к вечеру снова собраться, здоровье поправить.

Снимки я получил.

Расплатился.

Фирменный конверт, в котором была и пленка, сунул в сумку.

И не заглядывая в конверт, который тоже почему-то дрогнул в моих руках, задернул для верности молнию и медленно зашагал в сторону улицы Правда. Сумка у меня была тряпочная, бесформенная, но на ремне. И почему-то она мне в то утро показалась тяжелой, я уже не мог нести ее просто за ручки и, набросив ремень на плечо, все-таки не стал дожидаться троллейбуса – идти-то один квартал, авось…

Юрий Иванович был, как всегда, бодр, весел, румяные его щечки, как райские яблочки, светились из седоватой бороды, шаловливые глаза сверкали юным задором.

– Ну что? – проницательно посмотрел он на меня. – Перебиты-поломаны крылья? Нет в моторах былого огня?

– Ох, Юрий Иванович, никакого огня нет… – честно признался я. – Даже не пойму, в чем дело.

– А ты чайку махани! Чайку-то махани!

– Махану, – и я тяжело опустился на диван, опять услышав глухой рокот пустых бутылок. – А где рама? – я оглянулся по сторонам.

– Ха! Рама! Шалит рама! – весело сказал Юрий Иванович. – Представляешь, когда все разошлись, когда ты уже спал сладким сном, я, старый пень, решил сделать еще одну попытку наладить с рамой какие-никакие отношения. И вставил в нее пейзаж из Гривы. Ты помнишь деревню Грива?

– Ну? – я отчего-то заволновался.

– Вставил, полюбовался и отнес в кладовочку, чтоб не дразнить гусей. И что я вижу сегодня утром? Что я вижу?!

– И что же ты видишь?

– Я вижу в раме чистый холст! Витя, загрунтованный, подготовленный к работе холст! Я так грунтовать не умею. Так грунтовали, наверно, лет триста назад… Всякие Леонардо и прочие. Это не холст, Витя, это не холст…

– Что же это?

– Это… Это… Яичко. Витя, холст жаждет кисти и красок, он орет, глядя на меня! Он взывает!

– И никаких следов гривенского пейзажа?

– Никаких! А холст чуть шершавенький… А звенит! Как шаманский бубен! Витя, он хочет краски, – жалобно проговорил Юрий Иванович.

– А цвет? – спросил я, будто это имело какое-то значение.

– Говорю же – яичко! Оно же не белое, оно теплое… По цвету теплое! Белый цвет холодный, неживой. А тут, – Юрий Иванович беспомощно оглянулся, обшарив взглядом мастерскую в поисках сравнения. – А тут… А тут… Обнаженное женское плечо на балу при свечах!

– Юрий Иванович, – смятенно произнес я, – не тем ты занимался всю жизнь… Тебе бы стихи писать, а не картины… Ты так никогда не говорил.

– Заговоришь! – Он бросился в кладовку и вынес оттуда уже знакомую мне раму. В нее был вставлен чистый холст. Да, цвета здорового куриного яйца. И, судя по всему, курица эта питалась зернышками, а не комбикормом несъедобного зеленого цвета.

– И что ты хочешь на нем изобразить?

– Не знаю… Витя… Я боюсь к нему прикоснуться. Все мои задумки кажутся недостойными. Видишь, как рама поступила с моим гривенским пейзажем!

– И правильно сделала! – безжалостно произнес я, все еще не решаясь заглянуть в свою сумку и вскрыть пакет из проявочного пункта. – Теперь ты понял, что до сих пор просто дурака валял, а не занимался своим делом?

– Ты так думаешь? – опечалился Юрий Иванович.

– Напиши на этом холсте автопортрет. Если что не так – рама поправит.

– Портреты – это не мое… Если и пишу, то своих, по просьбе… – попробовал было возразить Юрий Иванович, но я был тверд, что-то придавало мне твердости. Поселилась где-то во мне уверенность, что все произнесенное мною – истинно и правильно.

– А что, – пробормотал Юрий Иванович, сдаваясь, – хоть у меня и перебиты крылья, да и огня былого в моторах почти не осталось… Чем черт не шутит! – он сверкнул очами. – Чем черт не шутит! – повторил он, и на этот раз я услышал в его словах металлический отзвук, не его это был тон, не он это произнес. Да Юрий Иванович и сам это почувствовал, смутился, побежал к чайнику, сунул вилку в розетку. – Чайку маханешь? – спросил он, обернувшись.

– Махану, махану, – ответил я.

У меня всегда возникает ощущение, что произнесенное второй раз слово как бы перечеркивает и первое, и самое себя. «Ты меня любишь?» – спрашивает девушка. «Люблю, люблю!» – отвечает ее парень, и ей становится ясно, что не любит. Вот и у меня это так же прозвучало, невольно, не хотел я отделываться от предложения Юрия Ивановича. Чтобы скрасить неловкость, я полез, все-таки полез в свою сумку за снимками. Вынул конверт, сунул в него руку, нащупал снимки и извлек их наконец на свет божий.

Первым был снимок Зины. Я узнал ее по усохшим уже ногам, обтянутым серыми джинсами. И пальцы ее с фиолетовым маникюром были вполне узнаваемы на золотой раме. С двух сторон были пальцы, из чего можно было сделать вывод, что раму кто-то держит. И размокшие сапожки тоже были мне знакомы…

Я внятно рассказываю?

Сапожки на месте, и штанишки, какие ни есть, и пальчики с фиолетовыми ноготочками тоже присутствовали на раме в положенном месте, изысканно даже получились…

Ребята…

В раме было пусто! Не было в раме Зины! Внутри можно было увидеть замызганную штору, решетку на окне, в нерезкости, уже за окном, различались желтые листья в свете фонаря, смазанный контур прохожего…

А Зины не было.

– Зина сегодня заходила? – спросил я.

– Знаешь… Нет. А обещала. Загуляла где-то Зина…

– И не звонила?

– Вроде нет…

Я протянул Юрию Ивановичу снимок. Он взял, всмотрелся, подошел к окну, чтобы лучше видеть, недоуменно поднял на меня глаза, но в них было больше смеха, чем недоумения.

– Во дает! – сказал он почти восхищенно. – Как это ей удалось?

Я уже говорил, что Юрий Иванович ничему не удивлялся, все в мире воспринимая как нечто естественное и закономерное. Если бы сейчас в мастерскую влетела баба-яга на помеле, то он только бы и спросил:

– Чайку маханешь, бабуля?

Я набрал номер телефона Зины. Трубку долго не поднимали. Наконец я услышал грубоватый мужской голос:

– Слушаю вас.

И я положил трубку.

В тот момент мы еще не знали, что Зину уже увезли в морг, что дочка дает признательные показания, а возле Зининой матери сидит врач «Скорой помощи».

На следующем снимке был сам Юрий Иванович. Я узнал на раме его тяжелые, сильные пальцы, ниже рамы были знакомые мне наглаженные брючки, осенние ботинки, он и сейчас был в этих ботинках.

А в раме…

В раме был улыбающийся паренек в гимнастерке с распахнутым воротом и шалыми глазами – они у него и шестьдесят лет спустя оставались такими же. Юрий Иванович долго всматривался в снимок, как умная собака, склоняя голову то в одну, то в другую сторону, и наконец радостно посмотрел на меня.

– Так это же я, Юрка, – сказал он, сияя. – Сорок четвертый год, Латвия… А я как раз немецкий самолет сбил! Из винтовки! «Хенкеля», между прочим, это тебе не хухры-мухры! Так здорово получилось!

Я знал эту историю. Юрку только призвали в армию, в сорок четвертом, он еще не знал, как опасны немецкие самолеты, которые на бреющем полете поливали наши позиции свинцом из пулеметов. И когда все его товарищи дружно бухнулись на дно окопа, прикрыв головы руками, он из своей винтовки продолжал стрелять по приближающемуся «хенкелю». Отстреляв обойму, он схватил лежавшую рядом винтовку и начал палить из нее, потом из третьей винтовки. А вы знаете, какая прицельная дальность у наших старых винтовок? Три километра! Это вам не «шмайсеры» немецкие, из которых с двадцати метров в окно не попасть. Вот из третьей винтовки и удалось Юрке влупить в бензобак. Трассирующей пулей, между прочим. «Хенкель» взвыл, как раненый зверь, попытался набрать высоту, но рана оказалась смертельной. Дотянул бедолага до ближайшей опушки, нырнул за лесок и пропал с глаз. А через секунду грохот взрыва и черный дым в синие небеса.

Ничего Юрке не дали, ни ордена, ни медали, хотя на Героя тянул парень. Наутро его часть перевели в другое место, потом расформировали, потом началось наступление, а это вообще кошкин дом и полная катавасия. Так и прожил Юрий Иванович Рогозин неназванным героем, непризнанным художником, но никуда не писал, ничего не просил, стеснялся.

А могло все иначе сложиться, и другая была бы жизнь.

На третьем снимке был я. Себя я узнал по вельветовым штанам и черным мокасинам. И внутри рамы я был вполне узнаваемым – скудная растительность, седая бороденка… Ну, и так далее. Но что странно… Я был в черном смокинге, белой рубашке и самое главное, ребята, самое главное – в бабочке. Я никогда в жизни ни единого раза не надевал бабочку. Видимо, мне это еще предстоит. Рядом со мной стоял в таком же торжественном наряде неизвестный мне старичок, но откуда-то я знал – это шведский король, и он в своем дворце вручал мне диплом, свидетельство о какой-то награде… Шутка, ребята, жестокая шутка! Розыгрыш.

На самом деле все было проще. На снимке я действительно был не один, рядом стоял еще один человек, вы хорошо его знаете. Да, да, да! Опять она. Но мы не рядом, между нами хороший такой просвет и, глядя на снимок, я, кажется, чувствовал, холодный сквозняк в этом черном просвете. На снимке мы оба хороши собой, но смотрим как-то диковато – не то прощаемся, не то не узнаем друг друга…

Все как в жизни, ребята, все как в жизни.

Если это можно назвать жизнью.

– Я только не понимаю, – Юрий Иванович не мог оторвать взгляда от снимка, на котором он был так молод и хорош. – При чем тут сорок четвертый год? Ведь мы давно уже в новом веке…

– Для этого ты и родился.

– Для чего?

– Думаешь, тебя запустили в этот мир, чтобы ты пейзажи писал? Ни фига! Однажды под вечер в сорок четвертом году восемнадцати лет от роду ты должен был сбить «хенкеля». И ты его сбил. Все. На земле тебе делать больше нечего. Но поскольку задание выполнено в срок и качественно, тебе позволили еще немного здесь пошататься. Хочешь картины писать – пиши, – сказали они.

– Кто они?

– Ребята, которые за нами присматривают.

– Мы их не знаем? – шепотом спросил Юрий Иванович, будто опасался, что эти самые ребята могут его услышать.

– Их нельзя знать, их можно только чувствовать, когда они вмешиваются в нашу жизнь.

– А Зина?

– Ты видел ее в раме с рюкзаком на тропинке и с александритом на безымянном пальце? Вот с тех пор всю оставшуюся жизнь с той вершины она и спускалась, вернее, опускалась. Иначе и быть не могло – она выполнила все, для чего ее и запустили сюда ненадолго.

– А для чего ее запустили?

– Чтобы тот, ее Юра, песню написал, от которой бы страна вздрогнула, узнав об их трепетных чувствах. Он написал такую песню. И вскорости ушел.

– А ты? – спросил Юрий Иванович.

– И я, – ответил я и ничего больше не добавил, потому что мне больше нечего было добавить.

– А все-таки я сбил этого поганого «хенкеля»! – сказал Юрий Иванович и грохнул по столу тяжелым своим крестьянским кулаком. И я увидел, ребята, увидел, как под бородой шевельнулись его железные желваки. И подумал: надо будет – еще собьет.

А золотая рама до сих пор валяется где-то в кладовочке при мастерской Юрия Ивановича среди старых холстов, этюдов, гипсовых бюстов Древней Греции и Римской империи. Говорит, что побаивается он к ней прикасаться. Пристроил ее так, чтобы даже случайно не увидел человек посторонний, чужой.

А напрасно.

Что делать, оказалось, что так уж она устроена – показывает человеку нечто главное в его жизни, что ожидает его или что случилось когда-то. Стремление, в общем-то, хорошее, правильное – чтоб не заблуждался он, не тешил себя пустяками, не принимал пустышку за идола.

Однако, судя по некоторым поступкам Юрия Ивановича, можно предположить, что все-таки заглядывает он иногда в раму, причем ему и фотографироваться не надо – он в зеркало на себя смотрит сквозь эту раму и видит, видит хитрец все, что она хочет ему подсказать. То-то он по церквям зачастил, даже в крестном ходе его как-то видели – и до этого дело дошло. Нес какую-то хоругвь, но щечки его не пылали райскими яблочками, бледноватым казался Юрий Иванович, и шалости в глазах не было, не было шалости. Что-то он уже знал про себя, что-то выведал у колдовской рамы.

Не зря это все, ребята, ох, не зря.

То ли еще будет, попомните мое слово.

Привет из страны Ирландии

Володя обычно бывал в редакции по средам, в среду я к нему и направился, освободив себя от дел пустых, суетных и никому не нужных. Предварительно зашел в магазин «Массандра» на Комсомольском проспекте, взял бутылочку коньяка «Таврия», пять звездочек, между прочим, и коробку мармеладок – терпеть не могу закусывать «Таврию» этими каменными шоколадными конфетами, не по зубам они мне. И потому, если оказываются в магазине мармеладки или зефир, беру именно эти конфеты, да и Володя, как я заметил, тоже хорошо к ним относится. В наши годы многим уже шоколад не по зубам.

Прежде чем идти в редакцию, а она совсем рядом с «Массандрой», решил все-таки позвонить Володе, дескать, праздник близок, я уже на подходе. Голос его из мобильника прозвучал неожиданно близко и даже радостно, видимо, истосковался он по мне, видимо, заждался.

– Я вас приветствую в этот солнечный день! – с подъемом произнес я, прекрасно сознавая, что слова, произнесенные с подъемом, всегда звучат как-то глуповато.

– И я рад тебя слышать, – ответил Володя с некоторой заминкой.

– Так я вроде того, что на подходе! – продолжал я радоваться, как выяснилось, совершенно некстати.

– Видишь ли, Витя, боюсь, сегодня не успею… Вы уж там как-нибудь без меня…

– А ты где?

– Как тебе сказать… В некотором смысле в Ирландии… Город такой… Дублин…

– Где, блин?!

– Буду через неделю… Загляни, если коньяк сохранится…

– Ха! Размечтался! – сказал я, и в следующую среду, как обычно к четырем часам, был в редакции. Опять же с «Таврией». Да-да, пять звездочек. В соседней «Массандре» взял. Там девочки меня уже издали узнают и бегут навстречу с пузатенькой бутылочкой и коробкой мармеладок.

Все было, как обычно – Володя весел и оживлен, во всем его облике неуловимо чувствовалась Европа, ответственный секретарь Валя улыбчива и радушна, Личутин поздравляет меня с удачным раскрытием преступления в очередном детективе, знаю я эти его поздравления, а что делать – терплю, классик все-таки, не каждый день и не каждому с классиком чокнуться удается.

Но все это к делу не относится, перейду сразу к главному. Когда мы с Володей уже шли к метро «Парк культуры», я обратил внимание на кепочку, в которой он красовался. Вроде ничего в ней особенного не было, но всю недолгую дорогу к метро она притягивала мой завистливый взор. Сшили ее из лоскутов разного материала, все лоскуты были серого цвета, но с еле уловимыми оттенками – зеленоватым, коричневым, синеватым… И только сбоку, над Володиным левым ухом полыхал алый лоскут.

– Откудова кепочка? – спросил я, стараясь, чтобы по голосу он не догадался о зависти, которая уже пожирала меня изнутри.

– Ирландия, Витя, все та же Ирландия, – беззаботно ответил Володя, еще не зная, не чувствуя, не догадываясь, что скоро, совсем скоро придется ему с этой кепочкой расстаться.

– Хорошая кепочка, – сказал я тусклым голосом, но на этот раз Володя что-то все-таки уловил и бросил на меня искоса взгляд скорее недоуменный, чем опасливый.

– Да, мне она тоже нравится, – беззаботно ответил он и предложил выпить кофе в забегаловке у самого метро. И пока заказывал кофе и расплачивался у кассы, я не удержался и кепочку его, оставленную на спинке стула, примерил. И быстренько, даже как-то воровато, глянул на себя в оконное стекло. Ничего я там не увидел, но красный лоскут не просто отразился в стекле, он там, в соседнем пространстве, полыхнул на секунду обжигающе алым цветом, будто кто-то сатанинским взглядом мне подмигнул этак заговорщицки. Ничего, дескать, разберемся.

Володя принес кофе, я привычно разлил в чашки стограммовую бутылочку коньячка, напиток получился на удивление удачным, и мы немного посплетничали, но невинно, можно даже сказать беззлобно. Скорее одобрительно посплетничали, поскольку ни у него, ни у меня не было ни малейшего повода завидовать кому бы то ни было.

Вот написал эти слова и тут же спохватился – был все-таки повод для зависти, у меня появился этот повод именно в этот день – да, ребята, кепочка. Была уже осень, по большому витринному стеклу струились потоки воды, и мы не торопились, пережидая дождь. А когда уже собрались выходить и начали одеваться, я, признаюсь, малодушно и корыстолюбиво сделал вид, что перепутал наши головные уборы и как бы невзначай снова надел кепочку с красным лоскутом. И в ту же секунду почувствовал, что меня обдало жаром, как если бы вас неожиданно обняла красавица, по которой вы подыхаете каждый божий день. Вам знаком этот жар, который вдруг возникает где-то в глубинах вашего потрясенного организма, знаком? Значит, вы счастливый человек. Этот исходящий от вас жар не может не ощутить и женщина, она тоже не в силах уже ему противиться.

Кепочку пришлось вернуть, мы вышли на улицу, Володя, не задерживаясь, направился к входу в метро, я поплелся следом, и было у меня такое чувство, будто уводят от меня, навсегда, по взаимному согласию уводят… Да, ребята, да, ту самую женщину, которая одним прикосновением локотка ли, коленки вызывает в вас тот самый внутренний жар, от которого сама же и вспыхивает…

Ладно, отвлекся немного…

В следующую среду, едва войдя в кабинет к Володе, я сразу бросил взгляд на вешалку – кепочка была на месте. И я, сам того не замечая, облегченно перевел дух.

– Прижилась кепочка, – сказал я фальшивым голосом, вешая куртку на крючок.

– А что с ней сделается, – ответил Володя, не прекращая разговора по телефону.

– Этот красный лоскут прямо-таки светится в твоем кабинете!

– Красный потому что, вот и светится… – легко ответил Володя, не чувствуя еще никакого подвоха в моих словах.

– Примерьте, Виктор Алексеевич! – великодушно сказала Валя, выглянув из-за компьютера. – Она вам пойдет.

– Вы думаете… – затравленно проговорил я и, сняв кепочку с вешалки, надел ее, подошел к зеркалу, не без опаски посмотрел себе в глаза. Первое ощущение – ужас. В зеркале был не я, на меня из тусклого стекла смотрел чужой, незнакомый мне человек. Постепенно я начал узнавать его, я вспомнил свою фотографию двадцатилетней давности, на которой я выглядел примерно вот так же…

Все свои снимки я делю на две категории – те, на которых я могу себя терпеть, и те, на которых терпеть себя не могу. Так вот, на этом снимке я себе даже нравился. Я смотрел на себя откуда-то из прошлого века, и понимал, теперь только начал понимать ту женщину, которая тогда, в начале девяностых, иногда позванивала мне по телефону. А я был легок, беззаботен и глуп. Не думаю, что я так уж поумнел за эти годы, но что протрезвел, это точно.

Обреченно сняв кепочку, я прощально взглянул на свою мгновенно постаревшую, хорошо мне знакомую физиономию сегодняшнего дня и, с трудом добредя до вешалки, повесил ее на тот же крючок, с которого снял минуту назад.

А когда по дороге к метро я снова заговорил о кепочке, Володя резко остановился, сорвал кепочку с головы и, сжав ее в кулаке, протянул мне:

– На! Дарю! Привет тебе из страны Ирландии! Только давай уже наконец поговорим о чем-нибудь другом!

– Спасибо, – смиренно ответил я и, не решившись надеть кепочку тут же, немедленно, сунул ее в сумку и задернул молнию. Кофе в нашей забегаловке мы взяли молча, не говоря ни слова, я разлил из мерзавчика коньяк по чашкам, и хотя напиток был ничуть не хуже, чем обычно, разговор не получался. В метро мы разошлись по своим направлениям и попрощались, лишь сдержанно кивнув друг другу. Не холодно, нет, но осталось ощущение, будто мы стали свидетелями чего-то важного, нами не понятого, но при этом оба сознавали – будет продолжение.

И началось.

Как и все в этом мире, началось все с совершенно невинного и незначащего моего наблюдения – мне стали уступать место в метро. То ли действительно поизносился, то ли выглядел гораздо хуже, чем себя чувствовал, но только с какого-то момента я обратил внимание, что вежливых, воспитанных юношей и девушек в общественном транспорте резко прибавилось. И даже зрелые мужчины, в силе и соку, тоже уступали место, еще горячее от их пылающего зада, уступали, дружески похлопывая меня по плечу – не переживай, дескать, все там будем.

Однажды случился конфуз – в метро я засмотрелся на красавицу, вполне по-мужски засмотрелся. И женщина, не выдержав моего, как мне казалось, восторженно-бесстыдного взгляда, поднялась и легким движением руки предложила сесть на ее место…

Этот случай меня отрезвил, и постепенно я стал привыкать к вежливости наших граждан, тем более что из динамиков постоянно грохотали призывы уступать место старцам, больным и беременным. Поразмыслив, я решил, что попадаю все-таки в первую категорию. К старцам. Поскольку еду в метро самостоятельно, то, видимо, на больного не тяну, а уж к беременным, по понятным причинам, тоже отнести себя не имею права.

Ну, что ж, старец так старец.

Так вот, стоило мне надеть ирландскую кепочку с красным лоскутом над левым ухом, как все мои льготы в метро разом кончились. Более того, если я успевал сесть на свободное место, на меня уже поглядывали не то чтобы укоризненно, а осуждающе, расселся, дескать, не может женщине место уступить! Но самое странное – я заметил, что поднимаюсь охотно, и постоять несколько остановок мне совсем не в тягость…

Как-то несколько лет назад, под горячую руку, а если точнее выразиться, то под хорошим таким жизнерадостным хмельком я, получив гонорар, небольшие, в общем-то, деньги, тут же, в ближайшем магазине, какие силы меня туда затолкали – понятия не имею, так вот в этом самом магазине я купил себе на эти деньги костюм. Серый костюм, в тонкую, почти неуловимую красную полоску. И до того я в нем, в этом костюме, хорошо и удобно разместился, что отказаться от него у меня уже не было никаких сил.

Да я и не стал отказываться.

Выгреб все рублики до последнего, их как раз хватило еще и на галстук – в те времена галстук еще можно было купить как бы в придачу, это сейчас приличный галстук дороже костюма.

Ладно, признаюсь, костюм этот я купил не потому вовсе, что был слегка пьян и почти счастлив, к тому же при деньгах, а потому, что серый костюм в тонкую красную полоску был моей все никак не сбывавшейся мечтой последние лет двадцать. С тех пор, как в таком вот костюме я увидел на фотографии в журнале актера Бельмондо – тогда тот еще был молод и хорош собой.

Купил и подумал – сколько же мне еще ходить по редакциям в ожидании доброго к себе отношения, ходить в штанах с пузырями на коленях, с ширинкой, молния которой вела себя по отношению ко мне нагло и своенравно – она расстегивалась, когда ей этого хотелось… А пиджак, господи! пиджак! Протертые локти, истлевшая подкладка, воротник, свернувшийся в какую-то непристойную макаронину… Купил.

Принес домой.

Надел на себя и штаны, и пиджак. Принял позу перед зеркалом. Увидел в зеркале за спиной жену. И она, жена, произнесла…

– Никогда, ничего, нигде более несовместимого не видела. В жизни. Надеюсь, и не увижу. Перенести это зрелище еще раз… Кто вынесет, господи!

Спокойно произнесла, с каким-то даже сочувствием, но, выходя на кухню, неосторожно выпустила из рук дверь. Дверь ее и выдала – она так хлопнула, что пыль поползла из платяного шкафа. Только по этому я догадался, какой силы чувства бушевали в этот момент в ее, не в обиду будь сказано, груди.

Объяснялось все просто – это был день ее рождения. Говорю же, немного выпили с Володей по случаю публикации моего рассказа – это были времена, когда гонорара за рассказ могло хватить на финский серый костюм в тонкую, красную, почти неуловимую полоску.

Хорошие были времена. Подзадержись они немного, я бы до сих пор писал рассказы. А так, пожалуйста – классик детективного жанра, блин.

Как бы там ни было, с тех пор моя обновка ненадеванная так и висела в шкафу на деревянной вешалке. Не решился я его надеть, да и не складывалось как-то – то жена гневалась, то туфли не подходили, то на голове топорщилось что-то совершенно несуразное…

Так и жил.

Спрашивается, кто же будет печатать рассказы писателя, который в таком вот наряде приносит свои замусоленные частыми отказами листки? А знаете, печатали, не часто, без восторга, с вымученными похвалами, но печатали. Правда, денег не платили. Но к тому времени уже никому не платили, неприличными стали денежные расчеты, и даже оскорбительными по отношению к автору.

Ладно, возвращаемся к кепочке.

Собрался я обойти некоторые редакции, надел на себя что под руку подвернулось, на ходу в зеркало глянул, какую-то пуговицу застегнул, какую-то расстегнул, кепочку на голову, папочку с рассказами под мышку и в дверь. И надо же такому случиться, за что-то зацепился – не то гвоздь, не то ключ в замке, не то штанина за что-то ухватилась, но только споткнулся я в дверях, папочка из рук выпала, листки по площадке в россыпь, дверь захлопнулась. Пока я все это преодолел, пока жена, сжалившись, снова впустила меня в квартиру, а там я уже добрался до зеркала…

Кепочки на голове моей не было.

Я выскочил на площадку – пусто.

– Что-то потерял? – спросила жена.

– Кепочка…

– Ты же в ней вышел!

– Да вот и я так думал…

Нашел я кепочку. Через час неустанных, мучительных поисков – уже тогда вкралось, просочилось в меня предчувствие, понимание, что и появляется кепочка, и исчезает не просто так, а по своим каким-то, неведомым мне, мистическим законам. В шкафу нашел. Она торчала в кармане пиджака красным лоскутом наружу. И пиджак, между прочим, тот самый, как вы, наверно, уже догадались, серый, с полоской. Напоминаю – ненадеванный.

– Так, – произнес я озадаченно, и сел, нащупав за спиной подвернувшийся стул. – И как это понимать?

Ничто в мире не изменилось после моего вопроса. Но в полумраке шкафа, как мне показалось, красный лоскут вспыхнул, будто на него упал на секунду солнечный луч – точно так было в забегаловке у метро «Парк культуры», когда я, потеряв самообладание, надел Володину кепочку и неосторожно посмотрел на себя в оконное стекло. И вот опять.

– Так, – снова протянул я, смиряясь с чем-то неизбежным. – И как же мы теперь жить будем? – Точно с таким же вопросом и тем же тоном я обращаюсь к своему коту, который после суточного загула возвращается несчастный, голодный, мокрый, грязный и окровавленный. И тоже понимая, что никакого внятного ответа мне ждать не надо – о таких похождениях не принято рассказывать, кому попало…

Ладно, признаюсь, поделюсь… Может быть, некстати, не к месту, но знаю я закон бытия – если ждешь, чтобы слова твои оказались к месту, чтобы признания твои и откровения были кстати и получили бы отклик, и ты услышал бы отзвук.

Не жди.

Не дождешься.

Столкнулся взглядом с прекрасным существом, вздрогнула, застонала душа – не таись. Открывайся немедленно. Или заткнись навсегда. И тебе воздастся.

Так я вот о чем… Костюм-то годы висел в шкафу вовсе не потому, что у жены было к нему давнее неприятие или туфли оказались недостаточно хороши…

Это так, отговорки.

Суть в другом.

Постоянно теплится в нас, тлеет надежда, а то и уверенность, что приближаемся, все время приближаемся мы в жизни к чему-то важному, настоящему, истинному, ради чего и появились когда-то на белом свете. Хотя я-то знаю, и нет у меня на этот счет никаких сомнений, что на самом деле – удаляемся. Если ждем – значит, удаляемся. С базара едем. И в этом милом заблуждении мы в меру сил бережем себя, мысли свои убогие экономим, как бы не украли завистливые собратья, чувства экономим – достойна ли красавица нашего восторга, искреннего и безрассудного, не отощает ли из-за нее наш и без того тощий кошелек, оценит ли она время, которое мы тратим на нее легко и бездумно… Да что там мелочиться – одежку экономим для событий радостных и победных, счастливых и окончательных…

Тот же костюм…

Серый, с красной полоской…

Тоже ведь ждал случая судьбоносного, как ныне выражаются на каждом углу… И, глядя на красный лоскут, торчащий из кармана серого пиджака…

Я устыдился собственного жлобства и ограниченности.

Поверите – перед кепочкой стало стыдно. Я всем рассказываю, как краснеет от стыда мой блудливый кот, возвращаясь в виде, совершенно непотребном, а сейчас вот, сидя перед распахнутым шкафом и глядя на красный лоскут Володиной кепочки, я чувствовал, как рдеют от стыда мои мятые небритые щеки.

И я их побрил. И шею побрил. Хорошо побрил, честно. Сам ведь сказал когда-то, неплохо сказал, что нет в мире ничего более отвратительного, чем плохо выбритая шея. Безжалостно вскрыв подаренный кем-то года три назад французский флакон с чем-то пахучим, я нажал изысканную кнопочку, и из флакона брызнула свежая, сильная, молодая, душистая струя, на запах которой из кухни прибежала встревоженная жена. Она долго смотрела на меня с каким-то понимающим подозрением, а потом, тяжко и безутешно вздохнув, снова ушла на кухню. Молча. Самое сильное ее оружие – молчание. Выражалась она голосом предметов, в данном случае грохотом немытой посуды. Хорошая, между прочим, женщина, не могу сказать о ней ничего плохого.

Мое пробуждение продолжалось.

С хрустом разорвав опять же подаренный кем-то годы назад целлофановый пакет с белоснежной рубашкой, я надел ее и только после этого решился посмотреть на себя в зеркало.

– И правильно делают, что не уступают место в метро, – сказал я самолюбиво.

И костюм надел. Да, с красной, еле заметной полоской. И пиджак, и штаны. Туфли я решительно вынул из саламандровской коробки – сколько им там еще лежать?! Я достаточно долго не прикасался к ним, ожидая, пока сносятся предыдущие туфли, а они злонамеренно не снашивались, держались из последних сил, ублажали все возрастные особенности моих ног, всех выступов и впадин, которые остаются обычно после пронесшихся сквозь тебя лет…

– Извините, ребята, – сказал я старым туфлям, – но есть вещи сильнее нас, – и после этих слов осторожно покосился в сторону кепочки, которая все еще торчала из кармана серого пиджака. Легкая вспышка красного лоскута была мне ответом, будто кто-то из параллельного мира дружескую улыбку послал. Не дрейфь, дескать, старик, я с тобой!

Галстук.

Вот тут возникли проблемы. Когда-то, чуть ли не тридцать лет назад, работая в большом журнале, едва ли не главном в стране, я был в редакции законодателем галстучной моды. С тех пор многое изменилось, я стал скромнее, незаметнее и бездарнее. Годы, ребята, годы. Конечно, я бываю и другим после третьей рюмки коньяка в Володином кабинете, но не всегда, далеко не всегда.

Короче – я выбрал серый галстук в какую-то там полоску. Кепочка тут же его забраковала. Лоскут, полыхающий в сумраке шкафа, как мак в сумерках коктебельской степи, померк, сник, потускнел… Кстати, вы бывали в Коктебеле в начале лета, а то и в мае?

Ну ладно, об этом позже.

Я понял – допустил ошибку. Проведя рукой по галстукам, оставшимся от прежних моих шаловливых времен, я сразу понял, чего требует от меня кепочка. Галстук в вызывающе крупную красную полоску на фоне светло-серого фона задрожал под моей рукой, как мобильник, поставленный на беззвучную вибрацию. И когда я выдернул его из связки, красный лоскут в шкафу вспыхнул ясным и чистым алым цветом, каким бывают только маки в степи, когда вы подъезжаете на рассвете к Феодосии…

Вышел я из квартиры, вышел, и кепочку не забыл. Естественно, ни за что не зацепился, вышел так, словно какая-то ласковая ко мне неведомая сила подхватила и вынесла на площадку, пронесла по лестнице вниз и осторожно опустила на асфальт рядом с клумбой.

В метро, конечно, никто и не подумал уступить мне место, хотя… Хотя что-то было… Господи, было! Красавица похлопала юной своей ладошкой по свободному сиденью рядом с собой – садись, дескать, не робей, чего не бывает в жизни…

А что вы думаете – сел. Хорошая девушка оказалась, стихи пишет, к детективам одобрительно относится, мою фамилию где-то слышала… Обещала звонить, я тоже заверил ее, что позвоню обязательно. Не лукавил, искренне говорил. Чует мое сердце – мы перезвонимся, нам уже есть о чем поговорить… И в Нижнем буфете Дома литераторов ей наверняка понравится, а уж в том, что все от нее будут в восторге, просто нет никаких сомнений! И Леня Сергеев, и Юра Куксов, и Витя Крамаренко…

Но главное случилось в издательстве.

Не успел я, не снимая распахнутой куртки и кепочки с головы, перешагнуть порог кабинета главного, как он сам вышел из-за стола, пожал руку, предложил сесть, спросил, не желаю ли кофе, а уж коньяк в маленькие рюмочки налил, даже не спрашивая. И бутылку, между прочим, не убрал, оставил на столе – опытный человек прекрасно знает, как это понимать.

Но больше всего меня удивило отсутствие собственного удивления происходящим. Эту фантастическую картину я воспринимал как нечто совершенно естественное, был легок в общении, шутил, произносил какие-то слова в полной уверенности, что эти слова уместны и, простите, умны.

– Ну что, Виктор Алексеевич, буду с вами откровенен, – главный снова наполнил рюмки коньяком. – Принято решение издать сборник ваших рассказов… Не возражаете?

– Упаси боже! – воскликнул я.

– Сборник большой… Тридцать печатных листов… Наберется?

– Еще останется.

– Есть намерение не просто издать вашу книгу, но при этом как бы блеснуть нашими полиграфическими возможностями… Вы понимаете, о чем я говорю… Прекрасная бумага, твердый переплет, золотое тиснение, суперобложка и прочее… Как вы к этому относитесь?

– Положительно, – это дурацкое слово выскочило из меня, поскольку никаких других слов во мне не было. Пустота, гул в ушах и нестерпимое желание схватить со стола бутылку коньяка и тут же опорожнить ее, выпить до дна прямо из горла.

– Мы вот тут, пока вас ожидали, подготовили договор, – главный придвинул ко мне уже заполненный бланк.

Не в силах прочесть ни слова, я подписал одну за другой все страницы, расписался в конце и единственное, что смог ухватить своим помутившимся взором, это цифру тиража – сто тысяч экземпляров. Таких тиражей у меня не было лет десять, с тех пор, как в середине лихих девяностых все московские книжные прилавки были завалены моими детективами. Десять, двадцать, тридцать книг с моей фамилией на прилавке! Представляете? А ведь было… Но сейчас Донцова царствует на прилавках, дай бог ей здоровья…

– Еще по глоточку? – спросил главный, уже обхватывая бутылку большой своей, плотной ладонью.

– Охотно, – обнаглел я.

– Неплохо бы заказать большую, обстоятельную статью с обзором вашего творчества, с биографическими отступлениями, с яркими цитатами из произведений… У вас есть такой человек? Серьезный, авторитетный критик, чьи слова всколыхнут общественность… Есть?

– Буду просить Володю, надеюсь, не откажется…

– Да, чуть не забыл, – спохватился главный, посмотрев на золотые свои часы. – Еще успеете… Загляните, пожалуйста, в бухгалтерию, там вас ждет аванс… Надеюсь, он немного порадует… Будьте здоровы, творческих вам успехов, – и наши рюмки опять соединились над моим договором с легким хрустальным звоном, и звон этот сопровождал меня, когда я уже брел, натыкаясь на прохожих, к ближайшей станции метро.

И вдруг в моей хмельной голове мелькнула совершенно трезвая мысль – ведь когда я пришел к главному, договор был готов, мне оставалось только подписать его…

И что из этого следует?

Из этого следует, что главный составил этот договор, не видя кепочки! Не она, выходит, повлияла на его отчаянное решение издать стотысячным тиражом мои потрясающие рассказы!

Или же…

И тут я остановился на тротуаре от еще одного неожиданного открытия – кепочка работает на расстоянии и ей нет надобности кому бы то ни было показываться, простите, лично.

Неужели такое возможно… Неужели…

В том, что это все-таки возможно, я убедился, едва переступил порог собственной квартиры.

– От собачатницы привет! – прокричала жена, не показываясь.

– Не понял? – выглянул я из прихожей.

– Собачатница звонила!

– И что сказала?

– Не призналась. Совесть в ней заговорила!

– Совесть – это хорошо, – пробормотал я, совершенно потрясенный неожиданным сообщением. А, оглянувшись в темноту прихожей, увидел, все-таки увидел, как с вешалки полыхнул, как подмигнул, красный лоскут кепочки. Не сомневайся, дескать, моя работа. – А почему ты решила, что это она звонила? – спросил я у жены. – Если не призналась, как ты говоришь?

– Когда она звонит, в трубке всегда слышен собачий лай, понял?! Собака у нее дура. Как и сама хозяйка. Ревнует собака, когда хозяйка не с ней говорит, а с кем-то по телефону, понял?!

Ну, что сказать, конечно, я все понял – Ира позвонила. Больше года не отвечала на телефонные звонки, на мобильные послания, даже телеграммы слал безответные. Ушла. Сгинула. Слиняла, как сейчас выражаются ребята, побывавшие за колючей проволокой. А весь этот год я сам прожил, будто за колючей проволокой, будто офлажкованный какой-то…

Подыхал, ребята, просто подыхал. Что тут можно объяснить – с каждым это хоть раз да случалось. А что касается собаки, я тоже лаял, когда она не со мной говорила…

Ракеты к Марсу уходят, батискафы на дно опускаются, Абхазия государством стала, Пицунда доступной сделалась, Пугачева опять за пацана замуж собралась, не угомонится бабуля никак… А люди меж тем, как и прежде, в окна выбрасываются, петли на шее затягивают, в сердце себе норовят попасть, оказывается, не так просто в собственное сердце без промаха угодить…

Ничего этого я с собой не проделывал, годы уберегли. Когда мужик в моем возрасте от несчастной любви из окна сигает, это не трагедия, это, ребята, комедия, обхохочешься, услышав о таком…

Потому и выжил.

Но ребят этих – которые топятся, стреляются, таблетками травятся… Понимаю. И смеяться над ними мне не хочется.

А тут звонок… Ира позвонила. Конечно, не для того, чтобы о здоровье спросить… Хотя могла бы и поинтересоваться, на эту тему за последний год у меня достаточно поднакопилось свеженького материала. Но, слава богу, у нас с ней хватало здоровья, чтобы о нем не говорить.

Ну, что… Набрал я ее номер. Твердо знал – пока не позвоню, ни о чем думать, ничем заниматься просто не смогу.

– Привет, – сказал я. – Звонила?

– Был грех. Муська выдала?

– Она у тебя всегда лает в нужный момент. Что-нибудь случилось?

– Да… Завтра среда. – Когда-то я написал повесть под названием «Женщина по средам». Вот с тех пор среда и стала нашим днем.

– Представляешь, – продолжала Ира, – какой странный год прошел – ни одной среды… А уж этих четвергов… Видимо-невидимо. А вторники я вообще терпеть не могу. Такие длинные, занудливые… Они всегда изо всех сил оттягивали наступление среды.

Голос у нее все-таки дрожал. Разговор ей давался нелегко.

– Другими словами… Место встречи изменить нельзя?

– И время тоже.

– Хорошо, – сказал я и положил трубку, но не потому, что такой уж гордый да обиженный, просто у меня не было больше сил продолжать этот наш невинный разговор, просто не было сил, ребята. И была еще одна причина – в дверях стояла жена, по-наполеоновски сложив руки на груди.

– Пообщался? – спросила она.

– Слегка.

– Жить стало лучше, жить стало веселее?

– Местами.

– Передай, пусть собаку чаще кормит. От голода тварь воет.

– Передам.

Жена не замечала во мне никаких перемен. То ли кепочка перед ней была бессильна, то ли не считала нужным тратить на нее свои мистические силы.

И еще, ребята, и еще…

Тут уж действительно мистика какая-то… Я заметил одну особенность, и сам теперь боюсь в нее поверить… Кепочка влияла не только на настоящее – спокойно и безнаказанно вмешиваясь в будущее, она меняла прошлое. И опять же, опять в мою пользу, вернее с пользой для меня. Сколько было обид на ту же Иру, сколько злых и справедливых слов прокричал я в ночную темноту, выплескивая свои обиды, свою беспомощность, свои проклятия…

Да были и проклятия.

И распахнутое окно на двенадцатом этаже было, и полная горсть сонных таблеток была на изготовке… А что сейчас?

Сейчас я вспоминаю хмельную ночь на пицундском пляже, я вспоминаю шампанское изобилие в Абрау-Дюрсо, сверкающее золотом пиво в чешском Старом Граде… Но ничего злого и подлого вспомнить не могу. Не то чтобы я сознательно и расчетливо все плохое отверг, отказался от него, нет, оно исчезло, во мне его просто как бы и не существовало! Никогда! А если что-то и было, то только мои собственные злобные ночные видения, мои непроизнесенные слова, не состоявшиеся прощальные встречи. Я не мог вспомнить ни подлой ее измены, ни кривых ухмылок за спиной, ни желчных сплетен… И не потому, что я их забыл под влиянием каких-то добрых сил, нет – их никогда не было!

И не будет. Почему-то в эту ночь я был уверен – не будет.

– Слушаю! – прокричал в трубку сонным голосом Володя.

Я не помню, как подходил к телефону, набирал номер, не помню, зачем решил звонить среди ночи… Почему-то позвонилось… Почему-то набралось… Соединилось…

– Понимаешь… Кепочка, которую ты подарил…

– Какая кепочка? – удивился Володя.

– Ну, эта… Которую ты из Ирландии весной привез…

– Я никогда там не был! Где хоть она, эта Ирландия?!

– А как же тогда… Ну, это… Когда мы кофе с коньяком пили возле метро «Парк культуры»… И я тайком примерил… И в этот момент… Полыхнуло из соседнего мира…

– Старик… Извини – второй час ночи… Ты с кем пил?

– С главным…

– Привет ему! Скажи, что я постоянно о нем помню! Кстати, завтра среда… Хотя нет, среда уже наступила. Приходи, поговорим. К четырем часам… У нас к этому времени заканчиваются все летучки, планерки… Да! Ты же обещал рассказ, забыл?!

– Принесу рассказ, – вяло протянул я. – Про кепочку…

– Да хоть про тапочки! – И Володя положил трубку.

А я, направляясь в свой закуток, бросил опасливый взгляд в прихожую… Вы видели, как полыхают в начале лета крымские маки вдоль железнодорожной насыпи, а то и между шпал, по дороге из Джанкоя в Феодосию? Видели? Вот таким же ясным маковым цветом опять полыхнуло на меня из полутемной прихожей. И в этой краткой вспышке была улыбка, был смысл, были слова… Такие примерно… «Держись, Витя… Жизнь продолжается, и будет продолжаться еще некоторое время. Держись».

Зелье приворотное

Как и все в этой жизни, события начались с вещей будничных и ничем не примечательных. Мы с Равилем слегка подзадержались за пивом – недалеко от Белорусского вокзала рядом с часовым заводом, в полуподвальчике. Вы наверняка знаете это местечко. Пиво там разливает Фатима, женщина красивая, улыбчивая и, самое главное, к нам с Равилем относится с неизменным гостеприимством. Даже подарки дарит в дни рождения, естественно, когда эти дни мы отмечаем в ее подвальчике.

Сознательно говорю об этом столь подробно, поскольку все, что произошло позже, настолько выходило за рамки разумного, что мне просто необходимо как-то заземлить эти события, убедить самого себя, что я в здравом уме и твердом рассудке, что пива выпито не так уж много, бывали у нас посиделки и более обильные.

Разговор шел о мистике, но какой-то пустоватый, хотя время от времени Равиль меня предостерегал – не надо, дескать, об этом так подробно, не трогай понятия не то чтобы недоступные нам, из его слов выходило, что они нежелательные, почти запретные. Такая вот тональность проскальзывала в его словах.

– Почему? – уже в легком пивном хмелю удивлялся я.

– Слушают, – отвечал Равиль вполголоса.

– Кто?

– Они.

– Здесь?

– Они всегда рядом, любят слушать такие вот разговоры. Их прямо водит от хохота.

– А что еще любят?

– Они вообще любопытные ребята… Иногда до неприличия. Например, когда мужчина с женщиной… Ну, ты понимаешь… От этого зрелища их просто не оторвать.

– Надо же, – озадачился я и замолчал, поскольку Фатима принесла пиво и фисташки.

В общем, поговорили.

Мне кажется иногда, что во время таких пивных бесед мы с Равилем сделали немало открытий, проникли в те области бытия, в которые человеку пока еще вход закрыт. Ах, если бы вовремя догадаться да не полениться и записать наши прозрения, а то и запатентовать… Хотя, наверно, все-таки не стоит этим заниматься, открытия наши явно преждевременные, до них дойдет дело лет через сто, если не через тысячу, а то, что мы прорвались в эту область сегодня, дело случайное, результат гула электричек, улыбки Фатимы, прочих совершенно неуловимых обстоятельств, которые, тем не менее, влияют на человеческую психику, разум, интуицию, особенно, когда все это обострено светлым «Невским»…

Электричка моя отходила в двадцать пятьдесят две, на нее я и надеялся попасть. Фатиму мы покинули за полчаса до закрытия подвальчика и пришли на платформу перед самым отправлением. Равиль проводил меня до первого вагона, пожелал счастливой дороги, потряс в воздухе розовым дымящимся на морозе кулаком, двери закрылись с мягким резиновым хлопком, и электричка тронулась. Все было прекрасно, и через двадцать минут я должен был сойти на платформе Немчиновка, где и проживал последнее время.

Снова прошу прощения за излишние, может быть, подробности, но без них я не могу продолжать, тут же начинаю сомневаться в том, что видел, что слушал и вообще во всем, что со мной произошло в эти дни.

Время было достаточно позднее, пассажиров в вагоне оказалось немного, человек десять-двенадцать и, выбрав сиденье у окна, я вжался в угол. Вагон попался тихий, не гудящий, окно не запотевало, видимо, хорошо было подогнано, что, как вы знаете, бывает нечасто. Вечерние огни делали Москву почти праздничной, и даже серые, вытоптанные снега казались нарядными, словно действительно обещали скорый праздник.

Мое внимание привлек напряженный, какой-то свистящий шепот за спиной. Осторожно оглянувшись, я увидел двух мужичков довольно затрапезного вида. Склонившись друг к дружке, почти касаясь головами, они говорили, похоже, о чем-то чрезвычайно для них важном. Вернее, говорил один, с седой клочковатой бородой, горящим взглядом и в вязаной шапочке, в которых обычно ходят студенты и чеченцы. За отворотом шапочки обычно прячутся прорези для глаз, поэтому, надвинув шапочку, чтобы прорези совпали с глазами, можно идти на любое рисковое дело, не опасаясь, что тебя потом опознают свидетели. Уже давно замечено – когда идешь на дело, эти самые свидетели подворачиваются ну просто обязательно, возникая неизвестно откуда, чуть ли не из-под земли.

Я вслушался. Увлеченный разговором мужичок не слишком старался говорить потише, да и я, видимо, не казался ему человеком, которого стоит опасаться, если он вообще меня замечал. Такая внешность у меня бывает после пива у Фатимы, я становлюсь не просто незаметным, а даже как бы и несуществующим. Неплохое, между прочим, качество, оно частенько выручает меня в такие вот ночные часы в безлюдной электричке.

– Значит, так, слушай. Бабуля эта стоит всегда на одном месте, у входа в метро «Белорусская-радиальная». И продает только багульник, понял? Только багульник. И только три дня в году. Она продавала вчера, сегодня, будет продавать завтра. Подойди к ней и купи семь пучков, не меньше и не больше. И не скупись, не торгуйся… Сколько запросит, столько и заплати.

– И что мне с ними, с этими пучками?

– Принеси домой и поставь в воду. На седьмой день, запомни – не раньше и не позже, на седьмой день оборви все цветочки и дай настояться. Да, и листики оборви. Не забудь про листики, в них вся сила. Ты знаешь, как собирают багульник? В противогазах.

– Это почему же?

– На всякий случай. Чтобы не случилось чего…

– А что может случиться?

– Все, что угодно. Понял? Все, что угодно.

– И сколько нужно настаивать?

– Сам не догадываешься?

– Неужели семь дней?

– Ну вот, начинаешь кое-что понимать. Потом отцедить. Крепость не должна быть ниже пятидесяти.

– Так это ж, первак? – испугался попутчик бородатого.

– Называй как хочешь.

– А бабулю я как узнаю?

– Она тебя узнает. Мимо нее не пройдешь.

– Как же она меня узнает, если мимо тысячи людей проходят? Она меня никогда не видела, я ее никогда…

– Она видит всех, кто о ней знает. Запомни самое главное – не торгуйся. Деньги нужно отдавать легко, без сожаления, будто долг хорошему человеку возвращаешь.

– И что, после семи дней можно употреблять?

– Нужен еще папоротник.

– А где же его взять зимой-то?

– Под снегом.

– И что дальше?

– Высуши, разотри ладонями в пыль и высыпь в бутыль, но не забудь при этом…

Дальше я ничего не смог разобрать – диктор объявил, что следующая остановка Немчиновка. Электричка пронеслась над освещенной кольцевой дорогой, и тут же послышался визг тормозов – мне пора было выходить. Странный разговор двух попутчиков за моей спиной дослушать не удалось, да мне, в общем-то, и так все было ясно, таинственную, колдовскую науку самогоноварения я усвоил давно. За всеми застольями мои напитки выпивают первыми, и лишь когда кончается самогонка, гости, скрепя сердцем, принимаются за казенное пойло, иначе я эту продукцию назвать не могу.

На следующее утро я снова оказался в Москве, естественно, на Белорусском вокзале, и, только подойдя к станции метро, вспомнил про бабулю, о которой вчера таким зловещим шепотом рассказывал мужичок с клочковатой бородой. Я оглянулся по сторонам, прошел к мосту, вернулся и увидел, все-таки увидел существо, которое безучастно смотрело на москвичей, проносящихся мимо в бесконечной своей суете. У ног бабули стояла кошелка, а в руке она держала маленький пучок чего-то растительного, пучок, ничем не напоминающий цветы – корявенькие, сухие веточки.

– Что это? – спросил я.

– Сам знаешь, – она взглянула на меня остро, усмешливо и как бы узнавая, хотя я мог твердо сказать, что никогда раньше мы с ней не виделись.

– Багульник? – уточнил я для верности, поскольку и багульника никогда раньше не видел.

– Он самый, – кивнула бабуля. – Семь букетов?

– Семь, – ответил я, хотя эти маленькие метелки можно было назвать букетами только из великодушия.

Она наклонилась к кошелке, пошарила там узловатыми своими пальцами и протянула мне семь пучков, перевязанных проволочками в красной изоляции.

– Сколько задолжал? – спросил я.

– А сколько не жалко, – почти игриво ответила бабуля. Вспомнились слова вчерашнего попутчика – не торгуйся. И почему-то показалось, подумалось, вернее, пришла уверенность, что любая купюра, которую я наугад вытащу из кармана, будет уместной. Я так и поступил – нашарил в кармане бумажку и вынул.

Оказалось, пятьсот рублей.

Бабуля взяла ее с совершенно невозмутимым видом, сунула в какую-то щель в одежде и снова повернулась к несущейся мимо толпе заспанных, недовольных жизнью москвичей. Но когда я повернулся, чтобы уйти, бабуля меня остановила.

– Не забудь про папоротник, – она вперила в меня как бы слегка недоверчивый взгляд.

– Какой? – не понял я.

– Из-под снега.

– Так его же еще найти надо…

– Найдешь.

На том мы с ней и расстались.

На следующий день, пробегая мимо входа в метро «Белорусская-радиальная», бабули я уже не увидел. Может быть, багульник закончился, может, время вышло – бородатый предупреждал, что бабуля будет на этом месте только три дня.

Надо заметить, что в самогоноварении я человек далеко не последний. В свое время, еще живя на Украине, я освоил эту науку во всех тонкостях и мог получать очень даже неплохую брагу на основе дрожжей и сахара, из скисших слив, отжатого винограда, мерзлой картошки и так далее. Верные люди снабдили меня первоклассным инструментом из лучших лабораторий города Днепропетровска, а там этих лабораторий…

Видимо-невидимо!

Громадная круглая колба из особо прочного, термостойкого стекла, так называемый холодильник, опять же стеклянная труба со сложной, пузырчатой системой внутри – подарок профессора химико-технологического института, гибкие, эластичные шланги мне раздобыли ребята с авиазавода… Качество исполнения, надежность, внешний вид самого аппарата делали мое производство не просто гигиеничным, а в полном смысле слова эстетичным – чуть не написал эротичным. Но и это слово было бы уместным, было бы правильным. Занимался я этим противоправным делом в белоснежном, накрахмаленном халате – наш районный хирург, попробовав раз-другой моего зелья, отдарился чем мог. Говорит, лучше я еще один срок прохожу в старом халате, но новый вручаю тебе, как выдающемуся мастеру своего дела. Такие дела, ребята, такие дела.

Все это должно вас убедить, что разговор, обрывки которого я услышал в электричке, не мог оставить меня равнодушным. После первых же донесшихся до меня слов я невольно, но устойчиво, как хороший радар, повернул свое ухо в сторону бородатого попутчика.

По глупости и простодушию мне показалось, что я услышал слова, относящиеся к неким особенностям любимого моего дела. Но по прошествии времени, когда случились все эти кошмарные события, я засомневался – о самогонке ли говорили мои случайные попутчики, ее ли родимую имели в виду, когда шептались за моей спиной? Из каких-таких миров они появились, в какие-такие миры направлялись…

Тогда эти вопросы мне и в голову не приходили, тогда во мне возникло единственное желание – поразить ребят настойкой, которую они еще не пробовали.

Поразил.

Можно сказать, наповал.

Во всяком случае, заходят они ко мне теперь гораздо реже, чаще со своей бутылкой, купленной, скорее всего, в соседнем киоске, да, приносят водку, или как там ее еще назвать, производства дружественной Осетии. Да, болеют после посиделок, да, выживают с трудом, не все до конца выживают, как, например, зять Юрия Ивановича – Саша.

Расскажу.

Посетила человека слабость – поленился сходить в дальний магазин и купил на ужин бутылку водки в ближнем киоске, на самом соблазнительном перекрестке установили его некие лица кавказской национальности, как выражаются нынче наши мыслители, чтобы ни одну из этих национальностей, не дай бог, не обидеть невзначай, потому как национальности эти, носители древней культуры. «Панимаишь», невероятно обидчивые и в гневе своем праведном могут попросту расстрелять неосторожного мыслителя прямо на пороге его собственного дома, вернее, на пороге собственной квартиры, – собственные дома у мыслителей появятся еще не скоро.

Ну, ладно, купил Саша, зять Юрия Ивановича, выпил ее и, можно сказать, помер. Почти помер. На его счастье больница была ну просто за забором. Неважная больница, неухоженная, но хороша она была тем, что туда частенько попадали незадачливые любители осетинской водки. Сашу доставили в эту больницу волоком и почти бездыханным. Но поскольку все врачи, сестры, вахтеры и даже уборщицы этой больницы уже хорошо знали, что делать с таким пострадавшим, всё от них зависящее сделали.

Выжил Саша.

Не сразу, не на следующий день, лето прошло, пока он выживал, но оклемался мужик, выкарабкался, как мог, с того света, одной ногой уж там был, дохнуло на него холодом, хорошо так дохнуло, убедительно.

Выжил, но умом пошатнулся.

Да, ребята, да.

Сейчас это совсем другой человек, не всех узнает, да и его уж мало кто узнать может. Где его безудержный переливчатый смех, где розовые щечки, сверкающий азартом жизни взгляд, где? Нет у Саши ничего этого. Теперь у него тихий голос, вздрагивающие руки, мелкие шажки и разогнуться он до конца не может, в землю в основном смотрит. Если чего спросишь у него, стесняется, глаза прячет. Рукой так легонько отмахнется, нашел, дескать, о чем говорить. Ни о чем он уже не говорит, но глазами смотрит, предметы видит, время суток различает.

Однако!

Однако нашел в себе Саша силы и как-то после полуночи, уже после полуночи, ближе к утру, пробрался неслышной тенью к тому самому киоску и в какую-то щель влил из канистры двадцать литров высококачественного бензина, «девяносто восьмого» бензина не пожалел Саша на свою затею. А когда канистра опустела, он в ту же щель запихнул свой же недокуренный окурок…

Вы видели в последних известиях из кавказского, опять же, региона машину, в которой взорвался смертник с десятью килограммами тротила, видели? Так вот, киоск после Сашиного предутреннего поступка представлял собой нечто похожее – обгорелый металл, искореженный дымящийся остов, гарь и копоть. Даже смертник, ребята, даже смертник оказался в наличии – остался кавказец ночевать в своем заведении на случай, ели среди ночи кому-то понадобится бутылка осетинской водки. Но самое печальное было в том, что «девяносто восьмой» бензин так славно поработал, что не осталось ни одной уцелевшей бутылки. Ни осетинской, ни какой другой…

Такие дела.

И все это некоторым моим гостям, я имею в виду Володю Пашукова, кажется меньшим злом, чем попробовать мою потрясающую настойку на багульнике. Но иногда он все-таки решается, хвалит, искренне хвалит, хотя и немногословно, потом надолго замолкает, и дозвониться до него невозможно ни по рабочему, ни по домашнему телефону. Даже мобильник, который нынче, похоже, имеется у каждого первоклассника, не говоря уже о шалых и беспечных десятиклассницах, даже мобильник оказывается намертво заблокированным. Произошли события, в которых я и самому себе не сразу признался, не сразу мог назвать все своими именами.

Но по порядку.

Вернувшись домой с багульником, я поставил сухонькие, корявенькие веточки в литровую банку с водой, втиснул ее среди цветочных горшков на подоконник, чтобы та жизнь, которая, возможно, таилась в веточках, смогла поймать хоть немного скудного подмосковного солнца. В ежедневнике ровно через семь дней поставил фломастером красный крест, чтобы не забыть, когда именно мне надо пустить этот багульник в дело.

Для тех, кто разбирается в самогоноварении, могу сказать, что закваска у меня была поставлена чуть ли не за неделю до странной встречи в электричке, и к тому моменту, когда на подоконнике появилась банка с багульником, бурление, пыхтение и тяжкие вздохи, которые доносились из выварки с закваскою, замолкли, началось тихое побулькивание. Оно уже не грозило выбросами, извержениями беснующейся массы воды, перемешанной с дрожжами, сахаром и прочими добавками, знать о которых всем вовсе необязательно.

Время от времени, вспоминая о багульнике, я подходил к окну, отдергивал штору и всматривался в тот веник, который бабуля у Белорусского вокзала назвала букетом. Действительно, дня через три на веточках возникли чуть заметные выступы, которые лишь при большом желании можно было назвать почками. Прошло еще несколько дней, и, перевернув очередную страницу своего ежедневника, я наткнулся на тот самый красный крест, нанесенный мной с помощью фломастера.

И я опять вспомнил о багульнике.

Подойдя «по обыкновению» к окну и отдернув штору, я чуть не пошатнулся от удивления – тоненькие со спичку веточки какого-то темного, неживого цвета были просто усыпаны яркими, розовыми цветами с тонкими лепестками необыкновенной красоты и привлекательности. Их обрамляли маленькие жесткие листики, блестящие сверху и матово-бархатистые снизу. А вот запах, запах цветов был каким-то необычным, точнее будет назвать его нездешним. Чужой, но странно притягивающий запах. Может, африканский, азиатский, может, и не земной даже – и такая мысль мелькнула у меня в тот момент, когда я впервые вдохнул аромат багульника. Потом уже, потом я много раз вспоминал бабулю, ее узловатые ладони и те букетики, которые она мне дала – был ли это в самом деле багульник? И каждый раз сам себе отвечал – ох, не багульник это, ох, что-то другое подсунула мне старуха у входа в метро «Белорусская-радиальная». И еще мелькнула мыслишка, опасливая такая, запоздалая – а не специально ли ко мне подсели те два попутчика в электричке, не для меня ли они и затеяли тогда свой разговор…

Ну, да ладно, продолжим.

К тому времени, когда зацвел багульник, буду его все-таки называть багульником, так вот, ко времени его цветения закваска в десятилитровой выварке приобрела необыкновенный золотистый цвет, сделалась полупрозрачной, напоминающий светлый, хорошо выделанный янтарь, с солнечным зайчиком внутри.

Значит, готова, значит, можно приступать к следующему этапу, проще говоря, гнать. О, ребята, о!

Трепетное сердце самогонщика бьется в такие моменты радостно и учащенно, он весь в нетерпении, в тревожном ожидании, точь-в-точь как перед первым свиданием – что получится, как сложится, не загубить бы зарождающееся чудо грубым жестом, нехорошим словом, дурными мыслями…

Не всем доступно это чувство, ох, не всем!

Найдутся охайники и злопыхатели, готовые посмеяться над самыми счастливыми моментами жизни самогонщика! Так, наверно, художник наутро отдергивает полотно от своей картины – что удалось, не удалось? Так фотограф всматривается в проявленную, сырую еще пленку, с которой стекает вода! Так врач смотрит на только что рожденного ребенка – хорош ли вес, рост, жив ли он сам, здорова ли мать…

Взяв лопату с комьями осенней еще земли, я направился в дальний угол сада, где, как мне помнится, в тенистой сырости все лето раскачивались круто изогнутые листья папоротника. Да, мне нужен был папоротник из-под снега – об этом говорил попутчик с клочковатой бородой, об этом не забыла напомнить старуха на Белорусском вокзале.

Зима выдалась снежная, снег валил чуть ли не каждый день. Да что там Подмосковье! Вы помните – Африка засыпана снегом, Европа затоплена наводнениями, в благословенной Херсонской области вдруг поперли подземные воды, наружу поперли, затапливая дороги и разрушая беззащитные глинобитные дома! Но добрался я до земли, прорыл шурф метра полтора глубиной и увидел, увидел потемневшую за зиму, обескровленную листву.

Солнце уже садилось, шурф мой был наполнен закатным светом, но его хватило, чтобы отличить мертвую крапиву от мертвого папоротника. Выбрав несколько стеблей покрупнее, поцелее, я выбросил их наружу, на розовый, светящийся в сумерках свет, и выбрался сам. Солнце уже спряталось за дом соседей Дубовых и легло на крышу дома Рачишкиных.

Чтобы никто из домашних по глупости своей и бестолковости не принял мой папоротник за мусор, занесенный в дом котами, я положил его в недоступном месте – на верху шкафа, подстелив лист ватмана. Да, лист ватмана не пожалел. Не газету же подстилать с ее свинцовыми испарениями от типографского шрифта!

К исходу седьмого дня багульник полыхал на подоконнике так, что на него больно было смотреть. Свернувшиеся, высохшие листья папоротника как бы замерли в ожидании, все у меня было готово к наступлению решительному и победному. Так, наверно, маршал Жуков Георгий Константинович проверял готовность своих армий перед штурмом Берлина.

И я приступил, приступил, ребята, приступил. Когда жена, дети и прочие, не буду их даже перечислять, чтобы не отвлечься от главного, так вот, когда все они, включая котов и отвратительную собаку самого мерзкого виду, которую еще щенком мне сунула в подземном переходе какая-то тетка, так вот, когда все они разбрелись по углам и заснули спокойным, целебным сном, я приступил.

Надев белый, подхрустывающий на изломах халат, подаренный хирургом Сергеем Николаевичем, я собрал и установил, и довел до готовности все свое оборудование… Наслаждаясь, упиваясь касаниями к холодной стеклянной колбе, к струящимся в ладонях шлангам, похищенным на авиационном заводе, когда сквозь стеклянную прозрачную лейку я заливал золотистую жидкость закваски в колбу и водружал ее на газовую плиту, и подносил спичку к горелке…

Я понял, что счастлив.

Подробно описывать технологию и все радостные моменты этой ночи не буду, иначе у меня не останется ни сил, ни времени сказать о главном. Где-то к трем часам утра закваска моя закончилась, и на столе передо мной стояла трехлитровая банка с прозрачной, как слеза, продукцией крепостью под шестьдесят. Самогон крепостью ниже пятидесяти пить просто противно, это вам скажет каждый знающий человек. Поэтому я не жлоблюсь, пусть будет его меньше, но качество страдать не должно. Уточняю – само слово «самогон» я по мере возможности стараюсь употреблять как можно реже, поскольку оно как бы осквернено людьми невежественными и злобно-завистливыми. Предложи им выпить – не откажутся, но сколько же в них при этом будет снисхождения, пренебрежения, какие причудливые гримасы они будут при этом изображать своими мордами, как будут морщить свои носики, простите, свои иссине-фиолетовые носы, хотя лучше и правильнее их этот нарост на лице назвать рубильником.

Вот так я с ними, вот так.

Дальше шла завершающая стадия, впрочем, ее можно назвать заметанием следов преступления. Чего уж там темнить и валять дурака – самогоноварение согласно нашему законодательству есть деяние преступное, а в устах наших мыслителей даже презренное. Но, ребята, поднесите им рюмочку-вторую, поднесите, и вы с удивлением обнаружите, что люди они неплохие, что с ними и поговорить можно на разные темы, и анекдот им можно рассказать, и сами они могут кой-чего припомнить из своей не слишком-то нравственной жизни, не слишком, не слишком… А если вы поднесете им третью, то наверняка расстанетесь друзьями.

Ладно, продолжим.

Единственное, что меня оправдывает в этом противоправном занятии, так это то, что я не торгую своим напитком, и не потому, что так уж богат, все проще – я не знаю человека, у которого хватило бы денег по достоинству оплатить мою работу.

Да, такая вот гордыня.

И, простите за длинное слово, небезосновательная.

Ополоснув и убрав все оборудование, выплеснув в унитаз остатки закваски, от которой шел кисловатый запах обесчещенности, я некоторое время просто любовался зеленоватого стекла банкой, стоявшей посредине небольшого кухонного стола. Любовался молча и даже, может быть, слегка потрясенно. Банка стояла значительно и весомо, она была совершенно прозрачна, в ней играли огоньки электрической лампочки, а главное – в ней таился праздник.

Так мне казалось.

Глупый был, наивный.

В то время для очистки самогона я пользовался марганцем. В этом способе есть некоторые недостатки, но это другой разговор, уже для профессионалов. Так вот, для очистки у меня есть маленькая серебряная ложечка, ни для чего другого я ее не использую, это было бы кощунством. Набрав ложечку порошка, я всыпал его в банку. Жидкость тут же приобрела малиново-свекольный цвет. К утру он потускнеет, сделается глухо коричневым, а потом, поглотив сивушные масла, марганец осядет на дно черным маслянистым слоем.

К вечеру следующего дня я отцедил осадок и получил напиток еще более прозрачный, но уже без самогонного запаха, который, между прочим, многим нравится.

Теперь предстояло главное, ради чего я все и затеял – высыпал в бутыль распустившиеся к тому времени цветы багульника и его окрепшие листья. Потом, ладонями истерев в пыль высохший папоротник, я и этот бурый порошок высыпал в банку.

Как и у каждого настоящего мастера, были у меня еще некоторые секреты, мною же и открытые, но о них не буду, потому что это все-таки секреты, а, кроме того, они не имеют значения для тех загадочных событий, которые начались через неделю.

Да, ровно через семь дней, как и советовал обладатель клочковатой бороды в поздней электричке Москва – Звенигород, я снова отцедил через хорошую аптечную вату получившийся напиток и понял, что продукция готова, осталось разлить ее по бутылкам – емкость ноль семьдесят пять, стекло прозрачное, никаких этикеток, настоящие пробки. Никакой пластмассы, никаких кукурузных початков, свернутых в рулончики газетных клочков – это вообще самое страшное, что может встретиться в нашем деле.

И наступает момент, когда я присел к телефону – кого бы пригласить на дегустацию. Из трех номеров откликнулся один – Володя Пашуков оказался дома.

– У меня все готово, – сказал я голосом простым и усталым, как может сказать мастер, закончив очередное свое произведение – скрипку, живописное полотно, ювелирное изделие, симфонию, роман, произведение, которое потребовало от него усилий долгих и изнуряющих.

– Иду, – сказал Володя и положил трубку.

Володя жил в большом многоэтажном доме на окраине Немчиновки, и я знал – через полчаса он постучит в дверь. Его не остановит жена Калерия Александровна, не остановят плачущие дети, и даже если в поселке Немчиновка в это время будут проходить танковые учения, артиллерийские стрельбы и ковровые бомбометания, если будет проходить облава на особо опасную банду, а все улицы и переулки будут перекрыты и блокированы, даже если цунами из Индийского океана дотянется злобными своими волнами до Немчиновки… И даже все это вместе взятое его не остановит.

Я знал – он постучит в дверь, приоткроет ее и, просунув в просвет свою маленькую, сухонькую мордочку, спросит негромким голосом:

– Я не опоздал?

Все так и получилось – ровно через полчаса раздался стук, дверь приоткрылась, показалась Володина мордочка в круглых очках, и он спросил:

– Я не опоздал?

Уже темнело, синие зимние сумерки становились все насыщеннее, уличные фонари набирали силу, и в их свете крупные и даже какие-то величавые снежинки медленно опускались на землю и укладывались, укладывались, казалось, в заранее приготовленные для них места. Я вышел на крыльцо, чтобы убедиться, что Володя не забыл закрыть калитку – как обычно, он забыл ее закрыть, видимо, торопился, боясь огорчить меня опозданием. Я прошел к калитке, полюбовался совершенно пустой и нарядной в снегопаде улицей, даже частые Володины следы от дороги к калитке выглядели украшением, они напоминали причудливую заячью вязь. Вроде совсем немного времени прошло с тех пор, как тут пробежал Володя, а следы его прямо на глазах теряли четкость, сглаживались в снегопаде и, похоже, скоро совсем исчезнут.

Жена моя, узнав, что придет Володя, и всё поняв правильно, подхватила детишек и ушла к соседке на долгие зимние посиделки. У той тоже были детишки, и мне можно было не беспокоиться и терзаться – там не будет скучно.

– Как жизнь? – спросил Володя, присаживаясь к столу.

– Течет.

– Что на повестке дня?

– Багульник.

– Это хорошо, – одобрил он, еще не представляя, какие жизненные испытания уготовила ему судьба.

Настойка на багульнике с папоротником действительно оказалась неплохой. Для знающих и понимающих могу сказать, что вкус у настойки получился какой-то странный, растительный – не то запах растертой в ладонях свежей травы, не то… Даже не решаюсь произнести… Да, ребята, да… Вернее, даже не запах, а общение… Короче – запах сырой земли. Не глубинной, упаси боже, не могильной, нет – живой, приятной земли, на самой поверхности, пронизанной корешками, листиками, червячками, муравьями… Как бы это сказать… Пришли вы в лес, легли на солнечную полянку, опустили лицо в траву и вдохнули в себя…

Вот так примерно. И еще одно…

Напиток давал хороший, качественный хмель. Поясню… Водка дает дурь и аппетит. И всё. Виски я отношу к нечестным напиткам – количество выпитого и результат почти никогда не совпадают, от ста граммов можно рухнуть, от двухсот можно ничего не почувствовать. Водка, несмотря на все свои недостатки, которые обычно проявляются к утру, напиток честный, тем она и привлекает многомиллионные массы жаждущих хоть ненадолго уйти в параллельный мир. Вина, особенно домашние, это вообще нечто непредсказуемое – могут отняться ноги, может затылок взорваться от дикой боли, может прийти ощущение, что по вашей груди в данный момент проезжает наполненный булыжниками грузовик, и стоило ему въехать задним своим колесом на вашу грудь, как мотор заглох. От домашнего красненького случается иногда и кое-что более кошмарное.

Качественный хмель может дать добросовестно изготовленная чача, болгарская или чешская сливовица, не ракия, нет, храни вас господь! Именно сливовица! Сирийская анисовая водка, несмотря на отвратность вкуса, работает неплохо. Китайская водка дает приличный хмель, но только в том случае, если у вас хватит мужества ее проглотить. Мексиканская текила тоже хороша, но уж больно дорогая, почти недоступная. Но что делать, что делать, она стоит этих денег, стоит, ребята.

Возникает вопрос – а что такое хороший хмель?

В меру своего разумения и как человек, не чуждый этой области человеческой культуры, попытаюсь произнести нечто внятное… Хороший хмель – это когда забываешь о всех своих болячках и болях, как нравственных, так и физических, когда начинаешь верить, да что там верить, приходит уверенность, что люди, с которыми сидишь за одним столом, не просто хорошие ребята, это потрясающие ребята, а сам ты молод, влюблен и хорош собой! И весь мир, и все его проблемы тебе понятны и доступны, будто он, этот мир, уместился на твоей ладони. А если и возникает в этой жизни что-то неразрешимое, то только потому, что президенты, премьеры, шейхи, мать их за ногу! ленятся позвонить тебе и посоветоваться, как им быть дальше! А сам ты можешь все!

Можешь написать обалденные стихи, можешь, не поперхнувшись, съесть ненавистного начальника, можешь победно приударить за первой красавицей квартала, и никуда ей, бедной, не деться, нигде ей, обреченной, не спастись от твоего всесокрушающего обаяния, остроумия, от рук твоих и глаз твоих, гори всё синим огнем!

В полном смысле слова, ребята, в полном смысле слова – синим огнем! Как сказал поэт, достигнув такого же примерно состояния – «Твой нестерпимо синий, твой нестеровский взор!». Нестеров – это художник такой был, хороший, между прочим, художник.

В общем, вы понимаете, как мы посидели с Володей, какого уровня счастья достигли. Обсудили подробно цунами на Украине, оранжевую революцию в Индийском океане, безысходность отдыха на Коктебельском море – по вине красавицы из тамошних мест, которая, несмотря на все мои прелести и достоинства, пренебрегает, пренебрегает, пренебрегает!

Горько до слез, до слез, ребята…

Бывает.

Чтобы уж действительно не доводить себя до слез, мы с моим гостем расстались. Провожать Володю я не стал, просто довел до двери, распахнул ее, выглянул с крыльца наружу – снег кончился. Стояла глубокая ночь, и круглая луна висела в небе вызывающе и бестолково. Цвет ее мне показался несколько странным – она была белая. Так иногда случается зимой, особенно, когда луна в зените, если, конечно, она бывает в зените. После настойки из багульника я могу в чем-то и ошибаться.

На прощание я похлопал Володю по спине, пожал его теплую, узкую, почти лягушачью ладошку и, заперев за ним дверь, отправился спать.

События начались утром.

Позвонил Володя.

– Старик! – заорал он в трубку. – Ты не представляешь, что со мной было этой ночью!

– А что с тобой было? – спросил я, с удивлением ощущая в теле непривычную легкость и, как бы это выразиться поточнее… здоровье. Да, мое состояние нисколько не соответствовало количеству выпитого накануне – я прекрасно помню, что одну бутылку мы все-таки закончили, а ко второй едва успели прикоснуться. Пришла жена с детишками, и в результате некоторые проблемы человечества остались нерешенными.

– Представляешь, – Володя почему-то перешел на шепот, – стоило мне спуститься с крыльца, какая-то сила подхватила меня и понесла, понесла прямо над дорогой, над заборами, иногда даже, как мне показалось, я поднимался над домами! Представляешь?!

– С трудом, – сказал я.

– Я не вру! – вскричал Володя тонким голосом. – Я не вру, Витя! Верь мне!

– Ветра вроде не было…

– Какой ветер?! Это была сила, совершенно мне не знакомая… И еще… – он замолчал.

– Ну?

– Это… Я слышу голоса.

– За окном?

– Во мне, Витя, – сказал Володя сдавленным голосом.

– Так, – протянул я. – Наверно, мы все-таки напрасно открыли вторую бутылку.

– Думаешь, дело в этом? – с надеждой в голосе спросил Володя.

– А в чем же еще?

– Это не белая горячка, Витя.

– А какая?

– Это совсем другое. Голоса разные, но это… Дело говорят. И, знаешь, я их узнаю.

– Мы вчера немного поговорили о параллельных мирах… Равиль предупреждал, и Фатима с ним согласна…

– Какие миры, Витя! Какие миры! Я со своей бабой, с Калерией, не могу разобраться! Ее голос во мне не затихает!

– Она уже проснулась?

– Калерия уже два часа на работе!

– Звонит?

– Из нутра ее голос! – простонал Володя. – Из моего нутра!

– И что говорит?

– Критикует, – упавшим голосом проговорил Володя.

– По делу?

– Она всегда по делу… Что делать, Витя? Скажи, что делать, что делать?

– Приходи, у меня еще осталось немного…

– А знаешь, приду, – помолчав, решительно сказал Володя и положил трубку.

Что-то смутило меня в словах вчерашнего собутыльника, и сам еще не зная зачем, я оделся и вышел на крыльцо. И только спустившись по ступенькам, понял, зачем я здесь – мне нужно было увидеть Володины следы от крыльца к калитке.

Ребята, их не было.

Снег, выпавший вечером снег, которым я любовался ночью под круглой, белой луной, был нетронут. Ни единого следа, ни самой малой вмятины на девственно-чистой поверхности снега. Правда, в сторону соседнего участка следы были – это прошла поздним вечером моя жена с детишками, она к соседке ходила напрямик, не выходя на дорогу. И она, и детишки утром тоже шли через соседний участок, опять же минуя дорогу, так было удобнее, короче. К калитке мог идти только Володя, у него и не было другого пути – на дорогу, налево и домой.

Повторяю – его следов на снегу не было.

– Так, – сказал я, потому что ничего больше мне в голову не пришло. – Так…

С трудом отодвинув калиткой свежий слой снега, я убедился в том, что и к дороге тоже следов не было.

– Как же он вышел? – пробормотал я вслух. – Как же он оказался на дороге? Не по воздуху же, в конце концов… Неужели в самом деле неведомая сила подхватила его и пронесла над ночной Немчиновкой? До сих пор за Володей такого не наблюдалось… Так, – повторил я и вернулся в дом.

Жена уже была на работе, детишки в школе, и я без помех подготовился к приходу Володи. А что там готовиться – убрать со стола все лишнее и поставить на стол все необходимое. На это ушло пять минут, я протер стол, протер рюмки, достал из холодильника начатую вчера бутылку с настойкой, убедился, что у нас остался еще кусок холодца, хрен в баночке, да и хлеб, если срезать подсохшую корку, был вполне пригоден к употреблению.

«Конечно, я прекрасно понимаю, что ты думаешь, за кого принимаешь, какие слова обо мне произносишь соседкам», – обратился я к жене – мысленно, ребята, мысленно! Я часто к ней обращаюсь мысленно, сам и отвечаю за нее, вступаю в спор, естественно, в этом споре неизменно одерживаю верх, ведь говорю я и за себя, и за нее. Как и все мы, в общем-то, как и все мы, ребята!

«А тут и думать нечего, – услышал я, хотя нет, не услышал, я почувствовал в себе ее слова. – Пьяница ты, Витя, законченный пьяница. Спиваешься, Витя, прямо на глазах».

Ребята, я не произносил этих слов, они прозвучали, вернее, возникли во мне сами по себе. Это не мои слова, не думаю я о себе так плохо, так безнадежно. Эти слова прозвучали даже не в ушах и не в голове! Они прозвучали, простите за грубое слово, как бы в душе.

– Да ладно тебе, – вслух произнес я, пытаясь убедить себя в том, что я из великодушия проговорил о себе столь суровые слова, зная наверняка, что они несправедливы, но почему бы мне и не подурачиться от хорошего настроения, хорошего самочувствия. А как я уже говорил, чувствовал себя в это утро прекрасно, гораздо лучше, чем можно было ожидать.

«Ничего и не ладно, – возникли во мне внятные и горькие слова жены. – Отшил бы ты уже этого придурка, не понимаю, что ты в нем нашел, что вас связывает, кроме этих идиотских застолий?!»

«Это что, Володя придурок?» – подумал я с гневом.

«А кто же он? Придурок и халявщик. Скажи ему, что у тебя есть что выпить, и через десять минут он уже на нашем крыльце будет снег с ботинок обметать».

Это были не мои слова, это были не слова моей жены Людмилы, она подобного себе никогда не позволяла, она всегда к Володе относилась с большим уважением, отмечая его начитанность и хорошее воспитание. Видимо, с ней что-то произошло, если она так нехорошо заговорила о Володе… А что с ней могло произойти?

«Ладно, прекратим этот бессмысленный спор», – подумал я строго и даже мысленно брови сдвинул к переносице.

«Что, Володя, наверно, пришел», – усмешливо спросила жена, вернее прозвучал во мне ее усмешливый голос.

«Не любишь ты меня, ох, не любишь!» – попытался я шуткой закончить этот разговор. Опять же мысленно, не забывайте, ребята, мысленно.

«А за что, Витя? – печально прозвучало во мне. – Хочешь честно? У меня действительно мало чего к тебе осталось… Как-то незаметно выветрилось, испарилось, исчезло».

«Ну хоть что-то осталось?!» – вскричал я молча.

«А тебе уже достаточно и малого?» – на этот раз в ее голосе чувствовалась слеза.

«Господи! Ну не могу же я ни о чем не думать!» – взмолился я в полной панике.

«А ты давно уже ни о чем не думаешь, – безжалостно прозвенел ее голос в наступившей во мне тишине. – Кроме одного… Ты знаешь, что я имею в виду».

В окне, на фоне слепяще-белого снега мелькнуло что-то темное, движущееся. Я всмотрелся – это был Володя. Он торопился, часто перебирал ногами, похоже, состояние у него было ничуть не лучше моего. Я бросился к двери, выскочил на крыльцо и все-таки успел вовремя, Володя только притворил за собой калитку. Мне нужно было увидеть нечто важное – оставляет ли он следы на снегу.

Я облегченно перевел дух – на снегу четко отпечатывались его узенькие остроносые туфельки. Значит, неведомые силы подхватили его не навсегда, они только вчера с ним немного пошалили, когда весь он был во власти моей настойки.

– Привет, старик, – сказал он и тихонько прошмыгнул мимо меня в дом, словно опасаясь посмотреть в глаза, словно знал не то про себя, не то про меня нечто такое, о чем говорить можно не сразу, не походя и уж, конечно, не на крыльце. Если вообще об этом можно говорить.

Когда я, заперев калитку и дверь, вернулся в дом, Володя сидел уже раздетый за столом и, подперев щеки кулачками, смотрел на меня, как маленькая обезьянка из клетки – с какой-то мудрой печалью, вернее, печальной мудростью, будто что-то открылось ему или что-то перед ним разверзлось.

– Садись, старик, – сказал он. – Разговор есть.

– И у меня кое-что есть, – я кивнул в сторону бутылки посредине стола.

– Это хорошо, – кивнул Володя, не видя бутылки, не слыша меня. Я понял – он откликался просто на звуки моего голоса – есть, дескать, здесь живое существо, и уже слава богу. – Я это… Вчера… Когда от тебя вышел… Вес потерял.

– В обществе?

– В природе. А когда протрезвел, вес вернулся.

– Это со многими бывает, когда люди за ум берутся, когда с выпивкой завязывают…

– Я на потолке спал, – сказал Володя обреченно.

– Жена видела?

– Да.

– И что сказала?

– Совсем, говорит, умом тронулся, совсем одурел мужик. А ты где спал?

– Не помню. У меня простынь с резинкой по краю… Может, я под нее забрался, и меня не подняло.

– Это все багульник… Я с утра прочитал про него в энциклопедии. За ним такое водится, о нем такое мнение… Если хочешь знать, его в противогазах собирают, чтобы умом не повредиться.

– Знаю.

– Потолок – это фигня, Витя… Есть кое-что покруче, есть кое-что пострашнее.

– Голоса? – спросил я, уже догадываясь, какая неожиданность подстерегла Володю этим утром.

– Да, – кивнул он. – Значит, и тебе это знакомо… В общем, так, старик… Все рушится, все рушится, все рушится. Понимаешь, что началось… Когда моя Калерия ушла на службу, я начал к тебе собираться, чтобы поделиться, рассказать, как вечером домой добирался… Ну, сам понимаешь… Ищу носки и не могу найти. И у меня вырвалось, непроизвольно, без зла, просто чтобы что-то произнести. И я сказал, не вслух даже, Витя, не вслух! Про себя! Внутрь, как бы… «И куда эта стерва носки подевала!» Так я подумал… И вдруг слышу ее голос… Представляешь? Причем не звуки, я чувствую, что она этих слов не произносила, и я услышал ее слова не ушами, Витя, не ушами! Они возникли во мне без участия органов речи и органов слуха! Я внятно выражаюсь?

– Вполне. И что же она сказала?

– Она говорит… «В комоде, в нижнем ящике… А что касается стервы, то пусть это останется на твоей совести, дорогой. Сочтемся славою», – последние слова она вроде бы как бы хмыкнула, понимаешь, с усмешечкой такой недоброй. А я еще не врубился, я все думаю, что беседую с ней так… Ну как бы тебе объяснить…

– Мысленно, – подсказал я.

– Во-во! Мысленно. Мы же все так тихонько бормочем про себя, материмся, с кем-то там отношения выясняем, начальство посылаем на все буквы алфавита… Со мной это частенько случается, а если я еще и рюмочку пропущу… то я, можно сказать, сам с собой и не замолкаю. Это у меня уже как бы и норма.

– Как и у всех нас, – кивнул я, разливая настойку по стопкам. Володя смотрел на льющуюся жидкость почти с ужасом, но не остановил меня, не отставил свою стопку в сторону, он просто завороженно смотрел на чуть зеленоватый напиток, да, он почему-то получился слегка зеленоватым, будто я настаивал его на молодой весенней травке.

– Так вот, направляюсь я к комоду, – продолжал Володя, – выдвигаю нижний ящик и вижу родимые свои носки. И говорю так негромко, скорее даже с благодарностью, чем с гневом… Почти вслух… А может быть, вообще только подумал… Но слова были такие… «У, изменщица коварная!» Витя…

– Ну?

– Витя, и она мне отвечает… Невесело так, без вызова или гонора бабьего… «А что, говорит, Володя, мне остается… Ты сам меня к этому подтолкнул. У тебя одни забавы, – это она на выпивку намекает, – у меня другие», – это уже она про блуд свой подлый и бесстыжий.

– Так, – откликнулся я, совершенно не представляя, что еще можно сказать Володе.

– Витя, я обошел всю квартиру – может, думаю, где прячется и из своего уголка глупости мне всякие свои выдает. Нигде никого. Звоню на работу. Калерия на месте. Голос, однако, невеселый, будто она и в самом деле со мной вот так поговорила… Понимаешь, что произошло… Сама того не желая, она тайну свою похотливую и открыла.

– Ну почему сразу уж и похотливую, – возразил я. – Влюбилась, наверно. Женщина молодая, красивая, можно сказать, вся из себя… Дай бог ей здоровья и счастья, – я поднял свою стопку.

– А, знаешь, выпью! – решительно сказал Володя. – А то у меня эта способность уже сошла на нет. Я сдуру утром кофе выпил. И протрезвел. И тут же все голоса во мне и смолкли. Представляешь? Даже обидно стало, немота наступила.

– Еще поговорить хочешь?

– Хочу. Понимаешь… Ведь мы же с ней-то, с Калерией, по душам, считай, и не говорили ни разу… А тут такой случай… Как упустить? Может, другого такого и не представится… Знаешь, Витя, я и тебе советую. Ведь что получается, – маленькие обезьяньи глазки Володи действительно горели синим пламенем, – вроде и сказал все, что наболело, выплеснулся, она тоже… Ведь правду мы говорим, правду! Ее здесь нет, меня там нет, вроде и разговора между нами никакого не произошло, а все сказано, открылись мы друг дружке! Я же тебе не все сказал, о чем мы говорили, мы же все припомнили, все напряги меж нами сняли… Нам с Калерией теперь жить будет легко! Ведь мой голос в ней звучал, как ее собственная совесть, и наоборот – ее голос, это моя совесть во мне заговорила… Говорю ей, что, дескать, про ребеночка намекала… А она мне – не будет ребеночка. Почему? – спрашиваю. «Я не была уверена, что он твой, а чужого не хочу». Чей же он?! – уже ору я, не сдерживаясь, внутрь ору, в себя!

– Ну?

– А тебе-то что до этого, – отвечает она мне. Как жить дальше, Витя? Как? С одной стороны вроде легче стало, объяснились, можно сказать… А с другой? Кто выдержит такую правду? И на фиг она мне, такая правда?! На фиг?!

– Тебе больше нельзя, – сказал я, пытаясь отодвинуть стопку от Володи.

– Нет, я еще один вопрос ей не задал… Я хочу спросить – кто же этот хмырь, который в нашей с ней жизни завелся?

– А зачем? Все испортишь… Ты его иначе отбей.

– Как?!

– Делом.

– Каким делом?!

– Срамным.

Я никогда не думал, что Володя может так покраснеть. Покраснел. Сквозь его седоватую щетину вдруг проступил такой яростный румянец, что мне даже стало неловко за интимный свой совет.

– Ладно, – сказал я, – давай по глоточку. – Может, еще чего друг дружке скажете, может, чего веселого припомните… Мне с моей тоже не мешало бы кое о чем поговорить.

– Во! – вскричал Володя. – И правильно, старик, и правильно! Только так! Только вперед!

Мы бестолково чокнулись, чуть выплеснув драгоценную влагу на пальцы, но Володя даже не заметил этого, а мне было ее не жалко – бутылочка у меня в подвале еще оставалась. Мне еще со столькими людьми поговорить надо, со столькими ребятами отношения прояснить, а с одним хорошим человеком я так завяз, вернее, мы так завязли, что без потусторонних сил нам не разобраться, не сойтись, не разбежаться.

Так бывает, ребята, так бывает.

А сказать все глаза в глаза духу не хватает. Да и потом в другом дело – самые заветные и трепетные слова, произнесенные вслух, иначе звучат, иначе понимаются. А когда вроде сам с собой, со своей совестью – чего уж тут лукавить, чего дурака валять… Наверно, что-то случилось с нами, с людьми – даже когда в глаза смотрим, не верим, подвоха ждем, подлянки опасаемся, а, когда чего-то долго опасаешься, обязательно дождешься.

Хороший хмель мы в то утро с Володей поймали, никакая сливовица, никакая текила не сравнятся. Убедились – есть еще силы в этом мире, нами не освоенные, а впрочем, в нас же эти силы и заложены, вызвать их только надо, поверить в них… И Равиль всегда говорит – все изначально в человеке, а если и ждут нас еще какие-то великие открытия, то не в дальних мирах, нет, в нас же самих.

Бутылочку мы в тот день, конечно, закончили, чего уж там темнить, и славно поговорили со многими ребятами, и с женщинами поговорили, с которыми никогда бы не решились вслух, кого-то простили, кто-то нас простил…

Незаметно прошел день, наступил вечер, снова взошла луна, почти такая же круглая, как и в прошлый вечер, почти такая же белая… Володя привычно полетел к себе домой. Пролетая над крышей дома Рачишкиных, приветственно помахал мне рукой, и как-то жутковато трепетали на ветру полы его коротенькой тощеватой курточки – по пьянке он забыл застегнуть ее. А я спустился в подвал убедиться, что бутылочка с настойкой багульника стоит в укромном уголке в целости и сохранности.

Но оплошал, видимо, выпили мы с Володей маленько лишнего. Да, ребята, да, пошатнулся я и неловким движением столкнул бутылку на пол. Ну что сказать – раскололась бутылочка, пол в подвале был выложен половинками кирпича. В щели между кирпичами и ушла колдовская настойка.

– Надо же, – пробормотал я почти без сожаления.

Теперь этот год пройдет в ожидании новой весны, когда у входа в метро станции «Белорусская-радиальная» снова на несколько дней появится бабуля с пучками сухоньких, корявеньких веточек багульника. Не упустить бы, не забыть бы в суете нервной и бестолковой.

Дай бог ей здоровья!

Content

Виктор Пронин
Мент и бомжара (сборник)

Бомжара как символ справедливости

Бомжара

Опять бомжара

Бомжара возвращается

Бомжара умничает, или О пользе игры в шашки

Дело чести

Бомжара Непоседливый

Бомжара Седьмой

Золотая рама

Привет из страны Ирландии

Зелье приворотное