Алексин Анатолий Георгиевич

Макаров Валерий

Кирносов Алексей Алексеевич

Сказочные повести. Выпуск третий

Сказочные повести

Выпуск третий

А. Алексин

В Стране Вечных Каникул

Пока еще не началась сказка…

Эту дорогу я знаю наизусть, как любимое стихотворение, которое никогда не заучивал, но которое само запомнилось на всю жизнь. Я мог бы идти по ней зажмурившись, если бы по тротуарам не спешили пешеходы, а по мостовой не мчались автомашины и троллейбусы…

Иногда по утрам я выхожу из дому вместе с ребятами, которые в ранние часы бегут той самой дорогой. Мне кажется, что вот-вот сейчас из окна высунется мама и крикнет мне вдогонку с четвертого этажа: «Ты забыл на столе свой завтрак!» Но теперь я уже редко что-нибудь забываю, а если бы и забыл, не очень-то прилично было бы догонять меня криком с четвертого этажа: ведь я уже давно не школьник.

Помню, однажды мы с моим лучшим другом Валериком сосчитали зачем-то количество шагов от дома до школы. Теперь я делаю меньше шагов: ноги у меня стали длиннее. Но путь продолжается дольше, потому что я уже не могу, как раньше, мчаться сломя голову. С возрастом люди вообще чуть-чуть замедляют шаги, и чем человек старше, тем меньше ему хочется торопиться.

Я уже сказал, что часто по утрам иду вместе с ребятами дорогой моего детства. Я заглядываю в лица мальчишкам и девчонкам. Они удивляются: «Вы кого-нибудь потеряли?» А я и в самом деле потерял то, что уже невозможно найти, отыскать, но и забыть тоже невозможно: свои школьные годы.

Впрочем, нет… Они не стали только воспоминанием — они живут во мне. Хотите, они заговорят? И расскажут вам много разных историй?.. Или лучше одну историю, но такую, какая, я уверен, не случалась ни с кем из вас никогда!

Самый необычайный приз

В ту далекую пору, о которой пойдет речь, я очень любил… отдыхать.

И хотя к двенадцати годам я вряд ли успел от чего-нибудь слишком уж сильно устать, но я мечтал, чтобы в календаре все поменялось: пусть в дни, которые сверкают красной краской (этих дней в календаре так немного!), все ходят в школу, а в дни, которые отмечены обыкновенной черной краской, развлекаются и отдыхают. И тогда можно будет с полным основанием сказать, мечтал я, что посещение школьных занятий — это для нас настоящий праздник!

На уроках я до того часто надоедал Мишке-будильнику (отец подарил ему огромные старые часы, которые тяжело было носить на руке), что Мишка сказал однажды:

— Не спрашивай меня больше, сколько осталось до звонка: каждые пятнадцать минут я буду понарошку чихать.

Так он и делал.

Все в классе решили, что у Мишки «хроническая простуда», а учительница даже принесла ему какой-то рецепт. Тогда он перестал чихать и перешел на кашель: от кашля ребята все же не так сильно вздрагивали, как от оглушительного Мишкиного «апчхи!».

За долгие месяцы летних каникул многие ребята просто уставали отдыхать, но я не уставал. С первого сентября я уже начинал подсчитывать, сколько дней осталось до зимних каникул. Эти каникулы нравились мне больше других: они, хоть и были короче летних, но зато приносили с собой елочные праздники с Дедами-Морозами, Снегурочками и нарядными подарочными пакетами. А в пакетах были столь любимые мною в ту пору пастила, шоколад и пряники. Если б мне разрешили есть их три раза в день, вместо завтрака, обеда и ужина, я согласился бы сразу, не задумываясь ни на одну минуту!

Задолго до праздника я составлял точный список всех наших родственников и знакомых, которые могли достать билеты на Елку. Дней за десять до первого января я начинал звонить.

— С Новым годом! С новым счастьем! — говорил я двадцатого декабря.

— Уж очень ты рано поздравляешь, — удивлялись взрослые.

Но я-то знал, когда надо поздравлять: ведь билеты на Елку везде распределялись заранее.

— Ну, а как ты заканчиваешь вторую четверть? — неизменно интересовались родные и знакомые.

— Неудобно как-то говорить о самом себе… — повторял я фразу, услышанную однажды от папы.

Из этой фразы взрослые почему-то немедленно делали вывод, что я — круглый отличник, и завершали нашу беседу словами:

— Надо бы тебе достать билет на Елку! Как говорится, кончил дело — гуляй смело!

Это было как раз то, что нужно: гулять я очень любил!

Но вообще-то мне хотелось немного изменить эту известную русскую поговорку — отбросить два первых слова и оставить только два последних: «Гуляй смело!»

Ребята в нашем классе мечтали о разном: строить самолеты (которые тогда еще называли аэропланами), водить по морям корабли, быть шоферами, пожарниками и вагоновожатыми… И только я один мечтал стать массовиком. Мне казалось, что нет ничего приятней этой профессии: с утра до вечера веселиться самому и веселить других! Правда, все ребята открыто говорили о своих мечтах и даже писали о них в сочинениях по литературе, а я о своем заветном желании почему-то умалчивал. Когда же меня в упор спрашивали: «Кем ты хочешь стать в будущем?» — я каждый раз отвечал по-разному: то летчиком, то геологом, то врачом. Но на самом деле я все-таки мечтал стать массовиком!

Мама и папа очень много размышляли о том, как меня правильно воспитывать. Я любил слушать их споры на эту тему. Мама считала, что «главное — это книги и школа», а папа неизменно напоминал, что именно физический труд сделал из обезьяны человека и что поэтому я прежде всего должен помогать взрослым дома, во дворе, на улице, на бульваре и вообще всюду и везде. Я с ужасом думал, что, если когда-нибудь мои родители наконец договорятся между собой, я пропал: тогда мне придется учиться только на пятерки, с утра до вечера читать книги, мыть посуду, натирать полы, бегать по магазинам и помогать всем, кто старше меня, таскать по улицам сумки. А в то время почти все в мире были старше меня…

Итак, мама и папа спорили, а я не подчинялся кому-нибудь одному, чтобы не обидеть другого, и делал все так, как хотел сам.

Накануне зимних каникул беседы о моем воспитании разгорались особенно жарко. Мама утверждала, что размеры моего веселья должны находиться в «прямой пропорциональной зависимости от отметок в дневнике», а папа говорил, что веселье должно быть в такой же точно зависимости от моих «трудовых успехов». Поспорив между собой, оба они приносили мне по билету на елочные представления.

Вот с одного такого представления все и началось…

Я хорошо запомнил тот день — последний день зимних каникул. Мои друзья уже просто рвались в школу, а я не рвался… И хотя из Елок, на которых я побывал, вполне можно было бы образовать небольшой хвойный лесок, я пошел на очередной утренник — в Дом культуры медицинских работников. Медицинским работником была сестра мужа маминой сестры; и хотя ни раньше, ни сейчас я бы не мог точно сказать, кем она мне приходится, билет на медицинскую Елку я получил.

Войдя в вестибюль, я поднял голову и увидел плакат:

ПРИВЕТ УЧАСТНИКАМ КОНФЕРЕНЦИИ

ПО ПРОБЛЕМАМ БОРЬБЫ ЗА ДОЛГОЛЕТИЕ!

А в фойе висели диаграммы, показывающие, как было написано, «рост снижения смертности в нашей стране». Диаграммы были весело обрамлены разноцветными лампочками, флажками и мохнатыми хвойными гирляндами.

Меня тогда, помнится, очень удивило, что кого-то серьезно занимают «проблемы борьбы за долголетие»: я не представлял себе, что моя жизнь может когда-нибудь кончиться. А мой возраст приносил мне огорчения только тем, что был слишком мал. Если незнакомые люди интересовались, сколько мне лет, я говорил, что тринадцать, потихоньку накидывая годик. Сейчас я уже ничего не прибавляю и не убавляю. А «проблемы борьбы за долголетие» не кажутся мне уж столь непонятными и ненужными, как тогда, много лет назад, на детском утреннике…

Среди диаграмм, на фанерных щитах, были написаны разные советы, необходимые людям, которые хотят подольше прожить. Я запомнил лишь совет о том, что надо, оказывается, поменьше седеть на одном месте и побольше двигаться. Я запомнил его для того, чтобы пересказать своим родителям, которые то и дело повторяли: «Хватит тебе носиться по двору! Хоть бы посидел немножко на одном месте!» А сидеть-то, оказывается, как раз и ненужно! Потом я прочитал большой лозунг: «Жизнь есть движение!» — и помчался в большой зал, чтобы принять участие в велосипедных гонках. В тот миг я, конечно, не мог предположить, что это спортивное соревнование сыграет совершенно неожиданную роль в моей жизни.

Нужно было сделать три стремительных круга на двухколесном велосипеде по краю зрительного зала, из которого были убраны все стулья. И хотя старики редко бывают спортивными судьями, но тут судьей был Дед-Мороз. Он стоял, словно на стадионе, с секундомером в руке и засекал время каждого гонщика. Точней сказать, он держал секундомер в нарядных серебристо-белых рукавицах. И весь был нарядный, торжественный: в тяжелой красной шубе, прошитой золотыми и серебряными нитками, в высокой красной шапке с белоснежным верхом и с бородой, как полагается, до самого пояса.

Обычно везде, и даже на праздничных утренниках, у каждого из моих друзей было какое-то свое особое увлечение: один любил скатываться вниз с деревянной горки — и делал это столько раз подряд, что за несколько часов успевал протереть штаны; другой не вылезал из кинозала, а третий стрелял в тире до тех пор, пока ему не напоминали, что и другие тоже хотят пострелять. Я успевал испытать все удовольствия, на которые давал право пригласительный билет: и съехать с горки, и промахнуться в тире, и выловить металлическую рыбку из аквариума, и покружиться на карусели, и разучить песню, которую все уже давно знали наизусть.

Поэтому на велосипедные гонки я явился немного утомленным — не в лучшей форме, как говорят спортсмены. Но когда я услышал, как Дед-Мороз громко провозгласил: «Победитель получит самый необычайный приз за всю историю новогодних елок!» — силы ко мне вернулись и я почувствовал себя абсолютно готовым к борьбе.

До меня по залу пронеслись девять юных гонщиков, и время каждого было громогласно, на весь зал, объявлено Дедом-Морозом.

— Десятый — и последний! — объявил Дед-Мороз.

Его помощник — массовик дядя Гоша подкатил ко мне облезлый двухколесный велосипед. До сих пор я помню все: и что верхняя крышечка звонка была оторвана, и что на раме облупилась зеленая краска, и что в переднем колесе не хватало спиц.

— Старый, но боевой конь! — сказал дядя Гоша.

Дед-Мороз выстрелил из самого настоящего стартового пистолета — и я нажал на педали…

Катался я на велосипеде не очень хорошо, но в моих ушах все время звучали слова Деда-Мороза: «Самый необычайный приз за всю историю новогодних елок!»

Эти слова подгоняли меня: ведь, пожалуй, никто из участников этого соревнования не любил получать подарки и призы так сильно, как любил я! И к «самому необычайному призу» я примчался быстрее всех остальных. Дед-Мороз взял мою руку, которая утонула в его рукавице, и высоко поднял ее, как поднимают руки победителей боксерских соревнований.

— Объявляю победителя! — произнес он так громко, что услышали все дети медицинских работников во всех залах Дома Культуры.

Сразу же рядом появился массовик дядя Гоша и своим вечно радостным голосом воскликнул:

— Давайте поприветствуем, ребята! Давайте поприветствуем нашего рекордсмена!

Он захлопал, как всегда, так настоятельно, что сразу же потянул за собой аплодисменты со всех концов зала. Дед Мороз взмахнул рукой и установил тишину:

— Я не только объявляю победителя, но и награждаю его!

— Чем?.. — нетерпеливо поинтересовался я.

— О, ты даже представить себе не можешь!

В голосе Деда-Мороза мне почудилось что-то странное: он говорил как волшебник, уверенный, что может сделать необычайное, сотворить чудо — и поразить всех! И я не ошибся…

— В сказках чародеи и волшебники просят обычно задумать три заветных желания, — продолжал Дед-Мороз. — Но мне кажется, что это слишком много. Ты же установил велосипедный рекорд только один раз, и я выполню одно твое желание! Но зато — любое!.. Подумай хорошенько, не торопись.

Я понял, что такой случай представляется мне первый и последний раз в жизни. Я мог попросить, чтобы мой лучший друг Валерик остался моим лучшим другом навсегда, на всю мою жизнь! Я мог попросить, чтобы контрольные работы и домашние задания учителей выполнялись сами собой, без всякого моего участия. Я мог попросить, чтобы папа не заставлял меня бегать за хлебом и мыть посуду! Я мог попросить, чтобы вообще эта посуда мылась сама собой или никогда не пачкалась. Я мог попросить…

Одним словом, я мог попросить все что угодно. И если бы я знал, как в дальнейшем сложится моя жизнь и жизнь моих друзей, я бы, наверно, попросил о чем-нибудь очень важном для себя и для них. Но в тот момент я не мог заглянуть вперед, сквозь годы, а мог только поднять голову — и увидеть то, что было вокруг сияющую елку, сияющие игрушки и вечно сияющее лицо массовика дяди Гоши.

— Чего же ты хочешь? — спросил Дед-Мороз.

И я ответил.

— Пусть всегда будет Елка! И пусть никогда не кончаются эти каникулы!..

— Ты хочешь, чтобы всегда было так же, как сегодня?

Как на этой Елке? И чтобы никогда не кончались каникулы?

— Да. И чтобы все меня развлекали…

Последняя моя фраза звучала не очень хорошо, но я подумал: «Если он сделает так, чтобы все меня развлекали, тогда, значит, и мама, и папа, и даже учителя должны будут доставлять мне одни только удовольствия. Не говоря уже обо всех остальных…»

Дед-Мороз ничуть не удивился:

— Хорошо, эти желания вполне можно посчитать за одно. Я сделаю так, чтобы каникулы и развлечения для тебя никогда не кончались!

— И для Валерика тоже! — поспешно добавил я.

— Кто это… Валерик? — спросил Дед-Мороз.

— Мой лучший друг!

— А может быть, он вовсе не хочет, чтобы эти каникулы длились вечно?

Он об этом меня не просил.

— Я сейчас сбегаю вниз… Позвоню ему из автомата и узнаю: хочет он или нет.

— Если ты еще вдобавок попросишь у меня деньги на автомат, то это и будет считаться исполнением твоего желания: ведь оно может быть только одно! — сказал Дед-Мороз. — Хотя… скажу тебе по секрету: я теперь должен выполнять и другие твои просьбы!

— Почему?

— О, не торопись! Со временем узнаешь! Но эту просьбу я выполнить не могу: твой лучший друг не участвовал в велосипедных гонках и не завоевал первого места. За что же я должен награждать его самым необычайным призом?

Я не стал спорить с Дедом-Морозом: с волшебником спорить не полагается.

К тому же я решил, что мой лучший друг Валерик — гипнотизер и правда не захочет, чтобы каникулы никогда не кончались…

Почему гипнотизер? Сейчас расскажу вам…

Однажды в пионерлагере, где мы летом были с Валериком, вместо киносеанса устроили «сеанс массового гипноза».

— Спать! Спать! Спать!.. — замогильным голосом произносил со сцены бледный гипнотизер.

— Это какое-то шарлатанство! — на весь зал воскликнула старшая пионервожатая. И первая в зале уснула…

А потом уснули и все остальные. Только один Валерик продолжал бодрствовать. Тогда гипнотизер разбудил нас всех и объявил, что у Валерика очень сильная воля, что он сам, если захочет, сможет диктовать эту свою волю другим и, наверно, при желании сумеет сам стать гипнотизером, дрессировщиком и укротителем. Все очень удивились, потому что Валерик был невысоким, худеньким, бледным и даже в лагере летом совсем не загорел.

Я, помню, решил немедленно использовать могучую волю Валерика в своих интересах.

— Мне сегодня нужно учить теоремы по геометрии, потому что завтра меня могут вызвать к доске, — сказал я ему в один из первых дней нового учебного года. — А мне очень хочется идти на футбол… Продиктуй мне свою волю: чтобы сразу расхотелось идти на стадион и захотелось зубрить геометрию!

— Пожалуйста, — сказал Валерик. — Попробуем. Смотри на меня внимательно: в оба глаза! Слушай меня внимательно: в оба уха!

И начал диктовать мне свою волю… Но через полчаса я все равно отправная на футбол. А на другой день, сказал своему лучшему другу:

— Я не поддался гипнозу — значит, и у меня тоже сильная воля?

— Сомневаюсь, — ответил Валерик.

— Ага, если ты не поддаешься, то это из-за сильной юли, а если я не поддаюсь, то это ничего не значит? Да?

— Извини, пожалуйста… Но, по-моему, это так.

— Ах, это так? А может быть, и ты вовсе никакой не гипнотизер? И не дрессировщик? Вот докажи мне свою силу: усыпи сегодня на уроке нашу учительницу, чтобы она не смогла меня вызвать к доске.

— Извини… Но если я начну ее усыплять, могут уснуть и все остальные.

— Понятно. Тогда просто продиктуй ей свою волю: пусть она оставит меня в покое! Хотя бы на сегодняшний день…

— Хорошо, постараюсь.

И он постарался… Учительница раскрыла журнал и сразу же назвала мою фамилию, но потом подумала немного и сказала:

— Нет… пожалуй, сиди на месте. Лучше послушаем сегодня Парфенова.

Мишка-будильник поплелся к доске. А я с того самого дня твердо поверил, что мой лучший друг — настоящий укротитель и гипнотизер.

Сейчас Валерик уже не живет в нашем городе… А мне все кажется, что вот-вот раздадутся три торопливых, словно догоняющих друг друга, звонка (так всегда звонил только он!). А летом я вдруг ни с того ни с сего высовываюсь в окно: мне кажется, что со двора меня, как прежде, зовет негромкий Валеркин голос: «Эй, иностранец!.. Петька-иностранец!» Не удивляйтесь, пожалуйста: так меня звал Валерик, а почему — в свое время узнаете.

С годами я стал замечать, что дружба очень часто связывает людей с разными и даже противоположными характерами. Сильный хочет поддержать бесхарактерного, словно бы поделиться с ним своей волей и мужеством; добрый хочет отогреть чье-то холодное, черствое сердце; настойчивый хочет заразить своим упорством легкомысленного и увлечь его за собой…

Валерик тоже пытался вести меня за собой, но я то и дело терял его след и сбивался с дороги. Ведь это он, к примеру, заставил меня заниматься в школе общественной работой: быть членом санитарного кружка. В те предвоенные годы часто объявлялись учебные воздушные тревоги.

Члены нашего кружка надевали противогазы, выбегали с носилками во двор и оказывали первую помощь «пострадавшим». Я очень любил быть «пострадавшим»: меня заботливо укладывали на носилки и тащили по лестнице на третий этаж, где был санитарный пункт.

Мне тогда и в голову не приходило, что скоро, очень скоро нам придется услышать сирены настоящей, не учебной тревоги, и дежурить на крыше своей школы, и сбрасывать оттуда фашистские зажигалки. Я и представить себе не мог, что мой город когда-нибудь оглушат разрывы фугасных бомб…

Я не знал обо всем этом в тот день, на сверкающем Елочном празднике: ведь сети бы мы обо всех бедах узнавали заранее, тогда вообще не могло бы быть на свете никаких праздников.

Дед-Мороз торжественно объявил:

— Выполняю твое желание: ты получишь путевку в Страну Вечных Каникул!

Я быстро протянул руку. Но Дед-Мороз опустил ее:

— В сказке путевок на руки не выдают! И пропусков не выписывают. Все произойдет само собой. С завтрашнего утра ты очутишься в Стране Вечных Каникул!

— А почему не сегодня? — нетерпеливо спросил я.

— Потому что сегодня ты можешь отдыхать и развлекаться без всякой помощи волшебной силы: каникулы ведь еще не кончились. Но завтра все пойдут в школу, а для тебя каникулы будут продолжаться!..

Троллейбус идет «в ремонт»

На следующий день чудеса начались прямо с утра: не зазвонил будильник, который я накануне завел и, как всегда, поставил на стуле возле кровати.

Но я все равно проснулся. Вернее сказать, я не спал с самой полуночи, ожидая своего предстоящего отъезда в Страну Вечных Каникул. Но никто оттуда за мной не приезжал… Просто вдруг промолчал будильник. А потом ко мне подошел папа и строго произнес:

— Немедленно перевернись на другой бок, Петр! И продолжай спать!..

Это сказал папа, который был за «беспощадное трудовое воспитание», который всегда требовал, чтобы я вставал раньше всех и чтобы не мама готовила мне утренний завтрак, а я сам готовил завтрак для себя и для всей нашей семьи.

А потом мама грозно добавила:

— Не вздумай, Петр, пойти в школу. Смотри у меня!

И это сказала мама, которая считала, что «каждый день, проведенный в школе, — крутая ступенька вверх».

Как-то однажды я для интереса подсчитал все дни, проведенные мною в школе, начиная с первого класса…

Получилось, что по этим маминым ступенькам я забрался уже очень высоко. Так высоко, что мне все, абсолютно все должно было быть видно и все на свете понятно.

Обычно по утрам Валерик, который жил этажом выше, сбегая вниз, давал три торопливых звонка в нашу дверь. Он не дожидался, пока я выйду на лестницу, он продолжал мчаться вниз, а я догонял его уже на улице. В то утро Валерик не позвонил…

Чудеса продолжались.

Все, словно заколдованные Дедом-Морозом, пытались удержать меня дома, не пустить в школу.

Но как только родители ушли на работу, я вскочил с кровати и заторопился…

«Вот, может быть, выйду сейчас, а у подъезда меня поджидает какое-нибудь сказочное средство передвижения! — мечтал я. — Нет, не ковер-самолет: всюду пишут, что он для новых сказок уже устарел. А какая-нибудь ракета или гоночный автомобиль! И унесут они меня… И все ребята это увидят!»

Но у подъезда стояло только старое грузовое такси, из которого выгружали мебель. Не на нем же мне предстояло унестись в сказочную страну!

Я пошел к школе той самой дорогой, по которой мог бы идти зажмурившись… Но я не зажмуривался — я глядел по сторонам во все глаза, ожидая, что вот-вот ко мне подкатит что-нибудь такое, перед чем весь наш городской транспорт просто замрет от изумления.

Вид у меня, вероятно, был очень странный, но никто из ребят ни о чем не спрашивал. Они вообще не замечали меня.

И в этом тоже было что-то новое и непонятное. Тем более, что в тот первый день после зимних каникул все должны были просто завалить меня вопросами: «Ну, сколько раз был на Елках? Раз двадцать успел? А сколько ты съел подарков?..»

Но в то утро никто не шутил. «Не узнают они меня, что ли?» — подумал я. На миг мне стало обидно, что они вроде бы отделили меня от себя, — захотелось вместе с ними дойти до школы, войти в класс… Но я уже входил туда много лет подряд, а в Стране Вечных Каникул я еще не был ни разу! И я снова стал оглядываться и прислушиваться: не шуршит ли шинами, еле касаясь асфальта, гоночный автомобиль? Не спускается ли воздушный корабль, летающий по маршруту «Земля — Страна Вечных Каникул»?

На перекрестке, возле светофора, стояло много разных машин, но среди них не было ни одного гоночного автомобиля и ни одного воздушного корабля…

Мне нужно было пересечь улицу и затем свернуть в переулок налево.

Я уже шагнул на мостовую, стараясь ступать как можно легче: если меня вдруг подхватит какая-нибудь волшебная сила, пусть ей будет не очень трудно оторвать меня от земли! И вдруг услышал над самым своим ухом свисток. «Ага, предупреждающий сигнал!» — обрадовался я. Обернулся — и увидел милиционера.

Высунувшись по самый пояс из своего «стакана», он кричал:

— Не туда идешь! Заблудился, что ли? Остановка направо!

— Какая остановка?

Но уже в следующее мгновение я понял, что милиционер — это переодетый в синюю форму посланец Деда-Мороза. Волшебной палочкой, перевоплотившейся в полосатый милицейский жезл, он, конечно, указывал мне будущую остановку или, вернее сказать, посадочную площадку того самого… что должно было прилететь за мной и умчать в Страну Вечных Каникул.

Я быстро пошел к столбу, возле которого, как у мачты с флагом (полотнище заменял прямоугольный плакатик — «Остановка троллейбуса»), выстроилась довольно-таки длинная очередь.

И прямо тут же, словно еле-еле дождавшись моего прихода, подкатил троллейбус, у которого впереди и на боку вместо номера было написано: «В ремонт!» Он был пустой, только в кабине склонился над своей огромной баранкой водитель, и сзади, возле слегка подмороженного окна, подпрыгивала на своем служебном месте, как всегда спиной к тротуару, кондукторша в платке. В те годы людям доверяли не так сильно, как сейчас, и троллейбусов без кондуктора еще не было.

Когда пустой троллейбус остановился и раздвинулись задние дверки-гармошки, кондукторша высунулась и обратилась не к очереди, а лично ко мне (ко мне одному!):

— Садись, дорогой! Добро пожаловать!

Я изумленно отшатнулся в сторону: никогда я еще не слышал, чтобы кондукторша так разговаривала с пассажирами.

— Сейчас не моя очередь, — сказал я.

— А им с тобой не по дороге! — Кондукторша указала на людей, выстроившихся возле столба. — У них — другой маршрут.

— Но мне не нужно «в ремонт»…

Конечно, кондукторша эта была не просто кондукторшей, потому что очередь не произнесла ни звука и потому что под ее взглядом я все-таки покорно залез в пустой троллейбус. Двери-гармошки с легким стуком захлопнулись за моей спиной.

— Но ведь он же идет… в ремонт, — повторил я, обводя лазами пустой вагон. — А мне — в Страну Вечных Каникул…

— Не тревожься, хороший ты мой!

С доброй кондукторшей, как и с Дедом-Морозом, как и с милиционером, высунувшимся из «стакана», спорить было бесполезно: они знали все лучше меня!

«Если бы все кондукторши были такими ласковыми, как эта, — думал я, — люди бы просто не вылезали из трамваев и троллейбусов! Так бы и катались целый день по городу!»

У кондукторши на ремне болталась сумка с билетами. Я стал шарить в кармане брюк, где лежали деньги на завтрак.

— Если ты заплатишь и возьмешь билет, — строго предупредила кондукторша, — контролер оштрафует тебя!

Все было наоборот! Все было как в сказке! Или вернее сказать: все было в сказке. В самой настоящей!..

Хоть я ехал в Страну Вечных Каникул не в быстроходном автомобиле и не на воздушном корабле, но зато бесплатно и один в целом троллейбусе! Я сел на заднее сиденье, поближе к дверям-гармошкам.

— Тебя не трясет? — заботливо спросила кондукторша. — Ты ведь можешь сидеть где угодно: хоть впереди, хоть на моем кондукторском сиденье! Для этого тебе и подали отдельный троллейбус!

— Я люблю немного потрястись, — ответил я. — Так приятно подскакивать на одном месте!..

— Лишь бы тебе это доставляло удовольствие! — сказала кондукторша.

И я остался на своем заднем сиденье: мне было как-то неловко разгуливать по троллейбусу и пересаживаться с места на место.

— Первая остановка — твоя! — предупредила кондукторша.

Пустой троллейбус по-стариковски дергался и трясся сильней, чем всегда, но мне казалось, однако, что все в нем было исправно, и непонятно было, зачем он катил «в ремонт». Вскоре он притормозил, остановился.

— До свидания, милый! — сказала кондукторша.

Я спрыгнул на тротуар. И увидел прямо перед собой Дом культуры медицинских работников. О чудо! На нем тоже висели дощечки со словом «Ремонт». Но не было ни строительных лесов, ни мусора, без которых не может быть никакого настоящего ремонта.

«Должно быть, это просто такой пароль», — решил я.

И, когда навстречу мне из дверей Дома культуры неожиданно выскочил массовик дядя Гоша, я коротко и таинственно произнес:

— Ремонт!

— Что, что? — переспросил дядя Гоша. — Не понимаю…

Дядю Гошу я знал давно: он выступал на многих Елках.

И мы с ребятами давно уже наградили его непривычным прозвищем из целых двух слов: «Давайте поприветствуем!» У него было вечно сияющее лицо, вечно радостный голос, и мне казалось, что в жизни у него вообще не может быть никаких горестей, печалей и бед.

Хоть сейчас дядя Гоша появился на улице без пальто и шапки, голос его был все так же весел и бодр:

— Пожалуйте в Страну Вечных Каникул!

И я вошел в просторный вестибюль Дома культуры — туда, где еще накануне собирались сотни нарядных ребят, пришедших на Елку. Сейчас я был в сверкающем, обрамленном гирляндами и флажками вестибюле один-одинешенек.

А на лестнице, как и вчера, стояли лисы, зайцы, медведи и целый духовой оркестр.

— Давайте поприветствуем юного каникуляра! — воскликнул дядя Гоша.

— Кого?! — не понял я.

— Юные жители Страны Вечных Каникул называются каникулярами и каникулярками, — объяснил дядя Гоша.

— А где же они — каникуляры и каникулярки?

— Никого нет… Все население на данном этапе состоит из тебя одного!

— А где просто эти… которые были вчера? Ну, юные зрители?

Дядя Гоша виновато развел руками:

— Все в школе. Учатся… — И он снова воскликнул: — Давайте поприветствуем нашего единственного юного каникуляра!

И оркестр грянул торжественный марш, хоть я был одним-единственным зрителем, пришедшим на праздник. Марш гремел гораздо громче, чем накануне, потому что звуки его разносились по совершенно пустому вестибюлю.

А потом с белокаменной лестницы навстречу мне ринулись переодетые зверями артисты…

Я обомлел. Это было уже слишком. Это было чересчур даже для сказки.

Чемпион, рекордсмен, победитель!

Но, впрочем, я тут же оправился от смущения. В ту пору я вообще редко смущался и всегда очень быстро приходил в себя.

Ликующий голос массовика дяди Гоши помог мне овладеть собой. Накануне я попросил Деда-Мороза: «Пусть всегда будет Елка!» — и массовик вел утренник по той же самой программе, что и вчера, не меняя ни одного слова. Поэтому ко мне он обращался во множественном числе: «Сейчас вы, друзья, подниметесь в большой зал!» И я поднимался. «Сейчас вы, друзья, посмотрите акробатический номер!» И я смотрел.

Я был горд тем, что меня называют так уважительно: «Вы, друзья!» Мне очень хотелось, чтобы рядом очутился Валерик и услышал, с каким почтением обращается ко мне сам главный помощник Деда-Мороза. Но потом я сообразил, что, если бы Валерик очутился рядом, тогда в обращении «Вы, друзья»! уже не было бы ничего удивительного: ведь нас и в самом деле было бы двое!

Дядя Гоша был мастером своего дела: обращался ко мне в прозе и стихах, которые сочинял сам. Последнюю стихотворную строку он обычно не дочитывал до конца — он таинственно умолкал, чтобы рифму угадали сами юные зрители.

В то утро дядя Гоша воскликнул:

Ну, а сейчас с огромным чувством

Мы познакомимся с…

— Искусством! — угадал я.

— Хорошо, хорошо! Тоже будешь поэтом! — похвалил меня дядя Гоша.

И сразу начался концерт… Мне казалось, что песен и танцев в то утро было гораздо больше, чем накануне, потому что раньше они как бы распределялись на сотни юных зрителей, а в то утро доставались мне одному. И я был просто в восторге!

«Все ребята сейчас сидят в классе, — радовался я, — зубрят, потеют у доски. А я — снова на Елочном празднике, как их полномочный представитель, или, сокращенно говоря, полпред!»

Для меня одного пели певцы, и аккомпанировали аккомпаниаторы, и танцевали танцоры. Потом артисты кланялись (тоже мне одному!) и ждали, пока я аплодисментами попрошу их исполнить что-нибудь еще. Но я хлопать не торопился… Я на несколько мгновений задумывался, как бы размышляя над увиденным и услышанным, а затем уже аплодировал. Разным артистам я хлопал по-разному — одним погромче, другим потише, чтобы все видели, что у меня есть свой вкус и свои взгляды на искусство.

Потом дядя Гоша вновь перешел на стихи:

Ну, а сейчас с большим задором

Все будем петь!

Что значит…

— Хором! — подхватил я.

И мне действительно пришлось петь, потому что это входило в программу утренника. На несколько минут я даже пожалел, что со мной рядом не было, как вчера, других школьников и школьниц, потому что петь «хором» одному очень трудно. Особенно, если у человека такой ужасный слух, как у меня. Накануне голоса ребят как бы заслоняли собой мой голос, но в то утро заслонять было некому…

И я запел. Песня была очень длинной, и я не мог остановиться посредине, потому что мне аккомпанировал целый оркестр. Все шло по вчерашней программе, и поэтому, когда я, наконец, закрыл рот, зайцы, медведи и лисы захлопали мне очень громко, как и полагалось.

А сам массовик опять перешел на рифмы: Собирайся, весь народ, Собирайся в…

— Хоровод! — угадал я.

И один пошел «хороводом» вокруг елки. Это тоже было не очень приятно, но все же легче, чем петь.

Зато потом грянул туш, и появился Дед-Мороз в окружении своей свиты.

Впереди на легких серебристых роликах кружилась Снегурочка. Она подкатила прямо ко мне, и я взволнованно вскочил со своего места, потому что она была внучкой Деда-Мороза, а внучка волшебника, конечно, и сама тоже хоть немного волшебница.

— Дедушка поручил мне оформлять прописку в Стране Вечных Каникул. Но до сих пор я была без всякой работы: прописывать было некого! — сказала она. — У тебя есть паспорт?

Она спросила это так деловито, словно была паспортисткой из нашего домоуправления.

— Пока еще нету… — ответил я.

— Тогда мне некуда поставить штамп о прописке, — сказала она.

— Меня при рождении, кажется, вписали в мамин паспорт, — тихо сообщил я.

— Но туда я не могу поставить свой штамп, — возразила Снегурочка, — ведь твоя мама не выразила желания быть жительницей Страны Вечных Каникул. Ты — первый каникуляр в вашей семье, и во всей вашей школе, и во всем вашем городе…

— А как же тогда быть? — пробормотал я.

— Ничего! Считай, что ты все равно прописан. Мы отметим это в твоем пригласительном билете. Билет-то хоть у тебя есть?

Я протянул свой измятый и замусоленный вчерашний билет, где был уже оторван корешок с заветным словом: «Подарок». Снегурочка повертела билет в руках, что-то пошептала, на миг крепко зажала его между ладонями и вернула мне. Я взглянул на билет — и увидел новое чудо: билет стал новеньким, даже вновь запах типографской краской. Корешок с «Подарком» опять был на своем месте, а наверху красовался прямоугольный штамп, на котором было написано: «Прописан постоянно. По адресу: Страна Вечных Каникул».

— В конце утренника дай билет на подпись Деду-Морозу, — сказала Снегурочка. — Без его подписи недействительно.

И Снегурочка-паспортистка умчалась на своих легких серебристых роликах.

Дед-Мороз, как и накануне, встал в центре зала с секундомером в руке, будто судья на стадионе, и объявил соревнования «Кто всех быстрее? Кто всех ловчее? Кто всех умнее?»

Снова ко мне подвели под уздцы «старого, но боевого коня» — облезлый зеленый велосипед (должно быть, дядя Гоша возил его с Елки на Елку), я опять взобрался на кожаное седло и нажал на педали. Но, на этот раз я не очень торопился — мне было ясно, что я все равно буду «всех быстрее», потому что соревновался я сам с собой.

Я ехал счастливый, заранее видя себя двукратным велосипедным чемпионом медицинской Елки. «Как это здорово: быть абсолютно уверенным в своей победе! — думал я, от удовольствия совсем уже замедляя ход. — Никто не может меня догнать и обойти!»

О спортсменах-гонщиках в газетах часто пишут примерно так: «У них не оставалось времени ни для каких мыслей, кроме одной: „К финишу! Скорей к финишу!..“» А у меня для мыслей времени было вполне достаточно. И я размышлял о том, какие призы вручит мне Дед-Мороз за то, что я бесспорно окажусь «всех быстрее, всех ловчее и всех умнее». И еще я думал: «Ведь праздник идет точно так, как вчера… Может, и подарков в конце принесут столько же? А получать их буду я один!»

Размечтавшись, я подъехал к финишу на самой медленной скорости. Сразу же было объявлено, что я «быстрее всех», и мне был вручен победный приз. Конечно, не такой, как накануне. Самый необычайный приз может быть вручен только один раз, иначе он не был бы «самым необычайным».

На этот раз Дед-Мороз вручил мне красивый бумажный пакет, раскрашенный в красный и зеленый цвета. Я заглянул внутрь и с радостью увидел, что в пакете мои любимые белые и розовые брусочки пастилы, шоколадная медаль в золотой обертке и мятные пряники.

Я успел засунуть в рот одну конфету, откусить кусочек сладкой коричневой медали и ощутить во рту охлаждающий, словно зубной порошок, вкус мяты: в конце концов, спортсмен должен подкрепить свои силы после одного ответственного состязания и накануне другого!

— Кто всех ловчее?! — провозгласил Дед-Мороз.

И я вышел вперед, готовый вновь ринуться в соревнование с самим собой!

Нужно было запомнить, где дядя Гоша расставил три металлических кольца, и потом с завязанными глазами пролезть или прыгнуть сквозь кольца, как через тоннель, не задев их и не стронув с места.

Дядя Гоша вообще очень любил, чтобы юные зрители закрывали или завязывали глаза: в эти-то минуты он и совершал все самое загадочное и чудесное. «Вы видите: я — в черной куртке! — восклицал дядя Гоша. — Теперь закройте глаза! Откройте!.. Я — уже в красной!.. Закройте глаза! — командовал он. — Теперь быстро откройте! Вот и зажглась наша зеленая красавица!»

Мальчишки редко подчинялись дяде Гоше или закрывали только один раз.

Поэтому они видели, что массовик просто сбрасывал одну куртку, под которой была другая. Но зато они улавливали и тот в самом деле прекрасный миг, когда заливалась огнями елка, будто кто-то высыпал на нее сверху горсть драгоценных камней.

А девочки, всегда более исполнительные, по команде дяди Гоши аккуратно моргали ресницами, словно куклы с закрывающимися и открывающимися глазами.

Я пристально, чтобы хорошенько запомнить, посмотрел, где дядя Гоша расставлял металлические кольца. Мне завязали глаза носовым платком… Я стремительно прыгнул — и ничего не задел. Но оказалось, что я прыгнул мимо кольца. Второе кольцо повисло у меня на шее. А через третье я пролез как полагалось: не задев и не тронув с места. Таким образом, я набрал одно очко из трех возможных. И тут же на весь Дом медицинских работников торжественно объявили, что я «всех ловчее».

Дед-Мороз вручил мне еще один приз: пергаментный конверт, раскрашенный в голубой и желтый цвета. Я заглянул внутрь и увидел, что там — белые и розовые прямоугольнички пастилы, шоколадная медаль в серебряной обертке и медовые пряники.

Я еще немного закусил перед третьим, самым ответственным состязанием «Кто всех умнее?»

Говорят: «Один ум хорошо, а два — лучше!» Но в то утро мне было очень приятно, что мой ум один-одинешенек участвовал в соревновании: победа ему, таким образом, была обеспечена!

Нужно было отгадать три загадки… Дядя Гоша, обвязав свою блестящую лысину чалмой на манер восточного факира, скрестил руки на груди и произнес:

— Два кольца, два конца, а посредине — гвоздик!

И, хотя разгадка была хорошо известна мне еще в детском саду, я ответил не сразу. Сперва я погрузился в глубокую задумчивость, потом потер немного ладонями виски — и, наконец, не вполне уверенно ответил:

— Кажется, ножницы…

Дядя Гоша вновь скрестил руки на груди и поднял глаза к потолку, увитому гирляндами и хвоей.

— Без окон, без дверей — полна горница людей!

Я снова наморщил лоб, опять потер ладонями виски и тем же неуверенным голосом сказал:

— По-моему, огурец…

Вообще-то говоря, первые две загадки дядя Гоша всегда задавал дошколятам. Но так как он не менял в своей вчерашней программе ни единого слова, а я как бы представлял в этот день в зале школьников всех возрастов, то мне за мои ответы были засчитаны сразу два очка.

Третья загадка была потруднее и не такая известная — ее дядя Гоша обычно задавал ребятам постарше. Но тут уж мой ум жил, как говорится, «чужим умом»: ответ я запомнил еще накануне. И повторил его…

Но тоже, конечно, не сразу, а глубоко поразмыслив и потерев виски ладонями.

Мне был вручен третий приз: целлофановый пакет, раскрашенный в коричневый и синий цвета. Я даже не стал заглядывать внутрь, я уже заранее знал, что там пастила, шоколадная медаль и пряники…

Таким образом, я стал абсолютным чемпионом: победил во всех трех соревнованиях! Зайцы, лисы и медведи танцевали вокруг меня, воспевали мои достижения и протягивали свои лапы для крепкого дружеского «лапопожатия».

Но потом все расступились: ко мне своей степенной дед-морозовской походкой подошел Дед-Мороз.

В руках у него был мешок, из которого он всегда в конце праздника доставал самые желанные для ребят, самые заветные новогодние подарки. Мне только казалось немного странным, что он, волшебник и чародей, одновременно, как какой-нибудь контролер у входа, отрывал от билета корешок со словом «Подарок».

«Отдал бы мне весь мешок сразу! — подумал я. — Ведь, кроме меня, дарить подарки здесь абсолютно некому».

И хоть я с трудом удерживал в руках три пакета со своими призами, но как-то, сам того не замечая, потянулся еще и к мешку.

— Нет, — остановил меня Дед-Мороз, — призы ты уже получил… А подарок я могу дать тебе только один: бухгалтерия выписывает подарки по числу зрителей. И тут даже волшебная сила бессильна! В бухгалтерские дела и расчеты мы, честные волшебники, не вмешиваемся. Так что, хоть ты и заменял сегодня целый зрительный зал, получай всего-навсего одну коробку.

Я взял жестяную коробку, мельком заглянул в нее. Так и есть: пастила, шоколадная медаль и тульские пряники. Сбывались мои самые заветные желания и мечты!

Я протянул Деду-Морозу пригласительный билет, чтоб он, как всегда, оторвал корешок со словом «Подарок». Он оторвал. Потом положил билет на одну рукавицу, накрыл сверху другой, на миг крепко зажал его между рукавицами — и корешки со словами «Подарок» и «Контроль» снова оказались на своих местах, будто никто их и не отрывал.

— Это чтобы ты завтра снова мог прийти сюда и опять получить свой подарок, — объяснил Дед-Мороз.

— И сколько еще раз будут эта утренники? — спросил я.

— О, сколько захочешь! Ведь ты прописан в Стране Вечных Каникул навечно! А если пожелаешь развлекаться как-нибудь еще — только обратись, только сообщи, и твое желание будет исполнено! Слово каникуляра для нас — закон!

— Но куда же я обращусь?

— В старых сказках обращались к разным неодушевленным предметам, которые назывались талисманами. Или, например, брали в руки зеркальце и просили его: «Ты мне, зеркальце, скажи да всю правду доложи!..» Этот способ давно устарел. Теперь для получения заявок на исполнение желаний мы, волшебники, используем новейшие средства связи. Лучше всего — телефон. Ты наберешь две двойки — и тебе сразу ответит «Стол заказов»…

Я поморщится:

— Странный немного… телефонный номер. Одна двойка — и то как-то неприятно, а тут целых две!

— О, ты не прав! — воскликнул Дед-Мороз. — Мы специально подобрали именно такой номер: чтобы он был привычен и близок сердцу каникуляра. Наберешь — и сразу ответит «Стол заказов»!

— Как в магазине?

— О нет, это совсем другое дело. Там принимают заказы на продукты, а тут на исполнение желаний. Так что звони, не стесняйся! Но только по поводу развлечений! Других желаний мы выполнять не можем. А отвечать тебе будет Снегурочка. Она заведет этим «Столом».

— Но ведь она — паспортистка…

— А там работает по совместительству. Страна Вечных Каникул была в вынужденном простое… Из-за отсутствия каникуляров. И у нас произвели сокращение штатов. Теперь благодаря тебе мы опять заработали! Подавай заявки на любые развлечения… Будем удовлетворять!

— А как же школа? — спросят я.

— О, об этом ты не волнуйся, — авторитетно заверил меня Дед-Мороз. — Учителя будут только довольны.

— А папа с мамой?

— И они тоже!

Я, конечно, не мог усомниться в его словах: ведь он уже на деле доказал мне, что может запросто совершать чудеса!

«Как это замечательно! — размышлял я. — Если пожелаю, каждый день буду веселиться, получать призы и подарки! Ходить куда захочу и смотреть что захочу!..»

— Значит, Страна Вечных Каникул — не только здесь, не только в этом доме? — на всякий случай еще раз решил удостовериться я.

— Нет, здесь только столица этого государства. Она называется Докмераб, что в расшифрованном виде обозначает: Дом культуры медицинских работников. Запомни на всякий случай: Докмераб! А сама Страна Вечных Каникул отныне будет для тебя всюду: и дома и на улице…

— И во дворе?

— Во дворе тоже!

И я отправился во двор. Я шел по улице, жуя попеременно то пастилу, то шоколад, то пряник. Я был горд тем, что стал единственным в нашем городе каникуляром. И что теперь, если захочу, каждый день буду «всех быстрее» и «всех ловчее». Но главное — «всех умнее»! Хорошо было бы, конечно, чтобы это заметили мама и папа. И все мои приятели тоже. И Валерик… Ведь когда наших успехов никто не замечает, это очень обидно. Тем более, что самому рассказывать о них как-то неудобно.

Я шел во двор, чувствуя себя чемпионом, рекордсменом и победителем!

Печали и радости каникуляра

У нас был большой двор. Конечно, он остался таким и сейчас, но я теперь старше — и то, что в детстве казалось мне огромным, стало большим, а то, что казалось большим, стало просто немалым.

В доме у нас, сколько я себя помню, всегда была «комиссия по работе среди детей». Председателем ее был сам управдом. Комиссия заботилась о нас: устраивала разные экскурсии и даже путешествия на пароходе. А еще она любила заседать и издавать распоряжения, которые тут же расклеивались на столбах: «Категорически запрещается звонить в чужие квартиры и убегать, не дождавшись, пока откроют!», «Запрещается становиться ногами на скамейки, где люди должны сидеть!», «Запрещается переговариваться друг с другом через двор в форме крика: это мешает жильцам отдыхать!»

Валерик не входил в «комиссию по работе», по он придумал устроить во дворе крокетную площадку и футбольное поле, которое зимой становилось хоккейным.

Валерки уже давно здесь нет… А то футбольное поле есть и сейчас. И крокетная площадка тоже. И в красном уголке по-прежнему показывает спектакли наш теневой театр, который открыл свой первый сезон еще тогда, много лет назад, пьесой Валерика «Ах вы, тени, мои тени!».

Управдом называл Валерика «фантазером», и это слово звучало в его устах осуждающе. А он и правда был фантазером. В пионерлагере по вечерам, когда, согласно распорядку, уже должен был наступить глубокий сон, он рассказывал нам страшные истории «с продолжением». Это были сюжеты фильмов и книг, которых мы с ребятами не видели и не читали. Валерик всегда обрывал на самом интересном месте, и мы на следующий день просто не могли дождаться вечернего лагерного отбоя. От страха я с головой зарывался под одеяло и слушал оттуда, сквозь узкую щелочку.

А потом как-то Валерик признался мне, что никаких таких фильмов он тоже не видел и книг не читал, а просто все придумывал сам, чтобы нам не было скучно.

Помню, «комиссия по работе» приобрела для ребят бильярд, который установили в красном уголке, а рядом на стене повесили объявление: «Сукно не рвать! Киями не драться! Металлическими шарами друг в друга не кидать!» Все стали сражаться за звание лучшего бильярдиста. И тогда однажды Валерик сказал:

— Знаете, как называют теннисиста-чемпиона? «Первой ракеткой»! А лучшего боксера? «Первой перчаткой». У нас во дворе теперь есть хоккей, футбол, бильярд и крокет… Давайте установим почетные звания: «Первая клюшка», «Первая бутса», «Первый кий», «Первый молоток»! И будем бороться за эти звания.

Мы стали бороться!

Я умел играть только в крокет. Так получилось, что на даче, где я несколько лет подряд жил летом, все очень увлекались крокетом. И я тоже, не разгибаясь по целым дням, гонял молотком большие деревянные шары. Ни у кого из моих соседей по дому не было такого богатого крокетного опыта, и я вскоре завоевал почетное звание «Первого молотка».

Но мне, конечно, очень хотелось стать одновременно «Первой клюшкой», «Первой бутсой» и «Первым кием»! Я пытался участвовать во всех матчах и состязаниях, но меня не принимали.

— Норовишь проскочить через все дужки сразу! Хватит с тебя одного крокета. Совершенствуйся! — говорил мне самый длинный парень во дворе — Жора, у которого было целых два почетных звания: «Первая клюшка» и «Жора, достань воробушка!».

Жоре, единственному среди нас, беспрепятственно продавали билеты на любую кинокартину и на любой сеанс, даже на самый поздний. За это его потом стали звать «Жора, достань билетик!».

Жора был лучшим спортсменом у нас во дворе: спорить с ним я не решался. Но в тот день и во дворе тоже произошло чудо!

Когда я появился со своими пакетами и жестяной коробкой, все ребята бросились мне навстречу так, будто только меня и ждали.

— Хотите? — протянул я им свои призы и подарок.

— Что ты, Петенька? Что ты? — в ужасе шарахнулись от меня ребята. — Все это должен съесть ты сам. Только ты! И больше никто! Вдруг тебе самому не хватит? Подумать страшно!

Чтобы мои друзья-приятели отказывались от пряников и конфет? Такого еще не бывало! И почему они называют меня Петенькой? Всю жизнь звали Петькой, а тут… Конечно, все они были крепко-накрепко, просто наповал, заколдованы Дедом-Морозом.

— Очень хорошо, что ты пришел, — ласково сказал Жора. В обычные дни он вообще не замечал, есть я во дворе или меня там нету. — Пойди в красный уголок и поскорей переоденься, — продолжал он. — Ты будешь у нас вратарем.

Я? Вратарем? Да меня раньше и болельщиком-то не признавали — Жора говорил, что у меня нет еще ярко выраженных симпатий: то я болел за первый корпус нашего дома, то за второй, а чаще всего за тех, кто выигрывал. И вдруг: вратарем! Я вопросительно взглянул на Валерика: уж он-то не станет меня разыгрывать. Бледное лицо Валерика на холоде побелело еще сильнее.

— Видишь, я совсем замерз, ожидая тебя…

Тут уж я не мог сомневаться!

«Ага! Узнали силу Деда-Мороза? — мысленно возликовал я. — Он вас еще и не то заставит сделать! Вы еще меня капитаном своим изберете, а может быть, и тренером!..»

Я сделал вид, что ничуть не удивился Жориному решению: приглашение в команду мастеров первого корпуса я принял как должное. И не спеша отправился в красный уголок. Там меня поджидали самодельные наколенники из старой стеганки, которые Валерик и Жора смастерили для того, чтобы вратарь не расшибал себе коленки. На скамейке лежали клюшка и свитер с цифрой «1» на груди — это значило, что я буду защищать хоккейную честь первого корпуса.

Потом профессиональной спортивной походочкой, которую я перенял у Жоры, я вышел во двор и встал у заветных ворот. Валерик, как самый справедливый во всех трех корпусах нашего дома, был судьей. Да, его все уважали… Жора мог «достать воробушка», а Валерик едва доставал Жоре до плеча, но, когда они разговаривали, Валерик не тянулся на цыпочках вверх, а, наоборот, длинный Жора всегда наклонялся, чтобы маленькому и худенькому Валерику было удобней его слушать.

Валерик дал свисток — и игра началась.

Я бы не сказал, что она, как пишут в спортивных обозрениях, «шла с переменным успехом. Нет, даже переменного успеха у нашей команды не было, потому что за два тайма я пропустил в ворота максимально возможное количество» шайб. И еще две шайбы загнал в свои ворота сам.

Но моя команда меня не ругала. Наоборот, все старались доказать, что я ровным счетом ни в чем не виноват.

И все меня успокаивали, словно я был каким-то нервнобольным.

— Не расстраивайся! — говорил Жора. — Первый блин комом, а первый матч голом!

Я представлял себе, что бы сказал мне Жора, если б за его спиной не маячила незримо борода моего покровителя Деда-Мороза.

— Даже про иного гроссмейстера, знаешь ли, пишут: «Сыграл не лучшим образом!» — утешал меня Мишка Парфенов, который тоже жил в нашем доме. — Не огорчайся!

Ну, что для тебя сделать? Хочешь, я скажу тебе, сколько сейчас времени?..

Я подошел к Валерику и спросил:

— Ужасно, да? Ты меня презираешь, да?

— Почему же? — ответил Валерик. — Ты ведь давно хотел поиграть в хоккей. И не как-нибудь, а в сборной команде. Вот ребята и доставили тебе удовольствие. Как говорят, исполнение желаний!

Я видел, как прыгала от счастья команда второго корпуса.

«Ну ничего, недолго вам прыгать! — думал я, повторяя про себя номер „Стола заказов“. — Вот сейчас приду домой, наберу две двойки — и ни одна шайба больше никогда не залетит ко мне в ворота!..»

Мишка Парфенов предложил мне:

— Хочешь сыграть на бильярде? Сейчас как раз моя очередь. Я тебе уступаю!

— Нет… я уже наигрался…

Дед-Мороз продолжал действовать: развлечения наступали на меня со всех сторон.

Даже Мишка Парфенов, довольно-таки жадный и завистливый паренек, который и на пять минут не давал никому поносить на руке свой знаменитый «будильник», — даже Мишка уступал мне сейчас очередь.

— Слушай, Мишка, а учительница заметила, что меня сегодня не было в школе? — спросил я тихо, предварительно оглядевшись по сторонам. — Или не заметила?

— Ну как же! Заметила!.. И знаешь, что нам сказала?

— Что я прогуливаю!

— Нет…

— А что же?

— Она сказала, что ты отсутствуешь по вполне уважительной причине!

— По уважительной?

— Ну да. Она сказала, что ты проходишь какой-то «курс лечения».

— Как? Как?!

— Курс лечения! Что-то она, наверно, перепутала.

Мишкино сообщение так поразило меня, что я сразу пошел в красный уголок переодеваться. «Почему курс лечения? — недоумевал я. — Какой же такой курс лечения? А может быть, Дед-Мороз внушил ей, что я тяжело болен?»

Я стянул с себя свитер с цифрой «1» на груди, накинул на плечи пальто и задумчиво поплелся домой.

Уже в парадном, на лестнице, меня догнал Мишка Парфенов:

— Ты забыл, Петя… там, в красном уголке…

И он вновь нагрузил меня тремя моими пакетами и жестяной коробкой.

— Хочешь шоколадку? — ласково спросил я у Мишки.

— Что ты, Петя! Тебе самому не хватит!

Дед-Мороз был на страже моих интересов! И я уверенно зашагал по лестнице, радостно размышляя: «Все ребята сейчас пойдут делать уроки, а я буду делать что захочу: мои каникулы продолжаются! Позвоню вот сейчас Снегурочке!..» И позвонил.

— «Стоя заказов»! — ответила мне Снегурочка.

— Я бы очень хотел стать лучшим вратарем у нас во дворе…

— Принимаем заказы только на развлечения. Игре в футбол не обучаем!

— А в хоккей?

— И в хоккей тоже.

— А справки вы даете?

— Какие?

— Я бы вот очень хотел узнать… Почему наша учительница сказала, что я прохожу курс лечения?

— Твоя бывшая учительница просто оговорилась…

«Бывшая? — удивился я. — Ах, да! Я же навек распрощался со школой!..»

— Она хотела сказать: курс развлечения, — продолжала Снегурочка, — а случайно сказала: курс лечения. Вот и все. Заявок на развлечения нету?

— Нету… — ответил я. И повесил трубку.

То, что я не хотел развлекаться, видимо, огорчило моего покровителя Деда-Мороза, и он решил доставить мне удовольствие сам, по собственной инициативе, чтобы я позабыл о своих хоккейных неприятностях.

Правда, преподнесен был подарок волшебника в несколько необычной форме, — папа торжественно усадил меня на диван и сказал:

— Слушай! Мама сообщит тебе от нашего общего имени нечто очень и очень важное.

— Безобразие! — начала мама. — Ты не съел еще всех пряников и конфет?! Чтобы навести порядок в этом деле, мы решили, что я не буду отныне готовить завтраки, обеды и ужины: нельзя отвлекать тебя от основной пищи! — Она указала на мои пакеты. — Нельзя портить тебе аппетит! Мы с папой будем питаться в столовой или в кафе, которое у нас на первом этаже. А для тебя мы разработали особое меню. Я отпечатала его у себя на работе на пишущей машинке…

Слушай внимательно! На завтрак у тебя теперь будут мятные пряники с кофе. Обед будет, конечно, из трех блюд: на первое — пастила, на второе — тульские пряники, а на третье — медальки из шоколада. На ужин — медовые пряники с чаем!.. И не вздумай нарушить или хоть чуть-чуть изменить это меню! Слышишь, Петр?

И тут я понял, что ни один волшебник на всем белом свете не сможет сделать так, чтобы я повелевал своими родителями, — всегда и всюду они будут командовать мной.

«Но пусть их команды и повеления всегда будут такими, как сейчас», — мечтал я.

Все шло прекрасно! «Буду есть что захочу! — торжествовал я. — Буду ходить куда захочу!» На радостях мне вдруг очень захотелось пойти в цирк, и я снова набрал две двойки.

— Заказ принят! — ответила внучка Деда-Мороза. — Номер заказа: один дробь семь. Приняла и оформила Снегурочка.

Сегодня в цирк мы пришли не зря!

Я уже привык поздно вставать. Сквозь сон я слышал, как мама упрекала папу:

— Топаешь своими ножищами! А он не должен слышать, что мы так рано поднимаемся: нельзя подавать ему дурных примеров!

Папа снимал ботинки и ходил по комнате в носках и на цыпочках.

Будильник в нашем доме по приказу мамы онемел и просто молча показывал время, как самые обыкновенные безголосые часы.

Но в то утро мама сама разбудила меня.

— Петр, — шепотом сказала мама, — ты окончательно не просыпайся: тебе еще спать да спать! Но я не могу уйти на работу, не предупредив тебя о том, что в цирке бывает несколько представлений в день… Если понравится, можешь остаться и на второе и на третье.

Когда Дед-Мороз успел сообщить маме, что я собираюсь в цирк? И почему она не спрашивает, на какие деньги я туда пойду? И не волнуется, как я туда доберусь, хотя цирк находится совсем в другом конце города?

Никто, конечно, не смог бы ответить мне на эти вопросы. Да и вообще, когда дело касается сказки, лишних вопросов лучше не задавать.

Днем, выйдя на улицу, я не успел даже подумать, на чем бы мне добраться до цирка… Я не успел об этом подумать, потому что прямо к подъезду подкатил тот самый пустой троллейбус с дощечкой «В ремонт!» на заднем стекле.

В нашем доме, на третьем этаже, жил один большой начальник, директор завода. За ним каждый день приезжала машина, которую в доме называли «персональной». Это слово почему-то произносили негромко, вполголоса. Тот легковой автомобиль марки «эмка», высокий и прямой, точно карета с мотором, сейчас не пустили бы на центральные улицы нашего города, как не пустили бы какую-нибудь старую телегу. Но в то время «эмка» казалась мне роскошным автомобилем. Иногда большой начальник катал ребят в своей персональной машине: взрослых людей в ней, кроме шофера, помещалось не больше четырех, а нас, ребят, набивалось по семь или даже по восемь человек. Ну, а в моем персональном троллейбусе могли бы уместиться десятки пассажиров, но ехал я в нем один-одинешенек.

Мне очень хотелось, чтобы ребята или хотя бы взрослые соседи увидели, как я сажусь в свой персональный троллейбус. Но уж так всегда получается: если хочешь, чтоб тебя увидели, то как раз в эту минуту рядом никого не оказывается. Только один незнакомый пешеход сказал другому:

— Посмотри-ка, здесь теперь сделали остановку троллейбуса!

Я повернулся и гордо сообщил:

— Здесь нет остановки. Это за мной приехали!..

И поднялся по ступенькам навстречу той же самой приветливой кондукторше.

Как и в первый раз, кондукторша стала предлагать мне:

— А не пересядешь ли ты лучше вперед, поближе к водителю? Там меньше трясет. А не перейдешь ли ты лучше на другую сторону? Там солнце не бьет в глаза. А может быть, ты хочешь посидеть на моем, на кондукторском месте?

Я уже не стеснялся доброй кондукторши. К тому же путь был более долгим, чем в первый раз, и я успел прогуляться по всему троллейбусу: посидел возле кабины шофера, и на кондукторском месте, спиной к окну, и под белой табличкой «Для пассажиров с детьми и инвалидов». А троллейбус катил вперся без всяких остановок, и даже светофоры светили ему всюду своим самым нижним, зеленым, глазом: наверно, Дед-Мороз считал, что на моем пути к развлечениям не должно быть никаких препятствий!

Никаких!..

— До скорой встречи, — прощаясь, сказала кондукторша.

«Ага, значит, она приедет сюда за мной после представления», — сообразил я. Спрыгнул на тротуар, побежал к цирку, и тут услышал за спиной голос какого-то гражданина:

— Когда это здесь пустили троллейбус?

— Не знаю, — ответил другой. — Должно быть, поставили столбы, провели провода и пустили.

— В том-то и дело, что никаких проводов нету! Посмотрите-ка вверх! Посмотрите!

На тротуаре уже собрались любопытные. Я вместе с ними задрал голову вверх: никаких проводов действительно не было.

— А теперь взгляните туда, взгляните! — не успокаивался все тот же гражданин.

Я вместе с другими повернулся в ту сторону, куда он изумленно тыкал пальцем, и увидел вдали свой персональный троллейбус, длинные «усы» которого свободно болтались, словно плясали в воздухе над крышей.

— Никогда не видел ничего подобного, — протирая глаза, сказал какой-то старичок. — Чтобы троллейбус ездил без проводов, как автобус…

— И не грузовой троллейбус (тот и без проводов может на одном моторе), а самый обыкновенный, пассажирский… Не-во-о-бра-зи-мо! — медленно произнес гражданин в шляпе. И надел на нос очки, чтобы получше разглядеть это чудо.

«И не то еще увидите, если я захочу вас удивить! Стоит только мне зайти хотя бы вон в ту автоматную будку, набрать две двойки и попросить Деда-Мороза…» — с этими мыслями, счастливый и гордый, я покинул прохожих, не привыкших вот так запросто, прямо на тротуаре, встречаться со сказкой.

По вечерам здание цирка выглядело наряднее, чем в дневное время: вечером фамилии акробатов, укротителей и клоунов были написаны разноцветными огнями. А сейчас, днем, кое-какие фамилии даже трудно было разобрать: утром на буквах налипли снежинки, а потом потеплело — и буквы вытянулись, потекли вниз. Но я все же сумел прочитать, что в представлении участвует знаменитый клоун-богатырь.

Остальные фамилии я прочитать не успел, потому что на меня наскочила какая-то дама, державшая за руку маленькую девочку:

— У тебя нет лишнего билета?

— У меня нету… — ответил я.

Маленькая девочка, которая совсем уже приготовилась попасть в цирк (я видел это по ее празднично заплетенным косичкам), скривила губы, еле-еле удерживаясь от плача. И меня тоже стала тревожить мысль: «Как же пройти мимо контролеров туда, где скоро загремит музыка, и забегают по арене светящиеся круги, и будет показывать свои номера знаменитый клоун-богатырь? Тут ведь не Докмераб, не столищ Страны Вечных Каникул. И дядя Гоша не встречает меня у входа…»

Так думал я, потихоньку, боязливо приближаясь к тому месту, где широкий поток зрителей словно бы входил в искусственный шлюз — в узкий проход, по обеим сторонам которого стояли контролерши в форменных костюмах с серебряными полосками на рукавах. Неужели Дед-Мороз забыл обо мне?..

Когда до опасного шлюза оставалось всего несколько шагов, я услышал осторожный шепот:

— Вниз, направо, вторая дверь… Не оглядывайся! Мы с тобой не знакомы!

Выбравшись из общего потока, я все-таки обернулся и увидел того человека, который шепнул мне на ухо: «вниз, направо, вторая дверь…» Он тоже был в форменном костюме с серебряной полоской на рукаве и, стало быть, тоже работал в цирке. Но ведь он, значит, мог бы просто так, без билета пропустить меня в зал! И почему я не должен смотреть в его сторону? Почему должен подчеркивать, что мы не знакомы?

«Вниз, направо, вторая дверь!» — повторил я про себя. Вниз?.. Может быть, Дед-Мороз хочет, чтобы я проник в здание цирка подземным ходом? Но на той самой второй двери справа не было напитано «Подземный ход», а было написано «Служебный вход».

Я вошел… И ко мне сразу кинулось трое или четверо людей в форменных костюмах с серебряными полосками.

— Никто не видел, как ты сюда зашел? Никто не слышал, как тебя сюда послали?

— Никто, — ответил я. — А что такого особенного, если б кто-нибудь и услышал?

— Это невозможно! — раздался громовой голос. — Тогда бы все погибло.

— Что погибло? — тихо спросил я, отступая назад перед огромным человеком в ярком и нелепом клоунском костюме. — Что бы тогда погибло?

— Тогда бы весь мой номер сегодня в зале помер!

Эти стихи почему-то очень напомнили мне стихи дяди Гоши.

— Нет, никто ничего не видел, — тихо сообщил я.

— Тогда все будет гладко: ведь ты — моя «подсадка»!

Дядя Гоша декламировал только во время представлений, а этот знаменитый клоун-богатырь (конечно же, это был он!) все время разговаривал в рифму. «Наверно, не все люди, которые пишут и даже говорят стихами, называются поэтами», — неожиданно подумал я.

У клоуна-богатыря было свирепое лицо: насупленные брови, огненно-красные щеки, которые напоминали две раскрашенные тыквы, глаза состояли из одних только круглых черных зрачков, а белков совсем не было. Но это была маска. А под ней, мне казалось, должно было скрываться лицо, очень похожее на лицо массовика дяди Гоши — вечно ликующее, неизвестно чему улыбающееся. И лысина, наверно, была такая же блестящая, словно отполированная, хотя над маской торчала мохнатая и густая щетка чьих-то чужих волос.

Да, будет все в порядке:

Ведь в зале — три «подсадки»!

Заметив, что я ничего не могу понять, клоун подтвердил:

Да, все должно быть гладко:

Ведь ты — моя «подсадка»!

— Кто, Я?

— «Подсадка»! Одна, как говорится, из трех. Значит, он иногда все-таки переходил на прозу.

— И куда я должен подсаживаться?

Не в поезд, конечно,

ведь здесь не вокзал!

А просто как зритель

в наш зрительный зал!

Ты тихо подсядешь у всех на виду

На пятое место

в десятом ряду!

Я молчал.

— Опять не понимаешь? Это, вероятно, из-за стихов, — прогремел над самым моим ухом клоун-богатырь. — Давай поговорим, как нормальные люди.

— Очень хорошо! — обрадовался я.

— Главное — секретность, или, как говорится, конспирация. Никто не должен знать, что ты — моя «подсадка». Соображаешь?

Я по-прежнему соображал довольно туго.

— Слушай дальше! Ты тихонечко, чтобы никто, как говорится, ничего не заметил, выйдешь отсюда в фойе. Походишь туда-сюда, как самый обыкновенный зритель. Даже можешь купить мороженое: обыкновенные зрители всегда едят мороженое. А потом, когда прозвенит третий звонок, войдешь вместе со всеми, в общей, как говорится, массе, в зал и сядешь на пятое место в десятом ряду. Сиди и жди, когда я начну выступать. Мой, как говорится, коронный номер: поднятие тяжестей. Чтобы доказать, что мои тяжести очень тяжелые, я вызову трех самых, как говорится, обыкновенных зрителей из зала на арену. Первым будешь ты!

Только не вздумай поднять мои тяжести…

— Я не смогу, — тихо сказал я.

Клоун-богатырь перешел на шепот. Но и от его шепота подрагивал графин на столе:

— Ты вполне сможешь поднять мои тяжести, потому что они очень легкие.

Но ты должен делать вид, что их невозможно не только поднять, но даже, как говорится, сдвинуть с места. Соображаешь?

— Как говорится, ага… — ответил я, невольно подражая богатырю, который поднимал легкие тяжести. — Только одно мне не совсем понятно.

— Что именно?

— На какие деньги я куплю мороженое?

Клоун загремел своим богатырским хохотом. Он хохотал очень долго. Но лицо его при этом ничуть не менялось: оно по-прежнему было свирепым, потому что это было не лицо, а маска.

— Кто, как говорится, получает на орехи, а кто — на мороженое!

Клоун протянул мне деньги. «Какой добрый, благородный богатырь! — подумал я. — Совсем как в легендах или былинах!..» Значит, именно с его богатырской помощью.

Дед-Мороз решил бесплатно провести меня в цирк, да еще и угостить мороженым! Мороженое я любил не меньше, чем пастилу, шоколад и пряники.

Ни на одном стуле, ни в одном зрительном зале мне не было так приятно сидеть, как на пятом месте в десятом ряду.

Ведь я был не просто зрителем — я был участником представления, но тайным участником, и никто вокруг об этом не знал.

Сперва на арену вышита четыре медведя. Тяжелые и с виду неповоротливые, они ловко вскакивали на ходу в мотоциклетные коляски, объезжали арену на самокатах и даже разгуливали на передних лапах, задрав задние вверх. Я не хлопал, не визжал от восторга, как мои соседи, сидевшие в десятом ряду, — я все время пристально вглядывался в медведей и думал: а может быть, это не настоящие звери? Если тяжести могут быть легкими, то и медведи могут быть не медведями. Может, какие-нибудь артисты залезли в бурые шкуры и нацепили медвежьи маски?

Медведи свободно расхаживали по арене… А тигры не пользовались таким доверием: они были в клетках. Но там, за стальными прутьями, они выделывали такие номера, что я опять стал сомневаться: может быть, это вовсе не тигры? Катаются на шарах, прыгают сквозь горящие обручи. Гораздо ловчее, чем я сквозь обручи дяди Гоши… Вот если бы меня послали проверить: настоящие они или не настоящие? Я представил себе, как дрессировщик провозглашает на весь цирк: «Сейчас обыкновенный зритель, сидящий на пятом месте в десятом ряду, проверит моих зверей. Если он выйдет обратно из клетки, значит, звери не настоящие, а если не выйдет — значит, все в порядке». От одной этой мысли все мои сомнения сразу рассеялись: нет, конечно, тигры не нуждаются ни в какой проверке! Я готов был подтвердить это прямо со своего места в десятом ряду, даже не подходя к клеткам.

Когда чего-нибудь ждешь, время тянется томительно-медленно. Я не замечал, какой интересной и разнообразной была цирковая программа, потому что с нетерпением ждал выхода на арену знаменитого клоуна.

И вот наконец на арене загремели стихи: Сегодня в цирк вы пришли не зря: Увидите клоуна-богатыря!

Вслед за клоуном появились две тележки с такими гирями, что казалось, упади они — и на манеже образуются глубокие воронки. Люди в форменных костюмах с серебряными полосками на рукавах везли тележки медленно, тяжело отдуваясь, то и дело останавливаясь для отдыха.

— Мои помощники, или, как говорится, ассистенты! — сообщил клоун. И стал заниматься гимнастикой, готовясь к поднятию тяжестей. Он вытягивал руки — и мускулы его вздымались, как крутые пригорки на ровной дороге. «Наверно, клоун пошутил, что тяжести легкие», — подумал я, видя, как естественно выбиваются из сил, надрываются и вытирают пот со лба ассистенты, катившие по арене повозки с гирями.

Никто на всей планете

Не сдвинет гири эти!

Никто не сможет в мире

Поднять такие гири!

Громогласно объявив об этом, клоун обвел застывшим свирепым взглядом ряды зрителей и в рифму спросил:

Может быть, вы не верите?

Может быть, вы проверите!

Сразу вверх потянулись руки.

— Возьмем с каждой трибуны первых попавшихся зрителей, — объявил клоун-богатырь.

— Ребенок! Он, ясное дело, не поднимет! — запротестовал кто-то в зале.

— Вес моих гирь испытают представители разных поколений! — объявил клоун-богатырь. — Как говорится, и старые и малые!..

И тут же ему на глаза «случайно» попался я…

Я был в десятом ряду, но очутился внизу на арене так быстро, будто сидел в первом. Однако, очутившись там, внизу, я вдруг понял, как это страшно — выступать перед зрителями. Сотни глаз со всех сторон уставились на меня и на гири. И все ждали… Только обычно от человека, стоящего на арене, рядом с гирями, ждут, чтобы он их поднял, а от меня ждали, чтобы я не сумел их поднять. Все было наоборот.

Я смотрел на клоуна, как на самого настоящего богатыря и героя: он расхаживал по арене совершенно спокойно, будто вокруг не было никаких зрителей и никто с трибун на него не глазел. А у меня тряслись коленки, и я со страху чуть было не поднял гири, которые были такими легкими, что, казалось, прямо-таки прилипали к моим ладоням и тянулись за ними вверх. Но я вовремя опомнился, напряг все свои силы и сумел не поднять!

Я даже не сдвинул их с места. Потом я, подражая ассистентам клоуна-богатыря, стал вытирать пот со лба. Пот у меня действительно выступил…

— Что, не под силу? — над самым моим ухом прогремел голос.

— Не под силу, — растерянно ответил я.

— Устами младенца, как говорится, истина глаголет! — торжественно провозгласил клоун. — Теперь вызовем первых попавшихся зрителей с другой трибуны. Начали мы с ребенка, а сейчас вызовем мужчину. Да покрепче, поздоровее!

Я вернулся на свое пятое место в десятом ряду. Представление продолжалось… А мне хотелось, чтобы оно уже кончилось: не терпелось поскорее вернуться домой и позвонить Деду-Морозу. У меня была к нему одна очень важная просьба!..

Это наш Петя!

Я снова набрал две двойки. И снова мне ответил знакомый Снегурочкин голос:

— «Стол заказов» слушает!

— Это я… Петя-каникуляр!

— Оформить заказ на выполнение желаний?

— Да, пожалуйста. Если не трудно…

— Такая наша работа.

— Я бы очень хотел, чтоб все мои друзья очутились в цирке на дневном представлении!

— Обслуживаем только каникуляров! — строго ответил «Стол заказов».

— Но ведь меня это очень развлечет. Мне доставит огромное удовольствие, прямо-таки наслаждение, если все мои приятели окажутся в цирке!

— Обратись непосредственно к Деду-Морозу. Может быть, он разрешит… в порядке исключения. Соединяю!

Я начал повторять свою просьбу, но Дед-Мороз перебил меня:

— О, не затрудняй себя: я слышал ваш разговор по отводной трубке. Вообще-то говоря, Снегурочка абсолютно права: по правилам я должен развлекать только каникуляров. У сказки ведь тоже есть свои законы. Если, знаешь ли, волшебники начнут делать все, что им взбредет в голову, они такое натворят на белом свете… Но в порядке исключения, так уж и быть, пойду тебе навстречу: организую для всех твоих приятелей культпоход в цирк.

— Завтра? — обрадовался я.

— Нет, не завтра, а в ближайшее воскресенье.

— Почему-у? Мне бы очень хотелось…

Дед-Мороз опять перебил меня:

— Я дисциплинированный волшебник и не могу отрывать ребят от занятий.

И от всяких общественных дел. Особенно сейчас, когда они в школе готовятся ко дню открытия…

— Что это они там собираются открывать? — лениво перебил я волшебника.

— Вот видишь, я нечаянно нарушил законы сказки: каникуляру нельзя даже рассказывать о том, что делается в школе. Ни о каких занятиях, ни о каких делах! Он должен только отдыхать и развлекаться. Так что больше я ничего не расскажу. А просьбу твою насчет цирка выполню.

И сразу же в трубке раздался голос дед-морозовской внучки:

— Заказ принят! Номер заказа: два дробь семь. Приняла и оформила Снегурочка.

Я уже говорил о том, что мне в ту далекую пору очень нравились выходные дни.

Но, пожалуй, никогда еще я не ждал воскресенья с таким нетерпением, как после разговора с Дедом-Морозом. Ведь на дневном воскресном представлении в цирке должна была осуществиться одна моя необыкновенная затея! Необыкновенная!..

«Будет так… — размышлял я. — Выкатят огромные гири, выйдет клоун-богатырь, а потом уж спущусь на арену и я. Спущусь тихо и скромно, будто первый раз в жизни…

Все наши ребята будут смотреть на меня. И даже Валерик замрет от изумления. „Устами младенца, как говорится, истина глаголет! — воскликнет клоун. И обратится ко мне:

— Под силу ли тебе, мальчик, поднять эти гири?“ А я возьму и подниму их вверх! Трудно даже представить себе, что тут начнется! Все решат, что я великий силач! Ведь остальные „подсадки“ не будут подводить клоуна и не смогут поднять гири. А я смогу! Ах, если мой план осуществится! Тогда все ребята сразу и на веки веков забудут о моем позоре на хоккейном поле! Забудут обо всех моих неудачах!.. Обо всех!»

И вот наступил долгожданный день.

Со своего пятого места в десятом ряду я видел, как на противоположной трибуне расхаживают мои друзья-приятели. Но они меня не замечали: должно быть, Дед Мороз нарочно сделал так, чтобы они не смотрели в мою сторону. А я не спускал глаз с Валерика. Он, конечно, сидел рядом с Жоркой и Мишкой-будильником. Он даже положил руку Жорке на плечо. И мне было как-то неприятно на это смотреть…

Девчонка, сидевшая позади них, стала объяснять, что ей из-за длиннющего Жоркиного роста ничего не видно. Тогда Жора немного отодвинулся от Валерика, чтобы девчонка могла смотреть в просвет между ними. И рука Валерика соскользнула с Жориного плеча. Мне стало легче. Может быть, это Дед-Мороз нарочно посадил сзади такую маленькую девчонку?

«Ну ничего, Валерик, — думал я. — Скоро, буквально через каких-нибудь полчаса, ты поймешь, кто больше заслуживает уважения: я или твои новые приятели!»

Мне казалось, что увертюра, которую исполнял оркестр, стала гораздо длиннее, чем была, что медведи катались на самокатах гораздо дольше, чем в первый раз, и что укротитель в клетке гораздо медленнее готовил своих тигров к прыжкам сквозь горящие обручи.

— Сколько можно смотреть на этих зверей! — тихонько ворчал я. — Зоопарк здесь, что ли? Сколько можно слушать эту музыку! Концерт здесь, что ли?

— Все-то тебе не нравится, — рассердилась женщина, сидевшая рядом. — Вышел бы сам на арену да и выступал!

Она и представить себе не могла, что я через несколько минут действительно появлюсь на арене.

И вот наконец раздалось:

Сегодня в цирк вы пришли не зря:

Увидите клоуна-богатыря!

«Не знаю, как другие, а уж я-то, по крайней мере, пришел не зря. Это точно!» — говорил я сам себе, аплодируя клоуну. И все ему хлопали. Даже Валерик, который не любил выражать восторгов, и тот неторопливо, как-то по-своему, не сгибая пальцев, аплодировал циркачу-геркулесу. Ассистенты, отдуваясь на каждом шагу, опять приволокли гигантские гири.

Никто на всей планете

Не сдвинет гири эти!

Может быть, вы не верите?

Может быть, вы проверите?

Весь ряд, в котором сидели мои приятели, первым задрал руки вверх. Только один Валерик не рвался проверить клоуна… Жорина ручища тянулась ввысь, как семафор. Но хоть она была длиннее всех, клоун-богатырь ее не заметил. Взгляд его опять совершенно «случайно» наткнулся на мою руку. После первого представления клоун за кулисами сказал мне:

— Не лети на арену как угорелый: это может вызвать подозрения. Веди себя естественней!

И я попытался вести себя естественнее. И не спеша поднялся со своего стула и робко спросил:

— Вы вызываете меня?

— Ну да, тебя!

— Именно меня?

— Тебя! Тебя, мальчик!

— И я могу спуститься вниз, на арену?

— Можешь!

— А мое место тут без меня не займут?

— Никто его не займет…

Но я все-таки обратился к своей соседке так, чтобы слышали все кругом:

— Покараульте, пожалуйста, мое место!

Только после этого я медленным шагом сошел вниз, на арену. Весь ряд, в котором сидели мои приятели, вытянул шеи вперед и замер.

— Устами младенца, как говорится, истина глаголет! — объявил клоун. — Вот мальчик, по имени… Как тебя зовут?

— Петей.

— Сейчас мальчик, по имени Петя, скажет нам всем: можно ли поднять эти гири! Или хоть чуть-чуть сдвинуть их с места!

«Ничего!.. Сейчас ты, Валерик, начнешь уважать меня. И вы, мои дружки-приятели, тоже», — подумал я. И стремительным рывком поднял гари вверх!..

Наступила абсолютная тишина.

И вдруг среди этой тишины загремел голос клоуна-богатыря:

— Перед нами — феноменальный ребенок! Ребенок-богатырь!.. Родители мальчика в зале? Я хочу, чтоб они по праву разделили успех своего сына, его триумф. Но раз он пришел один…

— Он не один! — завопил ряд, в котором сидели мои приятели. — Это наш Петя! Он живет в нашем дворе! Он учится в нашей шкапе!..

— Ага, значит, здесь присутствует коллектив, в котором, как говорится, рос и развивался наш юный рекордсмен по поднятию тяжестей?

— Он с нами! — вопил коллектив. — Это наш Петя!

— Чтобы вы по достоинству оценили богатырскую силу этого мальчика, — перекрикивая всех моих друзей, продолжал клоун, — мы сейчас вызовем двух самых крепких, самых плечистых мужчин! Первых попавшихся… Ну, хотя бы вот этих!

Но не тут-то было… Десятки зрителей со всех концов зала ринулись на арену: они хотели потрогать гири, которые я так легко поднял ввысь. «Неужели в зале столько „подсадок“? — подумал я. — Нет, не может быть… Значит, это самые обыкновенные зрители. Какой ужас! Что сейчас будет?»

— Стойте! Остановитесь! — воскликнул я так громко, как не смог бы, наверно, крикнуть даже сам клоун-богатырь. — Сейчас я покажу вам еще один номер. Но если хоть один выбежит на арену, все пропало…

Те, что бежали, замерли в проходах между рядами.

— Подождите минутку! — предупредит я. — Одну минутку! Мне нужно сбегать за кулисы!.. И тогда вы увидите такой номер, какого никогда не видали!..

— Что ты еще придумал, негодяй? — еле слышно прохрипел сквозь маску клоун-богатырь. Мне казалось, что он вот-вот упадет в обморок.

Я выбежал за кулисы и, задыхаясь от волнения, спросил у женщины в форменном костюме с двумя серебряными полосками на рукаве:

— Где тут у вас телефон?

— Во-он там, на столике, где сидит дежурный пожарник!

Не спрашивая разрешения у пожарника, я набрал две двойки.

— «Стол заказов» слушает! — ответила Снегурочка.

— Я хочу, чтобы гири стали тяжелыми! Чтобы никто не смог их поднять!..

— Принимаем заказы только на развлечения.

— Но тогда развлечение превратится в мучение… Сделайте, пожалуйста, в порядке исключения!

От волнения я вдруг, как клоун-богатырь, заговорил стихами. И это подействовало на Снегурочку.

— Заказ принят! — сказала она. — Номер заказа: три дробь семь.

Вернувшись на арену, я скомандовал:

— Теперь проверяйте! Бегите, бегите сюда… Попробуйте поднять эти гири!

— А где же обещанный номер? Где номер?..

— Номер отменяется! В следующий раз… — пообещал я. А сам подумал: «Сейчас-то и будет главный номер программы!»

Первыми на арену ворвались ребята с нашего двора. А вслед за ними — незнакомые мне мужчины, женщины, мальчишки и девчонки. Все стали хвататься за гири, но — о, чудо! — никто не мог их поднять! Я, будто случайно, толкнул ногой одну гирю — и почувствовал, что она налилась неприступной тяжестью и словно бы приросла к полу. Сказка пришла мне на помощь! Но как же теперь поднимет эти гири сам клоун-богатырь?

— Я не могу работать в такой обстановке! — прогремел он на весь цирк. И, гордо вскинув свою свирепую голову, ушел за кулисы.

— Никто не может сдвинуть гири с места, а ты смог! Ты смог! — обнимали меня дружки-приятели. Они подняли меня на руки и потащили в тот ряд, где сидели сами.

— Куда же вы его? — закричала моя бывшая строгая соседка. — Я сберегла его место!..

Ей хотелось сидеть рядом с ребенком-богатырем. Но ребята унесли меня к себе. Мишка и Жора теснились теперь на одном стуле, а я сидел на бывшем Жорином месте, прижавшись плечом к Валерику.

— Вот что значит курс лечения! — с завистью сказал Мишка. — Мы ходим в школу, зубрим, с утра до вечера расходуем свои силы. А он сберегает их! Накапливает!.. Вот бы мне кто-нибудь прописал такой «курс»!

— Да, здорово было бы! Если бы и нам тоже. Эх, хорошо было бы! — вздыхали и другие ребята.

Сзади и спереди ко мне потянулись руки: все хотели пощупать мои мускулы.

— Вы ничего не почувствуете: они в расслабленном состоянии, — сказал я. — Отдыхают!

Валерик молчал. А вечером во дворе он подошел ко мне и вполголоса, но повелительно произнес:

— Смотри на меня внимательно: в оба глаза! Слушай меня внимательно: в оба уха! Гири были фанерные? Или из какого-нибудь там папье-маше?

Я хотел сказать, что гири были настоящие, что ни один человек в цирке, кроме меня, не смог их поднять. Но язык не слушался меня, голос куда-то пропал. И я не сумел соврать. Первый раз в жизни хотел — и не сумел! Наверно, Валерик меня загипнотизировал…

Только уже дома голос ко мне вернулся. Тогда я набрал две двойки и торопливо, взволнованно заговорил в трубку:

— Я вас очень прошу… Я просто умоляю: заколдуйте, пожалуйста, Валерика! Чтобы он восхищался мною, как все!

— Это невозможно, — ответила Снегурочка.

— Но ведь воля каникуляра должна быть для вас законен!

— Да, это верно. Но тут мы бессильны.

— Почему?!

— Я не могу объяснить.

— Из-за его сильной воли, да?

— Нет, дело совсем в другом.

— В чем?

— Не могу объяснить…

— Это тайна?

Снегурочка повесила трубку. Почему Валерик не поддавался Деду-Морозу? Почему он был неподвластен сказке?

Да, это была тайна. И такая, что даже каникуляру не имели права ее раскрыть…

Проказница-мартышка, осел… да косолапый мишка

Не подумайте только, что я плохо помню те строки из басни Крылова, которые очень похожи на название этой главы. Басню я учил в школе, а то, что я учил там, запомнилось на всю жизнь…

У Крылова написано: «Проказница-Мартышка, Осел, Козел да косолапый Мишка», но я козла пропустил. И не потому, что забыл о нем, а просто потому, что… Впрочем, об этом вы узнаете немного позже.

А сейчас я хочу рассказать о том, что было после моего выступления на цирковой арене.

Все ребята стали просить меня поднять что-нибудь тяжелое. И все теперь обращались ко мне очень вежливо и уважительно.

— Петя, подними, пожалуйста, скамейку в садике, — просил один.

— Петя, там, на улице, стоит инвалидная коляска… Подними ее, если не трудно.

— Мне не трудно, — отвечал я. — Но просто не хочется расходовать силы. Вот если будет что-нибудь важное… Какой-нибудь особый случай!

Мишка-будильник попросил меня однажды:

— Петя, подними, пожалуйста, меня и подержи в воздухе минут пять. Это как раз очень важно: я поспорил с ребятами из соседнего двора. Они не были в цирке и не верят.

На этот раз меня случайно выручила мама. Она высунулась в форточку и тем же голосом, каким раньше звала: «Домо-ой! Пора делать уроки!» — категорически приказала мне сверху:

— Домо-ой! Пора смотреть телевизор!..

Простите, телевизоров тогда еще не было… Я вспомнил, мама крикнула мне сквозь форточку:

— Домо-ой! Пора слушать патефон!

У нас был синий облезлый ящик, который шипел и кряхтел от старости. Я любил по десять раз в день слушать одну и ту же пластинку. Раньше мама возмущалась, что я даром теряю время.

— Перемени пластинку! — заявляла она. — Почитай лучше книгу. Или раскрой учебник.

А теперь мама сама смело крутила тугую ручку, хотя знала, что ручка иногда со стремительной силой раскручивалась в обратную сторону.

— Ты стал недопустимо пренебрегать патефоном! — говорила она. — Смотри у меня!

После истории в цирке Мишка-будильник начал упрямо допытываться, где, в какой поликлинике мне прописали такой замечательный «курс лечения».

Мишка вообще был завистливым пареньком, а тут уж прямо места себе не находил.

— Скажи: что нужно глотать, чтобы набраться такой силищи? Порошки, да? Пилюли, да?.. Ведь этот твой «курс лечения» можно и самому себе дома устроить, а? Скажи, Петька… А я тебе буду всегда сообщать точное время! Хочешь? Сейчас девятнадцать часов — ровно!

— Ничего я тебе не скажу: это страшная тайна!

— Боишься, что я стану сильнее тебя, да? А ты мне столько этих пилюль дай или порошков, чтобы я тоже стал сильным, но все-таки был в два или даже в три раза слабее тебя, — торговался Мишка. — Мне и этого будет достаточно. Ты можешь сразу две гори поднять, а я пусть смогу только одну. Мне и этого хватит! А, Петька?..

Ребята рассказывали обо мне легенды. Через несколько дней в соседнем дворе уже знали, что я поднял в воздух самого клоуна-богатыря, у которого было две гари в руках, одна — в зубах, одна — на голове и две — под мышками.

И только Валерик по-прежнему мною не восторгался. А я так хотел этого!

Мне так хотелось, чтобы он забыл о фанерных гирях и о моем позоре на хоккейном поле, чтобы он стал уважать меня чтобы ему снова, как прежде, хотелось видеть меня чаще, чем всех остальных ребят в нашей школе и в нашем дворе.

И я решил, что надо тайно провести Валерика в Дом культуры медицинских работников. Пусть он увидит, как для меня одного поют певцы, и танцуют танцоры, и показывают фокусы фокусники. Ведь всякое торжество — только наполовину торжество, если его не могут оценить другие.

Пусть же Валерик увидит, как сам Дед-Мороз вручает мне призы! И пусть другие ребята тоже присутствуют в зале в эту минуту моего торжества! Может быть, не все, но хотя бы Жора и Мишка-будильник.

«Вот только как же они туда пройдут? — думал я. — У них же нет постоянной прописки на моем елочном празднике. И даже временной тоже нету. А у дверей с вывеской „Ремонт“ меня встречает массовик дядя Гоша… Да и Снегурочка-паспортистка поглядывает, чтобы никто не проживал в Стране Вечных Каникул без прописки…»

А вывеска «Ремонт», конечно же, приколочена к дверям специально для того, чтобы посторонние не входили в Дом культуры, когда там для меня (для меня одного!) гремит духовыми оркестрами, заливается песнями и кричит вечно радостным голосом дяди Гоши Страна Вечных Каникул.

«Ни для какой нашей „Первой клюшки“ и „Первой бутсы“ не станет Дед-Мороз зажигать новогоднюю елку в феврале, — думал я. — А для меня зажигает!»

Как же сделать так, чтобы Валерик и Жора с Мишкой увидели это?

Как сделать?

Может быть, Дед-Мороз поможет мне… В порядке исключения?

Я набрал две двойки.

— «Стол заказов» слушает! — ответила Снегурочка.

— Я хочу, чтобы мои приятели попали в столицу Страны Вечных Каникул — в Докмераб на Елку!

— Обслуживаем только каникуляров.

— А если… в порядке исключения?

— Обратись непосредственно к Деду-Морозу. Соединяю!

И я обратился.

— Не могу, — ответил Дед-Мороз так решительно, как не отвечал еще никогда. — Я дисциплинированный волшебник. И не могу устраивать Елку в феврале. По всем законам этот праздник заканчивается в последний день зимних каникул. Для каникуляра я могу продлить… Потому что его каникулы никогда не кончаются и не имеют последнего дня. Это другое дело! Но для нормальных ребят…

— Как это для «нормальных»? А я разве сумасшедший?

— О нет! Ты просто… не совсем обычный. Для тебя я обязан делать все, что ты пожелаешь.

— А если… в порядке исключения? — настаивал я.

— Хочешь, лучше поведу тебя самого в Музей изобразительных искусств?

Или в Планетарий? Или на выставку мод?

В музее и Планетарии я уже бывал, а моды меня в то время еще не интересовали.

«В конце концов, мое дело пригласить, — решил я, — а пройти — это уж их дело! Недаром ведь Валерика называют фантазером: он что-нибудь придумает!»

И Валерик придумал…

Помню, как вечером у нас в коридоре раздались короткие, словно догоняющие друг друга, условные звонки, при звуке которых я всегда пулей срывался с места, но которых уже очень-очень давно не слышал. Моя мама любила Валерика, но в тот вечер она, кивнув в мою сторону, строго сказала:

— Он еще сегодня не слушал радио! Скоро будет передача «Танцуйте вместе с нами!», а затем концерт легкой музыки. Не отрывай его от приемника!

В Доме культуры я должен был петь хором и ходить хороводом, а тут еще — танцевать!

— Я только на два слова, — сказал Валерик. И сразу обратился ко мне:

— Ты говорил, что туда, в Дом культуры, приходят артисты?

— Много артистов! Одни поют, другие танцуют, третьи прыгают мартышками и топают медведями…

— Вот это — самое главное!

— Что?..

— Мартышки и медведи!

— Почему?

— Смотри на меня внимательно: в оба глаза! Слушай меня внимательно: в оба уха! Потому что у нас есть три маски: мартышки, медведя и осла. Мы их наденем и пройдем в Дом культуры!

— Но ведь все артисты — взрослые. Дядя Гоша вас сразу заметит.

— «Жора, достань билетик!» выше любого взрослого. Ты согласен? А мы пройдем как его помощники. Он уж там пробасит что-нибудь такое, абсолютно взрослое. И мы все будем в масках!

— Это замечательно! — воскликнул я. — Только приходите чуть-чуть пораньше: артисты собираются до начала. И еще учтите, что массовик дядя Гоша всегда прямо на улице, у входа, меня встречает. А вход возле самой троллейбусной остановки. Так что вы из троллейбуса выскакивайте уже в замаскированном виде!

— В каком?

— То есть в масках, я хотел сказать. А то дядя Гоша сразу заметит, что и Жора тоже никакой не взрослый артист.

— Ладно, — сказал Валерик. — Мы придем. В следующее воскресенье.

— Может быть, завтра?

— Извини, но мы должны идти в школу.

— Ах, я совсем забыл!

— Тем более, что мы готовимся к одному важному дню!

— Ко дню открытия…

— Откуда ты знаешь? — перебил Валерик.

— Я все знаю!..

— Начинается передача «Танцуйте вместе с нами!», — раздался требовательный мамин голос.

И я поплелся танцевать. А мне так хотелось обсудить с Валериком все детали предстоящей операции «Три маски», или «Проказница-мартышка, осел… да косолапый мишка»! И, между прочим, выведать: что же такое они там собираются открывать?..

Неразгаданная загадка

В тот день я на своем персональном троллейбусе подкатил к Дому культуры медицинских работников немного раньше обычного: мне хотелось посмотреть, как мои приятели в масках будут переходить границу Страны Вечных Каникул.

На охране границы, как всегда, стоял массовик дядя Гоша. Увидев меня, он удивился:

— Так рано? У нас еще артисты не в полном сборе.

— Хочу немного подышать свежим воздухом, — ответил я. — Что-то меня в троллейбусе укачало.

— Растрясло, наверное, — посочувствовал дядя Гоша. — Понятное дело: пустой вагон!

Я стал прогуливаться возле входа, широко раздувая ноздри, втягивая в них холодный воздух и время от времени охлаждая лоб комочками снега: дядя Гоша с сочувствием смотрел, как я прихожу в себя. Но прогуливался я недолго. Вскоре из переполненного троллейбуса, остановившегося возле Дома культуры, выкатились три моих приятеля в масках. Выходившие вслед за ними пассажиры громко возмущались:

— Без-зобразие! Ребенка напугали!

В троллейбусе плакала девочка.

— Какого ребенка! Я сама чуть не получила разрыва сердца — повернулась и вижу: медведь!..

Жора в маске медведя выглядел абсолютно взрослым: он был на полголовы выше массовика.

Дядя Гоша стал отмечать что-то в своем блокноте:

— Та-ак, хорошо! Один медведь пришел! Ослов у нас, помнится, вчера не было… И мартышек…

Он пристальным взглядом окинул невысокого Валерика в маске осла и Мишку Парфенова, изображавшего проказницу-мартышку.

— Это со мной: из детской самодеятельности! — пробасил Жора.

— Не могли, что ли, за кулисами загримироваться?

— Мы с другой Елки: опаздывали и не успели переодеться, — не своим голосом басил Жора.

— Какие еще Елки в феврале?!

Я в этот момент ахнул и схватился за виски…

— Тебе плохо? — всполошился массовик: он берег единственного в мире каникуляра.

Ребята скрылись в подъезде Дома культуры. И мне как-то сразу полегчало.

Когда в вестибюле грянул оркестр, я шепнул своим друзьям:

— Слышите? Для меня одного!

И взглянул на Валерика. Но его ослиная маска ничего не выражала: ни восторга, ни удивления.

Конечно, я давно уже мог попросить Деда-Мороза переменить программу елочного представления, показать мне что-нибудь новенькое. Но я боялся: а если в другой программе не будет знаменитых соревнований, которые я так привык выигрывать? И не будет призов, к которым я тоже очень привык!

Когда с белокаменной лестницы ринулись мне навстречу лисы, зайцы и скоморохи, я снова шепнул:

— Видите? Все для меня одного!

К Жоре подбежал дядя Гоша:

— Ты, медведь, из какой концертной организации? Почему стоишь со своим ослом из детской самодеятельности на одном месте? И с мартышкой тоже… Почему не работаете?

— Мне очень приято, что они стоят рядом, — сказал я. — Это меня очень развлекает!

Дядя Гоша виновато отступил:

— Твое слово для нас — закон!..

— Видишь, как он меня слушается? — шепнул я Валерику. — Что захочу, то и будет делать!

Но ослиная физиономия даже не дрогнула. «А что там, за масками? — думал я. — Наверно, в себя не могут прийти от восторга и удивления!»

Но, поднявшись в фойе Дома культуры, осел, медведь и мартышка пришли в себя очень быстро. Прежде всего, вместо того чтобы развлекать меня, они сами взобрались на деревянных карусельных коней и стали кружиться. Потом они скатились вниз с деревянной горки… Но внизу их уже поджидали разные «звери» из концертных организаций:

— Мы работаем, а вы катаетесь! Развлекаться сюда пришли, что ли?

Конечно, мои друзья пришли развлекаться. Ненаходчивый Жора ответил:

— Это он нас попросил. «Мне, говорит, самому надоело кружиться и кататься: хочу посмотреть, как у вас получится!»

— Да, — подтвердил я, — это так интересно: смотреть, как другие катаются!

— Ну, если тебе интересно, тогда другое дело: все для твоего удовольствия!

И я после этого сразу попросил моих друзей пойти пострелять в тире: мне это тоже было очень приятно! А потом они сами стали ко мне обращаться:

— Ты просишь нас посмотреть мультфильмы? Ты просишь нас сбегать в комнату сказок?

И я просил!

«Как это здорово! — думал я. — Все зависит от моего желания: захочу — и будут кататься, захочу — и увидят фильмы!..»

А потом начался концерт. И мне показалось, что я не слышал накануне этих песен и не видел этих танцев… Все было как-то по-новому, потому что со мной в зале сидели мои друзья.

Но друзьям не сиделось. И когда Дед-Мороз объявил знаменитые соревнования — «Кто всех быстрее? Кто всех ловчее? Кто всех умнее?», — все трое подняли руки, словно они были в классе и хотели ответить на вопрос учительницы.

Этого, конечно, я предвидеть не мог.

— Странные какие-то звери, — негромко сказал Дед Мороз своему помощнику дяде Гоше. — В одних масках, без шкур…

— Это не профессиональные звери, — пояснил массовик. — Они из самодеятельности.

— Ах, так? Тогда объясните им, что в соревнованиях могут участвовать только каникуляры и каникулярки: мы здесь работаем, а не развлекаемся.

— Помоги нам, — умоляюще прошептала мне в ухо проказница-мартышка. Казалось, она вот-вот расплачется Мишкиными слезами. — Заступи-ись… Ведь ты здесь всесильный!

Я вскочил со своего места:

— Меня бы очень развлекло, если бы они приняли участие в соревнованиях. Я получил бы от этого огромное удовольствие! Просто наслаждение!..

— Просьба каникуляра для нас — закон!

Как жалко, что я в тот момент не мог одернуть с Валерика его ослиную маску: мое слово было законом для Деда-Мороза! Для самого повелителя всех елочных праздников, при одном появлении которого дети начинают прыгать и вопить не своим голосом. Неужели и это не поразило моего лучшего друга? Неужели?!

Дед-Мороз застыл с секундомером в руке возле елки, а я, как всегда, оседлал «старого, но боевого коня», пришпорил его и поехал по кругу.

Я именно не помчался, как в тот первый день, а всего-навсего поехал, потому что за полмесяца я привык уже, сидя на кожаном велосипедном седле, еле-еле шевелить ногами. «Быстрей, быстрей!» — подгонял я самого себя: мне вдруг очень захотелось выиграть у своих друзей самому, без помощи волшебной силы! Но «старый конь» не слушался меня и «плелся рысью как-нибудь»…

Велосипед был один, и поэтому соревнующиеся садились на него по очереди. Вторым сел Жора. Он, конечно, был лучшим спортсменом из нас четверых, но велосипед был ему мал: Жорины ноги смешно сгибались в коленях, а колеса крутились не быстрей, чем у меня. С такими ногами Жоре было бы лучше всего соскочить на пол и просто побежать — он добрался бы до финиша гораздо скорее. Но по условиям соревнования нужно было не бежать, а ехать на велосипеде.

Валерик в маске осла тоже не продемонстрировал рекордной скорости. И первое место, таким образом, заняла проказница-мартышка.

— Тебе доставит удовольствие, если я вручу мартышке победный приз? — спросил Дед-Мороз.

— Я буду просто счастлив! Это так развлечет меня, так развлечет!.. — сказал я, хоть на самом деле мне было в тот миг не до веселья.

— Но ведь там пастила и шоколадная медаль…

— И пряники! — радостно подхватил я. — Пусть мартышка получит все это. Я нарочно проиграл соревнование, чтобы она могла полакомиться в свое удовольствие. Или, вернее сказать, в мое удовольствие!

— Как это — нарочно проиграл? — запротестовала мартышка голосом Мишки-будильника. — Тогда давай переиграем!

— Сразу видно, что это не профессиональная мартышка, — шепотом утешил меня дядя Гоша. — Настоящие мартышки никогда не спорят со зрителем. Тем более с каникуляром!

«Какая неблагодарность! — думал я. — Только что умолял помочь допустить до соревнований… А теперь осмелел: „Давай переиграем!“»

Переигрывать мы, конечно, не стали, и Мишке был вручен бумажный пакет.

А потом дядя Гоша установил свои металлические обручи и стал по очереди завязывать нам глаза.

«Может, подбежать к Деду-Морозу, — подумал я, — и тихонечко шепнуть ему на ухо: „Очень хочу быть всех ловчее и всех умнее!“ Или, может быть, спуститься вниз к телефону-автомату, набрать две двойки и попросить о том же самом Снегурочку?» Ее не было на празднике, Дед-Мороз объявил, что его внучка захворала, то есть стала немного подтаивать, и что он положил ее на лечение в холодильник… Но я-то знал, что она просто дежурит в «Столе заказов». Не позвонить ли туда?

Нет, мне почему-то упрямо хотелось испробовать свои собственные силы и выиграть без помощи волшебства! Я вступил во второе соревнование…

Наш Жора бегал с завязанными глазами лучше, чем с развязанными. Он сразу проскочил через три кольца, не задев ни одного. Потом он зачем-то с завязанными глазами покачался на турнике, приготовленном для следующего акробатического номера. И, наконец, все так же, не снимая повязки, прошелся по залу на руках.

— Мне доставит огромное удовольствие… я развлекусь сразу на пять дней вперед, если ему будет вручен победный приз! — сказал я, чуть не плача, потому что сам умудрился свалить три кольца из трех возможных.

С укором поглядывал я на Деда-Мороза и его помощника дядю Гошу: «Приучили меня соревноваться с самим собой. И побеждать без всякой борьбы… Приучили! Но зато в третьем соревновании я все равно окажусь впереди: загадки и отгадки мне хорошо известны!»

— Кто всех умнее! — провозгласил Дед-Мороз.

Дядя Гоша обвязал свою лысину чалмой, принял величавую позу факира и начал:

— Два кольца, два конца, а посредине гвоздик!..

Мы все трое отгадали все три его загадки.

Проказница-мартышка, осел да косолапый мишка не давали мне хоть на секунду опередить себя: они выкрикивали ответы в один голос со мной. Невесело было мне на этом елочном празднике: «Хороши товарищи! Я их пригласил, помог пройти без билета… И вот благодарность!»

Как в ответственном футбольном матче, где в случае ничейного исхода дается дополнительное время, дядя Гоша предложил нам четвертую, дополнительную загадку.

Скрестив руки на груди, дядя Гоша продекламировал:

С длинной-длинной бородой,

Бородой почти седой,

С нами в праздник очень дружен,

Всем нам в праздник очень нужен…

Дайте быстро мне ответ:

Как зовется сей предмет?

— Дед-Мороз! — дружно выкрикнули мы с Жорой и Мишкой Парфеновым.

— Обычная ошибка! — торжествующе ответил дядя Гоша. — В том-то и тонкость и остроумие этой загадки, что не Дед-Мороз!..

— Извини… Но разве Дед-Мороз — это предмет? — шепнул мне сквозь свою ослиную маску Валерик.

— Одушевленный предмет! — возразил я.

— С каникуляром спорить не полагается, — одернул Валерика дядя Гоша.

— Облегчаю загадку: даю наводящую рифму… Внимание!

Дайте быстро мне ответ:

Как зовется сей предмет?

Но подумайте сначала!

Сей предмет зовут…

— Мочало, — спокойно сказал Валерик.

— Молодец, осел! — воскликнул дядя Гоша. — Хоть и из самодеятельности, а молодец!

— Но почему же только в праздник сей предмет «нам очень нужен»? — тихо спросил я у Валерика.

— Наверно, дядя Гоша моется только по праздникам, — шепотом ответил он.

Итак, медведь оказался ловчее меня, осел — умнее… А мартышка лучше меня каталась на велосипеде.

По дороге домой Мишка начал допытываться:

— Слушай, Петя, а что такое «каникуляр»? Так тебя называли на Елке, я слышал… Это происходит от названия твоей болезни, да?

— Какой болезни?

— Ну… ты ведь проходишь курс лечения. Так вот, от названия той самой болезни, от которой тебя лечат… Да?

Знаешь, человека, у которого больное сердце, называют «сердечником», у которого печень — «печеночником»… У меня дядя — «печеночник». А ты, значит, «каникуляр», да? Но как же тогда называется твоя болезнь?

Я не отвечал. Вид у меня был мрачный. И тогда Жора с Мишкой стали меня утешать:

— Вот если бы Дед-Мороз устроил соревнование «Кто всех сильнее?», ты бы нас сразу победил. Положил бы на обе лопатки!

— Вот если бы нужно было поднимать гири, а не прыгать сквозь кольца, ты бы сразу занял первое место!

Валерик молчал. Он не возражал ребятам, не спорил с ними. Хоть Дед-Мороз не мог заставить его поверить в мою силу, как он заставил Жору и Мишку. Я знал об этом, и мне было стыдно перед своим лучшим другом.

«Но почему же он не поддается волшебной силе? Почему?! Даже папа, который всегда был за „беспощадное трудовое воспитание“, и тот поддался. Даже маму, которая изобрела знаменитый закон „прямой пропорциональной зависимости развлечений от отметок в дневнике“, и ту удалось заколдовать. А к Валерику Дед-Мороз даже не подступается… И дело, как мне сообщила Снегурочка, вовсе не в сильной Валеркиной воле. А в чем же тогда дело? В чем?!» Это была загадка, которую я никак не мог разгадать…

Мама прописывает лекарство

Однажды мама позвала меня домой со двора (хотя патефон я в тот день уже успел послушать), закрыла за мной дверь и как-то очень озабоченно сказала:

— Я должна серьезно поговорить с тобой, Петр! Очень серьезно!

— О чем? — испуганно спросил я.

— Меня тревожит одно обстоятельство…

— Какое?

— Ты редко ходишь в кино!

Я молчал… А мама взволнованно продолжала:

— Ну сколько раз в месяц ты ходишь на кинокартины?

Я никогда этого не подсчитывал, но все же ответил маме:

— Три или… четыре раза.

— Это недопустимо мало! Отныне ты будешь смотреть по одной картине в день, после обеда…

Мама говорила так, будто речь шла о пилюлях или о микстуре. Я видел, как на лекарствах, которые она сама приносила из аптеки, было написано: «Принимать по одной таблетке, после еды».

А теперь я «после еды» должен был в обязательном порядке принимать по одному кинофильму. Только волшебник самой высшей квалификации мог заставить мою маму прописать мне такое сказочное лекарство!

«Такое лекарство, — думал я, — любой согласится принимать и до еды, и после еды, и даже во время еды!..

Вероятно, Дед-Мороз удивлен, что я еще ни разу не попросил его отправить меня в кино, и вот решил сам через маму доставить мне это удовольствие!»

Чтобы скрыть свою радость, я сказал:

— Но где же я найду столько новых картин?

— Ничего, — ответила мама. — Некоторые можно смотреть по нескольку раз. К тому же, есть ведь еще и старые, которые ты не успел посмотреть. У тебя не должно быть никаких пробелов!

— Хорошо… Я буду смотреть и старые тоже, — сказал я таким тоном, будто мама дала мне очень трудное задание, но я готов был выполнить его, несмотря ни на что.

— Учти: я буду проверять, не прогуливаешь ли ты киносеансы, не пропускаешь ли каких-нибудь фильмов! Смотри у меня!

Раньше мама проверяла, не прогуливаю ли я школу, не пропускаю ли занятия, а теперь…

— Чтобы я была спокойна и уверена, что ты, Петр, не пренебрегаешь своими обязанностями и добросовестно ходишь в кино каждый день, — продолжала мама, — тебя будет проверять Дашенька. Или, вернее сказать, тетя Даша.

— Какая тетя Даша?

— Это подруга моей юности. Она на днях поступила билетершей в новый кинотеатр, который открылся у нас за углом…

— В «Юный друг»?

— Да, она работает в «Юном друге». Туда трудно достать билеты, но у Дашеньки есть свой служебный стул, и ты будешь просиживать на этом стуле каждый день… Хотя бы в течение одного сеанса. Как минимум. Петя!

— А можно, я буду ходить в кино через день, но зато вдвоем с Валериком?

Увы, Дед-Мороз продолжал быть дисциплинированным волшебником: он обслуживал только каникуляров!

— У Дашеньки один служебный стул, — ответила мама.

— Мы будем сидеть друг у друга на коленях: полсеанса он у меня, а полсеанса я у него… Мы один раз уже так сидели!

— Ну, если Валерик захочет…

Я побежал к Валерику. Дело в том, что в кино мы с ним почти всегда ходили вместе. А потом долго обменивались впечатлениями, иногда спорили. Я спорил громко, размахивая руками, а Валерик отвечал вполголоса, как бы сам с собой беседуя и рассуждая. С годами я понял, что чем, человек меньше знает и меньше видел, тем он самоувереннее. Конечно, Валерик тоже бывал не прав, но я понял, что истине не нужно быть крикливой немногословной: ее, в конце концов все равно не могут не услышать и не признать.

— Теперь мы будем ходить в кино через день! — прямо с порога заявил я Валерику. — Совершенно бесплатно. Мы будем сидеть на служебном стуле тети Даши!

Валерик слегка удивился, но не обрадовался. И даже не поинтересовался, кто такая тетя Даша.

— Ты извини меня… Но я не могу ходить через день, — ответил он.

Валерик любил извиняться. И еще он любил слова, которые я лично употреблял очень редко: «простите», «пожалуйста», «будьте добры».

— Почему ты не сможешь? — удивился я. — Ты когда-нибудь сидел на служебном стуле?

— Нет…

— И я тоже. А теперь мы можем сидеть на нем через день!

— Но у меня просто не будет времени.

— Чем это ты так занят?

— Контрольная скоро будет. А во-вторых…

— Что «во-вторых»?

— Ты же знаешь… Мы все готовимся ко дню открытия…

— Чего?

— Не могу сказать… Но сейчас вот, например, нам всем очень нужно попасть в зоопарк.

— В зоопарк? Зачем?

— Извини, но этого я тебе тоже не могу сказать…

— Ну, и идите в свой зоопарк! Звери вас ждут не дождутся!

— Не можем мы к ним попасть, к сожалению.

— Почему же не можете?

— Закрыт зоопарк: не то на ремонт, не то на учет.

— И вы не можете туда попасть?

— Не можем.

— Ха-ха!

С этим загадочным восклицанием я удалился домой. А там сразу же схватился за телефонную трубку. И набрал две двойки.

— «Стол заказов»!

— Мне очень хочется завтра попасть в зоопарк!

— Заказ принят.

— И чтобы вместе со мной туда пошли Валерик и другие мои товарищи.

— Обслуживаем только каникуляров.

— А если в порядке исключения?..

— Соединяю с Дедом-Морозом!

Выслушав мою просьбу, Дед-Мороз задумчиво произнес:

— В зоопарк?.. Вместе с товарищами? Ну что ж. Кстати, им, кажется, нужно туда попасть…

— Зачем?! — громко крикнул я в трубку.

— Я дисциплинированный волшебник и не могу рассказывать каникуляру о школьных делах: это может утомить его. А он должен только отдыхать и развлекаться. У сказки — свои законы!

«Сколько раз можно повторять это?!» — мысленно воскликнул я.

— Заказ принят, — раздался в трубке голос дед-морозовской внучки. — Приняла и оформила Снегурочка. Номер заказа: четыре дробь семь!

Хочу быть юнукром!

Когда я на своем персональном троллейбусе подъехал к зоопарку, ребята были уже там, возле входа.

— Ты зачем приехал? — удивился Валерик.

— А вы зачем пришли? Ведь зоопарк закрыт.

Я сделал вид, будто не знаю, что их всех привел сюда по моему личному указанию, или, точнее сказать, по моей просьбе, волшебник Дед-Мороз.

Валерик ничего не ответил. Он с грустью смотрел на фанерную дощечку, висевшую на воротах: «Зоопарк закрыт на учет».

— А ты заметил, как я сюда приехал? — не отставал я от Валерика.

— Как? По-моему, на обыкновенном троллейбусе.

— Это по-твоему на обыкновенном! Ты не обратил внимания, что я ехал один?

— Но ведь в одиночку перевозят только больных… или, прости меня, ненормальных. Разве ты… — Он посмотрел на меня каким-то неприятно внимательным взглядом.

«Не поддается… Опять не поддается волшебству! — горестно подумал я.

— Но почему?! Его в троллейбусах толкают, наступают ему, на ноги, а я еду один и свободно могу переходить с места на место! И Елку для меня в феврале устраивают. И гири я в цирке поднял… Неужели он не понимает, как это прекрасно?!»

Валерик снова кивнул на фанерный плакатик «Зоопарк закрыт на учет».

— Бегемотов пересчитывают… — сказал он. — Мы бы им помогли считать, лишь бы нас туда, внутрь, пустили.

— Вам очень нужно?

— Очень.

— Та-ак… Попробуем что-нибудь предпринять.

И в ту же минуту (в сказках все чудеса совершаются «в ту же минуту» или «в ту же секунду») из калитки, что была возле ворот, выскочил мужчина в очках, бросился прямо ко мне и представился так, будто объявил артиста, выступающего на сцене:

— Экскурсовод зоопарка Львов!

В ответ я назвал свою фамилию и крепко пожал руку экскурсоводу. Очки в толстой роговой оправе и с толстыми стеклами казались непомерно большими и тяжелыми для его узкого, щупленького лица. Эти очки светились такой ни на миг не угасающей приветливостью, что у меня даже зарябило в глазах.

— Будем говорить по-русски? — спросил меня Львов.

— Да… пожалуй, — ответил я.

— А какой язык является государственным в той стране, откуда вы прибыли?

Я замялся. Промычал что-то невнятное. Но потом нашелся и выпалил:

— Язык веселья и развлечений!

— Это чудесный, весьма привлекательный язык! — воскликнул экскурсовод Львов. — Зоопарк, как вы могли заметить, закрыт для проведения некоторых мероприятий учетного характера, но для посетителей из других стран, которые едут и могут вообще никогда не увидеть наши редчайшие экспонаты, мы делаем исключение.

Экскурсовод так привык общаться с представителями других стран, что сам говорил, мне казалось, с иностранным акцентом. По крайней мере, он произносил слова чересчур четко, как говорят люди, недавно выучившие язык. А может быть, он произносил каждое слово так нарочито ясно, как бы отдельно от других, для того, чтобы его лучше понимали.

— Вы прибыли к нам из Страны…

— Вечных Каникул! — торопливо прошептал я в самое ухо экскурсовода.

Очки засверкали такой радостью, таким гостеприимством, будто Страна Вечных Каникул была родной или, по крайней мере, любимой страной экскурсовода.

— Сейчас перед вами будут плавать, летать, ползать, бегать, петь и рычать широты всего земного шара! — торжественно и заученно провозгласил экскурсовод, пропуская меня в калитку и показывая спину всем моим приятелям.

— А они?.. — растерянно поинтересовался я.

— Для вас мы делаем исключение! А они смогут посетить зоопарк дней через десять в любое удобное для них время.

— Но ведь они меня сопровождают!

— Ах, так? Тогда пожалуйста.

Очки сразу осветили гостеприимством и приветливостью всех моих приятелей. И я вошел в зоопарк в сопровождении Валерика, Жоры, Мишки-будильника и всех других, онемевших от изумления ребят.

— Где тут у вас катаются на осликах? — спросил я с тем подчеркнутым интересом, с каким, как я замечал, задают вопросы туристы.

— Хотя сейчас ослики тоже проходят переучет, мы специально для вас запряжем одного из них в санки.

— А упряжь осла, я надеюсь, будет с этими… Как они у вас называются?.. С бубенчиками? — все больше входил я в роль туриста.

Очки светились готовностью выполнить все мои пожелания. Но тут вмешался сопровождающий меня Валерик.

— Извини, пожалуйста… Но может быть, ты покатаешься потом? У нас ведь есть цело.

— Ах, оказывается, у сопровождающих меня друзей иные пожелания! — воскликнул я. — Что ж, не возражаю.

— Все экспонаты сейчас на зимних квартирах, — сообщил Львов. — Кого мы посетим в первую очередь? Хищников, птиц или…

— Лучше всего кроликов и белых мышей, — перебил его Валерик.

Экскурсовод Львов, видно, привык не удивляться. Он повел нас к мышам и кроликам с таким удовольствием, словно это были самые необычайно редкие экспонаты, прибывшие в зоопарк с самых дальних широт.

Когда мы вошли в помещение, экскурсовод сказал:

— Простите, здесь несколько спертый воздух, но ничего не поделаешь. Когда вы приедете к нам из своей страны летом, будет совсем другое дело: экспонаты переселятся на свежий воздух.

Валерик вытащил тетрадку, карандаш и начал задавать экскурсоводу вопросы. Он задавал их часа полтора подряд, не меньше. Гостеприимный блеск роговых очков начал даже немножко тускнеть. Но экскурсовод продолжал отвечать, все так же четко произнося каждое слово и обращаясь при этом только ко мне. Хотя вопросы-то задавал Валерик…

Я пропускал ответы Львова мимо ушей: мне не терпелось поскорей добраться до ослика с бубенчиками.

В Докмерабе, столице Страны Вечных Каникул, на осликах не катали. Поэтому я проехал на санках не меньше десяти кругов.

А потом стали кататься и сопровождавшие меня приятели…

Когда бедный ослик совсем замучился, мы закончили нашу экскурсию.

Экскурсовод Львов попросил меня одного снова зайти на минутку в закрытое помещение. Там он протянул мне толстую красивую книгу в кожаном переплете.

— Сюда заносят свои отзывы и впечатления туристы из других стран, — сказал экскурсовод. — Напишите и вы что-нибудь теплое…

Я хотел прочитать отзывы и впечатления других туристов, чтобы написать что-то похожее. Но прочитать я не сумел, потому что свои впечатления они «заносили» в книгу на непонятных мне языках.

Я написал: «Прибыв из Докмераба, столицы Страны Вечных Каникул, я нашел в вашем зоопарке очень много любопытного!»

— А что произвело на вас наибольшее впечатление? — спросил экскурсовод.

Я дописал: «Наибольшее впечатление на меня произвел ослик с бубенчиками». И расписался.

Затем я попрощался с экскурсоводом.

— Если снова прибудете из своего Докмераба, заходите, пожалуйста, — сказал он. — Наши звери будут вас ждать!

Я в сопровождении своих приятелей покинул зоологический сад.

На улице я спросил ребят:

— Ну, как? Накатались? Может быть, хотите еще?

Больше ребята не хотели. Но на меня все они взирали с восхищением. Поняли, что такое каникуляр!

И только Валерик, не подчиняясь Деду-Морозу, сказал:

— А ты у нас, оказывается, турист? Иностранец?.. Из какой ты приехал страны?

Он произнес эти слова насмешливо. Он по-прежнему мною не восторгался.

Вот с того самого момента ко мне и приклеилось прозвище «Петька-иностранец»! А прозвища запоминаются даже лучше, чем имена, потому что они почти все разные: у каждого — свое. И сейчас иногда, встретив немолодого уже человека, с которым мы в ту давнюю пору вместе учились в школе, я замечаю, что он не может вспомнить моего имени, но зато сразу вспоминает прозвище: «Иностранец!..»

Я хочу рассказать о вечере того далекого дня, когда это мое уже известное вам прозвище прозвучало впервые.

Вернувшись домой, я поспешно набрал две двойки и попросил:

— Соедини меня, Снегурочка, с Дедом-Морозом.

— По какому вопросу?

— По очень важному!

— Может быть, я сама могу его разрешить?

— Нет, ты не сможешь.

— Соединяю.

Услышав в трубке голос своего покровителя, я быстро-быстро заговорил:

— Дедушка, у меня есть одно предложение! Расколдуй всех моих приятелей: пусть они мною не восхищаются. И не хвалят меня… А вместо этого заколдуй одного только Валерика! Чтобы он уважал меня, и хвалил, и хотел со мною дружить, как прежде…

— О, как тяжело мне тебе отказывать! Но ты просишь о невозможном.

— Ведь ты же волшебник высшей квалификации!

— Да… так считают.

— И ты не можешь этого сделать?

— Нет.

— Почему же?!

— Может, когда-нибудь ты узнаешь об этом.

— Когда?

— Когда придет время.

— А когда придет это время?

— Когда пробьет час.

— А когда пробьет час?

— О, спроси меня о чем-нибудь другом. Задай мне любой вопрос.

— Хорошо. Я задам. Я спрошу!.. Зачем ребятам так нужно было попасть в зоопарк?

— Ты опять нашел вопрос, который не должен был находить, потому что я не имею права на него ответить.

Пойми: каникуляру не полагается знать о том, что происходит в школе.

— Ты второй раз сегодня отказываешь каникуляру, — воскликнул я.

— О, не терзай мое сердце! Мне так тяжело тебе отказывать! Но ведь я уже объяснял, что сказка имеет свои законы. И все-таки я отвечу тебе… Но без всяких подробностей. В самых общих чертах…

— Конечно! Конечно!.. Без всяких подробностей!

— И только в порядке исключения…

— Конечно! Конечно!

«И какая же это хорошая фраза: „в порядке исключения“, — подумал я. — С ее помощью можно делать все, чего делать не полагается!»

— Они готовятся ко дню открытия…

— Чего? — нетерпеливо перебил я.

— Кружка юнукров!

— Юнукров?.. А при чем здесь зоопарк?

— Больше я ничего не скажу. Никаких подробностей.

— Но, дедушка, может быть, ты ошибся? Наверно, кружок юнкоров? Юных корреспондентов?

— О, ты обижаешь меня: я никогда бы не посмел вводить в заблуждение каникуляра!

Вообще-то Дед-Мороз разговаривал как все обычные люди, но только часто употреблял восклицание «О!» Одна эта буква, поставленная вначале, придавала его фразам некоторую торжественность. И я, сам того не замечая, тоже стал иногда восклицать: «О, я пойду во двор! О, дайте мне вилку!..»

— О, дайте мне немного подумать! — сказал я маме и папе после телефонного разговора с Дедом-Морозом.

И ушел на улицу: мне хотелось побыть наедине со своими мыслями, разгадать, кто же такие эти юнукры.

«Юнукры? — размышлял я. — Может быть, это „юные украшатели“? Но что они украшают? Школьный двор? Или улицу? Ничего интересного! А может быть, „юные укрепители“? Но что они укрепляют? Дисциплину в школе? Тоже нашли занятие! А если ни то, ни другое? Кто может ответить мне, объяснить?.. Конечно, только Валерик: ведь он не подчиняется законам сказки. Он может, если захочет!»

Через несколько минут я был у Валерика:

— Дай слово, что ответишь мне на один вопрос!

— Прости, но я должен знать, на какой именно.

— Кто такие юнукры? Объясни! Ведь я же провел вас всех в зоопарк…

Я не договорил последнюю фразу, сообразив, что она не понравится Валерику.

— А тебе очень интересно узнать?

— О, просто до смерти интересно! — воскликнул я.

— Ну ладно… Ототри на меня внимательно: в оба глаза! Слушай меня внимательно: в оба уха! Это юные укротители! Сокращенно получается: юнукры. Понимаешь?

— Понимаю… И чем же вы будете заниматься?

— Дрессировать, укрощать…

— Кого?

— Потом, когда закалим свою волю по-настоящему, может быть, даже и хищников.

— А зачем же ты интересовался в зоопарке кроликами, белыми мышами и ежами? Их ведь никто не дрессирует.

— А мы попробуем! И кроликов, и ежей, и белых мышей… Но, главным образом, кошек!

— Почему? — удивился я.

— Потому что многие хищники принадлежат к семейству кошачьих. Мы будем на кошках привыкать, тренироваться… Ты вообще-то, я надеюсь, знаешь, что отряд хищных делится на разные семейства? И семейство кошачьих как раз в этом отряде. А наша домашняя кошка, между прочим, произошла от дикой нубийской буланой кошки, потомки которой и сейчас живут в Африке.

— Это в учебнике зоологии написано?

— Да.

Валерик в последнее время часто произносил разные цитаты из учебников. Мне хотелось тоже пощеголять такими умными фразами, но я не мог: мама спрятала все мои учебники в шкаф и заперла их на ключ.

Так поступила мама, которая раньше считала, что каждая прочитанная книга, как и день, проведенный в школе, — «это крутая ступенька вверх».

— День открытия кружка станет у нас как бы традиционным днем юных укротителей, — продолжал Валерик. — И через год, и через два, и через три мы будем устраивать в этот день представления, сеансы дрессировки и парады юнукров. Каждый юный укротитель будет вести на поводке или нести на руках свое подшефное животное.

— На этих парадах представители семейства кошачьих сожрут всех ваших белых мышей, — сказал я.

— Мы установим мир и дружбу между животными! А ежи, кстати, тоже ловят мышей. И считаются очень полезными, — сообщил Валерик.

— Так в учебнике написано?

— А что?

— Я учебников не читаю.

— Это я знаю.

— А что там написано про семейство собачьих?

— Прости, но такого семейства не существует.

— Какая ужасная несправедливость! — воскликнул я. — Семейство кошачьих есть, а собачьих — нету.

— Зато есть семейство псовых!

— Ах, все-таки есть? Ну, тогда я спокоен!

— Про собак-то вообще много чего написано. Но у нас собак не хватает. Никто не хочет их отдавать: все-таки друзья человека! Я объясняю своим укротителям: «Вы же все равно и в кружке будете шефствовать над ними, воспитывать их». Говорят: родители не согласны. Мы даже решили дворняжек принимать…

— А меня примете? — тихо спросил я.

— Куда? В кружок? Просто не сможем.

— Та-ак… Значит, дворняжки для вас подходят, а я нет?

— Пойми: ты никак не можешь стать юнукром!

— Почему?

— У юнукров должна быть воля! И потом… мы будем дрессировать на научной основе. А ты учебников не читаешь.

— Та-ак… Понятно. Значит, я вам сегодня открыл вход в зоопарк, а вы для меня вход закрываете…

С этими словами я решительно направился к двери. Но когда я уже взялся за ручку, меня неожиданно осенила одна идея. И я повернулся к Валерику:

— Значит, породистых собак у вас не хватает?

— Нет.

— О, это прекрасно!..

В меня влюбляется Рената

У нас в квартире были соседи. Соседей было трое: муж, жена и их любимица такса, по имени Рената.

Что касается меня, то я не был любимцем соседей. Они даже говорили, что хотят устроить обмен и уехать из нашей квартиры, потому что я — «ненормальный жилец» (опять — ненормальный!).

Соседям очень не нравилось, что я любил читать Валерику по телефону свои сочинения по литературе; что вообще мы с моим лучшим другом перезванивались каждые полчаса, хоть он жил всего-навсего этажом выше; что Валерик придумывал таинственные игры, по ходу которых мы бросали друг другу в почтовый ящик разные «вещественные условные знаки»: камни небольших размеров, ржавые гайки, старые шнурки от ботинок и металлические бильярдные шарики. Им не нравилось, что все наши самые важные советы и заседания проходили в ванной комнате. Им не нравилось, что, приходя ко мне, мои приятели оставляли следы от своих башмаков в коридоре на натертом паркете. И еще очень многое другое не нравилось нашим соседям.

А мне не нравилось, что ранним утром, и днем, и поздним вечером они в коридоре громко, приторными голосами беседовали со своей любимицей таксой:

— Не хочешь ли ты прогуляться, наша ласточка? Не нужно ли тебе куда-нибудь, наша милая? Не стесняйся, скажи нам правду — и мы выведем тебя на улицу, наша красавица!

У красавицы были такие короткие ножки, что казалось, брюхо вот-вот коснется земли, а обвислые уши напоминали больше увядшие листья, которые скоро должны были опасть на землю.

Иногда соседи обращались к своей Ренате не на «ты» и даже не на «вы», а как-то странно величали ее словом «мы».

— Мы еще не захотели отправиться к заборчику или к нашему любимому столбику? — вопрошали они на всю квартиру. — Мы сегодня не в духе? У нас сегодня грустное настроение?

Рената была молчалива. Но стоило ей хоть вполголоса тявкнуть, как я тут же появлялся на пороге своей комнаты и заявлял:

— Людям, значит, нельзя разговаривать в коридоре, а собаке лаять можно? Надоел ваш таксомотор!

— Скажи, как ты относишься к Ренате, и я скажу, кто ты! — вслух переиначивала соседка известную русскую поговорку.

В один голос со своим супругом она восклицала:

— Не смей называть нашу таксу таксомотором! А ты, ласточка, его не слушай!

Соседи обожали рассказывать о родословной своей таксы и нередко заявляли мне:

— У ее родителей были три золотые медали! Посмотрим, получишь ли ты в десятом классе хоть одну серебряную!

Я и сам не был уверен, что смогу тягаться в этом смысле с родителями Ренаты, и потому ничего не возражал.

И вдруг сейчас породистые и знаменитые предки таксы, фотографии которых висели у соседей на стене, рядом с портретами их собственных родственников, — да, именно предки Ренаты должны были прийти мне на помощь. Я это понял, когда Валерик сообщил мне, что не хватает породистых собак и что в свой будущий зоопарк они будут принимать дворняжек без всякого конкурса.

Дома я подошел к телефону, набрал две двойки и сказал Снегурочке:

— Я хочу, чтоб меня полюбила Рената!

— Кто? Кто?..

— Меня очень развлечет… мне доставит огромнейшее удовольствие, если такса Рената откажется от своих хозяев и будет признавать только меня одного.

Через пятнадцать минут после этого разговора мирная Рената тяпнула своего хозяина за палец. Когда к ней протянула руки хозяйка, она тяпнула и ее.

— Ты обозналась! — в ужасе закричала соседка. — Милая Рената! Приглядись к нам повнимательней: это же мы, твои самые близкие люди…

Но такса рассвирепела и не желала вглядываться в лица моих соседей. Она рычала так грозно и непримиримо, что они с криками: «Она заболела! Ее кто-то укусил!» — ринулись в комнату и захлопнули за собой дверь.

Соседи привыкли сваливать все свои беды на меня, и я удивился, что они, прячась в комнате, не заявили, что это я укусил их собаку.

Я вышел в коридор и поманил таксу к себе. Она подбежала и стала ласково, покорно вилять своим куцым хвостом. В этот момент соседка выглянула в щелку и закричала своему мужу:

— Смотри, смотри, он околдовал нашу Ренату!

Если б она только знала, как точны были ее слова!

Короче говоря, через час я повел Ренату к ее любимому столбику. А еще через час выяснилось, что она принимает пищу только из моих рук. Я с удовольствием кормил ее своими призами и подарками, которые уже начинали мне немножко надоедать.

— Если бы она была бешеная, — через дверь объяснял я соседям, — она бы кусала всех. А вот посмотрите: она же меня не кусает. Значит, Рената просто разлюбила вас и полюбила меня! Ведь у людей так бывает? А собака — друг человека: значит, и с ней это может случиться.

За дверью раздались рыдания соседки. Мне даже стало ее жалко. Но я знал, что только при помощи Ренаты смогу проникнуть в кружок юнукров, участвовать в представлениях и парадах юных укротителей.

Ночь такса провела у меня под кроватью. Как ни заманивали ее соседи на старую лежанку, она твердо решила переменить квартиру.

На следующий день соседи привели к таксе своего знакомого ветеринара. Он осмотрел собаку и сказал:

— Мне бы такое здоровье!

— Но в чем же дело? — воскликнула соседка.

— У собаки тоже есть сердце, — ответил ветеринар. — Да, сердце, которому не прикажешь! Вы хотите, чтобы такса осталась в вашей квартире?

— Да, конечно… Разлука с ней была бы невыносима!

— Тогда уступите ее вашему юному соседу. Это единственный выход.

Рената стала моей!

Прежде всего я дал таксе новое имя. Юнукры называли мирных домашних животных грозными именами хищников: рыжих кошек — Львицами, пятнистых — Тигрицами. Я назвал свою таксу Рысью.

По десять раз в день выводил я таксу во двор, надеясь, что нас с ней увидит Валерик. Я подводил Рысь к ее любимому столбику, но она равнодушно отворачивалась от него, давая мне понять, что столько раз в день этот столбик ей вовсе не нужен. А Валерика во дворе не было: должно быть, он с утра до вечера готовился к своему знаменитому дню юнукров.

Тогда однажды я вывел таксу во двор совсем рано, в тот час, когда Валерик должен был бежать на уроки.

Рысь со всех ног помчалась к столбику (за ночь она успевала по нему соскучиться), а я стал дежурить возле подъезда, чтобы не пропустить Валерика. Наконец он появился… Хоть в запасе у меня было всего несколько минут (Валерик торопился в школу), я решил начать не с самого главного.

— Что это у тебя в руках? — спросил я. — Такое… свернутое в трубочку…

— Это плакаты для нашей будущей «комнаты смеха и страшных рассказов».

— Смеха и страшных рассказов?

— Ну да. Мы открываем ее специально для юнукров. Юный укротитель должен быть всегда веселым и храбрым! В этой комнате он иногда будет веселиться, а иногда страшные рассказы будут закалять его волю!

Я насторожился. Дело в том, что я очень любил смеяться. Я мог смеяться целыми часами, и иногда в самых неподходящих местах: например, на уроке или где-нибудь на сборе. И страшные истории Валерика «с продолжением» я тоже мог слушать до бесконечности. Поэтому я сказал:

— Но ведь мне тоже нужно закалить свою волю! Ты сам говорил об этом… Вы пустите меня туда, в эту комнату?

— Видишь ли, — начал объяснять Валерик своим как бы вечно извиняющимся голосом, который моя мама называла вежливым, интеллигентным и непохожим на мой. — Мне очень неудобно тебе отказывать… Но у нас будет не просто веселая комната. Там, на стенах, будут вывешены всякие плакаты. Как раз вот эти, которые у меня в руках…

— А что там написано?

— Ну, например: «Кто не работает, тот…»

— Не ест! — подхватил я быстро, точно отгадывая последнюю строчку в стихах дяди Гоши.

— Нет, у нас будет написано немного по-другому: «Кто не работает, тот не смеется!» И еще: «Смеется тот, кто…»

— Смеется последним! — снова перебил я Валерика.

— Опять не угадал. У нас будет написано так: «Смеется тот, кто не только смеется!» Понимаешь? Ну, в том смысле, что не только развлекается…

— Но ведь ты знаешь, что я умею смеяться громче, всех у нас в школе!

И потом… моя воля очень нуждается в закалке. Я сам это чувствую!

— Этого еще мало!

«Ах, этого еще мало! — мысленно возмутился я. — Ну, сейчас ты поймешь, что я вам пригожусь! Что я не с голыми руками собираюсь вступить в юнукры!..»

— Рысь! Рысь, сюда! — крикнул я.

И такса послушно подскочила ко мне.

— Соседкину собаку прогуливаешь? — спросил Валерик.

— Нет, не соседкину, а свою! Теперь она моя.

— Довольно породистая…

— Довольно породистая! Да знаешь ли ты, что ее родители имели десять золотых медалей, пятнадцать серебряных и столько же бронзовых! Я уже не говорю о ее дедушке и бабушке!..

— Отдай ее нам, — сказал Валерик.

— Это невозможно: Рысь любит только меня. И просто сдохнет с тоски…

— Не умрет! А кто-нибудь из ребят будет ее воспитывать.

— Твой любимый Жорочка?

— Напрасно ты злишься: Жорка — хороший парень.

— А я плохой?

— Жорка — сильный и добрый.

— А я слабый и злой?

Валерик ничего не ответил.

— А я, значит, не могу воспитывать свою собственную таксу? Не имею права?

— Извини меня, Петя… Но ведь ты же не можешь ходить в школу. А кружок наш будет как раз при школе.

— Почему это я не могу?

— Потому что ты проходишь «курс лечения», а больные школу не посещают.

— Это вам учительница сказала? Она все перепутала!

В эту минуту из подъезда выскочил Мишка-будильник и громко сообщил:

— Восемь часов двадцать минут!

Они с Валериком побежали за ворота, на ту самую дорогу, по которой я и сегодня мог бы идти зажмурившись…

Из другого подъезда выскочил Жора, догнал их… И они побежали втроем.

Дед-Мороз аккуратно выполнял мою просьбу. Я понял, что смеяться мне теперь придется в одиночку. И в одиночку придется закалять свою волю. И, уж конечно, одному придется сидеть в темноте на служебном стуле подруги маминой юности.

Я вернулся домой. Снял трубку и набрал две двойки.

— Собака очень утомляет меня, — сказал я Снегурочке. — Просто даже отягощает… Пусть она вернется к своим хозяевам.

Словно предчувствуя разлуку, такса стала тереться о мою ногу.

— Рысь, брысь! — отогнал я ее.

— Что такое? — спросила Снегурочка.

— Это я собаке… Она наскучила мне!

— Все понятно. Заказ принят. Номер заказа тринадцать дробь семь. Больше никаких желаний не будет?

Я хотел что-нибудь попросить. Помолчал немного…

Но, так ничего и не придумав, спросил у Снегурочки:

— А почему у вас к каждому номеру прибавляется это самое «дробь семь»?

— Для пущей сказочности, — ответила Снегурочка.

— Для сказочности? — удивился я.

— Ну да. Разве ты не замечал, что семерка — одна из самых волшебных цифр? Почти все чудеса в сказках совершаются «за семью морями», «за семью замками», «за семью печатями», «в семь дней и семь ночей» или где-нибудь «на седьмом небе»!.. Значит, сегодня заказов на развлечения не будет?

— Нет. Что-то я немного устал…

Пионер-пенсионер

Я и правда устал, потому что в Стране Вечных Каникул был очень напряженный график развлечений.

Утром я выходил из дому, за углом садился все в тот же троллейбус, впереди и на боку которого было написано: «В ремонт!», и прибывал на нем в Докмераб. Там я пел «хором», ходил «хороводом», соревновался сам с собой, побеждал, забирал все призы, которые были у Деда-Мороза, получал жестяную подарочную коробку и уходил домой.

Конечно, я мог попросить Деда-Мороза изменить эту программу, но я по-прежнему боялся, что в другом представлении не будет соревнований, в которых я уже так привык побеждать. И что я не буду каждый день получать пряники, пастилу и шоколадные медали. Хотя от всего этого меня уже понемножку начинало тошнить.

Над столом у меня теперь вместо «Расписания уроков» висело «Расписание развлечений». Согласно этому расписанию, которое каждый день менялось, я после Елки непременно должен был идти в цирк, или на дневной концерт, или на какую-нибудь выставку.

А сразу же после обеда я, по маминому приказу, отправлялся в кино.

Вечером, вернувшись с работы, мама высовывалась в окно и, если я был во дворе, требовательно звала меня слушать патефон. Иногда в окно высовывался и папа.

— Домо-ой! Пора смотреть диафильмы! — командовал он.

Да, кроме кинофильмов, я еще должен был дома в обязательном порядке смотреть диафильмы.

Раньше папа, который был за «беспощадное трудовое воспитание», требовал, чтобы я сам вешал на стену свой пододеяльник, предварительно, конечно, вынув из него одеяло, и чтобы сам возился с черным аппаратом, вставляя в него узкие ленты диафильмов. Теперь папа не разрешал мне вешать экран-пододеяльник и не позволял близко подходить к аппарату — он все делал сам, а я был только зрителем.

— Твое дело смотреть! — говорил папа. — Это тоже нелегкое занятие.

И правда, это было не очень легко, если учесть, что в нашем домашнем кинотеатре, как и на медицинской Елке, одна и та же программа повторялась каждый день. Мои приятели теперь поздно возвращались из школы: готовились ко дню юнукров.

Во дворе и в красном уголке я общался теперь, главным образом, с пенсионерами. Кстати, однажды, когда я заказал в «Столе заказов» в качестве очередного развлечения катание на поезде метро (ничего другого я уже просто не мог придумать!) и когда я спустился на эскалаторе вниз, дежурный по станции усадил меня в первый вагон под табличку: «Для пассажиров с детьми и инвалидов». Я долго упирался, отказывался, но он решительно настаивал: «Нет, нет, сиди, пожалуйста: здесь твое место! Видишь, написано: „Для инвалидов“».

В красном уголке я играл с пенсионерами и инвалидами в их любимые «сидячие игры»: лото и домино. И еще я привык слушать разговоры о разных болезнях. Я теперь точно знал, от чего бывают спазмы сосудов, каковы признаки грудной жабы, склероза и язвы желудка. Вернувшись домой, я подробно ощупывал себя и находил признаки всех болезней, о которых слышал во дворе. Кажется, я старел… Нет, не взрослел (поскорее вырасти и стать взрослым было в те годы моей самой заветной мечтой!), а именно старел и дряхлел.

Однако не все мои новые друзья поддавались возрасту. Бывший спортсмен дядя Рома все время говорил о пользе физических упражнений. И однажды я решил с его помощью потренироваться в хоккейной игре: мне очень хотелось научиться защищать ворота и когда-нибудь взять реванш за свое первое позорное поражение.

Мы договорились, что я буду стоять в воротах, а дядя Рома попытается клюшкой забивать мне голы. Помню, дядя Рома, который очень любил физические упражнения, размахнулся, ударил — я упал и не пропустил шайбу. Но в ту же минуту упал и дядя Рома… Ему стало нехорошо.

— Простите меня, дядя Рома, — пролепетал я.

— Ничего, ничего… Просто переоценил свои возможности, — сказал он.

— Каждому возрасту — свои игры…

Вечером Валерик, встретив меня, спросил:

— Играешь в хоккей с пенсионерами?

— А что такого особенного? Достойные, всеми уважаемые люди… Пользуются заслуженным отдыхом!

— Они-то заслуженным!.. — сказал Валерик. И усмехнулся: — Эх ты, пионер-пенсионер!

Так приклеилось ко мне еще одно прозвище.

«Когда же, — думал я, — сбудется, наконец, предсказание Деда-Мороза, и я узнаю, почему Валерик не подвластен волшебной силе?..»

«Опасная зона» в последнем ряду

Уже целые сутки я голодал… Я не мог больше питаться пряниками, пастилой и шоколадом.

Признаться в этом маме и папе я не хотел. Но когда они ушли на работу, я стал шарить в буфете и на кухне между оконными рамами, где мама обычно охлаждала продукты.

«Колдовство какое-то! — злился я. — Ничего нет… Нарочно едят в кафе и в столовой, чтобы я умер с голоду».

На моем столе, и в буфете, и на подоконниках лежали пакеты с призами и жестяные коробки с подарками, но я не мог даже смотреть на них. На улице я теперь всегда заранее, по запаху, угадывал приближение кондитерских магазинов и тут же переходил на другую сторону.

В полдень я попросил у соседки кусок обыкновенного черного хлеба.

Как я мечтал теперь о простом черном хлебе! Или о картошке с жареной колбасой!.. Или о том, чтобы посидеть просто вдвоем с Валериком и поговорить о наших общих делах, как это бывало раньше. Но общих дел у нас с ним уже почти не осталось…

Соседка черного хлеба не нашла.

— Хочешь пряников? — спросила она. — Или сладкого пирога?

Это было поразительно! Ведь наша соседка всегда утверждала, что для человеческого организма «пироги и пышки — это синяки и шишки». Соседка вообще любила по-своему переиначивать пословицы и поговорки. Она всегда учила свою Ренату: «На черный каравай пасть разевай!» И вдруг у нее не оказалось ни кусочка черного хлеба!..

В последнее время мои отношения с соседями резко изменились. Оба они официально заявили, что я стал наконец «нормальным жильцом».

И дело было не только в том, что я расколдовал и вернул им их любимую таксу. Моих соседей очень радовало, что я уже не читал Валерику по телефону свои сочинения, что вообще телефон отдыхал теперь от моих разговоров, что уже никто не бросал в почтовый ящик «вещественные условные знаки» и что никто из моих приятелей не оставлял в коридоре следов от своих ботинок. Соседей радовало мое одиночество…

В тот день я решил не идти на Елку за призами и подарками. А пошел прямо в кинотеатр «Юный друг».

У входа меня поджидала подруга маминой юности. Лицо у тети Даши было бледное и расстроенное.

— Что случилось? — спросил я.

— У меня неприятности по работе, — сообщила тетя Даша. — Из-за тебя никто не покупает билеты на места в последнем ряду. Получается недогруз зрительного зала!

— Из-за меня?

— Да, по всему району прошел слух, что у нас в последнем ряду «опасная зона».

— Но при чем же здесь я?

— Перестань подсказывать зрителям, кто там, на экране, будет жениться, а кто разводиться, кто куда уедет и кто кого убьет… Зачем же ты забегаешь вперед и рассказываешь им содержание? Чтобы меня уволили с работы?

В кинотеатре «Юный друг» фильмы шли примерно по неделе — таким образом, каждый из них я смотрел не меньше семи раз.

Однажды я обратился к Деду-Морозу с просьбой, чтобы кинокартины не повторялись.

— О, я рад был бы тебе пойти навстречу! — ответил он. — Но где же взять столько фильмов? Ты и так смотришь абсолютно все, на которые дети до шестнадцати лет допускаются…

— Тогда покажи мне то, на что дети не допускаются! — воскликнул я.

— О, этого я не могу… Я же дисциплинированный волшебник!

Дед-Мороз не выполнил моей просьбы, поэтому все, что происходило на экране, я выучивал почти наизусть и во время сеанса объяснял своим соседям, что будет дальше. Но, вместо того чтобы поблагодарить меня, они возмущались:

— Перестань шептать! Сидит на каком-то странном стуле, между рядами и еще шепчет. Надо позвать администратора!

Я ожесточился: «Почему это всем должно быть в кино интересно, а мне одному скучно и неинтересно? Нарочно буду подсказывать!..»

И вот места по бокам от служебного стула опустели… Получилось, что я не только езжу в персональном троллейбусе, но и сижу в персональном ряду! Тогда я начал рассказывать о предстоящих на экране событиях ребятам, которые сидели впереди меня.

И вот какая из всего этого получилась неприятность: подруга маминой юности могла потерять работу. Что стоило ей вообще выгнать меня со своего служебного стула? И больше никогда в жизни не пускать меня на этот особый стул? Казалось бы, ничего… Но Дед-Мороз не разрешал ей так поступить. Да, только Валерик оказался и дедморозоустойчивым! Но почему?

— Ты рассказывай мысленно, про себя, — робко советовала мне тетя Даша.

Я обещал.

В тот день впереди меня сидели какие-то мальчишки. А по обе стороны от служебного стула места опять пустовали: здесь была «опасная зона».

Когда начал медленно гаснуть свет, почти все мальчишки, седевшие впереди, обернулись ко мне. И один из них предупредил:

— Попробуй только подскажи!

— Очень мне нужно! — ответил я.

В самый разгар картины, когда на экране враги напали на след героя, мальчишки стали перешептываться между собой: «Его поймают! Его найдут!..» И тут я не выдержал:

— Не бойтесь! Его не поймают. Он спрячется…

— Попробуй только выйди на улицу после сеанса! — ответили мне в темноте.

На всякий случай я не стал дожидаться конца сеанса.

— Ничего, мы тебя и завтра найдем! — прошипел мне вдогонку все тот же парень. Он знал, что я хожу в кино ежедневно.

«Скажу маме, что зрители меня травят!» — решил я. И без всякого сожаления навсегда распрощался со служебным стулом подруги маминой юности…

А в доме у нас в тот день происходило что-то необычайное. То и дело я слышал за дверью на лестнице топот ног. «Ишь ты, — думал я о Валерике, — сидит себе дома, как командир в штабе, а к нему бегут, топают ногами! Что у них там происходит?»

Время от времени на лестнице раздавалось мяуканье и собачий лай. Рената задвигала своими обвислыми ушами и вместе со мной стала напряженно прислушиваться.

Я чуть приоткрыл дверь и в щелочку стал наблюдать за ребятами. Что это они так торжествуют? Чему так радуются? Наверно, устроили конкурс животных: доя зоопарка отбирают!..

Увидев, что Мишка-будильник тащит на руках пятнистого щенка, я высунулся на лестницу:

— Леопарда несешь?

У Мишки была радостная и, я бы даже сказал, ликующая физиономия.

— Что это у вас… такое? — спросил я.

— Завтра открываем кружок юнукров! И «комнату смеха» тоже.

— А сегодня что? Генеральная репетиция?

— Да, готовимся.

— Очень уж много у вас беготни, — сказал я.

— Двадцать часов восемнадцать минут! — сообщил мне на прощание ликующий Мишка. И скрылся за поворотом лестницы.

А я бросился к телефону. «Сейчас выпрошу у Деда-Мороза… В порядке самого исключительного исключения!» — решил я. И набрал свои привычные двойки.

— «Стол заказов» сегодня закрыт: санитарный день! — ответил мне голос Снегурочки.

«Додумались! Устроили свой санитарный день как раз накануне такого дня! — со злостью думал я. — Чистюли какие! И что они там, интересно, моют? Дезинфицируют бороду Деда-Мороза?..»

На лестнице не прекращался топот моих приятелей.

«Ой, как здорово! Как потрясающе!..» — повизгивали девчонки.

«Подумаешь, телячьи восторги! Какой-то там кружок, „комната смеха и страшных рассказов“! Что такого особенного? — рассуждал я. — Чего они так ликуют? Придумали себе праздник и радуются. Я вот могу хоть каждый день ходить в настоящий театр, в настоящий цирк, могу хоть каждый день устраивать себе праздники… И то не радуюсь!

Не бегаю как угорелый по лестнице!»

Но когда сверху раздалось пение, я не выдержал и побежал туда, к Валерику…

На лестнице я на мгновение остановился, прислушался и разобрал припев:

Нас никому не застращать:

Зверей мы будем укрощать!

И воспитаем многих

Друзей четвероногих!..

Когда в дверях показался Валерик, я сказал:

— Уж очень вы громко орете…

— Прости, но я думал, что звук резонирует кверху, то есть как бы уходит вверх…

— Это в учебнике написано?

— А что?

— А то, что ваш звук резонирует книзу…

— Прости, мы будем петь тише. У вас кто-нибудь спит?

Он хотел закрыть дверь, но я удержал его:

— Можно, я немножко попою вместе с вами? Знаешь, как я умею петь!

Каждый день пою «хором»… Или, вернее сказать, за целый хор! И еще хожу «хороводом»…

— Мы разучиваем «Гимн юных укротителей». Его будут петь Завтра только юнукры!

— А я не могу прийти на это ваше открытие?.. Не могу?

Валерик задумался.

— Погоди. Кажется, есть выход.

— Какой?!

— Мы пригласим тебя экскурсантом.

— Я не хочу экскурсантом! Я хочу воспитывать какую-нибудь собаку… Или пусть даже белую мышь! И хочу смеяться в «комнате смеха»!

Валерик молчал.

— Ага, молчишь! И по телефону звонить перестал. И в почтовый ящик ничего не бросаешь…

— А что же ты сердишься? У тебя теперь свои дела, у меня — свои.

Но я-то хотел, чтобы дела у нас с ним всегда были общие! Я почему-то вспомнил, как Снегурочка однажды по телефону назвала нашу учительницу моей «бывшей учительницей». «Может быть, и Валерик становится моим бывшим лучшим другом?» — со страхом подумал я.

Я не хотел этого. Я любил Валерика. И решил удрать из Страны Вечных Каникул!

День открытия — день закрытия

Всю ночь я репетировал свой предстоящий разговор со «Столом заказов».

— Позвоню Снегурочке, — шептал я, с головой спрятавшись под одеяло, — и скажу ей: «Мне доставит огромнейшее, просто самое большое удовольствие в мире, если вы отпустите меня из Страны Вечных Каникул! И пусть никто в школе не требует у меня оправдательных справок… Пусть никто не спрашивает, где я был эти полтора месяца!»

«Интересно, когда начинается рабочий день в „Столе заказов“? — размышлял я. — Наверно, как в продовольственных магазинах, в восемь утра!»

Ровно в восемь я был у телефона. Набрал две двойки, но вместо голоса Снегурочки услышал злые короткие гудки: занято! Я еще минут пять подряд крутил диск, но «Стол заказов» не освобождался. Занят! С кем же это, интересно узнать, Снегурочка разговаривает? Может быть, появился еще какой-нибудь каникуляр? Вот было бы хорошо! Тогда бы моего побега никто и не заметил. «А вернее всего, — решил я, — просто угадали волшебным путем, о чем я хочу попросить, и не хотят откликаться. Тогда я буду действовать сам, без помощи волшебной силы. А если она попытается мне мешать, я буду бороться!..»

Окрыленный таким смелым замыслом, я побежал собираться в школу. До начала уроков оставалось всего минут двадцать… Но как быть с учебниками и тетрадями? Ведь моя мама заперла их в шкафу!

— Зачем ты берешь портфель, Петр?! — строго спросила она.

— Так приказал Дед-Мороз, — не задумываясь, соврал я. — Он придумал какую-то новую игру: «А что у тебя в портфеле?» Мне нужны учебники и тетради…

— Ну, если это для игры, тогда хорошо, — сказала мама.

Она взяла ключ и отперла шкаф. Никогда еще — ни раньше, ни потом — не укладывал я книги и тетради в портфель так бережно и с такой любовью, как в то далекое утро…

— А почему ты так рано поднялся? — спросила мама.

— Сегодня очень уплотненный день, — ответил я словами, которые часто слышал от папы. — Я хочу успеть и в музей, и в Планетарий, и в цирк, и даже, может быть, на выставку мод.

— Молодец! — похвалила она. — Работяга!

Портфель распух, но он не казался мне в то утро тяжелым: я нес его так же легко и радостно, как носил раньше подарки с елочных праздников.

Идти в школу обычной дорогой я не решился: меня на перекрестке мог вновь окликнуть свистком милиционер, заколдованный Дедом-Морозом, и направить в сторону от школы — к троллейбусной остановке. Но я знал, как добраться до школы проходными дворами. И смело отправился в путь!

В утренних дворах было пусто. Только дворники сгребали снег в сугробы, словно все, соревнуясь друг с другом, лепили одни и те же белоснежные остроконечные башенки. А ледяные дорожки посыпали песком и солью.

«Зачем? — удивлялся я. — Ведь во дворах хозяйничают ребята, а они никогда не спотыкаются на ледяных дорожках, они так любят кататься по этим узким зеркальным островкам!»

И вот, наконец, я дошел до последних ворот, сквозь которые уже была видна наша школа… и на которых было написано: «Проход запрещен». Неужели специально для меня закрыли ворота?!

Где-то в углу двора одиноко приткнулась к стене автоматная будка, стекла которой заросли густым снежным мхом.

«А не набрать ли мне сейчас две двойки? — подумал я. — И потребовать, чтобы распахнулись ворота! Нет, пожалуй, не стоит. Лучше сам перелезу!» Я чувствовал, что в это утро «Стол заказов» работает против меня.

Лезть через ворога было очень трудно, потому что в руках у меня был портфель, туго набитый тетрадями и книжками. С одного валенка слетела галоша, и я понял, что это шутки Деда-Мороза. Вслед за галошей упал и валенок.

«Если даже вниз полетит и второй, — со злостью думал я, — прибегу в школу в одних носках. И просижу так в классе все пять уроков. До самого открытия кружка юнукров!» Но тут сзади раздался грубый голос:

— Русскому языку тебя, что ли, не учили? Читать не умеешь?

Русскому языку меня учили, хотя по этому предмету я никогда не имел больше тройки.

Обернувшись, я увидел усатого дворника в белом переднике.

— Я опаздываю в школу… Пустите! — умоляюще проговорил я, сидя на металлической перекладине ворот.

Но дворник, конечно, стал отвечать мне по шпаргалке Деда-Мороза. А может быть, это был сам Дед-Мороз, который оставил дома бороду и нацепил белый фартук.

— Если свалишься, кто отвечать будет?

— Если я свалюсь, так не к вам во двор… а на ту сторону. И ребята меня подберут.

— Брось валять дурака!

Отчаяние и решимость овладели мною. Я перебросил портфель через ворота, чтобы он не мешал мне. И полез дальше вверх, цепко хватаясь за металлические прутья, которые обжигали мои пальцы, вылезавшие наружу из дырявых перчаток.

Дворник хотел схватить меня, но руки у него были коротки или, вернее сказать, просто я залез уже слишком высоко. Добравшись до вершины, я приветливо помахал дворнику озябшей ногой, с которой слетел валенок, и стал спускаться вниз по другую сторону ворот. Я уже был совсем близок к цели, но дворник протянул свои ручищи в брезентовых рукавицах сквозь металлические прутья: он все еще надеялся помешать мне. Тогда я зажмурился и спрыгнул. Прыгал я с небольшой высоты и все же упал… Хотел вскочить, отряхнуться. Но кто-то склонился надо мной. «Неужели дворник перемахнул через ворота»? — подумал я. И в ту же минуту увидел над собой милиционера.

— Ушиблись, гражданин? — спросил он, почему-то обращаясь ко мне на «вы».

— Нет! Я побегу в школу…

— Ни в коем случае. Вы — пострадавший.

Наверно, Дед-Мороз заколдовал все наше отделение милиции!

— Вот нарушили порядок, полезли через ворота и пострадали.

— Мне совсем не больно.

— Не пререкайтесь! Сейчас приедет машина. И я вас отправлю.

— Куда? В отделение?

— Нет, на лечение, — не то в шутку, не то всерьез ответил он.

И тут же раздалась пронзительная, всегда сжимающая сердце сирена «скорой помощи». К нам подкатила машина с красными крестами на боках. Из кабины выскочила санитарка. Поверх шапки у нее был белый платок, тоже с красным крестом. Она склонилась над моей озябшей ногой:

— Бедный! Никак, обморозился!.. И ушибся?

Она осторожно натянула мне на ногу валенок, который подал ей дворник сквозь металлические прутья с той стороны ворот.

— Доставьте его в свое медицинское учреждение. Срочно! — сказал милиционер.

Они с санитаркой положили меня на носилки с колесиками и вкатили эти носилки внутрь машины. Санитарка уже не села к шоферу в кабину, а устроилась подле меня.

Вообще я очень любил, когда меня носили на носилках, как пострадавшего. Это бывало во время учебных воздушных тревог. Но ехать в настоящей карете «скорой помощи», в настоящее медицинское учреждение я не хотел.

— Портфельчик ваш? — спросил на прощание милиционер.

— Мой, — ответил я. Схватил портфель и прижал его к сердцу.

Машина дала пронзительный сигнал, и мы помчались.

— Тебе удобно? — спросила санитарка.

Голос ее показался мне очень знакомым. Я поднял глаза и увидел… кондукторшу из моего персонального троллейбуса. Да, да, это была она! Только без сумки с билетами, а с белой косынкой и красным крестом на голове.

— Вы-ы?.. — изумленно произнес я.

— Узнал, родимый?

— И кондукторша, и санитарка?..

— Что поделаешь: у нас в Стране Вечных Каникул было большое сокращение штатов. Теперь совмещаем профессии.

Сквозь маленькое окошко над головой я узнал затылок того самого водителя, который всегда крутил огромную баранку в кабине моего персонального троллейбуса. И он, значит, тоже обслуживал «скорую помощь» по совместительству.

Тем же самым ласковым голосом, каким она предлагала мне прогуливаться по троллейбусу с места на место, санитарка сказала:

— Может быть, неудобно лежать на спине? Можешь перевернуться на бок. Чувствуй себя как дома.

— А куда вы меня… сейчас? — спросил я тихо.

— В медицинское учреждение. Тебя там подлечат немного… Да вот и приехали!

Дверь распахнулась, и я увидел, что мы прибыли в… Докмераб.

— Но ведь это… — проговорил я.

— Дом медицинских работников, — перебила санитарка. — Медицинское учреждение! Здесь тебе окажут необходимую помощь.

Подбежал дядя Гоша. Они с санитаркой схватились за ручки носилок. И внесли меня в столицу Страны Вечных Каникул, словно какого-нибудь восточного владыку или повелителя.

Как только мы миновали входную дверь, дядя Гоша спросил:

— Ты хочешь, чтобы тебя теперь все время носили на руках… или, прости, на носилках? Если хочешь — пожалуйста!

— Нет! Не хочу. Ни в коем случае!

Я спрыгнул на пол.

— Желание каникуляра для нас — закон, — провозгласил дядя Гоша.

И санитарка с носилками тут же исчезла.

— Наконец-то ты прибыл, — сказал дядя Гоша, хотя час был очень ранний. — Дед-Мороз уже здесь и с нетерпением ждет тебя.

«Все ясно: узнал о моем неудавшемся побеге. И пусть знает. Я этого скрывать не буду!» С такими мыслями я переступил порог вестибюля.

Дед-Мороз курил возле гардероба.

— Видишь, нервничает! — шепотом объяснил дядя Гоша. — А ведь ему курить пожарная охрана запрещает, он весь огнеопасный — усы, борода!

Я еще никогда до той поры не видел курящих и нервничающих дедов-морозов. И поэтому изумленно остановился возле дверей.

А волшебник выбросил папиросу в урну и, забыв о своей обычной степенной неторопливости, прямо-таки бегом направился ко мне, задрав полы роскошной красной шубы, расшитой золотом и серебром.

— Ты здесь? Вот и прекрасно. Значит, можно начинать? «Идет к нам, дети, Новый год!»

Этими словами он каждый день начинал представление, хотя на дворе уже была середина февраля.

Я остановил Деда-Мороза:

— Не хочу больше встречать Новый год в феврале!

— Что? Что?! — изумился он. — А зачем этот портфель? Ты решил! Теперь носить призы и подарки в портфеле? Боюсь, они там помнутся. Принеси лучше завтра авоську.

— Завтра я сюда не приду…

— Не придешь?

— Выпишите меня, пожалуйста, из Страны Вечных Каникул!

Я протянул Деду-Морозу пригласительный билет с постоянной пропиской.

— Везде трудней прописаться, чем выписаться, — сказал Дед-Мороз. — А у нас, в Стране Вечных Каникул, наоборот: выписаться гораздо трудней.

— Почему? — испугался я. — Почему трудно меня выписать?

— А ты о нас подумал? Мы же все останемся без работы до следующих зимних каникул!

— Почему?

— Потому что придется закрыть Страну Вечных Каникул. Ты же у нас единственный каникуляр! Мы должны тебя беречь и лелеять!

— А эти зайцы, лисы, медведи? — спросил я.

— Развлекая тебя, все мы трудились. Значит, никто из нас не был каникуляром. Ты понимаешь?

— Да-а…

— Вот и выходит, что страну-то придется закрыть за неимением населения.

И правда, в каждой стране ведь должно же быть хоть какое-нибудь население. Ну хотя бы состоящее из одного человека! Я понимал это. И все же решительно произнес:

— И закрывайте ее! Кому она нужна? А ты, дедушка, вполне можешь уйти на пенсию. Как дядя Рома… И в дни зимних каникул работать… на общественных началах. Так многие пенсионеры делают. Я их теперь хорошо знаю. Подружился!

— А как поступить со Снегурочкой?

— Молодым везде у нас дорога! — воскликнул я.

— О, это верно, — задумчиво произнес Дед-Мороз. — Может быть, перевести ее на другую работу? До следующих зимних каникул… Куда-нибудь на Крайний Север. Или в Антарктиду!

— Зачем так далеко?

— Чтоб не растаяла… до следующих зимних каникул.

— Так вы меня отпускаете? — с надеждой спросил я.

— Сейчас напиши заявление: «Прошу выписать…» и так далее, — деловито сказал Дед-Мороз. — Я сбоку поставлю резолюцию. И пойдешь к Снегурочке: она у нас ведает вопросами прописки и выписки.

Я достал из портфеля новенькую тетрадку. Но мне жаль было вырывать из нее чистый лист. Тогда я вынул из середины розовую промокашку, написал на ней заявление чернильным карандашом и протянул Деду-Морозу. Он послюнявил немного кончик моего карандаша и вывел в левом углу лиловую резолюцию: «Из каникуляров отчислить. Страну Вечных Каникул закрыть! Дед-Мороз».

— Отдай Снегурочке: она все оформит.

— Дедушка, — тихо сказал я, — у меня к тебе есть еще одна очень большая просьба…

— Ну, на прощание готов исполнить. О чем твоя просьба?

— Я ведь почти целую учебную четверть пропустил. Не можешь ли ты все знания за это время как-нибудь мне в голову… вложить, что ли?

Дед-Мороз обнял меня и накрыл своей бородой:

— Этого ни один, даже самый могущественный и квалифицированный волшебник сделать не сможет! Знания — без учения и труда? Нет, этого, милый, никто не сможет…

Я видел, что ему не хотелось отказывать мне в последней просьбе. Не хотелось, чтоб наше прощание было грустным. И он погладил меня рукавицей по голове:

— А вот сделать так, чтоб ребята в классе тебе помогли, это я могу…

— Не надо, не беспокойся, — ответил я.

Я был уверен, что Валерик поможет мне и так, без вмешательства волшебной силы. Я знал своего лучшего Друга…

— Ну что ж! Как хочешь, — сказал Дед-Мороз.

Он уже готов был уйти, но тут я вспомнил:

— А оправдательная справка? Меня же не пустят в школу. Раньше, если я пропускал занятия, мне давала справку мама. Или выписывал доктор.

— Снегурочка оформит, — сказал Дед-Мороз.

Я пошел к Снегурочке. Вернее, она сама катила мне навстречу на серебристых роликах. Я протянул ей промокашку с резолюцией Деда-Мороза.

— А пригласительный билет? — спросила Снегурочка.

Я протянул ей билет. Снегурочка положила его на одну ладошку, накрыла другой, потом потерла ладошку о ладошку и отдала мне. Но это уже был не билет, а справка о том, что я «в течение полутора месяцев проходил курс лечения в медицинском учреждении». Внизу стояла подпись: «Врач Елкина-Иголкина».

— Сегодня у нас день закрытия! — громко в рупор объявила Снегурочка. — Закрывается Страна Вечных Каникул, закрывается ее столица — Докмераб, закрывается «Стол заказов»!

Когда я вышел на улицу, дощечек со словом «Ремонт» у входа уже не было.

«На дне закрытия я сегодня уже побывал. Может быть, успею еще и на день открытия!» С этой мыслью я, «вылеченный» и «отремонтированный», помчался по тротуару, размахивая портфелем.

И вскоре очутился на той самой дороге, по которой я мог бы идти зажмурившись, если бы в моем городе по тротуарам не спешили пешеходы, по мостовой не мчались автомобили и троллейбусы и на каждом углу не подмигивали бы своими разноцветными глазами светофоры.

Сказки кончаются благополучно: одни свадьбой, другие пиром. И такими, к примеру, словами: «Я там был, мед-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало…» По случаю своего возвращения из Страны Вечных Каникул я тоже закатил пир, если не на весь мир, то по крайней мере на весь двор. Тут-то и пригодились мне все призы и подарки, от которых (о, чудо!) меня как-то сразу вновь перестало тошнить.

Меда и пива не было, но были медовые пряники. И я там был, чай с пряниками пил. По усам ничего не текло, потому что усов у меня тогда еще не было, но в рот попало. И немало!..

Через много лет…

Вчера в нашей квартире раздались три торопливых, словно догоняющих друг друга звонка. Я побежал открывать дверь так стремительно, как бегал, услышав эти звонки, раньше, много-много лет назад… Соседка изумленно протерла глаза: ей показалось на миг, что она вместе со мной вернулась в те далекие годы. На пороге стоял Валерик… Он приехал в наш город на несколько дней.

Валерик почта не изменился: был таким же маленьким и худеньким, как прежде, словно навсегда остался мальчишкой. Только на носу появились очки, и от этого, как сказала мама, «лицо его стало еще интеллигентнее».

Мама почему-то очень смущалась: то называла Валерика на «вы», то на «ты». А один раз даже назвала по имени-отчеству. Когда он закурил, она вскрикнула: «Ты куришь!» — как вскрикнула бы много лет назад, когда мы были школьниками…

Мы с Валериком подошли к окну и выглянули во двор, где было все то же футбольное поле и та же крокетная площадка.

Валерик неожиданно повернулся ко мне и голосом заклинателя произнес:

— Смотри на меня внимательно: в оба, глаза! Слушай меня внимательно: в оба уха!

И я вдруг вспомнил, как однажды, в последний день каникул, сказал Валерику-гипнотизеру: «Ах, если бы эти каникулы никогда не кончались!»

Валерик тогда вот так же, как вчера, пристально взглянул на меня и голосом заклинателя произнес: «Смотри на меня внимательно: в оба глаза! Слушай меня внимательно: в оба уха! Вообразим, что твое желание сбылось! Что тогда будет? Все начнется с Дома культуры медицинских работников, куда ты сегодня идешь на Елку!..»

И он стал придумывать сказку — ведь я уже говорил вам, что он был сочинителем и фантазером. А я… Я в тот день провалился в Страну Вечных Каникул… Как проваливаются в сон. Как иногда погружаются в мечту, может быть, вздорную, но неотвязную.

Наверно, Валерик и правда был немножко гипнотизером: я поверил, что все, о чем он рассказывал мне, случилось на самом деле. Я так твердо в это поверил, что даже сумел сейчас, через много лет, пересказать вам эту историю от своего имени, кое-что, конечно, изменяя и добавляя на ходу.

Рассказывая, я вновь переживал свое детство… И вновь удивлялся, почему Валерик был не подвластен волшебству. Хотя, в общем-то, ясно почему: сказка сама была подвластна ему, его выдумке и фантазии — ведь это он сочинил ее… Впрочем, не все в этой сказке выдумка. Нет, не все…

Кружок юных укротителей у нас был. И Дом культуры медицинских работников тоже был. И Елка там была. Это я точно помню.

В. Макаров

Сказочные приключения Полины и ее друзей

Глава первая

Все кажется другим

Однажды вечером, когда Полина уже укладывалась спать, она вдруг вспомнила, что никто сегодня не читал ей на ночь сказку. И мультфильмов она не смотрела. Словно все обо всем забыли. Она полежала с закрытыми глазами и привстала.

— До чего иногда все кажется другим, — подумалось ей. — Просто ничего узнать нельзя! Откуда взялся этот голубой колокольчик?

Она всматривается в него, и колокольчик вырастает прямо на глазах.

— Такого раньше не бывало!

— Правильно, не бывало, — услышала она, — потому что я раньше не приходил.

Полина взглянула поверх колокольчика и увидела человека, стоявшего у стола.

— Разве ты Резиновая Рука и хочешь задушить меня? — Воскликнула Полина, хотя ей ничуть не было страшно.

— Я знаю такую сказку. Но я хочу рассказать тебе другую. — Сказав это, человек сел в кресло и положил на стол свою шляпу. — Затем я и пришел.

Около него горела лампа и было все очень хорошо видно. Но стар или молод этот человек, трудно было разобрать.

— Где же твоя сказка?

— Моя? О, далеко отсюда. А твоя здесь, под моей шляпой.

Человек приподнял шляпу и тотчас из-под нее выпорхнул голубой мотылек. Он подлетел к колокольчику и вдруг растворился в нем.

— Динь-дон-динь! — Прозвенел колокольчик.

— Но как же вас зовут? В нашем доме живет мальчик Сон. Наверно вы его дедушка?

Странные слова услышала Полина в ответ.

— Я — Старая Табакерка Великого Сказочника.

Полина скинула одеяло и осмотрелась.

Лампу еще не погасили и какая-то книга лежала под ней. В кресле никого не было.

— Кто же это говорил со мной? Волшебник?

Она взглянула на колокольчик, но он молчал.

— А, все равно, — наконец отмахнулась она. — Главное, остался подарочек. Ведь это для меня?

Книга под лампой подмигивала пестрой обложкой, вертелась и вообще вела себя беспокойно. Подарки всегда так ведут себя, чтоб на них скорей обратили внимание.

Читать Полина еще не умела, но что-то подсказывало ей, что эта книга и есть ее сказка.

— Ну-ка, посмотрим, что это за книжечка. Я сама сумею во всем разобраться, без всяких волшебников. Если в книге есть картинки, они мне все расскажут не хуже мамы с папой.

Глава вторая

Палочка-выручалочка

Полина забралась в кресло и раскрыла книгу. На первой странице чернело так много букв, что хотелось поскорее заглянуть на другую. И точно, картинка оказалась на своем месте.

Сейчас мы ее рассмотрим.

На красивой лесной опушке горит костер. У костра сидит человечек в островерхой шапке и подбрасывает еловые шишки в огонь. Полина уже знала, что это приятно сидеть у костра и подбрасывать в огонь еловые шишки. Вот было бы здорово попасть на эту красивую полянку! Она поискала глазами тропинку и незаметно для себя очутилась среди большущих деревьев. Надо идти, а куда? Вдруг выскочила красная стрелка и замигала впереди. Полина сделала несколько шагов по густой траве и увидела среди высокого папоротника белую дорожку. Стрелка показала, что надо идти прямо по ней, и исчезла.

— Это ничего, что я без разрешенья, — сказали сама себе Полина. — Ведь это сказочный лес, и здесь совсем не страшно.

— Конечно, — что сказочный лес, — подтвердил человечек у костра. — Он весь нарисованный. Но шумит как настоящий, даже еще шумнее. Садись на бревнышко, послушай, как шумят деревья. И давай знакомиться. Твое имя я знаю, а я сторож этого леса, Лесовик.

— А от кого вы его сторожите?

— Ни от кого. — Тебе сколько лет?

— Пять. — Полина раскрыла ладошку.

— Значит, скоро будет шесть.

— Скажите, пожалуйста, а волки в этом лесу есть?

— Был один.

— Тот, который проглотил Красную Шапочку?

— Вместе с бабушкой! Тот самый. Но это ужасно древняя история, она живет дальше, далекого отсюда. О волке прибавить нечего — творил невесть что, поделом и наказан.

А Красная Бабушка все так же ходит в гости к своей дорогой Шапочке — то есть я хотел сказать…

— Это, конечно, уже другая картинка, — подумала Полина, посмотрев на Лесовика и на двух каких-то чудаков, которых он радушно приглашал к костру. Первый, когда сел, загремел ржавым железом, а другой зашуршал, как будто он весь был из бумаги. Этот Бумажный, разумеется, был обыкновенный. Просто штаны и рубашка у него были сшиты из газет. Пожелтевшие от времени, газеты изрядно поистерлись, но в руках он держал свежую.

— Только что достал из почтового ящика, — сообщил он. — Почитаем. Ого, есть кое-что новенькое, про эту, как ее…

— Про Бабу-Ягу?

— Про Бабу-Ягу? Разве об этом пишут в газетах?

— О чем же пишут в газетах?

— О других газетах, — что да где напечатали или где да что не напечатали. Такой порядок.

— Хоть и бумажные, но тоже цепи, — вмешался Железный. — На мне, правда, только одна цепь, да уж зато железная.

— Ну, ты не очень-то о себе воображай, — обиженно прошелестел Бумажный. — Еще неизвестно, что прочней — бумага или железо.

— Эх, вы! — вскочил добрый Лесовик, — нашли чем гордиться друг перед другом. Разве не лучше быть свободными, как я или эта девочка? У нас руки-ноги не связаны. Сидим и подбрасываем в огонь сухой валежник. А не то, начнем кувыркаться, да мало ли что! А вы только и знаете, что громыхать да шелестеть. И как вам не надоело?

— Надоело! — ответили оба в один голос.

— Так в чем же дело? Распутайтесь и давайте играть в чехарду.

— А у меня смешные переводилки есть, — предложила Полина.

Но те двое замолчали и принялись вздыхать. Их дружными вздохами можно было надуть сразу десяток воздушных шаров.

Тут открылась в книге новая картинка, но Полина уже перестала за ними следить. Тем временем Лесовик прервал церемонию вздохов.

— Смотри, — сказал он Полине, — к нам приближаются еще двое. Что это сегодня все двоится? Или у твоей сказки слипаются глаза? — Он взмахнул шапкой и притворно прохныкал:

— Добро пожаловать к нашему костру, горемыки!

— Мы не горемыки. Мы разные. — Сказал один из новоприбывших. — Вот ему всегда холодно, у него даже на голове не тает снег.

Для подтверждения этих слов, второй, которого звали Ледышка, достал негнущимися руками снег из карманов и посыпал им пламя костра. Огонь зашипел и вспыхнул еще ярче.

— Мерзну, — простучал он, — замерзаю. Но приятель, сдается мне, что тебе не легче.

— А что с ним такое?

— Он отказался от себя. Посмотрите внимательнее и вы увидите, что его с нами нет.

— Мудрено, — сказал Лесовик.

Полина поморщилась. — Лучше я постараюсь вообще не замечать его.

— Увы, так все и поступают, — ни с того ни с сего посетовал самовольный невидимка, — стараются и не замечают.

— Но почему вы все, — обратился к гостям Лесовик, — сошлись у моего костра? Полина, ты что-нибудь понимаешь? — спросил он у девочки.

Неожиданно все оживились:

— Полина? Но ведь это та самая девочка, о которой в лесу все сороки сегодня трещали.

— Что же из того, что Полина?

— О, это га девочка, которая поведет нас в Город Должников, так сказали Правдивые Сны.

— Ну, если вы способны видеть сны, тоща еще не все потеряно. Верно я говорю, Полина?

Но Полина ничего не знала ни о каком Городе Должников. И кто такие эти Правдивые Сны?

— Мне только пять — показала она пять пальцев. — С половиной.

— Значит, скоро будет шесть. А это уже немало, — пробормотал лесной сторож в задумчивости и уставился на трескучий огонь.

— Мяло иль не мяло, но придется вас выручать, потому что у меня в таких делах огромный нюх, э, простите, опыт.

Это было сказано так по-кошачьи мягко, что всем невольно подумалось про Кота в сапогах. И он — вот он, сам с усам, стоит и хвостом помахивает.

— Ну, ты известно, — палочка-выручалочка! — Лесовик встал и уступил ему свое место.

— Мур-мяу, спасибо, вы, как я вижу, гостеприимны.

Но, кажется, рассиживаться особо некогда. Остается только взглянуть на карту и в путь. Кот ловко достал из рукава карту — и развернул ее. На карте был обозначен город и дорога, ведущая к нему.

Глава третья

Бойдодыр на дороге

Ты знаешь, что в каждой сказке есть дорога. Бывает даже такая, которая ведет туда — не знаю куда. Дорога, показанная пушистой лапой Кота, вела в Город Должников.

На свете много есть таких людей, которые всю жизнь собираются сделать то, что они должны были сделать еще в детстве. И всем им приходится наведываться в этот город. Не многим по душе подобные путешествия. И напрасно.

Слева над Городом Должников висит Луна, справа светит Солнце, — где еще встретишь такое?

В центре его возвышается Дворец Дождей, привезенный из Венеции. В каком городе еще найдется такой дворец?

— Вот дорога, — сказал Кот. — Кто знает, какие приключения ожидают нас в пути. Так что держитесь друг к другу поближе.

Он разгладил усы и бросил карту на землю. Живая красная стрелка вспыхнула в воздухе. Полина узнала ее и смело шагнула вперед. За ней пошел Кот, а следом и остальные.

— Счастливого пути! — услышали они напутствие лесного сторожа.

— Самого счастливого! — частила участливая сорока.

Кот смотрел то вдаль, держа козырьком лапу над глазами, то, сложив обе подзорной трубой, осматривался по сторонам. Он, видимо, беспокоился и чего-то ожидал.

Ожидать пришлось недолго. Тотчас из-за деревьев на дорогу высыпала настоящая шайка разбойников. Разбойники всегда подстерегают тех, кто мирно идет своим путем.

Убедившись, что путники были именно в этом роде, они отбросили всякие опасения. Шпага у Кота на боку — единственное, обо что можно было уколоться. Но по своей древности она показалась им попросту смехотворной.

— Наше вам с косточкой! — гаркнул на путешественников атаман, толстенный коротышка с пистолетом в виде самоварной — грубы. — Канальи! — пробаюкал он, обращаясь к своим, — как вам нравится этот столбняк тридцать первой степени?

Разбойники загоготали, подбрасывая шапки.

— Почему же непременно тридцать первой? — дипломатично начал Кот.

— Читать умеешь? — выпятил грудь атаман. — Что написано?

— Бяка. — Прочитал Кот.

— Правильно, — лихо подмигнул атаман. — Это ты. А с этой стороны, что написано? — он повернулся к Коту спиной.

Кот прочел на майке:

— Бойдодыр.

— Верно, это я. — Ликовал толстяк. — Каждой бяке свой Бойдодыр, понятно. Бой, так сказать, до дыр.

— Дыр-дыр, — невпопад брякнул Кот. — А это, простите, на каком языке?

— На бойдодырском! — парировал атаман.

Гогот усилился. Коту прищемили шпагу.

— Сдается мне, что эта девчонка — принцесса, — подкатился толстяк к Падине. — Ишь, как смотрит! Королевна! Придется твоего королевского папу потрясти как следует, чтобы в моем мешке чуточку прибавилось золотых монет. Самую что ни на есть чуточку!

Оглядев остальных, он безнадежно крякнул:

— Жидковаты! Из таких ничего не выжмешь, кроме слез для жалостливых.

А вот котик пригодится, мы его отправим мышей ловить в нашей хижине.

Кот сердито застучал хвостом по сапогам.

В тот же миг Кота подняли на воздух. Парень, тощий, как болотный пень, словно из-под земли выскочив, ухватился за его сапоги. Пока все бестолково разевали рты и награждали друг друга тумаками, сморчок в сторонке уже постукивал обновой.

— Фирма! — причмокивал он. Кота связали.

Глава четвертая

Вынужденная остановка

Снова горит костер. Правда, теперь он горит у разбойничьей хижины. Хижина не хижина, а так — небольшой клуб с колоннами на высоком крыльце. В открытые окна слышно было, как бушевал атаман:

— Ребята! Выкуп нам обеспечен, так что гуляйте, кто во что горазд, я сегодня щедрый.

— Га! — отвечали кувыркающиеся через голову голоса.

Треснула колода карт, хлопнула пробка. Разбойники изо всех сил старались развеселиться.

Пленники теснились вокруг костра.

— И чего это он расхвастался, как будто ему наобещали золотые горы! — Полина пожала плечами. При этом она старалась припомнить, как она действовала, когда папа был Бабой-Ягой, а она Иваном Царевичем.

Никто не охранял сидящих у костра. Кого было охранять, если один из них отсутствовал сам по себе, двое других были опутаны собственными цепями, а Полина — не из тех, кто спасается за счет других. О связанном Коте и упоминать не стоит. Его довольно крупная фигура внушала полное доверие своей неподвижностью. Чего-чего, а связывать разбойники умеют.

— Дело в шляпе! — подбадривали они друг друга, со смехом показывая на шляпу Кота, висевшую на воткнутой в землю шпаге. Они утопали в море хвастливых воспоминаний, и впрямь — то-то молодцы!

Быть может, им показалось, что на сей раз они поймали самого сказочника и он не знает, что будет дальше с его сказкой? Нет, сказочник ушел далеко вперед и вынужден остановиться только из-за того, что его герои выбиты из колеи. Сейчас он достанет из дорожной сумки следующую главу.

Глава пятая

На прежнем месте

Сидя у разбойничьего костра, пленники совершенно не знали, что предпринять.

— Надо у атамана отнять пистолет.

— Поджечь хижину.

— Но ведь тогда сгорят разбойники, — сказала Полина.

Ни одно предложение не прошло.

Ледышка трясся всем телом. У него от страха еще раз замерз снег в карманах и превратился в сосульки. Он отламывал их и сосал, рискуя заболеть Северным Полюсом.

Бумажный прошелестел:

— В газете ничего чрезвычайного не сообщается. — Он сделал вид, что продолжает читать газету и немедленно уронил ее в огонь. Тоща Бумажный зажмурился, надеясь, что если темно изнутри, то и снаружи меньше заметно.

— Неужели от моего былого рыцарства осталась только эта рисовая побрякушка! — тряхнул цепью Железный.

— Ну что ж, придется действовать мне, — раздался решительный голос, и все вдруг увидели, что среди них есть еще один — Тот, который отказался от себя. Выглядел он совсем неплохо.

— Да, я всегда казался себе не умным, не храбрым и не красивым. Я привык воображать себя очередным любимым героем. Не помню, что я читал недавно? Смешно сказать, Д’Артаньяном я пробыл целых четыре года. Каков бы я ни был, но сейчас я должен стать самим собой. На меня никто из разбойников не обратил внимания, но я все-таки не пустое место.

Для начала он развязал Кота.

Полина посмотрела на Кота и шепнула ему:

— Ты без шляпы и без сапог похож на кота Ваську, такой смешной!

— Терпение! — возразил Кот, мотнув головой в сторону открытых окон. — Попробуем обойтись без осложнений.

— Я придумал одну штуку, — сказал Тот, кто отказался от себя.

Он достал из кармана ножницы, баночку клея и цветные карандаши.

— Ты собираешься рисовать?

— И да и нет. Карта местности из бумаги, — нет ничего легче кое-что переменить в ней.

Он примерился и стал вырезать из зеленого луга разбойничью хижину.

Потом вынул ее и потряс. Из нее попадали обескураженные разбойники. Заглянув в нее с обратной стороны, он все переделал на иной лад. Заново раскрасил стены и крышу, а над высоким крыльцом нарисовал большую вывеску:

ИГРОВЫЕ АВТОМАТЫ

Аккуратно обмазанная клеем, преображенная хижина вернулась на свое место, так что комар носа не подточит.

Очнувшиеся разбойники вскочили и уже собирались дать стрекача, но толстяк недаром был атаманом. Увидев вывеску, он первый бросился к игротеке, едва успев обронить на бегу:

— А про пиратов игра есть?

— Надо, чтоб было много золота и пистолетов! — добавил кто-то, едва поспевая за своим на диво быстроногим шефом.

— Вперед, канальи! Золото, стрельба, пираты — выбор на самый широкий разбойничий вкус! — вдохновенно балаганил Тот, кто отказался от себя.

Всякий знает, как любят разбойники играть, и не только в казаков-разбойников или в карты — у них вся жизнь игра, как сами они любят повторять. Каждый спешил занять место в игротеке.

Кто не успевал, набивались в окна и двери. Парень, тощий, как болотный пень, неуклюже висел на створке окна. Хватило ума, догадался, что ему страшно мешают огромные сапоги Кота. Он сбросил их и стал устраиваться в окне поудобней. Располагаясь на чьей-то спине, он умудрился одному увальню прищемить ухо.

Подсобрав свои сапоги, Кот не заместил привести себя в надлежащий вид, после чего пощекотал своего обидчика кончиком шпаги. Тот завертелся, захихикал и окончательно лег на своего бедолагу-сподвижника.

Ледышка выплюнул льдинку и сказал:

— Надо разбудить Железного и Бумажного. От волнения они, кажется, заснули. Как бы они не застряли на этой картинке.

— Да, сказал Тот, кто отказался от себя, — нам пора отправляться дальше. Эти, — он кивнул на бывшую разбойничью хижину, — больше нам не помеха. И не только нам. Пока они заняты игрой, все путники на этой дороге в полной безопасности. Пожелаем игрокам долгого азарта. Долгий азарт — здоровый азарт! — подвел черту помудревший избавитель.

Глава шестая

Нечто о летающих чайниках

— Как много здесь бабочек! — Полина бегала, вспугивая с цветов лепестки шоколадниц и лимонниц.

Набегавшись, она задумалась.

— Хотела бы я знать, почему бабочки куда-то пропадают, когда начинаешь их ловить? Сперва одна, за ней другая — смотришь, а на лужайке и вовсе нет никаких бабочек.

Никто не нашелся, что ответить на это.

— Ага, наверное у них есть телефоны, — догадалась Полина, — и они сообщают друг другу об опасности.

Откровенно говоря, Бумажному все эти бабочки представлялись чем-то легкомысленным, чтобы всерьез думать о них.

— Тем более, что в газетах писать о бабочках не принято, — неожиданно выпалил он. — Что в них такого, подумаешь — насекомое!

— И превосходно! — Кот взял Полину за руку. — Я лично не способен представить бальное слово «бабочка», припечатанным газетными крючками и закорючками. Для этого больше подходят такие слова, как, например, погода, грипп, летающие тарелки.

Летающие тарелки? Бумажный посмотрел в небо, — не объявятся ли эти, как говорится, вездесущие, но непостижимым образом неуловимые явления природы? Он смотрел в небо с таким выражением, будто внушал им немедленно появиться. В конце концов можно читать о чем угодно, но не худо бы увидеть хоть что-нибудь из этого своими глазами.

Вдруг некоторое облако чем-то поразило его воображение. И Бумажный затараторил, забурлил:

— Скорее, смотрите туда, вон то облако, — это же летающая тарелка!

— Тарелка? — удивилась Полина. — А с чем она?

Все остановились и стали смотреть туда, куда указывал Бумажный.

— Неужели вы не видите? — сокрушался хлопотун. — Это же наши братья по разуму. Эй вы там, спускайтесь, спускайтесь!

— Братья по недоразумению! — буркнул Кот. — Если б это было блюдце с молоком, еще куда ни шло, — облизнулся он.

Но Бумажный, казалось, и без очков видел, как облако отделилось от небесной синевы и стало снижаться.

— Вот она, тарелка, тарелочка! — закатывался контактер.

Сильно рябило в глазах. Нельзя утверждать достоверно, но в воздухе висели какие-то существа. Потом они соединились в одно — с длинными руками и квадратными глазами.

Полина подумала, что началась забавная игра, когда квадратный голос спросил:

— Вы ро-бо-ты?

— Я ро-бот, мы ро-бо-ты. — Ответила Полина тоже квадратным голосом, механически двигая руками.

— А так ты умеешь? — спросило существо и повисло в воздухе чайником.

— Наш чайник так не умеет.

— А что он умеет? — настаивало проворное существо и превратилось в светящееся колесо.

Бумажный от возбуждения только охал. Именно о таком он читал и не раз.

Железный стряхнул с себя сонное оцепенение.

— Чего это мы застряли?

— Да тут какой-то фокусник-покусник задумал над нами покудесить, — зевнул Кот.

— Я не Ку-десять! — обиделось существо.

— Ку-ку, ку-ку! — вдруг донеслось откуда-то.

Бумажный вытаращил глаза.

— Обыкновенная кукушка, — пояснил Кот. — Прокуковала ровно десять.

— Чего?

— Часов! — отрезал Кот. — Тоже мне, прикинулся чайником. Кукуй здесь с тобой!

Хлопая глазами и ртом, Бумажный медленно приходил в себя.

— Как же так, — не сдавался он, — в газетах про это часто печатают. Это АЯ называется.

— ААЯ? — жмурился на солнце Кот. — А ты?

— АЯ — это аномальные явления. Только что читал — утром, нет, вечером.

— А нормальные явления в газетах отмечают?

Кто-то посочувствовал оплошавшему контактору с небесными тарелками:

— Наверно газета была несвежая.

— Ну конечно, свежую он бы с маслом съел.

Кот снял шляпу и, поймав пеструю стрекозу, поднес ее к глазам Бумажного. Бумажный отпрянул.

— Не бойся, не кусается! Между прочим, тоже явление природы и на небо лазить не надо.

Бумажный нерешительно потрогал явление природы пальцем.

Стрекоза невозмутимо сидела на дне шляпы. Покрутив своими выпуклыми телескопами, она состроит Бумажному нос.

Насмешнице было невдомек, что такого носа заслуживали в итоге все в этой нестройной компании, — все были чуть-чуть не в своей тарелке.

Кот пустился с Полиной наперегонки.

Железный и Бумажный, подзадоривая друг друга, затеяли мимическое представление, как они будут сгонять муху меланхолии с Того, кто отказался от себя.

Ледышка проглотил очередную льдинку и ждал, чтобы она растаяла в его животе. Пусть же это нелепое событие и завершит эту нелепую главу о необычайниках.

Глава седьмая

Бродячие тигры

Солнце светило ярко, припекало. На одном из поворотов дороги под деревом сделали небольшой привал.

— Это дуб, — сказала Полина, — разглядывая листья на солнечный свет.

— Мое любимое дерево.

Кот лениво потянулся:

— Почему любимое?

— Дуб — это мастер волшебства, говорит мой папа. Но у меня есть свой дуб, который исполняет мои желания. Мы с ним дружим. В его корнях всегда припрятана для меня бутылочка минералки.

— А под этим дубом — целый родник, — прислушиваясь, сказал Кот. — Похоже, Мастер волшебства снова исполнил твое желание, а заодно и наше.

Родник журчал бегущим ручейком. Путники напились вкуснейшей воды и вздохнули свободней.

Казалось бы, чего лучше — лежи себе, отдыхай. Но Кот внезапно насторожился. Как-никак он все-таки нес ответственность за своих подопечных. Ему почудилось подозрительное шуршание в кустах шиповника, росших вдаль дороги. Чтобы не вызывать паники, он неспеша взобрался на толстый сук дуба, будто бы для того, чтобы как следует обозреть окрестность. Когда он все разглядел хорошенько, он успокоился и хитро усмехнулся в усы. То, что он увидел, было явной несуразностью и к делу не относилось. Посмотрим же, к чему это относилось.

В кустах зашуршало еще сильней, и на дорогу выскочили три громадных тигра. Когда подобное происходит в цирке, зрители в восторге. Наши друзья восторга не обнаружили, и это понятно, — тигры приближались и дрессировщика с ними не было. О ужас! Их стеклянные глаза были пришиты намного выше бровей, отчего казались они еще свирепей.

— Мы — голодные Бродячие тигры! — зарычали они. — Берегитесь! Раз-терзать или два-терзать — нам все равно.

Ледышка заслонил собой Полину. Тигры потянули носом. К расстройству их несытых желудков он почудился им совсем замороженным. Тигры стали в тупик.

— А эти двое пахнут железом и бумагой! — справедливо возмущались они. — Надо бы попробовать, какие они внутри.

С Бумажного посыпались газетные строчки, с Железного — стародавняя ржавчина.

— Боже мой, я забыл ножницы! — отчаянно стиснул руки Тот, кто отказался от себя.

— Тише, не двигайтесь! — предостерегла своих друзей Полина. — Таких животных лучше не дразнить. Я, кажется, догадываюсь, что надо сделать. Да, вот что — нужно прямо сказать этим полосатым кошкам…

— Точнее, любителям посвирепствовать, — поправил с дерева Кот.

— Да, — утвердительно кивнула Полина, — надо объявить им, что они из другой сказки.

— Вы из другой сказки! — крикнули все разом.

Дальнее лесное эхо проснулось и по привычке своей не поленилось повторить эти слова.

Голодные Бродячие тигры изумленно переглянулись, попятились назад и бесследно испарились в пространстве.

— Я так и знал, что это приблудные! По плану их никак не полагалось. Кот придержал шляпу и спрыгнул на землю. — Это уж точно аномальное явление!

Глава восьмая

Вокруг колодца

В голове Бумажного все перепуталось. Тигры, летающие чайники… Он шел, машинально переставляя ноги.

От Ледышки валил пар.

— Таяние ледников грозит наводнением! — Кот похлопал Ледышку по плечу. — Одежка-то не по сезону.

Ледышка вытер потный лоб и снял меховую куртку.

— Тигровая? — съязвил Кот. — О витязь, если б не Полина, быть бы тебе в тигровой шкуре!

Ледышка взглянул на Кота и сказал голосом распаренной этикетки:

— Палочка-скакалочка!

Кот переменил тактику.

— Можно подумать, что приближаемся к Экватору. — Он сдвинул на ухо шляпу. — А вот, пожалуй, и подходящая загадка. Ну-ка, отвечайте, кто мастер по дереву?

Бумажный тупо посмотрел на него:

— Ты?

— Много чести!

— Тогда плотник, — запнулся Железный.

— Или дятел, — вставил Тот, кто отказался от себя.

— Этот скорее мастер по древесным болезням! — довольный Кот потирал лапы. — Итак, внимание! Считаю до трех — раз, два, три!

— Мастер по дереву — обезьяна!

— Обезьяна, обезьяна! — развеселилась компания, показывая друг другу смешные рожицы.

— Послушайте, — сказала раскрасневшаяся от хоть бы Полина, — я знаю песенку про моряка Джона.

— Про какого моряка?

— Про отважного! Ее придумал Пол Маккартни, он живет в Англии. Папа переделал ее для меня, чтоб было понятно.

— А нам будет понятно?

— Еще как! — И Полина, отбивая на ходу такт рукой, негромко запела:

В городе, где я рожден,

Жил моряк, отважный Джон.

Он пел о жизни прошлых дней

В Стране подводных кораблей:

«Мы за солнцем плыли вслед,

На зелень вод, на синий свет.

Под водою в зыбкой мгле,

На подводном корабле.

Все друзья мои со мной,

Вот они — подать рукой.

И оркестр играет вновь —

Мы живем на подводном корабле,

Желтом корабле, славном корабле.

Жили мы без суеты,

Исполнялись все мечты.

Даль синевы, листва морей —

В Стране подводных кораблей.

Мы живем на подводном корабле,

Желтом корабле, славном корабле».

Песня понравилась всем, особенно припев про подводный корабль, желтый и славный. Лишь Коту слова показались холодными, — море, вода — не кошачья стихия. Зато мелодию песни он еще долго мурлыкал себе под нос.

Между тем вокруг все неузнаваемо изменилось. Пока шли и пели, открылась унылая и однообразная картина. По обеим сторонам дороги простиралась пустыня. Желтый парус песка косо пересекал дорогу. Путники приуныли, остановились.

К ним подошел ослабевший от жажды олененок.

— Я отбился от мамы и хочу пить. — Прошептал он.

Беспорядочно раскинув крылья, ворон вышел на дорогу и сказал медленно и важно:

— Я знаю, где есть колодец. Но ведро упало на дно. Никто больше не наливает для нас воды. Колодец весьма глубок. Железный твердо выступил вперед и коротко спросил:

— Где колодец?

Ворон подобрал крылья и перелетел через песчаный бархан.

— Пойдем, олененок! — позвала Полина и ступила на слепящий песок.

Нелегко идти по горячему сыпучему песку. Тот, кто оказался от себя, взял Папину себе на плечи. — Пять лет — еще не шесть, — мысленно не согласился он с Лесовиком.

Идти пришлось недалеко.

У колодца лежали потерянные звери. На пустой колоде сидели понурые птицы.

Железный размотал на себе цепь. За время пути она утратила свою цепкость. Он привязал ее к вороту и спутался по ней в душную темноту сруба. Сорвавшийся камешек дал понять, что вода жива. Цепь уходила глубоко в воду. Железный добрался до дна и, найдя ведро, перевернул его, чтобы оно не черпало и быстро вернулось с ним наверх. Привязать ведро железным узлом и поднять воды было несложно. Любой путник без труда сделает то же самое.

Но что случилось с Железным? Он был насквозь мокрый и ничуть не железный. Мокрый железный рыцарь, вот это да! Выходит, что в нем железа не больше, чем в нас с вами?

— Все в порядке! — сказал он. — Когда-то я не задумываясь давал честное слово и не исполнял его. Я забывал, то честное слово — рыцарское слово и шутить с ним нельзя.

Он набрал еще воды и налил полную колоду.

Звери и птицы пили и расходились по своим делам.

Железный смотрел широко открытыми глазами.

Полина погладила олененка:

— Теперь тебе хватит сил дойти до своей мамы.

— А нам — до города! — подхватил неугомонный Кот.

Глава девятая

Свет погас

Нет никакой возможности объяснить, почему вдруг стало темно. Как в театре, кто-то взял и погасил свет. Не было смысла дожидаться, когда театральный электрик Бурундук со своим братом, тоже электриком, что-то там наладит.

Предстояло идти в темноте…

Кот понимал всю важность критической ситуации и удвоил бдительность.

— Держитесь ближе ко мне. — Сказал он. — Группируйтесь вокруг меня.

Кот надеялся на свое кошачье зрение, для которого ночь ясна как день. Но как ни вертел он головой, на сей раз кошачье зрение как будто изменило ему. Он протягивал лапы, хлопал ими у себя за спиной, над головой. Все напрасно — казалось, никого из его подопечных вокруг не было.

Он делал шаг в сторону, шаг назад, слегка подпрыгивал, но увы — цели не достигал. Это его озадачило.

Прекратив бесполезные скачки и махание лапами, он решил хотя бы при помощи наводящих вопросов определить, кто где находится, и держаться по возможности в центре.

— Непредвиденные неполадки с электричеством, как по-вашему? — Вкрадчиво начал он, настраивая уши, как антенны.

— По-нашему, неполадки всегда бывают непредвиденные, — услышал он в ответ.

Тот, кто отозвался, мог быть кем угодно, только не Железным. Но и не Бумажным. А Полина этого и вовсе не говорила. Голос был незнакомый. Но Коту лишь того и надо было, чтобы кто-нибудь откликнулся.

— Должно быть, лампочки перегорели. — Продолжал он. — Признаюсь, не дурной поворот в сюжете.

— Что такое сюжет?

Ну, это наверняка Полина спрашивает.

— Сюжет? Это такой предмет, например, для разговора.

— Ничего себе предмет! И какой еще поворот?

— Нет, — подумал Кот, это не Полина. — А, все равно — лишь бы не потерять друг друга.

Незнакомый голос продолжал бубнить недружелюбно:

— Это нарушение всяких правил! Шли-шли и вдруг — потемки; как в догазетные времена.

— Так вот это кто! — Догадался наконец Кот. — Это Бумажный.

— Слушай, Бумажный, — сказал он ему как можно мягче. — В догазетные времена тоже светило солнце.

— Еще бы! И на тополях апельсины созревали. Скажи лучше, куда идти, того и гляди нога себе переломаем.

Так! Это уже, кажется, Ледышка, — все больше запутывался Кот.

Чтобы как-то распутаться, он сказал самым своим твердым голосом:

— А ты не гляди! Я могу тебя и всех вас успокоить, что мы не на Луне, кратеров здесь не предвидится. За ваши ноги я ручаюсь.

— Ох, что это? — Охнул Кот, видимо, куда-то проваливаясь. То, что он куда-то провалился, было ясно, потому что в следующий момент его слабые охи донеслись словно из-под земли или со дна моря.

Вероятно, там, куда он провалился, было очень глубоко.

Полина замерла на месте. Она никак не могла взять в толк, что перегорели все лампочки сразу, их же было так много. А тут еще странное поведение Кота, — ни с того ни с сего, он вдруг начал мяукать. И отчего это ему вздумалось разговаривать вслух с самим собой? Хорошо, что проваливаясь, он сказал «Ох!» Это было и понятно и не по-кошачьи. Но нельзя же ему всегда проваливаться, чтобы говорить по-человечески. И все из-за этой темноты!

Выждав минуту-другую, Полина легла на живот и поползла по-пластунски в том направлении, откуда доносились охи и вздохи Кота.

Вперед или назад она ползла, Полина не знала, да и все равно ей было. Лишь бы не свалиться вслед за Котом.

Где находились остальные, Полина не могла и представить — уж не провалились ли они куда-нибудь тоже? Чего-чего, а рытвин и канав на дорогах всегда хватает.

Не простое это дело — очутиться в пять с небольшим лет в полной темноте, в одиночестве, и еще пытаться оказать пострадавшему помощь. Рассчитывать в таких случаях приходится только на себя. Полина упрямо ползла вперед. К несчастью, Кот не долго подавал признаки жизни. Голос его сделался тише и наконец совсем пропал, будто стертый ластиком темноты.

Бурундуки-электрики свет включать не спешили. Что же делать, не лежать же на месте до конца сказки!

И тогда Подина услышала голос госпожи Темноты. Это был густой, обволакивающий, беспросветный хрип, вроде рассыпаемой сажи. И этот чернильный голос пел свою черную песню:

Я — Темнота, я зовусь Темнотой.

Стой, подхвачу и тебя проглочу.

Но, пожалуй, не путай меня с пустотой.

А не то

Я тебя

Научу,

Проучу!

Пряником или обманом

Рассовать по карманам

Всех застигнутых мной,

Мне не стоит труда.

Повернуться спиной

Ты не сможешь ко мне никогда.

Это был тот голос, которого боятся все. Полине стало страшно от таких посулов. Быть засунутым в чей-то карман! Надо же такое выдумать! Ни за что!

— Я тебя не вижу. — Сказала она Темноте.

— Глупенькая, она меня не видит! — Хрипло рассмеялась, рассыпалась Темнота. — Разве ты не знаешь, что темнота — это сон с открытыми глазами? Умеешь ли ты спать с открытыми глазами? Умеешь ли ты угождать мне?

— Фу, до чего ты противная, Темнота! Из-за тебя ничего не видно! — Простодушно воскликнула девочка. — Ты хуже всех. Ты спрятала моих друзей в свои карманы, но у меня есть еще мама и папа. Они меня ждут, и я должна вернуться к ним. Не хочу я сидеть ни в каком кармане! И пряников твоих не хочу!

Заклокотала Темнота, захохотала Темнота — страшнее всякого привидения.

— Вот это мне нравится! Подумаешь, папа и мама. Они меня тоже боятся. Схвачу их, посажу в свой рукав, они и притихнут.

— Не притихнут! Злючка ты колючка!

Встряхнулась Темнота:

— Не серди меня, скверная девчонка! Иначе сидеть им в моем рукаве, да и ты узнаешь, что значит грубить мне. Ты будешь заперта в абсолютной темноте, абсолютно одна и абсолютно навсегда.

Угрозы Темноты были не шуточные, но что-то мешало ей тут же их исполнить. Значит, не все так просто и все неспроста. Нет, Темнота далеко не так всемогуща, как ей хотелось бы. Что-то упорно подсказывало Полине не поддаваться страху, и она переборола себя. И отступилась Темнота. Заглохла, хоть стреляй в нее. Немного позже послышалось бульканье. Это Темнота подкреплялась черными чернилами. Затем последовала тишина, и в этой тишине послышались звуки мирного храпа. Темнота спала своим чернильным сном.

— Спи, спи! — приговаривала Полина, — может быть, пока ты спишь, в небе успеют загореться звезды.

Глава десятая

Что приключилось с котом

Первое, что сказал Кот, когда снова загорелся свет, это было цирковое «Гоп-ля!» Точь-в-точь клоун, только не рыжий, а серый в полоску да еще в сапогах.

Полина сразу увидела всех своих друзей.

— Куда вы пропали? — Бросилась она к ним.

Но те только галдели и обнимались и ничего не отвечали.

— Что ж это было? — Полина чуть не плакала. Она дергала Кота за его мушкетерский плащ.

— Ну куда ты подевался? — Допытывалась девочка.

— Пустяки! Пришлось отлучиться на минутку. — Туманно отвечал Кот.

— Это уже слишком! На минутку! — Шумели остальные. — А мы-то где были? Выходит, мы просто заснули и проспали что-то интересное? Не может такого быть, чтоб мы спали стоя, мы же не лошади!

Полину все это не касалось — она-то хорошо запомнила свою встречу с госпожой Темнотой и ее мрачную песню.

— Не суетитесь! — Скомандовал Кот. — Мне есть что рассказать, но не будем терять ни минуты. Мы и так задержались. Вперед! Не забывайте, что у нас есть цель и мы не на прогулке возле дома.

Что же рассказал Кот, когда все двинулись дальше? А вот что.

Он действительно провалился и все такое. Но не в яму какую-нибудь, а в пространственное окно. Таких окон в пространстве много и называются они сюрпризами.

Это было окно под названием «Сюрприз N 9». Это было как напоминание, что самоуверенность хороша только при достаточной осмотрительности. Но как было осмотреться в такой темноте? Поручившись за сохранность чужих ног, Кот едва не переломал свои собственные. Вовремя он сообразил, что если уж куда-то падать, то лучше падать как бы по собственной воле, что намного безопасней. Это помогло ему настолько, что он стал падать совершенно свободно, если только падение вообще возможно назвать свободным. Вертя хвостом, Кот приземлился на платформу железнодорожной станции. Это была знакомая ему станция Быстряково, через которую поезда стремятся проскочить, как можно быстрее. Поэтому она так и называется — Быстряково.

Заняв привычное вертикальное положение и подтянув сапоги, Кот без всяких опасений продолжал падать уже вместе со станцией. И с тем, что на ней происходило. (А на ней пока не происходило ничего.)

Надо сказать, что станция была совершенно безлюдна. Поезда здесь не останавливались. В особенности почему-то не любили эту станцию пригородные электрички. Может быть, потому, что в них разъезжали местные знаменитости? Козье молоко в бидонах, малина в плетеных корзинах, грибы всех сортов — в ведрах по-простецки. Любо-дорого посмотреть!

Вот один такой гриб, этакая сыроежка и заинтриговала Кота, когда со всего размаху шмякнулась на платформу.

Сыроежка эта была не кто иная, как…

Глава одиннадцатая

Сыроежка местного значения

— Нет, так не годится! — возмутился Кот. — Вы все время меня перебиваете. Если б вы знали, кто эта сыроежка, вы бы так не галдели.

Пришлось угомониться — кому же не хочется узнать, кто это прикинулся сыроежкой.

Кот готов был рассказывать дальше, видя такое послушание.

— Ты, Папина, спрашивала Бумажного про Бабу-Ягу. Он ничего про нее не знает, кроме бабушкиных басен. А вот мне, как говорится, посчастливилось познакомиться с ней лично.

Полина как будто ожидала этого.

— Эта сыроежка, значит, была Бабой-Ягой? — воскликнула она.

— Наоборот. Баба-Яга была сыроежкой.

— Чего же она сырое ела?

— Ну и вопросы у тебя, Полина! — хмыкнул Кот. — Одно твое слово неизменно вытаскивает за собой другое. Видишь ли, поесть-то ей как раз и не удалось. Но знаешь, за кем она охотилась?

— За Иваном Царевичем.

— Точно, за Иваном, который всегда почему-то Царевич. Так вот, я увидел ее, когда она в ступе своей обрушилась неподалеку от меня на быстряковскую платформу. Задвинув ступу с помелом в угол, она завертелась, захлопотала руками, как крыльями захлопала. Лохмотья на ней встали дыбом. Это она колдовала, чтобы электричка остановилась. И колдовство сработало.

— Неспроста она это затеяла, — сказал я себе. — Уж не Иван ли Царевич тому причиной?

Вскочила Яга в вагон, я за ней. Так и есть! Иван Царевич капустой дремал на лавке, спал, что называется, богатырским сном. Царя-батюшку в град-столицу навестить ехал.

Метнулась Яга кошкой и, распахнув мешок, столкнула в него легкомысленного пассажира. Другие пассажиры ничего не заметили — умеет же Яга добрым людям глаза отводить!

Раздумывать было некогда. Нацепил я на ухо контролерскую фуражку и к ней. Пусть попробует контролеру отвести глаза!

— Ваш билетик, бабуся!

Закудахтала Яга:

— Какой билетик? Знать не знаю и знать не желаю! Я на пенсии.

Эх, думаю, дал маху. Она же точно на пенсии и давно уже, лет триста как состарилась. Но и отступать нельзя.

— Куда же вы едете? — Спрашиваю.

— Куды придется, я не грамотная! — огрызнулась Яга.

Ничего не оставалось делать, как действовать напрямик.

— А что это у вас в мешке, почтенная сыроежка, то есть я хотел сказать, пенсионерка?

Из мешка предательски торчали подбитые золотыми гвоздями царевичевы сапоги.

— Сапоги, вишь, купила на базаре. Не слепой, а спрашиваешь!

— Так. А в сапогах что?

— Ах, кудах! — заворковала злыдня.

Спихнул Кот мешок — Иван Царевич и выпади, ненаглядный. Сидит на полу, глаза протирает. Всем хорош молодец, жаль только, что третий сын у царя. Третий-то сын у царя непременно дурак.

Зазевался Кот, Яга шасть в форточку, обернулась кукушкой и — ку-ку!

Ухватился Кот за стоп-кран. Не хотелось ему отпускать Ягу безнаказанно. Возле станции Быстряково магазин стоит. Вроде избушки. Были куриные ножи, да съели.

Смотрит Кот, Яга в магазин нырнула. Он за ней. А в магазине очередь за сосисками. Растолкала она толпу: для нее — что лес, что люди — и навалилась горбом на прилавок:

— Свешайте мне мешочек!

— Какой мешочек? — Продавщица в недоумении.

— Да вот этот. — Развернула Яга свой мешочек размером чуть ли не с магазин.

Растерялась продавщица, позеленела слегка. По всему видно, была она раньше заколдованной Василисой, в лягушках сидела.

А Баба-Яга ласково у нее спрашивает:

— Что, голубушка, сосиски из свежих иванов-царевичей?

Окончательно позеленела продавщица и бух в обморок.

Натрясла Яга сосисок в мешок на скорую руку и бегом на станцию.

Кот туда-сюда, еле из толпы выскочил. Бежит, не отстает, а догнать не может.

— Вижу, — продолжал Кот, — мечется она по платформе. Это значит, ступу с помелом украли.

Оказывается дворник не за ту метлу схватился, помело в руки подвернулось. Хлопнуло помело его легонько по лбу, он так и сел в ступу. Летает в ступе дворник, вопит, домой просится.

Видит Яга такое лихо, свистнула в два пальца, поймала ступу за бока. Вытряхнула из нее дворника и, свистнув три раза в три пальца, пропала, точно ее и не было здесь никогда.

— Таким-то образом и состоялось мое знакомство с сыроежкой местного значения, — закончил Кот.

Но недовольные слушатели опять начали галдеть:

— А мы где были?

Кот выставил перед собой лапу.

— Я же сказал, все по порядку!

Глава двенадцатая

Волшебные коньки

— Ого! — оглянулся Кот. — Мы и не заметили, как много пути осталось позади.

Тот, кто еще недавно отказывался от себя, встревожился:

— Неужели наше путешествие кончается? Ты же не успеешь рассказать про нас.

— Про вас? Пожалуйста! Только, чур, не обижаться.

— Разве было что-то обидное для меня?

— Для кого как. Но поверишь ли, тебя я видел в пустой стеклянной банке. Ты сидел в ней и весьма огорчался, что крышка от банки потерялась. Мало того, что ты был виден со всех сторон, на тебя еще и дождик сверху капал. Вот тебе и пришлось из банки вылезать.

Невидимка не согласился.

— Такого в жизни не бывает, чтобы кто-нибудь в банке сидел. Пустые выдумки!

— Банка, точно, была пустая. Если не считать тебя, не правда ли?

— Эх, была бы она с медом! — размечтался Бумажный. — Ты бы ее с собой захватил.

Кот махнул лапой.

— Никакого порядка у меня не получается, беда мне с вами!

«Пустые выдумки» Кота больше никто не пожелал слушать. Каждый задумался о своем.

Полине задумываться было в общем-то не о чем. Главное, все нашлись и Иван Царевич избежал неприятностей. Полина была всем довольна.

Кот взял ее за руку.

— Может быть, ты нам расскажешь что-нибудь без выдумки?

— Не знаю, — отвечала Полина. — Я могу только рассказать, почему солнце ходит.

— Почему же ходит солнце?

— По небу, потому что у солнца есть маленькие ножки. У луны еще поменьше, поэтому она ходит ночью медленно, а солнце днем — быстро.

— Вот как! А правда ли, что ты была Иваном Царевичем?

— Я и есть Иван Царевич. Бабой-Ягой был мой папа — это у нас игра такая. Я сижу в избушке, а Баба-Яга прилетает и меня крадет.

— Да это все неправда! Некоторые это называют выдумками. Разве бывают папы бабами-ягами?

— Не знаю. Мой бывает.

— Кем же тоща бывает твоя мама?

— С мамой мы на каток ездим.

— Здорово! Папа — Баба-Яга, мама на коньках катается!

— Нет, — собралась было возразить Полина, — мама не умеет, это я…

Но промолчала. Ей не хотелось показаться хвастунишкой, потому что стояла она на коньках тоже еще не очень твердо. И все-таки катание на коньках — для нее любимое занятие. Она даже заняла одиннадцатое место на соревнованиях однажды, и не самое последнее. В награду она получила зеленую рыбку на новогоднюю елку.

Не всегда Полина бывает ровного поведения, но эта ее маленькая победа, наверное, и сослужила ей хорошую службу. Девочка, как все, она попала в сказку. Для того, конечно, чтобы потом рассказать ее другим. Ведь сказка — это дважды рассказанная быль. То, о чем здесь рассказано — про коньки и про зеленую рыбку, было на самом деле и снова повторится зимой. Звучит музыка, горят яркие прожектора. В воздухе мелькают пушинки снежинок. И маленькая девочка, пока еще не совсем четко, рисует на льду фигуры. Цепкий мороз хватает за носы немногих зрителей, а ей жарко. Ее везут и кружат волшебные коньки. Они рисуют на льду зимнюю сказку. Но тише, пусть это останется тайной. В конце концов, что такое волшебство? Это когда что-то научишься хорошо делать. Снежинки это умеют.

Глава тринадцатая

Дедушка Полип

Посоветовавшись с Котом, Полина написала домой открытку. Она ведь ушла без спроса. Писать она не умела, но она знала, что дома ее каракули отлично поймут.

Полина попросила своих друзей подождать ее и отправилась на лесную почту. Кот сказал ей, что почта находится поблизости, за первым-вторым деревом.

Приятное на свете всегда соседствует с неприятным.

Приятно было то, что светило яркое солнце, щебетали вездесущие птицы.

В своей придорожной каморке сидел и щебетал дедушка Полип.

И это было неприятно.

Дедушка Полип был невероятно злобен, но по необходимости имел много различных масок. Добрых масок, разумеется.

Дедушка Полип надевал очередную маску и все говорили:

— Смотрите, какой добрый старичок!

Никто не знал, какое у него лицо на самом деле.

Говорить он уже давно разучился. И во всем виновата его великая доброта. Это она отучила его говорить нормальным человеческим языком и заставила щебетать и щелкать, чуть ли не по-птичьи. О нет, птичий язык был ему недоступен. Кому взбредет в голову спутать слащавый щебет обманщика с честным птичьим пением? Певчие птицы — серьезный и строгий народ и предпочитают всяческим подозрительным сластям крепкое и здоровое зерно.

Они никогда не польстятся на карамель, по крайней мере, на ту, что варит в своей каморке дедушка Полип. От этой-то карамели он весь насквозь и просластился.

Зачем же ему нужна карамель, когда у него и так нет ни одного зуба?

О, затем и нужна, чтобы как можно больше угостить ею доверчивых детей.

Так он мстит за свою беззубость. Его бы вата, он весь мир сделал бы липучим и тянучим, лишь бы никто не был счастливее его хоть на один зуб.

Дети, вот где загвоздка! Они же могут вырасти здоровыми и веселыми! Это ему ужасный убыток. Этого он не мог допустить и заранее злобился. При этом выражение его ярмарочного лица, намалеванного плохим художником, было самое доброе. Как же, дети! Замешкался ребенок, он тут как тут.

— Вот тебе, деточка, конфетка. И голубая, и розовая, и разлюли-малиновая. — И пойдет сюсюкать и пришептывать, дыша карамелью.

Дети не всегда помнят, что сладости хороши только в праздники. Но дедушка Полип подстерегает их чуть ли не каждый день. И тогда начинаются капризы.

— Хочу то, хочу это! — И показывают пальцем на цветастые обертки.

Это их дедушка Полип с толку сбивает. А чем, спрашивается? Карамелью, вареной хоть и наилучшим, но все же зловредным способом.

Полину, отправившуюся на почту, чтобы послать открытку маме о том, что все в порядке, он встретил с распростертыми объятьями. Он выскочил, как из-под земли. И немедленно предложил ей свой товар. Полина удивилась столь внезапному появлению старика с нарисованной улыбкой. Сначала она подумала, что это гном или клоун. Она видела похожего в цирке.

— Вот возьми, бери — смотри, какие красивые фантики. А в этих красивых фантиках такое сладкое, угощайся!

Полина взяла несколько штук и поблагодарила. Она любила сладкое, частенько забывая разумную меру.

— Бери больше, — юлил дедушка Полип.

— Мне мама не разрешает есть много конфет. Это вредно.

— Ай, какая вредная мама! Не разрешает ребенку есть лучшие в мире конфеты! — Сю-сю-сю! Ся-ся-ся!

— Все равно, много нельзя. — Поляна посмотрела на конфеты. — Дайне хочу я. — Сказала она решительно. Ей не хотелось подводить маму, которая и так все узнает.

Все-таки она развернула одну заманчиво шелестевшую конфету.

Солнышко смотрело на всю эту сцену с беспокойством настоящего доброго существа. Оно тут же бросило свой разоблачающий луч (у солнц лучи разные, есть и такие) и конфета мгновенно раскисла в пальцах Полины и обдала ее неприятным приторным запахом. Полина, словно испугавшись, бросила все конфеты на землю. Синяя лужица образовалась на их месте с размокшими разноцветными бумажками. И в этой лужице запрыгали, захлюпали безобразные тянучки и липучки.

А что же дедушка Полип? Он тоже весь как-то сжался и, отдаляясь, уменьшаясь, сам наконец зашлепал по земле подобием пузыря и лопнул. Он всегда так исчезает, когда не поверят в его карамельное обаяние. Не исключено, что всего этого Полина попросту не заметила. Ее порадовало только исчезновение непрошеного добряка. И она поспешила вручить свою открытку с каракулями голубю-почтовику.

Глава четырнадцатая

Лесная почта

Полина перевернула страницу, на которой поселилась птичка Ягоша, и сразу вышла к почте.

Лесная почта — почти такая же, как любая другая. Но директор здесь большой вертлявый дятел, он и задает тон. Он вертится на сосне, отбивает и принимает телеграммы, а две белочки сортируют в дупле поступающие письма.

Полина бросила в сосновое дупло свою открытку и увидела, как ее перекинули с лапки на лапку белочки, а затем уже две проворные синицы подхватили ее клювами и помчали наверх к директору, чтобы тот поставил на ней местную печать — золотую еловую шишку, обведенную звездным контуром.

Вообще, почта была серьезно занята работой, свистала и трещала на все лады. Сороки подхватывали и разносили вести по всему лесу на своих хвостах.

Полина из любопытства еще раз заглянула в сосновое дупло, где быстро-быстро что-то перебирали лапками белочки. Пересмеиваясь друг с другом, они выхватили из кучи цветных открыток и конвертов какой-то свиток и вдруг развернули его перед глазами Полины. Полина увидела, что это уже никакая не почта, а стоят перед ней ее друзья. Кот задумчиво сдвинул шляпу на затылок. Оказывается, никто толком не знает, где они находятся. В темноте и впрямь все могло перепутаться. Не вышло бы каких недоразумений!

На карте Кота, как ни странно, этой местности не было обозначено. Оставалась надежда, что эта местность находится рядом с той, которая на карте обозначается, надо только узнать, как эта ближайшая местность называлась. Быть может, они находились где-то недалеко от Медовой Глухомани? Вот бы туда попасть! Надо сказать, что давно уже всем почудился в воздухе аромат меда. Кот шевелил усами и соображал усиленно, где же здесь могут находиться пчелиные ульи или розовый сад, что ли? Вокруг было на диво ухожено и не было бы ничего удивительного, если б они, наконец, попали в розовый сад. Но в какую сторону идти? Аромат меда распространялся как будто со всех сторон. Прежде надо было, разумеется, выйти к дороге. Стояли-то они все еще на зеленой лужайке возле почты, они как-то забыли о ней, свернув к почте.

— Не будем отвлекаться, — сказал Кот. — Выйдем на дорогу — там разберемся.

Глава пятнадцатая

Птичка Ягоша

Итак, Полина отправилась на почту. Без нее сказка не сдвинется с места, и это удобный случай рассказать, что же было с остальными в тот раз, когда Кот угодил в окно сюрпризов, а Полина ползла в темноте ему на помощь.

Нет, конечно, никто из них не спал стоя, они же не лошади. Это они справедливо высказали Коту. Совсем напротив, каждому из них было уготовано достойное его место. Проваливаться им было некуда, кроме как в пространственное окно N 10, которое, естественно, находилось рядом с окном сюрпризов под номером девять.

Окно N 10 тоже было своеобразным сюрпризом и отличалось тем, что оно зевало. Лишь только погас свет, оно зевнуло — и Железный, Бумажный, Ледышка и Тот, кто отказался от себя, оказались проглоченными… брр! — приглашенными на сонный сеанс.

В продолжении сонного сеанса Тот, кто отказался от себя, благополучно дремал в стеклянной банке. Кот пошутил, что крышка от банки потерялась. Крышка была на месте и надежно защищала видимого невидимку от дождя, который от скуки изредка начинал над ним накрапывать. Так он мог продремать до самого возвращения домой.

Вообще говоря, окно N 10 имело некоторые свои преимущества. Попробовал бы, к примеру, Бумажный где-нибудь еще так выспаться на трехногом стуле и при этом не упасть! Бедняга намаялся с летающими тиграми и даже не чувствовал, что рискует потерять равновесие. Какие события проспал Бумажный? Не летал ли он, чего доброго, на своем трехногом стуле на луну? Потрясающая была бы сенсация для газет, и мода на трехногие стулья была бы обеспечена. И чтобы под каждым таким стулом сидел, ощетинившись, еж.

Сейчас уже ни к чему выяснять, откуда он взялся под стулом Бумажного. Но еж сидел и чего-то ждал. А ждал он одного, чтобы Бумажный наконец упал на его страшные колючки и порвал свои бумажные штаны. Он был большой озорник, этот еж, и лиса из соседнего леса собственным носом не раз убеждалась в этом.

Кому не повезло, так это Железному. После путешествия по глубинам колодца он вообразил себя рыбой. Опасаясь, чтобы его в темноте не выбросило на берег, он затаился. И заснул от нечего делать. Сонный пух ему щекотал ноздри. Ах, если бы он чихнул, сколько перемен ожидало бы его в дальнейшем. Но он не чихнул. И зря, мог бы проснуться ершом. Ершом быть выгодней всего — тотчас тебя пошлют на кухню и доверят чистку кастрюль и сковородок.

Что касается Ледышки, то не знаю, поверить ли, что к нему приходил большой белый медведь? Жаловаться будто бы приходил, что жарко становится на Северном Полюсе, скоро банановые пальмы изюмом обрастут. — И все оттого, — проревел белый медведь, — что ты весь лед поел! До чего доревелся бы медведь — неизвестно. Но прилетела нарисованная Полиной птичка Ягоша и сказала басом:

— Сеанс окончен!

И сеанс сонного присутствия при всеобщем отсутствии закончился.

Глава шестнадцатая

Быстро ли ходят облака?

Полина сосредоточенно шла вперед. Какая-то мысль захватила ее. Она то и дало взглядывала на небо и ускоряла шаг.

— Нельзя ли идти поскорей? — Заговорила она.

— Поскорей? — Кот прибавил шагу. — Можно и поскорей, но зачем?

— Да так, мне надо сказать одно слово вон тому облаку.

— Но мы все равно его не догоним.

— Облака так быстро ходят?

— Быстро — еще слабо сказано. Но какое слово ты хотела сказать облаку?

— Я хотела попросить его, чтобы пошел дождик.

— Дождик и сам пойдет когда захочет, — сказал Кот и вдруг наступил на свой собственный кружевной манжет, потерю которого он недавно заметил. Манжет догнал его! Такое поведение манжета развеселило Кота.

— Вот что значит привязанность к своему костюму! — сказал он громко, а про себя подумал, что это из ряда вон, чтобы манжет бегал за рукавом.

Кот снова бросил манжет и заставил себя не думать о нем. Они еще немного поговорили с Полиной о быстроходности облаков, но Кота не покидало беспокойство. Его смущало, что ласточки с пронзительным криком разлетались прочь от дороги. Так ласточки предупреждают об опасности. Что бы это значило и какая опасность им угрожает? Ласточкам, само собой!

Огибая скалистый выступ на повороте, Кот увидел колючий куст. На его шипах белело кружево манжета.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Кот.

Он остановился, чтобы отцепить манжет, но почувствовал, что дорога, ускользая, тащит его за собой.

Вот оно что! Дорога сдвинулась с мертвой точки и набирала скорость.

Надо было успеть спрыгнуть с нее на обочину. Но все уже были сбиты не только с толку, но и с ног. Все повалились на Кота, получилась куча-мала. Кот упал первый, потому что споткнулся о древнюю подкову, вросшую в дорогу. Подкова была явно с копыта богатырского коня. Спасибо Илье Муромцу, что поленился искать ее, а была она серебряная. Конечно, потом пришлось раздувать меха тридцати кузниц и работать в шестьдесят молотков. Но для богатыря и такая работа — полработы.

Кот уцепился за подкову, остальные за него.

— Держитесь крепче! — крикнул Кот. — Не то дорога сотрет нас в порошок.

А дорога уже окончательно обезумела. Заржав, как ретивый конь, она рванула во весь опор и, оторвавшись от земли, бросилась прямо в небо.

На какое-то время у всех перехватило дух. Ветер мешал смотреть, но скоро он перестал хлестать в глаза — ветер отстал.

Безвоздушное пространство проскочили на выдохе.

Дальше был космос — не черный, а голубой.

— Полтина! — крикнул Кот. — Мы обогнали облака!

Дышать стало легче в голубом космосе. Летели, уже не ощущая скорости, но смотреть по сторонам все еще было страшно. И на самолете не сразу привыкаешь, а тут — без всяких скафандров и в космос. А когда увидели, что навстречу им падает растущий на глазах желтый шар, струхнули не на шутку. К счастью, дорога, как змея вильнула и шар ухнул вниз.

Шар был разделен пополам. Его неосвещенная сторона сияла, как стальное зеркало отраженным светом звезд.

Желтая его сторона, обращенная к земле, принадлежала солнцу. Ясно, что это была луна. Она прыгала, как мяч, перекатывалась над самой головой, а когда понеслась рядом, то на ее звездной стороне появилось зеркальное отражение Кота. Еще со времен Древнего Египта известно, что кошки как-то связаны с луной. Кот улыбнулся своему отражению, и оно улыбнулось ему.

— Мой небесный знак, — сказал он. — Добрый знак!

Но уже мчались дальше, луна больше не показывалась.

Как хрустальные фигурные глыбы по бокам дороги вспыхивали созвездия.

Это были небесные знаки двенадцати земных месяцев — Знаки Зодиака.

— Смотрите, — это я! — вдруг вскрикнул Железный, показывая влево, где гордо стоял блистающий Козерог, нисколько не беспокоясь, что сзади к нему подкрадывается веселый Стрелец. Стрелец — охотник милосердный, он никогда не пошлет смертоносную стрелу в свою цель.

Ледышка также заметно воодушевился, узнавая в звездном охотнике свои черты. Но и сам он уже засмотрелся на Водолея, льющего из туманной урны алмазный свет. Водолей загадочно кивнул Бумажному, как бы давая понять, что он-то уж ничего общего не имеет с газетной премудростью.

А там, дальше, протягивали свои руки прекрасные Близнецы Тому, кто отказался от себя, и он не мог не ответить им тем же.

Подлетая к созвездию Тельца, все почему-то заранее знали, что настал черед Полины. И могучий Бык не замедлил склонить перед ней свою лобастую голову. С его рогов скатился сверкающий венец и пришелся Полине как раз впору.

Сверкнув звездной пылью, как рыба на мелководье, дорога нырнула под ноги Быка, и лунный шар снова понесся навстречу. Луна выпрыгнула позади и встала над головой.

Совершив в обратном порядке все свои петли и завихрения, дорога распласталась над землей. Снова ударил в лицо обжигающий ветер, но это уже был ветер земных просторов. Замелькали знакомые пейзажи, которые путешественники миновали за время своего долгого пути. Что это? Дорога возвращает их назад? Неужели они не исполнили каких-то условий?

И вот на горизонте зачернел бородатый бор. Он расступился перед путешественниками и затем сомкнулся над ними, замыкая, как волшебный ларец, синее небо.

Раз-два-три! И на воздушной волне они плавно опустились на траву.

Никто не ушибся, только напето на всех некое оцепенение. Пусть же они придут в себя и соберутся с мыслями.

Глава семнадцатая

Дар быка

Первым делом Полина схватилась за голову: цела ли ее корона? Что же она обнаружила? Корона была цела. Но то что там, в полете, представлялось драгоценными камнями королевскими алмазами, на деле оказалось вкусными-превкусными леденцами. Они были вырезаны в виде разных животных и ягод и источали чудесный цветочный аромат. Ну как не попробовать? Попробовали и распробовали и всю корону съели.

Леденцы таяли и освежали. Наконец все поняли что пора вернуться к реальности.

Кот расправил края слегка помятой шляпы.

— Да-а, — протянул он, — ну и шутку сыграла с нами эта злыдня Темнота. Все-таки попыталась нас подбить подсунула нам дорогу, гибельную для всего живого.

— Что же спасло нас?

— Наверное, доброе расположение звезд.

— Куда, однако, нас забросило? Кот не стал гадать вслепую и развернул свою каргу.

— Так, — сказал он, — знаете, где мы?

— Где? — раздались нетерпеливые голоса.

— Во владениях Королевы Меда, куда нам, кажется так хотелось попасть.

— Ух ты, здорово! Повезло!

В воздухе действительно разливался целый букет медовых запахов. Это всем было приятно. Но тут же опять возникли сомнения.

— Кик же мы отсюда выбираться будем? Ни тропинки ни дороги — такая кругом цветочная дремучесть.

— Что и говорить, — согласился Кот, — дремучесть тридесятая.

Услышав, что дремучесть была тридесятая Ледышка содрогнулся.

— Нам отсюда не выбраться! — сказал он. Кот возрази:

— Без паники! На наше счастье, благодаря этой дремучести, здесь не перевелись драконы.

— Драконы? — вскрикнули все.

— Драконы — это опасно, — сказал Бумажный.

— Погодите, уж не дракон ли это рычит? — выставил ухо Ледышка по направлению к скалистому оврагу.

Железный вызвался укрощать дракона. Тот, кто отказался от себя, тоже строил какие-то свои спасительные планы.

— Дракон не рычит, а пламя извергает и дымом пышет, — подсказала Полина.

— Ну ладно, там увидим, какие они здесь драконы. Все равно придется лететь на драконе — другого выхода нет. Да и чего нам бояться после того, как мы побывали в космосе? — подмигнул Кот.

В глубине бородатого бора что-то опять устрашающе ухнуло. Все вопросительно взглянули на Кота.

— Вот именно к ученому филину мы и обратимся, — сказал Кот, тем самым объясняя происхождение ухающих звуков.

— Как же мы к нему обратимся?

— Телеграммой! Про лесную почту забыли?

— Знаем, знаем! — воскликнула Полина.

— Тогда за дело.

Кот вынул из ножен шпагу и отстучал рукоятью по сосновому стволу телеграмму ученому филину.

Издали донесся дробный стук — телеграмма была передана по назначению.

Кот навострил уши в ожидании ответа.

— Полина, ты любишь кататься на драконах? — спросил он между прочим.

Глава восемнадцатая

Полет на драконе

Старый филин сидел в своем старом кресле. Поскольку уже вечерело, он почти хорошо видел без очков. Филин бегло прочитал телеграмму, в которой Кот, призывая в свидетели луну, рассказывал о преодолеваемых им и его спутниками опасностях, сообщил о том, что они только что вернулись из космоса и совершенно заблудились в тридесятой глуши.

Филин для верности надел очки. Потом снова снял и уже без очков отстучал ответную телеграмму.

Кот поймал брошенный белкой кусок бересты. На ней стояло всего два слова: Встреча Сумерки.

Кот призадумался. Как это надо понимать? Какая встреча и с кем? И причем тут сумерки?

— Вот вам и ученый! — пожал плечами Бумажный.

— А может, это не ученый филин, а просто филин?

— Простофилин? Вот так фамилия!

— Не суетитесь! Важность момента требует серьезности.

Стали дожидаться сумерек, но вечер наступил раньше, чем дождались сумерек. В воздухе замелькали блуждающие огоньки.

— Ах, вот в чем дело! — Воскликнул Кот. — Сумерки — это значит, что в сумерках начнется цветочный бал. Ведь наступила пора медосбора, как же я мог забыть об этом! По этому случаю королева всегда устраивает бал. Ну, ребята, у меня гора свалилась с плеч! К тому же нас встретят!

Между тем в воздухе все прибавлялись огоньки — это летали все те, чьей обязанностью было освещать ночной бал. Здесь были светлячки с китайскими фонариками всех оттенков, различные таинственные огоньки, безымянные, в том числе и болотные, которых все так боятся, а бояться их, собственно, нечего. Народец безобидный и работящий.

Вон как трудятся — светло, как днем, разве что гораздо красивей. Было видно, что уже много насекомого народу собралось на бал, но он еще не начинался. Ждали выезда Королевы Меда. И тут, во время образовавшейся паузы, заблудившихся путешественников посетил королевский гонец. Им оказался гороховый стручок — он прыгал и скакал, а был-то всего-навсего маленькой древесной лягушкой. Это у него ливрея была из створок горохового стручка. Он предложил незваным, но дорогим гостам находиться поодаль гуляющих на лугу, дабы не повредить какого-либо малорослого зазевавшегося чудака, и ждать выезда Королевы.

Выезд Королевы был назначен с минуты на минуту.

И вот затренькали, зазвенели те самые, голубые, синие и белые колокольчики, что всегда сопровождают все королевские выезды.

В окружении своих приближенных предстала Королева Меда. И тогда произошло самое удивительное для наших путешественников. Они увидели, что в королевскую ладью впряжен не кто иной, как трехглавый дракон. И какой! Словно живьем отлитый из золотых капелек росы, упавших со спелого лимона. Он был подобен маленькому мохнатому солнцу, взошедшему ночью. И три его головы, которые не изрыгали отвратительного пламени и не коптили дымом, принадлежали осе, пчеле и шмелю.

Полина была в восторге.

— Я всегда знала, что пчела-шмель-оса — это чудо-юдо такое трехголовое.

Королева сделала круг почета и открыла бал. Она была красивее всех среди разряженных гостей, цветочная фея. Ее наряд и корона были сотканы из золотой и серебряной пыльцы. За спиной у нее, поблескивая, трепетали крылья. Но все затмевала ее вязаная кофта в желто-черно-коричневую полоску и это придавало Королеве тигровое очарование.

Кот удалился для переговоров, осторожно ступая по траве. Вернувшись, он сказал, что Королева готова им помочь и пришлет на выручку им своего закона. Нескрываемая радость засветилась у всех в глазах. О таком можно было только мечтать!

Когда прибью дракон, всем хватило места в ладье, выкованной из добротного дубового листа.

Во время помета Поташа близко рассмотрела все три головы дракона. В центре красовалась голова шмеля, по бокам соответственно — пчелиная и осиная. В них было много общего, ведь эти три головы были родственницы. Все же пчелиная голова выглядела добрее, хотя жало у нее было, быть может, и пострашнее. Но сейчас опасаться ее жала не было оснований. Именно к ней Полина и обратилась.

— Скажи мне, пчелиная голова, правда, что вы настоящий дракон?

— Теперь уже нет, но когда-то был.

— А когда?

Пчела передала шмелю и осе управление полетом и начала рассказ.

— В стародавние времена, знаешь, в Медовой Глухомани была страна. В эту страну я и отправился, когда мой отец и моя мать, состарившись, ушли в глубокие подземные пещеры, чтобы не видеть дневного света. Я остался один в кратере вулкана. Каждую ночь я поднимался наверх, садился на краю и раскачивал серный дым. От этого тряслась земля. Люди называли это землетрясением и в ужасе покидали свои жилища. Но скучно все время раскачивать одни бесплодные горы. Меня все больше озлоблял медовый ветер цветущей страны. Я покорил этот ветер себе и посылал туда полчища черного дыма и пепла. Все было бесполезно. Тоща я отправился в эту страну сам. Но о том, что произошло дальше, тамошним народом сложены стихи. Я помню их наизусть.

Была цветущая страна.

Глава девятнадцатая

Баллада о цветочном эликсире

Была цветущая страна

И вот — край разорен.

Но не вражда и не война

Ей нанесли урон.

Лежит в развалин

Ее сгубил дракон.

Три головы и шесть клыков,

Три жала точат ад.

И всех отважных смельчаков

Он щелкал, как ягнят.

Летал он и палил огнем,

И дымом отравлял

Все, что ему встречалось

А ночью хохотал.

Он веселился, что сильней

Его на свете нет.

И стадо жаренных свиней

Глотал он на обед.

То, что крестьянин запаса

На целый год вперед,

Дракон за ужином сжирал

Как с маслом бутерброд.

Бежали люди от беды

И уводили скот.

И начал разорять сад

Ужасный живоглот.

Он в лапы брал весенний сад

Где в розовых кустах

Горел на солнце виноград

И пели сотни птах.

Он этот сад топтал, крушил

Язвил концами жал,

Пчелиный улей ворошил

И пчел уничтожал.

До Королевы Меда весть

Дошла о зле таком.

Спасенья нет? Спасенье

Но только волшебством.

Она летит, она спешит.

Вот перед ней дракон.

И королева говорит:

Противный вид! Ужасный вид:

Подайте мне флакон.

И слуги тотчас поднесли

Флакон ее духов.

В нем собраны со всей земли

Все качества цветов.

Их цвет, их дивный аромат

И доброта корней

Сильнее злобы во сто крат.

Предательства сильней.

Три капли бросила она

И, очищая мир,

Язвит дракона, как весна,

Цветочный эликсир.

Лежит поверженный дракон

И чует смерть свою.

Затрясся, как лягушка, он

Злодеям есть один закон —

Им смерти нет в бою!

Сказала Королева слов

Немного — вот они:

Что сделать мне из трех голов?

Оса, пчела и шмель — таков

Ваш образ на все дни!

И вам лекарство будет труд,

Вклад в общий праздник наш.

Но раз в году — вас запрягут

Возить мой экипаж.

Вот как повержен был злодей

Когда-то в старину.

И смех вернувшихся людей

Вновь возродил страну.

Пчелиная голова умолкла. И было непонятно, жалеет ли она о прошедших временах или радуется тому, что они прошли. Но судя по всему, она дорожила своей легендой. И Полина поняла, что во всей этой истории — как бы это сказать — …

Но тут опять заговорила пчелиная голова. Наверно ей самой не давали покоя мысли о прошлом.

— Радоваться или не радоваться тому, что какие-то времена прошли, а какие-то наступили — все это не существенно. Избавление от неправедного пути — вот что существенно, да. Это превыше всего.

На этом пчела кончила свой рассказ и больше не отсекалась от управления полетом.

После космической головокружительной поездки полет на драконе путешественники восприняли легче, чем купание в лунных лучах.

Дракон должен был перевезти их через тридесятую глушь и высадить как можно ближе к цели их путешествия. Таков приказ Королевы.

Вскоре они уже снова шагали по своей дороге. Теперь до Города Должников было и впрямь рукой подать.

А дракон улетел, вернулся в распоряжение своей повелительницы, в Медовую глухомань.

Глава двадцатая

Не вырос и не стал меньше

Издали Город Должников казался построенным из кубиков. Слева над ним светила Луна, справа сияло Солнце.

Приблизившись к нему, путешественники увидели, что город нисколько не вырос. К счастью, он и не уменьшился ровно на столько же. Этому никто не удивился. В сказках, и не только в сказках, частенько происходит так, что большое становится незаметным, а чему не придавали значения, в одночасье вырастает до небес.

— Это же мои кубики! — радостно прыгала Полина. — Но как это из них получились такие хорошенькие домики?

С трубами и окнами, да еще с открывающимися дверями!

Она ползала на коленях и заглядывала под крыши, представляя крошечных жителей, которых все не удавалось застать дома.

— А как же Луна и Солнце? — недоверчиво спросил Бумажный. — Они тоже твои? Как же это может быть, если Луна и Солнце настоящие?

— Конечно, настоящие и поэтому мои! Здесь все настоящее.

Стараясь ничего не повредить, Полина и ее друзья рассматривали город. Что и говорить, затейливый городок! Было ясно, что его достоинства вызывают всеобщее восхищение.

Полина толковала:

— Это крепостные стены, на них будет стоять рыцарь с мячом.

Кто-то переспросил:

— С мечом?

— Я и говорю, с мячом.

Но больше всего ей нравилась изящная мебель в домиках — кроватки, столики и стулья на круглых точеных ножках.

— Забавно, — хмыкнул Кот, — кто бы мог спать на таких невообразимых перинках?

В его остроухой голове мелькнула не совсем четкая мысль о мышах, мышатах, улитах и лягушатах.

Мыши с мышатами разбежались, лягушата с ушатами распрыгались. Ушаты расплескались и опрокинулись.

Кот фыркнул.

Глава двадцать первая

Дворец дождей

Железный потрогал городские ворота.

— Осторожно, а то они упадут! — заволновалась Полина.

— Что же тоща будет?

— Тогда надо будет кузнеца ловить, — отвечала она, поправляя арку над воротами, — и ковать новые.

— А куда он сбежал? — приставал Железный.

— Он никуда не сбегал, ты что, не понимаешь? Он же в траве живет и поймать его не так-то легко. У тебя есть спичечный коробок? Нужен обязательно пустой.

— В какой же траве он живет — в той или в этой?

— В зеленой траве он живет. — Полина что-то еще говорила про кузнеца, но у городской стены стоял белый конь и его давно не кормили. Полина не могла так этого оставить. Она прикидывала по-хозяйски.

— Что лучше дать коню на обед? Сена или травы? Или сварить каши?

Каша представлялась гораздо заманчивей. Она была быстро сварена и еще быстрее съедена.

Коню также досталось несколько ложек.

После обеда отправились осматривать самое высокое строение в центре города. Это было красивое здание со множеством башенок и галерей.

— Если не ошибаюсь, это и есть обещанный Дворец Дождей, — сказал Кот.

— Надо же, из самой Венеции привезли. Давайте войдем.

По всем переходам и закоулкам Дворца бегали и кувыркались Сквозняки, озорные внуки Четверых ветров. Их любимым занятием было разводить радужную дождевую воду и пускать под небо разноцветные пузыри. Пузыри клубились и разлетались во все стороны света и постепенно превращались в облака и тучи. Если эти тучи и облака попадали на Юг, то из них проливался теплый южный дождь. Если на Север, то дождь мгновенно превращался в снег и мягким белым ковром опускался на землю.

Но какой же Дворец Дождей бывает без лягушек? Лягушачьи концерты здесь никогда не умолкали. Главный Дворцовый Пруд, хотя и был местом постоянных дворцовых переворотов, имел даже свой собственный гимн. Его большеротые обитатели не упускали случая им похвастаться. Эхо Дворца густо окрасилось зелеными голосами:

Все мы сопрудники в этом пруду.

Пруд запрудили и мы забродили,

Кто где, кто куда.

Повсюду вода —

На слуху, на виду.

Вода хороша повсеместно,

Известно.

Ква-ква, но особенно в нашем пруду.

Когда вышли из Дворца, Ледышка, давно уже оттаявший и душой и телом, оглядел Дворцовую Площадь и просто не смог обойтись без рифмы:

Такого в мире не бывает!

Таких чудес на свете нет!

Здесь Площадь сразу отражает

И солнечный и лунный свет.

— А я знаю почему. Это потому, что Площадь выложена круглым и гладким булыжником. — Железный изобразил руками, какой круглый и гладкий этот булыжник.

— Нет, — возразил ему Тот, кто отказался от себя, — потому что над этим городом Луна и Сеянце дружат между собой.

— Пока они не поссорились, — промурлыкал Кот, — этот бок я буду греть под Луной, а другой — под Солнцем. А потом наоборот. Масса возможностей! Он плавно растянулся на лужайке и повел вокруг довольными главами.

Глава двадцать вторая

О чем жужжала буква «ж»

В это время из-под крыши одного домика вылетел некто в черной блестящей броне, усиленно нажимая языком на букву «Ж», которая жила у него во рту.

У всех нас много разных букв под языком. А вот у жука всего одна. Или у того же кузнечика. Пилит свою букву «3» с утра до ночи, как будто где-то заело. Для того и нужно учить весь алфавит, чтобы не быть такими однообразными.

Справедливости ради, необходимо сказать, что у жука единственная буква «Ж» обнаруживала богатое содержание. Песня, да и только!

Я жук-скороед,

Скоро ем свой обед.

Желтое жабо, жакет,

Желудь, жаба,

Жалоб нет.

Жук закончил песенку и, пощелкав доспехами, сел прямо на голову Тому, кто…

— Это ты? — спросил Жук.

— Я. — Последовал ответ.

Песенка Жука произвела солидное впечатление, — так и подзуживало немного пожужжать.

Бумажный пел песенку жука как свою.

Железный отмахивался от осы: рыцарь снял старые доспехи, а новые были в примерке.

У Кота жужжание выходите не стишком складно, он и не огорчался, все и так складывалось удачно.

Самое главное, что нигде не было видно никаких должников. Скорее всего они были на других картинках. Но тут все страницы в книге…

Глава двадцать третья

Интермедия: старинный дуэт

— Позвольте, это несправедливо! Что вы знаете о букве «3»? Жук, жабо и жалоб нет — все это чудно! Однако и буква «3» имеет свое значение, как впрочем, и любая другая буква алфавита, а их, как вы, конечно, знаете, целых тридцать три.

Так говорил Кузнечик. Он стоял на крыше красного домика и, как водится, держал под мышкой скрипку. Кузнечик прижал смычок к груди:

— Поверьте, я говорю без раздражения.

— Но что это зззначит? — обратился к нему Кот, невольно растягивая букву «3». — О, я, кажется, уже загигшотазззирован! — заметил он с досадой.

— У вас действительно это «3» замечательно звучит. Но к делу. А вот, кстати, и мой приятель, старина Сверчок.

— Здравствуй, Сверчок!

— Здравствуй, Кузнечик!

Приятели трогательно обнялись.

— Прямо как в театре! — хлопнул в ладоши Бумажный, устраиваясь поудобней. Остальные незамедлительно последовали его примеру.

— Скажите, — спросила Полина Кузнечика, — вы музыканты?

— Мы музыканты, Сверчок? — в свою очередь спросил Кузнечик своего друга.

— Мы звуковики, и этим сказано все.

— Итак, дорогие друзья, мы звуковики. Мы, как бы это выразиться, озвучиваем… Вся земля звучит… Да вы сами сейчас услышите. Сверчок, ты приготовил свои серебряные молоточки?

— Безусловно, маэстро!

— Итак, друзья, сейчас мы исполним для вас Старинный дуэт «Поэзия земли». О, вы только вслушайтесь, как эти два «3» — «Поэзия земли» ладят между собой!

Кузнечик и Сверчок сперва поклонились друг другу, затем почтеннейшей публике и начали. Взлетел смычок, ударили серебряные молоточки и оба приятеля запели:

Поэзия земли не умирает,

Едва от зноя в зелени садов

Попрячутся все птицы, как с лугов

Сквозь заросли к нам голос долетает

Кузнечика — он летом управляет,

Не чувствуя особенных трудов:

Чуть отдохнет и снова начинает.

Не прекращается поэзия земли.

И в зимний вечер, в час, когда мороз

Кует снега — сверчок ему перечит.

Пригреется за печкою в щель,

И кажется среди дремотных грез,

Что это отзывается кузнечик.

— Браво, отлично! — раздались дружные восклицания. Слушателей оказалось больше, чем предполагалось. Был среди них и автор «Старинного дуэта» — английский мальчик Джон Ките. Часть аплодисментов, таким образом, относилась и к нему. По скромности своей он не решился ответить на эти знаки всеобщего одобрения и сидел тихо с горевшим лицом.

Кот встал и, мягко похлопывая своими пушистыми лапами, сказал:

— Прекрасно! Благодарим вас за доставленное удовольствие. Да, это серьезно, это значительно!

— Минуточку! — запротестовал Кузнечик, — это вы разрешите поблагодарить вас, вы были так любезны и внимательны. И, надеюсь, вы извините нас за столь внезапное вторжение.

Кузнечик и Сверчок раскланялись и направились к пожарной лестнице.

— Ах, чуть было не забыл! — Кузнечик остановился и повернулся к Полине. — Кажется вы, деточка, собирались искать Кузнеца?

— Что вы, не беспокойтесь, ворота совершенно целы!

— Какое же беспокойство, деточка! Если понадобится, звоните в колокольчик — три раза.

Кузнечик продемонстрировал, как это делается — вот так!

Колокольчик прозвонил — динь-динь-динь, и Полина увидела, что это тот колокольчик, который появился в начале сказки. Но тут все страницы в книге перевернулись и чей-то знакомый голос произнес…

— Нет, нет! — перебила Полина. — Я ни капельки не хочу спать!

Глава двадцать четвертая

Что дороже денег?

— Рассказывай дальше! — крикнула Полина на всю комнату.

Человек, назвавший себя Старой Табакеркой Великого Сказочника, снова сидел в кресле под лампой. Улыбаясь, он положил книгу на стол.

— Тебе в подарок, — сказал он и надел свою большую шляпу. Вдруг шляпа взлетела и завертелась на кончике шпаги. На месте Старой Табакерки Великого Сказочника сидел Кот.

— Гоп-ля! — восклицал он. — Кто тебе поверит, что ты хочешь спать? Эй, отзовитесь, кто здесь хочет спать? — Он поймал шляпу и накрыл ею лампу. — Желающих нет!

— Нет! — Подтвердила Полина.

— И я не хочу, значит, и ты не спи! Уговор?

— Уговор!

— Ну, смотри, уговор дороже денег!

— Ладно! Надо ведь еще узнать, что такое табакерка? Табакерка-бабакерка! Интересно, а молодые табакерки бывают?

Старая табакерка нахмурилась. Она была уважаемым музейным экспонатом и сама не понимала, как она попала в незнакомую комнату. Разве что выпала из кармана, из тумана? Возмутительно! Она абсолютно ни при чем и всегда помнила волшебное слово, каким заканчиваются все сказки на свете. Постойте, какое же это слово? Волшебное — это раз! Слово — это два! — Усиленная работа мысли отразилась на ее плоском лице. Но бедняжка не рассчитала своих сил. Нос ее комически задергался, и она чихнула. Чихнула соответственно своей музейной древности — не слишком громко, но достаточно внушительно, чтобы наконец поставить точку.

Конец

Алексей Кирносов

Страна мудрецов

Однажды утром я прицепил Мартына на поводок и пошел к остановке загородного автобуса. Удивленный Мартын бежал вприпрыжку у моей левой ноги и выворачивал шею, заглядывая мне в глаза, — он пытался понять, что это я придумал новенького. Мартын ничего не понял, пока не сели в автобус. Тут он сообразил, что едем за город, и благодарно лизнул меня в щеку, потом положил голову мне на локоть и заснул, чтобы сократить время ожидания.

Ехали часа два с половиной. Я постепенно забывал все, оставленное в городе, и мечтал о каком-нибудь тихом поселочке между синим морем и дремучим лесом, где ничто, даже телефонный звонок, меня не потревожит.

Вдруг я увидал такое место: лес, море и цепочка одноэтажных аккуратных домиков. Я растолкал Мартына, и мы вышли. Автобус пустил голубое облако из выхлопной трубы и уехал. Мы двинулись к домишкам. Мартын знакомился с местным четвероногим населением, а я расспрашивал встречных людей про жилье. Мне показали самый крайний домик. Там, сказали, живет одинокая старушка, которая с удовольствием поселит у себя приезжего человека.

Домишко был, как и все здесь домишки, одноэтажный, крашенный в яркую веселую краску, с высоким чердаком и стеклянной верандой. Чуть не у изгороди начинался лес, до моря было шагов сто. Я не мог и мечтать о лучшем месте для жительства. Мартыну тоже понравилось. Он бессовестно пролез между дощечками невысокой изгороди, а я, как человек в меру воспитанный, позвонил в колокольчик.

Вышла старушка, поглядела на меня из-под руки и сказала:

— Входи, милый человек. У нас не запирается.

Поздоровавшись, я высказал старушке свою надобность.

— Жилье у меня есть, — сказала старушка. — Вот только, что ты за человек, извини любопытный вопрос?

Я рассказал, что я за человек. Старушка подумала и кивнула:

— Тоща поселяйся, живи.

Так мы с Мартыном и поселились.

Житье началось просто прекрасное. Утром бежали на море, купались и загорали. Потом шли в лес. Я собирал грибы, а Мартын играл в дикого зверя. Он кого-то ловил, разгребал кочки, совался во все норы и по самый хвост залезал в гнилые пни. Вечером я читал простые и интересные книжки, а Мартын догрызал косточку от ужина. Так мы жили в свое удовольствие дней десять. Потом зарядили тягучие, беспросветные дожди, небо стало серым, а земля мокрой и неуютной. Я подумал, не пора ли обратно в город, но старушка отсоветовала: не вечно дожди лить будут. Мы остались.

В какой-то день дождь лютовал особенно сильно. Тяжелые капли барабанили в окна, а ветер дул с такой силой, что вздрагивали стены. В моей комнате стал протекать потолок.

— Слазай, милый человек, на чердак, — сказала мне старушка. — Погляди, не прохудилась ли крыша.

Забрался я на чердак по узкой лесенке, гляжу — и вправду дыра. Я взял в сарае тесу, заложил дыру, подтер лужу и собрался вниз идти. Шагнул — и заметил сундук. Совсем черный от древности возраста, обит медными полосами и крышка корытом. Я обожаю всякую старину. А если увижу старинный сундук, так уж непременно загляну, что в нем спрятано. А вдруг какая-нибудь ветхая музейная редкость?

Поднял я крышку и очень разочаровался. Никакой не было в сундуке музейной редкости, а лежали одни только школьные учебники и тетради. Из любопытства перебрал книжки: «История», «Ботаника», «География», «Арифметика» и все тому подобное прочее. А тетради давние, чернила выцвели, только одни отметки красным карандашом хорошо сохранились, навеки. Огорченно вздохнул я, стал укладывать это хозяйство обратно — и вдруг заметил на самом дне стопку тетрадей, перевязанную веревочкой.

И тут опять застучало мое сердце, и я понял, что напал на необычное. Развязал веревочку, раскрыл верхнюю тетрадь и прочитал на первой странице такое предложение:

«Достоверные записки ученика седьмого класса Миши Губкина о необыкновенном путешествии в Мурлындию, страну мудрецов, которое случилось этим летом…» Удивился я. Никогда не слыхал про страну Мурлындию, хоть знаю географию вполне удовлетворительно.

Сундук я закрыл, а тетради взял с собой в комнату.

Дело было к вечеру, дождь все царапался за окном. Деревья шумели, рокотало близкое море. Мартын беспечно спал на диване и дергался, когда на нос ему садилась муха. Я сходил на кухню, принес чайник. Сел поудобнее, налил чаю в большую кружку и раскрыл первую тетрадь…

Тетрадь 1

Не помню числа, но хорошо помню, что в то утро у меня было замечательное настроение. Бабушка хотела его испортить — послать меня в магазин, да еще сказала, что после завтрака будем картошку окучивать и травы надо для кроликов нарвать.

— Ладно, — сказал я бабушке.

Выпил кофе, булку съел, перемахнул через забор — и был таков.

Спервоначалу я нарвал клубники в саду у Пал Иваныча. Клубника у него обсажена кустами крыжовника, так что подобраться к грядкам можно совсем незаметно. На улице ко мне пристала лохматая собака с перебитой лапой. Она забегала вперед и оглядывалась, как я жую. Клубники было жалко. Я приказал собаке:

— Жди меня у забора!

Собачина послушно уселась в пыль, а я зашел в магазин, дождался, когда продавец Вася отвернется, и стянул с прилавка кусок говядины с костью. Потом солидно вышел из магазина, будто мне там ничего не понравилось. Собака стала грызть говядину, а я пошел дальше, прикидывая, что бы еще такого сотворить.

У одного дома стоял велосипед. Я сел на него, проехал две улицы и оставил машину у аптеки. После этого я подошел к двери керосинной лавки, задвинул щеколду и написал мелом: «Переучет керосина».

Не успел отбежать, как стали колотить изнутри. Колотили долго, пока не подошел старый Ерофеич, который собирает бутылки, и открыл дверь. Два здоровенных керосинщика выбежали на крыльцо, ругаясь на весь поселок.

Я немного послушал и завернул к Петькиному дому. Жаркое солнце расплавляло мозга, в нос набивалась пыль, и больше ровным счетом ничего не придумывалось.

Петька рыл во дворе яму и обливался грязным потом. Когда он нажимал на лопату, мокрая голая спина его извивалась как резиновая. Я попал камешком точно между лопаток. Петька завыл и стал озираться, а я крикнул:

— Ты что, нанялся?!

— Дурак, — заорал на меня Петька. — Разве можно такими булыжниками бросаться? А если б в голову?

— Ничего бы не случилось. Она у тебя крепче всякого булыжника. Бросай лопату, пойдем на море купаться.

— Нельзя, друг, — сразу соскучился Петька. — Мать в совхозе сливу выпросила, сегодня будем пересаживать.

Петька вытер рубахой мокрый лоб и снова повесил рубаху на ветку.

— Ну, копай, — сказал я ядовитым голосом. — Лидка нас на море приглашала. Скажу, что ты не можешь, заработался.

— Иди ты!..

Лопата шатнулась и рухнула в яму.

— Честно, — сказал я. — Вчера вечером видел ее у мороженого. «Пойдемте, — говорит, — с утра купаться».

Петька махнул через забор и потащил меня за угол, чтобы мать не догнала.

— А как же яма под сливу? — спросил я. — Может, докопаешь?

Петька весело подмигнул мне:

— Ремень не железный. Выдержу.

Лидка жила у строгой и заботливой тети, корчила из себя невесть что и собиралась осенью уехать в город поступать в балетную школу. Когда мы зашли, Лидка вертелась перед зеркалом и рассматривала фигуру. На фигуре была надета кофточка разномастного цвета и брючки в обтяжку, чуть ниже колен. Петька почесал макушку и брякнул:

— Мы пришли.

— Великая радость, — сказала Лидка. — Теперь снова подметать придется.

— Мы не в гости, не думай, — извинился Петька. — Пойдем с нами на море купаться.

Делать Лидке было нечего. Она слегка поломалась и пошла.

Сейчас уже не вспомнить, один раз мы выкупались или два. Только нам опять стало отчаянно скучно. Мы лежали на песке, безо всякой пощады палило сеянце, рядом лениво плескалось белесое море. На замутненном горизонте носами в разные стороны стояли игрушечные кораблики. Они, конечно, двигались и даже ловили рыбу сетями, но с пляжа казалось, что кораблики поставлены просто так, для создания красоты морского пейзажа. Я плевался в щепку и сердился, что никак не попасть. Лидка достала из сумочки зеркало и рассматривала свои веснушки. А Петька был занят любимым делом: рассматривал Лидку и вздыхал со свистом.

— Ты красивая, — не выдержал он переполненности чувством.

Я добавил:

— Конопатая.

— Сама знаю — огрызнулась Лидка.

— Веснушки тебе даже идут, — промолвил Петька.

— Не твоего это ума дело, — отрезала Лидка.

— А почему бы и не моего? — спросил Петька обиженным голосом.

— Ты тюфяк, — сказала Лидка. — Видишь, что девочке скучно, а ничего не можешь придумать.

— Можно еще разок искупаться, — предложил Петька от большого ума. — Прохладнее станет.

— Надоело, — объявила Лидка. — Домой пойду.

Она уложила в сумочку гребешок и зеркальце. Я спросил ехидно:

— В большое зеркало смотреться?

— Осенью поступлю в балетную школу, — там все стенки в зеркалах.

Мне нравилось, когда она злится, и я сказал:

— Таких толстых в балетную школу не принимают.

Лидка не разозлилась, а стала оправдываться тихим голосом:

— Я по телосложению совсем не толстая. Я потому поправляюсь, что в меня тетя каждое утро запихивает молоко и булку с маслом.

Петька думал, собирал на лбу морщины и наконец изрек:

— Давайте играть в пятнашки. Чур, не пятна!

Мы с Лидкой захохотали, и я сказал:

— Ладно, люди без крыльев… Чем так валяться, лучше пойдем в лес. Костер запалим.

А я ведь чувствовал, что предстоит что-то необычайное: в теле быта странная легкость и голова приятно кружилась.

Тогда я подумал: это оттого, что солнце напекло затылок, но оказалось совсем другое…

Мы обошли поселок стороной, чтобы милые родственники нас не — поймали и не заставили что-нибудь делать. В лесу стало прохладнее. Петька философствовал на ходу:

— Как здорово было бы жить на свете, если бы можно было делать все что хочешь.

— Луну с неба достать? — спросил я.

— Зачем луну? Мне надо делать все что угодно в границах человеческой возможности. Например, чтобы можно было пойти куда хочешь, не спрашивая разрешения. В лес, в кино, а хочешь — в неведомое царство. И чтобы можно было делать все что угодно: хочешь — пляши или заведи себе лошадь и пои ее чаем, а хочешь — выйди на середину улицы, сядь и играй на гагаре.

— Этого никогда не будет, — осадила его Лидка. — Взрослые не допустят. Жизнь состоит из одних запрещений: того нельзя, этого не позволено, третье неприлично. Надевать чего хочешь не велят. Читать чего хочешь не позволяют. Картины запрещают смотреть. Нос, говорят, не дорос. Интересно, когда же он у меня дорастет до нужного размера? Я так устала… Мальчики, хватит идти. Давайте здесь костер разведем.

Мне уже надоело топать, но я сказал, чтобы последнее слово осталось за мной:

— Еще немножко пошагаем. Здесь лес редковат.

Петька выпятил тощую грудь и произнес:

— Лидочка, хочешь, я тебя понесу, как рыцарь?

Он, конечно, думал, что Лидка застесняется, но она не из таких. Лидка даже обрадовалась:

— Еще бы! Понеси, Петенька!

Поднял он Лидку, два шага шагнул — дальше не может. Шатается и дышит как паровоз. Я увидел, что если Петька ее сейчас же не бросит, то свалится. Так и вышло. Петька шагнул, глаза его вылупились, и он рухнул.

— Рыцарь липовый! — убийственно сказала Лидка.

Дальше не пошли. Набрали сучьев, составили их домиком и подожгли. Мы с Лидкой легли в мох, а Петьку, как опозорившегося, заставили сучья таскать. Я люблю костры, люблю смотреть прямо в пламя. И кажется мне тогда, что так и я сам: трещишь, рвешься в высоту и вдруг шлепаешься об дорогу, и в небо уходит, как говорят, один лишь сизый дым мечтаний.

— Ребята, может, хватит? — спросил Петька. — Я много натаскал.

Я сказал:

— Лида, прости его.

— Ладно, — разрешила Лидка. — Отдыхай, рыцарь…

Петька улегся рядом и снова стал рассуждать о свободной жизни. А я тем временем выбрал подходящий сук, достал ножик и стал вырезать лошадь. Я никогда еще не пробовал вырезать, но мне показалось, что должно получиться. Вот я и стал вырезать лошадь.

— Я потому ничего не могу придумать, — говорил Петька, — что все запрещается. Если бы все было можно, я бы такого напридумывал, что все ахнули и вообще забыли, что такое скука!

Голова моей лошади уже была почти похожа на лошадиную, когда к нашему костру подошел человек удивительного вида. Лет ему было около двадцати, лицо простое, с ясными голубыми глазами. Штаны на нем были драные, с бахромой, а рубашка серая, с красными заплатами. На голове колпак с бубенчиком, ноги босые.

— Скажите, вы сумасшедший? — поинтересовалась Лидка.

— Я оригинал, — сказал в колпаке и засмеялся.

— Как тебя дразнят, оригинал? — спросил Петька.

— Митька, — сказал с бубенчиком. — Я из Мурлындии, страны мудрецов.

— Все жители там мудрецы? — спросил я.

— Все без исключения, — подтвердил Митька.

— Значит, ты мудрец?

— Еще какой, — весело подтвердил Митька с бубенчиком. — Таких мудрецов, как я, во всей Мурлындии наберется не больше чем пальцев на трех руках. Как-то раз король Мур Семнадцатый сказал, что я чуть ли не мудрее его самого, а королева Дылда дала мне сразу четыре кружки компоту.

Митька повертел в руках лошадиную голову и сказал одобрительно:

— Лясы точишь?

— Хочется иногда сделать что-нибудь из рада вон выходящее, — ответил я, смутившись. — Вот я и делаю что-нибудь.

— Это ты верно подметил, — сказал Митька задумчиво. — Иногда просто ужасно как хочется сделать что-нибудь небывалое, поразить жителей в самое сердце… Раньше я в такие минуты брал уголек и рисовал на стене летающего осьминога. А теперь придумал другое: забираюсь на столб и привязываю к верхушке еловые ветки. Столб становится совсем как пальма. За эту выдумку меня в Мурлындии прозвали Митька-папуас.

— У вас не запрещают лазить на столбы? — удивился Петька.

— Что значит «запрещают»? — спросил Митька с любопытством.

Петька объяснил:

— Подходят снизу граждане и кричат противными голосами: «Слезай сейчас же, хулиган этакий, а то милиционера позовем!»

— Очень даже глупо, — сказал Митька. — У нас каждый житель делает что хочет. Никто ему ничего не запрещает. На то и страна мудрецов.

Лидка недоверчиво покачала головой, а Петька сказал:

— Вот этто дааааа…

Я спросил:

— А как же король? Ведь король — это деспот и самодержец.

— Никакой он не самодержец, — объяснил Митька. — Наш Мур Семнадцатый свой малый и любит охотиться на сорок. Между прочим, он очень древнего и благородного происхождения. Его прадедушка был в каком-то королевстве деспотом и самодержцем. Тамошние жители устали его терпеть, рассердились и выгнали вон в одной короне. Он к нам и приехал. Все его потомки называются королями. Пусть называются, нам не жалко. В Мурлындии все можно.

— А на гитаре играть посреди улицы можно? — высказал Петька свою затаенную мечту.

— И на гитаре посреди улицы можно.

— А если телега будет ехать, тогда что? — спросила Лидка.

— Задавит, больше ничего, — сказал Митька. — Каждый житель сам за себя в ответе.

… Мне эта страна сразу понравилась. Правда, я не очень еще верил Митьке с бубенчиком. Слишком уж потешный был у него вид. Но ведь чего не бывает на свете!.. Я спросил его:

— Ты точно говоришь? Может, ты здешний, а Мурлындию для потехи выдумал? Может, тебе страна мудрецов во сне приснилась?

— Клянусь бубенчиком! — провозгласил Митька без смеха. — В Мурлындии вообще никто не врет. Все можно и все позволено, так зачем отпираться? Бывает, что облапошат ради шутки. Но на хорошую шутку никто не обижается. Мы мудрые!

— А туда всем можно? — спросил Петька.

Митька с бубенчиком покачал головой:

— Всяких пускать нельзя, а то неприятности могут выйти. Забредет какой-нибудь глупый, ни радости от него, ни веселья. Мы к себе принимаем только тех, кто придумает что-нибудь мудрое. Что ты, например, можешь?

— Не знаю, — задумался Петька. — Ну, могу бритву разжевать…

— Зола! — отверг Митька. — У нас деревья подгрызают.

— Могу… чернила выпить, — сказал Петька грустным голосом.

Митька-папуас подумал и удовлетворился:

— Это еще более или менее. Чернила у нас никто не пьет… А ты, девочка, что можешь?

Лидка мысленно перебирала свои умения и молчала. Я сказал:

— Нашел, у кого спрашивать! Она может только по восемь часов подряд в зеркало смотреться.

— А что? — сказал Митька. — Мудрое занятие. Это годится.

— Видишь? — обрадовалась Лидка. — Нечего соваться!

… У меня не было никакой своей выдумки. Даже такой пустяковой, как у Петьки с Лидкой. Ничего мудрого в своей короткой жизни я еще не придумал. А пожить в Мурлындии мне хотелось просто отчаянно…

… О Мурлындия, страна, где никто тебе ничего не запрещает, где все можно, можно даже ничего не делать и никому не подчиняться! Про такую страну я мечтал с той поры, как мне впервые сказали одно страшное слово, полосатое и свистящее слово «нельзя».

— Ну, а ты? — спросил Митька. — Лясы точить — этого мало.

И тут меня осенило. Я закричал громким голосом:

— Я такое могу, что никто не умеет! Я могу сыграть на собственной голове «Чижика-пыжика»!

В давние-давние времена я научился выстукивать пальцами по голове этот простенький мотив. Сидишь, бывало, за столом в тягучий зимний вечер, готовишь скучные уроки, в глазах уже рябит от циферок и буковок, которые злые люди рассыпали по книжным страничкам бедным детям на мучение, и так одиноко на душе, тоскливо и жалостно… Отодвинешь учебники в сторону — и давай стучать по голове. Получалось похоже, но негромко.

— Покажи-ка! — потребовал Митька-папуас, странно изменившись в лице.

Я согнул пальцы и начал стучать костяшками по черепу, раскрыв рот и шевеля губами. В тихом лесном воздухе прозвучала мелодия «Чижика-пыжика». Я был счастлив, что меня слушают и хорошо получается…

Митька прыгал на месте и хлопал в ладоши. Звенел бубенчик на его колпаке. Лидка и Петька тоже хлопали — они видели мое искусство впервые.

— Скорее бежим в Мурлындию! — закричал Митька-папуас. — Я немедленно покажу тебя своим знакомым!

— Побежали в Мурлындию! — заорал Петька.

— В Мурлындию! — пискнула Лидка.

Не успел я опомниться, как Митька схватил меня за руку и поволок за собой.

Лидка с Петькой бежали следом.

Тетрадь 2

До Мурлындии, страны мудрецов, мы бежали часа полтора, не больше. Оказывается, она совсем рядом, а мы и не знали. Ползком пробрались под какими-то колючими кустами, скатились в яму, вылезли наверх и увидели широкую канаву, где заливались лягушки. В одном месте через канаву переброшена черная кривая доска. По ней мы перебрались на другой берег, и Митька сказал, раскинув руки:

— Мы в Мурлындии!

— Урррра! — завопил Петька и принялся ломать красивую молодую березку.

Лидка перевела дух, огляделась и спросила:

— А где же пограничники?

— Какие такие «пограничники»? — не понял Митька-папуас.

— Такие военные, которые день и ночь стоят на посту и охраняют рубежи от лазутчиков, — пояснила Лидка.

— Нам таких не требуется, — сказал Митька. — Какой лазутчик к нам полезет? Живем мы тихо, ничего не производим, никому не мешаем. Про нас, может, и вообще на свете не знают.

Мы отдышались и двинулись дальше. Мурлындский лес густ, дремуч и пахнет гнилью. Выбравшись из него, мы очутились на пыльной немощеной дороге. На обочине стоял длинный шест. К верхушке его привязаны еловые ветки.

— Железная работа, — похвалил Петька.

— То-то! — сказал Митька и поправил шест, чтоб стоял прямее.

Мы уже снова упарились, когда вдали показалось селение.

Я спросил:

— Это что за деревня?

— Сам ты деревня, — обиделся Митька. — Это город Мудросельск, который есть столица Мурлындии, страны мудрецов!

— А много в Мурлындии городов? — поинтересовалась Лидка.

— Одного хватает, — ответил Митька с бубенчиком.

Улицы в Мудросельске кривые и грязные, ничем не мощенные, без единого деревца и без тротуаров. А дома меня поразили. Очень необыкновенные были дома: треугольные, шестиугольные, круглые, как нефтебаки, дома в форме ведра, маяка, вагона, луковицы, гриба и египетской пирамиды. Один дом напоминал рояль с окошками. Лидка только ахала…

— Нравится? — спрашивал довольный Митька. — То-то. В Мурлындии каждый житель что-нибудь свое выдумывает. Нет такого обычая, чтобы по шаблону… Куда бы вас для начала отвести?

Он почесал под колпаком.

— Куда поинтереснее! — сказали мы не раздумывая.

— Сперва надо показаться королю Муру Семнадцатому, — решил Митька. — Пошли во дворец. Это недалеко.

Мы ожидали увидать что-то поразительное, а королевский дворец оказался простым деревянным домом, покрашенным в три цвета: зеленый, желтый и голубой. Над крышей торчал треугольный желтый шпиль. На нем какая-то серая тряпочка. Колья, которыми дворец огорожен, разноцветные, а у калитки притулилась полосатая будка. В ней лежал на лавке пухлый житель в оранжевом мундире с эполетами. Красиво наряженный житель зевал и надраивал ногти тряпочкой. Каждый ноготь был сантиметров пять длиной и сиял.

— Сторож… — тихонько сказала нам Лидка.

Митька-папуас обратился к этому сторожу:

— Здорово, Кирюха. Мы к королю.

Сторож посмотрел сонными глазами на Митьку, потом скользнул взглядом по нашим запыленным фигурам и сказал ленивым голосом:

— Мне-то что.

— Он дома? — спросил Митька.

— Куда он денется, — зевнул сторож. — Третий день не выходит. Посадил в горшке цветок георгин. Наблюдает, как он там растет…

— А сорок не стреляет?

— Бросил, — сказал сторож Кирюха. — Ступай, Митька, не отвлекай отдела. Видишь, я занят.

Мы миновали двор, поднялись на крыльцо и зашли в темный коридор. Митька уверенно толкнул одну из дверей, и мы очутились в комнате. На кресле с прямой высокой спинкой сидел тощий житель с печальным лицом, одетый в темно-красный плащ, черные брюки и туфли с пряжками. Голову печального жителя украшала золотая корона. Большие внимательные глаза смотрели в одну точку — на глиняный горшок, из которого торчала травинка. На нас он не обратил внимания.

— Здорово, ваше величество, — почтительно произнес Митька. — Здорово, а?

Его величество неохотно отвел взгляд от травинки, приподнял голову и сказал тихим, глубоким голосом:

— Здорово, любезный Митька. Давненько не заходил ты в гости к своему единственному королю. И сними этот скомороший колпак.

— Извиняюсь, ваше величество, — рявкнул Митька и сдернул колпак с головы. — А не заходил я в гости потому, что пропитание себе зарабатывал.

— И тут работают… — шепотом огорчился Петька.

Его величество склонил голову к левому плечу и спросил:

— Чем же ты теперь занят, любезный оригинал? Что делаешь?

— Делаю жидкость, ваше величество! — отрапортовал Митька.

— Оригинально, — сказал король. — Только стоит ли?

Собирал бы муравьев, как все жители.

Митька развел руками:

— Не могу, ваше величество. Душа не лежит.

— Душа… — произнес король и задумался. — Ну, ладно. Делай жидкость. Кстати, что это за жидкость и для какой надобности?

— Жидкость от клопов и паразитов, — сказал Митька.

— Как же ты ее делаешь?

— Набираю в лесу грибов-поганок и варю. Два часа варю, три часа варю, потом сливаю, — разъяснил Митька. — И очень хорошо помогает. Польешь тюфяк — ни одного паразита не останется, ни жука, ни комарика. Которые дохнут, а остальные разбегаются.

— Фу, фу, фу, — сказал его величество и заткнул уши указательными пальцами.

Петька повеселел и шепнул мне:

— Так-то работать можно.

Король вынул из левого уха указательный палец и спросил:

— А кому ты эту жидкость сбываешь и за какой барыш?

— Доктор берет, — сказал Митька. — За банку жидкости дает лепешку, мерку картофеля и полгорсти соли.

Новые штаны посулит!

— Кучеряво! — оживился король, но тут же его лицо снова опечалилось. — Но собирать муравьев было бы выгоднее.

— Душа! — развел руками Митька-папуас.

— Ах, душа… — вспомнил король и загрустил. Погрустив немного, он спросил, указав на нас длинным пальцем: — Что за жители?

Наконец-то на нас обратили внимание…

— Новенькие, — сказал Митька-папуас. — Я их из-за канавы привел. Очень желают жить в Мурлындии, стране мудрецов.

Мы сказали: «Здрасте, ваше величество» — и назвали свои имена. Его величество тоже представился:

— Мур Семнадцатый, единственный король в Мурлындии… Много ко мне приходило новеньких, но в большинстве это оказывались скучные жители… Может, и от вас проку не будет в Мурлындии?

— Не утруждайтесь сомневаться, ваше величество! — вступился за нас Митька-папуас. — Да и за кого вы меня принимаете? Нетто я глупых привел бы? Эти жители хоть и недоростки, но обладают задатками. Я проверил!

— Какими такими задатками? — поинтересовался печальный Мур.

Митька сказал:

— Всякими, у каждого свой. Лида может восемь часов подряд в зеркало смотреться. Занятие достаточно мудрое и требует большого терпения.

Король Мур ласково улыбнулся Лидке и произнес:

— Ты не прав, Митька. Никакого терпения это занятие не требует. Было бы у меня такое миленькое личико, я бы по десять часов подряд в зеркало смотрелся… А теперь больше трех минут не выдерживаю… Скучно становится, — вздохнул король. — Ну, живи, Лида, в Мурлындии. Гуляй по лесу, собирай муравьев, смотрись в свое зеркало.

Лидка покраснела и стала оправдываться:

— Я не просто так. Я изучаю лицо, фигуру, движения, потому что хочу стать балериной. Для этого надо хорошо себя знать.

Король Мур поморщился:

— Только не подводи базу, не подводи базу. Смотришься в зеркало, это тебе нравится — и достаточно. Когда житель начинает объяснять свои поступки, только неразбериха и ералаш получаются. Не люблю этого… Ну, а ты, Петя, что умеешь делать?

— Я умею пить чернила! — заявил Петька.

— Какие такие чернила?

— Самые настоящие, — сказал Петька. — Которыми пишут.

— Ах, пишут… — король покачал головой. — Пишут, говоришь… А они что, вкусные?

— Жуткая гадость, — признался Петька.

— А зачем пьешь? — приподнял бровь король Мур.

Петька замялся, не зная как объяснить. Я ему помог.

— Потому и пьет, что жуткая гадость. Отличие от других, а во-вторых, можно поспорить на мороженое, что выпьешь чернила. А в-третьих, все удивляются, какой он герой.

— Занятно, — сказал король Мур. — Во всякой нелепости можно, оказывается, найти смысл. Ладно, Петя. Оставайся в Мурлындии. Только эти самые чернила тебе придется бросить. Пей что-нибудь другое. У нас их отродясь не бывало, да и заводить не стоит.

— Почему не стоит заводить? — удивилась Лидка.

— Начнут жители их пить, — объяснил его величество, — потом писать попробуют. А где пишут — там и читают. Это вредно.

— Мне все равно! — храбро сказал Петька. — что-нибудь другое придумаю пить. Мало ли отравы на свете!

— А ты чем увлекаешься? — спросил король наконец меня.

Я показал, чем я увлекаюсь…

Король вскочил со своего кресла, постучал кулаком в стенку и крикнул:

— Дылда! Дылда! Пойди сюда, Дылда! Что-то покажу!

Зашла королева Дылда, длинная и худая, как береза. Платье на ней было до самого полу, а в прическе блестела какая-то брошь.

Королева спросила:

— Что ты мне покажешь? Не расцвел ли твой георгин?

— Можешь выкинуть георгин на помойку, — решительно сказал король Мур. — Теперь он ни к чему. Миша, изобрази для королевы!

Я снова стал играть «Чижики», а король тем временем рассказал корабле Дылде, кто мы такие и как очутились в Мурлындии.

Дылда похвалила меня:

— Очень приятно кушать. Это настоящая музыка.

— Не научиться ли и мне такому искусству? — задумчиво спросил его величество и посмотрел на королеву.

— Нет уж, — не разрешила королева. — Побереги свою голову. Мише все равно, он рядовой житель, а ты единственный король на всю Мурлындию, твоя голова еще может пригодиться жителям. И вообще, опять ты снял корону. Надень сию же минуту!

Печальный король поднял корону, надел ее и сказал со вздохом:

— Происхождение обязывает… Ну ладно. Не в этом счастье… Пойди, ваше величество, покорми новеньких обедом. Они в Лабаз еще не приняты, пищи не имеют.

— Покормлю, — сказала королева. — На кухне должно быть полкастрюльки похлебки, если кошке не вылили. И каша оставалась.

На прощанье король Мур сказал мне:

— Заходи в гости!

— Спасибо, ваше величество. Зайду обязательно.

Знал бы я тоща, сколько раз мне придется заходить к королю!

Митька-папуас проводил нас на королевскую кухню.

Пришла Дылда, засучила рукава и налила по миске горохового супчика. Лидка кушала медленно и деликатно, а Петька все выхлебал вмиг.

— Отличный суп, — сказал Петька. — Между прочим, дома я всегда горохового супу по две тарелки ел.

Королева поняла тонкий намек и налила ему еще мисочку. Потом положила нам каши.

— Был еще черничный компот, — сказала королева, — но его величество весь выпил. Впрочем… Митька, слетай в сад, сорви гостям по яблочку.

Мы быстро доели вкусную кашу и стали грызть яблоки. Мурлындские яблоки оказались чуть покислее бабушкиных. А может, они просто еще не дозрели.

— Хорошо жить в стране, где все можно! — воскликнул насытившийся Петька и задрал ноги на стол.

Лидка даже покраснела от такого невежества. Мне тоже стало стыдно за Петьку, и я, чтобы отвлечь внимание, спросил у королевы:

— А что это за муравьи, которых вы ловите в Мурлындии? И что это за Лабаз, в который нас еще не приняли?

— Разве вам Митька не объяснил? — удивилась королева.

— Не успел, — сказал Митька. — Других разговоров много было.

— Завтра вас примут в Лабаз, познакомитесь с Главным комендантом Степаном Кузьмичом и все узнаете, — сказала королева и улыбнулась нам. — Я бы и сама рассказала, да мне некогда. Вон сколько посуды немытой.

Мы поняли, что пора прощаться, поблагодарили за питание и пошли с Митькой-папуасом на улицу.

Сторож Кирюха все так же драил ногти. Наступил вечер.

Тетрадь 3

Ночевали в Митькином доме.

— Вот вам сено, мешок и одеяло, — сказал Митька. — И спите как умеете.

Одеяло отдали Лидке, а мешком мы с Петькой прикрылись вдвоем, и я сразу заснул, как провалился, и спал без всяких сновидений до самого утра.

Дома, просыпаясь, я слышал запах кухни. Как раз в это время бабушка готовила завтрак. А здесь, проснувшись, я почувствовал запахи травы, теплой земли и полевых цветов. Это было здорово, как в сказке. Ночью Петька, конечно, стащил с меня мешок. Но мне было тепло и радостно от утреннего солнца, от беспредельной свободы, и я не щелкнул по носу Петьку. Я был добр просто до неприличия. «Пусть, — подумал я, — спит, пока сам не проснется. Пусть спит, пока не надоест. Может, ему сейчас снится интересный сон. Пусть смотрит и веселится. Спи, Петька, спи, глотатель фиолетовых чернил, тысячу раз поротый материнским ремнем угнетенный землекопатель, а ныне вольный житель страны Мурлындии Петька! Сопи носом, подлец Петька, стащивший мешок с товарища и завернувшийся в него сам! Спи, дуралей, я тебя прощаю».

Постель Митьки-папуаса была пуста. Лидка сидела у входа, гляделась в зеркальце и расчесывала свои желтые волосья. Услыхав, что я поднимаюсь, она сказала:

— Хозяин дома оставил нам лепешку и соли в тряпочке.

— А сам куда делся?

— Пошел собирать грибы-поганки, — сообщила Лидка. — Ему доктор заказал целое ведро жидкости от клопов и паразитов.

— Неужели в Мурлындии так много клопов?

— Меня не кусали.

— Меня тоже. Давай выкладывай Митькину лепешку!

— Сперва умойся, — сказала Лидка, не переставая глядеться в свое зеркальце. — Ручей рядом.

Мне не понравился ее тон. Я произнес строгим голосом:

— Днем пойдем купаться. Гони лепешку!

— Топай, топай, — спокойно сказала Лидка. — Не хватало мне еще с немытыми за стол садиться.

Раздался Петькин голос:

— Где стол? Какой стол? Уже завтракают, что ли?

— Поднимайся, лодырь! — скомандовал я. — Пошли умываться.

Когда мы, умытые и голодные, прибежали домой и хотели схватить куски, Лидка снова нас остановила:

— Мальчишки, сделайте костер. Согреем водички и попьем, как будто чай…

— А в чем согреем?

Лидка показала сверкающий медный котелок.

— За домом нашла. Сама вычистила! — похвасталась она.

Мы кусали посыпанную крупной солью лепешку и по очереди прихлебывали из котелка. Таких вкусных завтраков я не ел никогда…

— Исполнились мечты! — воскликнул Петька и растянулся на траве. — Можем делать все что захотим! Жаль, нет гитары. Я бы сел посреди улицы и заиграл. Пошли купаться? — предложил он.

— Сегодня нам надо сперва поступить в Лабаз, — сказала Лидка.

— Что бы это могло быть такое? — задумался Петька.

Лидка сказала:

— Я знаю только одно: там дают еду и всякие вещи. Я договорилась с Митькой, что он после поганок отведет нас к Главному коменданту.

— Тогда подождем, — сказал Петька. — Это хорошее дело.

Мы дождались Митьку и напомнили ему, что надо отвести нас к Главному коменданту.

— Ладно, — сказал он. — Пойдем к Главному. Жидкость потом сварю.

Дом Главного коменданта выглядел среди других самым оригинальным, потому что он был обыкновенной формы и некрашеный. Внутри дома тоже все было обыкновенно и привычно: стулья, лавки, стол, деревянная кровать и даже шкаф. На столе пыхтел медный самовар, кое-где помятый и начищенный до блеска. Три жителя сидели у самовара и гоняли чаи.

— Опять ты, Митька, оригинальничаешь, — сказал один с нечесаными волосами, похожий на цыгана. — Кого привел?

— Новенькие, из-за канавы, — сказал Митька. — Знакомьтесь.

Мы познакомились.

Похожий на цыгана оказался важным лицом — занимал в Мурлындии должность зампотеха, и звали его Федя.

— Что такое «зампотех»? — спросила любопытная Лидка.

— Наверное, заместитель по технической части, — сказал Петька.

Кудреватый Федя громко рассмеялся:

— Какая тут может быть техническая часть? Зампотех значит: «Заместитель Главного коменданта по потехам»!

Глядите…

Федя вытащил из-под стола старенький патефон, накрутил его и поставил пластинку. С двумя другими жителями мы знакомились под визгливые и хриплые звуки музыки.

Лысого старичка с острой бородкой звали доктор Клизман.

— Митька, ты выполнил задание? — спросил доктор.

— Сырье уже принес, — сказал Митька. — Осталось сварить.

Лидка задала вопрос:

— Скажите, доктор, неужели в Мурлындии так много клопов и паразитов?

Доктор Клизман отхлебнул чаю и сказал невесело:

— Паразитов везде предостаточно, мое дитя…

Главный комендант Степан Кузьмич, пожилой, со строгим, коричневым от загара лицом, сразу мне понравился, хоть и глядел сердито.

— Ты зачем ногой дрыгаешь? — спросил он у Петьки.

Тот не растерялся и заявил:

— Может, я чаю хочу!

— Если хочешь, — строго сказал Степан Кузьмич, — так попроси, а не дрыгайся. Садитесь к столу, жители!.

Вот так, благодаря Петькиному нахальству, мы еще раз позавтракали. Я пил настоящий вкусный чай и думал: «Может, излишняя деликатность только вредит в жизни? Может, надо так, как Петька? Говорят же, что нахальство — второе счастье…»

После чая мы пошли поступать в Лабаз. Много не разговаривая, по лесным тропинкам и ухабистой дороге мы дошли до громадного древнего дуба. Такой дуб и впятером, наверное, не обхватить. Меж его узловатых, удавообразных корней зияло мрачное отверстие, обложенное нетесаными каменьями. Обросшие мхом ступени вели вниз, в холодную глубину земли. Стало зябко…

На поляне перед дубом тлело несколько сложенных костром сосновых стволов, рядом валялась груда смолистых палок. Главный комендант Степан Кузьмич зажег палки от костра, построил нас шеренгой и перед каждым воткнул в землю факел. Федя заиграл на патефоне медленную, торжественную музыку.

— Теперь ступайте, — сказал Степан Кузьмич, — к доброму волшебнику.

Степан Кузьмич достал из карманов три стеклянные банки, емкостью граммов по семьсот пятьдесят, наполненные живыми, копошащимися муравьями, и вручил нам. Зампотех Федя переставил пластинку, и зазвучал бодрый марш. Доктор Клизман махал платочком.

Мы, взяв факелы, пошли за Главным комендантом вниз по замшелым ступеням…

— Как интересно!.. — прошептала Лидка.

— Жутковато… — поежился Петька.

Я сказал:

— В самом деле, припахивает волшебством!

Лестница кончилась. Мы ступили на сырой земляной пол пещеры и пошли вглубь, мимо стен, поблескивающих в свете факелов. На стенах чернели аккуратные четырехугольные дырки. Над каждой дыркой было что-то нарисовано.

— А зачем картинки? — спросила у Степана Кузьмича Лидка.

— Личный знак каждого жителя, — объяснил он. Чтоб не путали камеры. Вы тоже что-нибудь нарисуете.

— Мы подпишем, — сказал Петька.

— Без новшеств, — сказал Степан Кузьмич. — Все рисуют, и вы нарисуете.

Он подвел нас к стене и указал на три отверстия без картинок.

— Ставьте в камеры свои баночки и просите то, что вам сейчас больше всего нужно. Не забудьте сказать «спасибо», иначе ничего не выйдет.

Лидка затолкала в отверстие банку, зажмурилась и сказала:

— Добрый волшебник Лабаз, я новенькая, и у меня ничего нет, кроме зеркальца и расчески. Дай мне, пожалуйста, полотенце, зубную щетку и немножко конфет «Золотой ключик». Спасибо, добрый Лабаз!

Петька сунул банку и произнес замогильным голосом:

— Я тоже новенький, но не стану просить пустяков…

— Проси гитару! — шепнул я.

Петька отмахнулся и сказал тем же голосом:

— Добрый Лабаз! Мне больше всего не хватает одеяла. Дай мне его, пожалуйста. Спасибо, добрый Лабаз.

Петька отошел от стены довольный и уверенный. А мне все еще не верилось, что это серьезно, а не игра. Но я поборол неловкость, решительно сунул банку и сказал:

— Добрый волшебник Лабаз! Если это не надувательство, дай мне складной нож с двумя лезвиями, отверткой, шилом и напильничком. Вот и все. Спасибо, добрый Лабаз.

Мы нарисовали над камерами личные знаки. Лидка изобразила птичку вроде вороны. Петька нарисовал кораблик, а я — звезду.

— Ни еды себе не попросили, ни посуды, ни спичек, — упрекал нас Степан Кузьмич на обратном пути. — Как жить будете, если Митька не покормит?

— Перетерпим! — выразился Петька, который меньше всех умел терпеть. — В стране Лотарингии один житель пятьдесят шесть дней голодал, только нарзан пил. И ничего. Выжил.

Вечером Митька дал нам картошки, и мы пекли ее на костре подальше от Митькиного жилья, потому что он заварил свой клопомор и отравил всю окрестность тухлым, едучим запахом. А утром, даже не умывшись, мы помчались к волшебной пещере.

— Все будет, как заказано! — кричал Петька. — Вот увидите!

— Я с вами поделюсь конфетами! — пообещала Лидка.

А меня одолевали сомнения, и я молчал.

Пещера дохнула на нас холодом и мраком. Нервное пламя факелов металось и трещало над нашими головами.

Чем дальше шли, тем меньше оставалось у меня надежд на волшебство. Облапошили нас мурлындские затейники.

Теперь вся страна будет потешаться, проходу не дадут…

— Мне страшно, — пропищала Лидка. — Может, пойдем обратно?..

Я взял Лидку за трепещущую руку, чтобы она не так боялась.

— Ладно уж, дойдем. Надо убедиться своими глазами…

Наконец мы добрались до наших камер. Лидкина птичка, кораблик и моя звезда были на своих местах.

— Ну, смотрите… — басом прошептал Петька.

— А сам? — прошептала Лидка дрожащим голосом.

— Чего сам? Пусть Мишка первый, — пробасил Петька.

Я сунул руку в черную дыру, нащупал баночку и вы тащил ее. Баночка была пуста.

Тетрадь 4

Кроме пыли и одного дохлого муравья, ничего нигде не было.

— Пусто, — пискнула Лидка. — Нас надули.

Жарко трещали факелы, на стенах шевелились длинные тени. Я размахнулся чертовой банкой, но тут Петька крикнул:

— Постой! Может, он не в банку кладет?

— Конечно, не в банку! — обрадовалась Лидка. — Разве одеяло поместится в банку?! Посмотри еще!

Я не решался попробовать второй раз… Вдруг Лидка закрыла глаза и запустила руку в камеру.

— Есть… — сказала она сдавленным голосом, немного помедлила и вытащила полотенце.

Петька мгновенно кинулся к своей камере — и вытащил оттуда одеяло. Через секунду у нас в руках были и зубная щетка, и конфеты «Золотой ключик», и даже мой прекрасный складной нож с двумя лезвиями, отверткой, шилом и напильничком.

— Он еще и зубную пасту приложил, мятную! — вопила Лидка.

Мы орали и плясали, как дикари на празднике полнолуния. Мы размахивали факелами и обнимались. Лидка засовывала в наши рты конфеты «Золотой ключик». Мы убедились, что есть на свете настоящее волшебство. Мы были счастливы.

— Ты больше всех выгадал! — кричал Петька, раскрывая лезвия моего ножа. В свете факелов лезвия сверкали оранжевыми искрами.

— Согласен на ночь меняться, — сказал я. — Ты мне одеяло, а я тебе — нож!

— Фига!

Лидка первая пришла в себя.

— Мальчики, — сказала она очень добрым голосом. — Видите, как все хорошо получается. Принесем волшебнику еще муравьев и попросим, наконец, еды и посуды. Не пить же втроем из одного котелка. Это негигиенично.

— Плевал я на еду! — орал Петька, который еще никогда не плевал на еду. — Попрошу у волшебника гитару, сяду посреди улицы и буду играть! Хватай банки!

Треща и дымя, догорали наши факелы. Мы выбежали из пещеры окончательно счастливые.

Первого муравья изловил Петька.

— Есть один рыжий! — крикнул он и отправил зверя в баночку.

Пока они попадались по одному, собирать было даже интересно. Но по солнечным поляночкам они ползали десятками, сотнями и целыми колониями. Это, конечно, красиво — смотреть на сверкающий золотой ручеек, но охотничий интерес пропал. Сразу заболели спины, а баночки наполнялись медленно, и конца этому делу не было видно.

— Наверное, у жителей есть какой-нибудь способ, — сказала Лидка. — По штучке и за день банку не наберешь.

Подумаем?

— Ну, подумаем… — согласились мы с Петькой.

Брели дальше, подбирали муравьев, обливались потом и думали. Ничего путного не придумывалось. Лидка смотрела на нас с презрением. Счастье жизни стало меркнуть.

Вскоре вышли на одну полянку, а там стоял, расставив ноги, низкорослый житель и глядел на Солнце.

— И думать не надо! — обрадовался Петька. — Возьмем и спросим.

— Привет! — сказали мы низкорослому жителю.

— Наше вам… Небось новенькие? — спросил он, взглянув на наши утомленные физиономии и почти пустые баночки.

— Новенькие, — признались мы. — Лида, Петька и Миша. А тебя?

— А меня Аркадиус, — важно сказал житель. — Красивое имя?

— Звучное, — согласилась Лидка. — А для чего ты, Аркадиус, на Солнце смотришь из-под руки?

— Изучаю, как Солнце по небу ходит, — сказал Аркадиус.

Петька презрительно фыркнул:

— Это не Солнце по небу ходит, а Земля поворачивается, простота ты деревенская!

— Что поворачивается? — спросил Аркадиус, округлив глаза.

— Земля! — повторил Петька.

— А как ты докажешь? — потребовал Аркадиус.

Петька долго думал, чесал в затылке, но никакого доказательства вращения Земли так и не вспомнил. Мы, кстати говоря, тоже…

— Чудеса… — прошептала Лидка. — А может, она и не вертится?

В ее синих глазах появился страх, а изумление Аркадиуса прошло. Он снова посмотрел на нас свысока и заявил:

— Не может Земля вертеться. Ты в уме ли, житель Петька? Представь себе только, что Земля чуть-чуть повернулась. Мы бы все покатились, как по косогору.

— Верно… — ужаснулась Лидка.

— Море вместе с рыбаками выплеснуло небо, как похлебка из перевернутой миски.

— Правда… — пискнула Лидка.

— Развалились бы дома, покатились камни, бревна и лошади, сметая все на своем пути. Одни только птицы летали бы в небе… Впрочем, куда они будут садиться на ночь, если Земля перевернется вверх тормашками? Теперь ты понял свою глупость, Петька?

— Понял, — сказал Петька, ошеломленный картиной катастрофы.

— А все-таки она вертится! — прошептал я в сторонку.

— Земля стоит незыблемо, — заявил Аркадиус, — а Солнце ходит по небу своими путями. От каждой елки и от каждой палки падает тень, и ползет она по земле с равномерной скоростью…

Возле Аркадиуса было воткнуто в землю несколько палок.

— Если Солнце восходит в шесть утра, а заходит в шесть вечера, то тень от палки ползет по земле двенадцать часов, — продолжал умный Аркадиус. — Я намечаю эту линию колышками, а потом делю ее на двенадцать частей. Вот тебе и час! Мудро?

Я думал, Петька закричит, что солнечные часы изобрели еще древние греки, но он, посрамленный, молчал. Тогда я сказал:

— Это называется «солнечные часы».

— Подходящее название, — одобрил Аркадиус. — Спасибо, Миша, что подсказал. Все умею, а вот названия не умею выдумывать…

Не стоило объяснять, что название придумал не я…

— Теперь, — сказал Аркадиус, — я знаю, что такое час. А вот который час, — этого я еще не знаю.

— Мудри дальше, — буркнул обиженный Петька. — Может, когда и узнаешь…

— Аркадиус, — сказала Лидка. — Объясните нам, как жители ловят муравьев? Штучками, или есть какой-нибудь способ?

Мудрый Аркадиус рассказал нам:

— Они собирают муравьев очень непроизводительным способом. Тыкают палкой в муравейник, а потом стряхивают муравьев с падки в баночку. Много ли их вцепится в палку? От силы три десятка. У меня нет времени так собирать муравьев…

— И что ты изобрел? — спросил я, уверовав в Аркадиуса.

— Это моя тайна. Но за то, что ты мне подкинул название, могу сообщить. Только не рассказывайте жителям! — попросил Аркадиус.

— Ни за что! — поклялись мы.

— Тоща слушайте… Я заметил, что у муравьев очень развито чувство дружбы. Если один попадает в беду, остальные бросаются его выручать.

— Какие хорошие муравьи! — воскликнула Лидка.

— Очень хорошие, — согласился Аркадиус. — Но умный и хитрый враг может употребить твои добрые качества в своих интересах. Так часто бывает…

— И ты употребил? — спросила Лидка с укоризной.

— Что поделаешь, — вздохнул Аркадиус. — И вот — я вставляю банку в муравейник и бросаю в нее одного муравья. Он пищит, зовет на помощь. Приятели бегут выручать и друг за дружкой валятся в банку. Когда банка наполнится, я беру ее и, посвистывая, отношу в Лабаз. Это ли немудро?

— Гениально! — воскликнул Петька. — Теперь мы обеспечены!

Лидка всхлипнула и сказала:

— Это безнравственно. Как не стыдно!

— Аркадиус прав, — решил я. — Пошли искать муравейники. Не все ли равно, каким образом попадет муравей в мою банку.

— Браконьеры безжалостные, — простонала Лидка, но все-таки пошла вслед за нами.

Мы нашли три муравейника и вставили в них баночки. Дружные, но глупые муравьи посыпались туда водопадом. Банки наполнялись, а нам делать пока было нечего.

— Есть охота, — пожаловался Петька.

— Пожуй кончик одеяла, — предложил я.

— Дубина, — выразился Петька. — Я страдаю, а ему хоть бы что. Лидочка, у тебя не осталось конфетки?

— Ты больше всех моих конфет слопал! — сказала Лидка.

Петька притих и стал жевать веточку. А банки скоро наполнились.

У костра около волшебной пещеры сидел симпатичный доктор Клизман. С уважением посмотрев на наши полные банки, он дал нам по факелу и похвалил за старательность, потому что знал, каким мудрым способом мы собрали муравьев.

— А как вы на них охотитесь? — ядовито спросил Петька.

— А я и не охочусь, — покачал головой доктор Клизман. — Потому что я занят в сфере медицинского обслуживания жителей.

— А материальные блага из пещеры вы получаете? — спросил я.

— Когда все здоровы, тоща получаю. Но если кто так серьезно заболеет, что не сможет собирать муравьев, тоща не получаю, пока не вылечу жителя.

— Значит, когда не работаете, тоща получаете, а когда работаете, тоща не получаете? — удивился Петька.

— Вот именно, — сказал доктор Клизман и потряс бородкой.

— Поразительная страна! — воскликнул Петька и пошел в пещеру.

Мы спустились в сырое подземелье, и снова стало жутковато. Но теперь мы знали, что волшебник работает честно.

Петька сунул банку в камеру и произнес замогильным голосом:

— Дорогой Лабаз! Я со вчера ничего не ел, у меня живот к спине прилип и кишка кишке бьет по башке. Я набрал полную банку муравьев, затратив необыкновенное количество труда и усилий. Дай мне за это кило колбасы, полкило сыру, кило вареного мяса, кило шоколадных конфет «Мишка на севере», три пачки печенья «Мария» и жареную курицу. Не очень много за полную банку, да? Завтра я тебе еще наберу. Спасибо, добрый Лабаз.

— Это ты на всех попросил? — поинтересовалась Лидка.

— Вот еще! — сказал Петька. — У вас свои языки есть.

Поставив баночку в камеру, Лидка сказала:

— Дорогой волшебник Лабаз! Я очень люблю вкусные вещи, но я понимаю, что ты все даешь даром, и мне стыдно только за одно спасибо просить слишком много. Дай только большую сладкую булку, еще конфет «Золотой ключик», немножко чернослива и пачку чая. Спасибо, добрый Лабаз!

— С такой пищи ноги протянешь, — сказал Петька.

— Как бы кому-то из нас не пришлось протягивать руку! — сказал я, поставил в камеру банку и, подумав, попросил: — Добрый Лабаз, во-первых, дай мне спичек. А из пищи: картошку, сахар, хлеб и помидоры. Я их очень люблю. Дай еще мяса и лопату. Все. Спасибо.

Переночевали мы опять у Митьки. Голод терзал жестоко, потому что вечером съели только по две картофелины и одну лепешку на троих. Утром кое-как сполоснулись в ручье и отправились в волшебную пещеру. Было тепло и тихо. Приветливо светило невысокое еще солнышко, и настроение у нас было, в общем, хорошее. Даже шкодник Петька подобрел и не сломал по пути ни одной ветки. Он свистел красивые песни, а когда уставали губы, мечтал вслух, как вынесет из пещеры всю еду, разложит вокруг себя на полянке и будет лопать, лопать и лопать, пока живот не раздуется шире дивана. Слушая его завлекательные речи, мы глотали слюнки и начинали жалеть, что попросили так скромно. Конечно, мы не надеялись, что Петька с нами поделится.

Около костра никого не было, он едва тлел. Петька опять удивил нас: набрал хворосту и подкинул в костер.

После этого мы запалили факелы и спустились в подземелье. Петька сунул руку в свою камеру, долго там шарил — мы подумали, что ему никак не вытащить, и вдруг заорал:

— Нету!!!

Он повернулся к нам. Оранжевый огонь факела освещал растерянное лицо и трясущуюся нижнюю губу.

— Надувательство… — пробормотал Петька. — Так не игра!

— Сейчас я посмотрю, — сказала Лидка и вытащила из своей камеры пачку чая и кулек с конфетами «Золотой ключик». — Больше ничего. Ни булки, ни чернослива.

Миша, а у тебя что.

Мне повезло больше всех. Волшебник дал мне корзину с картошкой, пакеты с сахаром, мукой и сошло и еще лопату.

— Вот так! — сказал я, очень довольный. — Волшебник не одобряет баронские замашки. Жареные курицы в Мурлындии не полагаются. Удовлетворюсь жареной картошкой!

— А я что буду есть? — завыл Петька, поднял глаза кверху. По его лицу катились крупные слезы. — Ребята, вы не дадите мне умереть с голоду? Мне ведь еще только тринадцать лет!

— Конечно, не дадим, Петенька! — воскликнула Лидка. — На, родной, съешь конфетку!

— Ладно, от голодной смерти мы тебя спасем, — сказал я. — Поделимся всем, что имеем. Но в другой раз будь скромнее.

— Еще бы! — обрадовался Петька, и слезы его высохли. — Теперь я знаю, чем тут кормят.

Он засунул в рот две конфеты и даже улыбнулся.

Вот так мы и узнали, что добрый Лабаз ограничивает свои дары самыми простыми продуктами и предметами первой необходимости самого низкого качества — из тех, что лежат у нас на прилавках под вывеской «уцененные товары». Покладистые жители не обижались. Только мой нож внес в мурлындские умы некоторую сумятицу: все знакомые в один голос заявили, что с ножом мне здорово повезло. Многие пытались повторить операцию, но красивых ножей с двумя лезвиями из нержавеющей стали добрый Лабаз никому не выдал. По Мурлындии разнесся слух, что я любимец волшебника. Благосклонность великих персон окружает тех, на кого она падает, некоторым ореолом. Жители издалека кидались, чтобы со мной поздороваться.

Как-то раз я получил за полную банку муравьев новенький топор. Я насадил его на топорище и заточил об камень. Забавляясь новой вещью, мы с Петькой порубили зазря много деревьев, но скоро одумались и решили сотворить что-нибудь полезное. Лидка просила построить дом, но это показалось скучным, и мы построили качели. Нехитрый снаряд произвел могучее впечатление. Мы успели покачаться только с полчасика, потом набежали жители и стали умолять дать и им попользоваться новой потехой. Жители выстроились в длинную очередь. Они качались даже ночью при свете факелов. И тут я впервые в жизни понял, что тот, кто делает что-то новое, обязательно наживет себе врага.

Зампотех Федя отвел меня в сторону и сказал мрачным голосом:

— Миша, это нечестно. У тебя должно быть чувство товарищества. Потехи — моя специальность. Выбери себе другое.

Сперва я не очень понял, что он имеет в виду, и спросил:

— Как это понимать?

— Понимать это надо так, — растолковал зампотех Федя: — Если у тебя возникает подобная мысль, приди и скажи: так, мол, и так, знаю, как устроить какую-то потеху. А я тебя угощу.

— А потеху сделаешь сам и скажешь, что это ты продумал?

— Ну конечно, — беззастенчиво согласился зампотех Федя. — Значит, мы с тобой договорились?

— Договорились, — согласился я, и Федя пожал мне руку. Но я заметил, что недобрый блеск в глазах его не пропал.

Пришел и король Мур со своей королевой Дылдой. Сперва король качался в мантии, потом разгорячился, скинул ее, а заодно и корону. Дылда не решалась скинуть тяжелое, длинное платье. Она не качалась, а просто мучилась в этом музейном наряде. Помучившись, она отошла и села на травку с печальным выражением на лице.

— Надо помочь бедной королеве! — сказала Лидка. — Посмотрите, тетенька чуть не плачет.

Она подошла к горюющей Дылде и стала ей что-то рассказывать. Королевино лицо постепенно прояснялось. Лидка с королевой обнялись и быстрым шагом пошли в сторону дворца.

Дожидаясь очереди, жители коротали время по способности. Одни играли в чехарду, другие пели песни, тут же и боролись, и латали драные одежки. Зампотех, чтобы примазаться, приволок патефон. Доктор Клизман залез одному бедняге в рот и расшатывал большими блестящими щипцами зуб. из-за солидности возраста доктор не качался на качелях, но наблюдал забаву с любопытством. Он же оказывал срочную медицинскую помощь поспорившим из-за очереди.

Короля Мура пропускали через пятерых. На качелях он развеял свою постоянную печаль и подошел ко мне почти веселый.

— Голова у тебя, любезный Миша, несмотря на странное увлечение, работает хорошо, — похвалил меня его величество. — Подумать только, изобрел такую потеху!

— Мне кажется, — ворчливо произнес доктор Клизман, — что сегодня добрый волшебник получит намного меньше муравьев.

— Чепуха, любезный доктор, — улыбнулся король. — Ему-то какая разница — больше или меньше?

— Существенной разницы, конечно, нет, — сказал доктор. — Но дело в том, что жители получат меньше продуктов. Их организмы похудеют, ослабнут и расположатся к заболеваниям, которые…

Внезапно доктор ахнул и стал тереть глаза кулаками.

— О великий Лабаз! — воскликнул он, зашатался и рухнул на землю в глубоком обмороке.

Я тоже чуть не обалдел: по дороге шли королевы с Лидкой. На королеве уже не было тяжелого платья до земли, на ней были голубые брючки и пестрая кофточка с короткими рукавами. Королева помолодела лет на двадцать, и выражение лица у нее было счастливое-счастливее. Она скинула какого-то жителя с качелей и стала качаться сама, заливаясь радостным смехом. Пораженные жители сперва молчали, потом опомнились и стали кричать, что пора и соскакивать. Королева показывала им язык. Она подхватила Лидку, они долго еще качались вместе на зависть стонавшим от нетерпения жителям. Я и не заметил, как пришел в себя доктор Клизман. Он поднялся, отряхнул брюки и строго сказал:

— Это называется: скандал в благородном семействе!

— Сперва я тоже так решил, — произнес король Мур, любуясь своей помолодевшей королевой. — А потом я подумал: а почему бы и нет? Смелый поступок — королевский поступок. Мне нравится!

Расстроившийся высоконравственный доктор только покачал головой.

Королева вовремя почувствовала королевским инстинктом, что ропот народа по поводу ее беззакония сейчас превратится в бунт. Она подмигнула Лидке, и обе спрыгнули с качелей. Тут же завязалась свалка. Жители не могли решить, кто следующий. Доктору пришлось много поработать.

— Мурик, ты не сердишься? — Королева игриво погладила щеку своего короля.

— У нас можно делать все что хочешь, — сказал Мур, приподняв подбородок. — Должен сказать, что в брючках ты очень мила.

— Спасибо! — обрадовалась королева.

— Пожалуй, теперь ты сможешь ездить верхом, — добавил король.

— Я попробую, — сказана королева. — Вели Феде, чтобы он поймал мне лошадь!

— Сейчас поздно, — удержал ее король. — Попробуешь завтра.

— Я тоже хочу на лошади! — сказала Лидка капризно.

— А я разве не хочу? — заявил Петька.

— Я тоже не рыжий, — сказал я. — И мне лошадь!

Король принял гордую позу и произнес:

— Я велю зампотеху пригнать завтра утром ко дворцу пять лошадей. Поедем кататься.

— Вот умница! — воскликнула королева Дылда и чмокнула своего короля в щечку.

А когда наступило утро, мы хорошенько умылись в ручье и пошли к королевскому дворцу. Сторож Кирюха лежал в будке и надраивал ногти тряпочкой. Заспанный зампотех Федя привязывал лошадей к ограде.

— Кто эту потеху придумал? — спросил Федя и посмотрел на меня неприязненно.

— Королева придумала, — ответил я Феде.

— Ну ладно, — зевнул Федя. — Патефон вам не понадобится?

— Патефон нам не понадобится, — сказала Лидка. — Иди, Федя, досыпай.

Зампотех Федя еще раз зевнул и удалился. Королева пригласила нас завтракать. За стоном, попивая черничный компот, король Мур сказал нам такую вещь…

Тетрадь 5

— Я не считаю себя очень уж мудрым, — сказал король Мур с деликатной улыбкой, — но порой под мою золотую корону забредают ценные мысли… Страна Мурлындия с севера омывается морем, а со всех других сторон окопана канавой.

— Какая же это мысль? — удивилась королева.

— Это только информация, — согласился король. — А мысль вот какая: давайте объедем Мурлындию вдоль по канаве.

— Здорово придумано! — сказали мы втроем.

— Очень ценная мысль, — похвалила королева. — Только надо взять с собой достаточно еды.

— Это уже твоя забота, ваше величество, — сказал король Мур. Организационные мелочи его не интересовали.

Через полчаса мы попрощались с Кирюхой и расселись по коням. У меня и у Петьки висели за плечами мешки с едой. Мур вместо короны прикрылся черным беретом с разноцветным лохматым пером. Королеву Дылду Лидка подстригла и соорудила ей лохматастую прическу. Дылда каждую минуту доставала из кармана зеркальце и гляделась. Правду говорят, с кем поведешься, от того и наберешься…

Часа полтора мы ехали лесом, а потом оказались на берегу моря. Оно было совсем как наше — такие же аккуратные волны, такая же прозрачная даль, такой же песчаный пляж, где ноги лошадей утопали по самые бабки. Поглядев на море, я впервые за время жительства в Мурлындии заскучал о своем поселке, о домике и саде и о бабушке, которая требовала, чтобы я каждое утро приносил нашим кроликам мешок травы. Мне приходилось идти и рвать траву, потому что больше некому, а кролики при нашем пенсионном существовании были большим подспорьем.

Кормить зверюшек мне нравилось. Они издалека слышали мои шаги и всем выводком повисали на сетке крольчатника.

Они лезли друг на друга и вращали красными глазами, потом усаживались вокруг травы и быстро-быстро ели. Куча быстро таяла. Когда зверю очень нравилась травинка во рту соседа, он принимался жевать ее с другого конца.

Сколько бы я ни приносил травы, им все было мало, зато и вырастали они быстро, как редиска… А потом мы их ели, и это были грустные для меня дни. За каждую шкурку бабушке давали на заготовительном пункте три рубля. Жаль, что в нашем поселке нет волшебной пещеры.

Широкая канава начиналась у моря и скрывалась в лесу. Король Мур медленно подъехал к канаве, остановил лошадь и обернулся.

— Край страны Мурлындии, — сказал он печальным голосом.

— А почему нет пограничного столба? — спросил Петька.

Король печально махнул рукой и сказал:

— Никому неохота ставить.

Я предложил:

— Давайте выложим камешками на песке слово «Мурлындия». Вот и будет указание, что здесь начинается страна мудрецов.

— Нет, нет, любезный, — возразил король. — Никаких надписей. Когда моего папу задрал в лесу медведь и бедный папа умирал, обливаясь слезами и кровью, он сказал мне такие слова: «Милый сын! Если ты хочешь жить в свое удовольствие, а тебе придется жить именно так, ибо способности к чему-либо другому ты не имеешь, сопротивляйся всякой грамоте, истребляй каждую написанную букву. Помни, что все королевские неприятности происходят от грамотных жителей. Будь здоров, сын!» С этими словами мой бедный папа скончался, и я буду хранить его завет до конца дней. Поехали дальше!

Мы стукнули лошадей пятками по бокам и углубились в лес.

В стоячей воде канавы росли белые водяные лилии, и с берега в воду при нашем приближении ласточкой ныряли лягушки. Солнце уже перевалило за полдень, когда добрались до того места, где через канаву переброшена черная кривая доска.

— Вот здесь мы перебрались в Мурлындию! — закричал Петька.

А мне опять вспомнился наш поселок и тот день во всех подробностях, даже хромая собака, которую я угостил мясом.

Вдруг мы услыхали разудалую песню:

Беззаботно я живу — вставши спозаранку,

я в дремучей чаще рву бледную поганку.

Птичка весело поет, щелкает и свищет —

добрый доктор мне дает и штаны и пищу!

С треском проломившись сквозь кусты, на поляну вышел Митька-папуас. На плече он нес мешок с поганками.

— Здорово, путешественники! — рявкнул, увидев нас, Митька.

— Это ты сочинил такую красивую песню? — спросила Лидка.

Митька опустил ресницы, вздохнул и сказал:

— Я сочинять не умею. Это мне один знакомый сочинил… А петь я умею, вот и пою! Между прочим, я ежика поймал. По имени Ежуня.

Митька размотал мешок, вытащил оттуда ежа и протянул королю Муру. Королевская лошадь скосила глаз на колючего зверя, заржала и отскочила в сторону. Бедный его величество полетел из седла вниз берегом.

Раздался сердитый крик:

— Чтоб тебя, осла коронованного…

И еще какие-то слова, которых мы не разобрали.

С земли король поднялся не один. Радом встал, морщась и потирая плечо, незнакомый житель, причесанный и в целой рубашке. Мы раскрыли рты от удивления. Первым опомнился король Мур.

— Кто ты таков? — строго спросил он у незнакомого жителя. — Я всех в Мурлындии знаю, а тебя первый раз вижу.

— Ни разу бы не увидели, ваше величество, если б не этот клопоморщик со своим дикобразом. Желаю счастливого пути!

И незнакомый житель исчез в кустах.

Король спросил у Митьки:

— Скажи, любезный, ты когда-нибудь встречал этого жителя?

— Никогда! — ответил Митька. — Он, наверное, такой глупый, что стыдится на глаза показываться. Ежика дикобразом назвал.

— А тебя клопоморщиком, — напомнил невоспитанный Петька.

— Тоже глупо, — сказал Митька. — В общем, я его не знаю и ничуть об этом не жалею!

Он замотал ежика обратно в мешок и зашагал по тропинке, напевая свою веселую песню:

Не горюй и не тоскуй, жить старайся просто.

Ты, кукушка, накукуй лет мне этак до ста!

Проживу их без труда, как букашка в травке.

Накукуешь мне тогда двадцать лет добавки!

Мы слушали его удаляющийся голос, и ехать дальше как-то расхотелось. Чувствовалась усталость, и болело то, чему полагается болеть после продолжительной езды на лошади. Решили сделать привал. Мы с Петькой запалили костер, король Мур прибрал лошадей, а Лидка с королевой расстелили скатерть и приготовили угощение. Налопавшись так, что ему стало тяжело дышать, Петька улегся под елкой, задрал ногу на ногу и принялся рассуждать о мурлындских порядках.

— Хорошо у нас в Мурлындии, — говорил Петька, побалтывая тапочкой, — но простовато живем. Мудрые Мысли не доводятся до конца, все остановилось на какой-то невзрачной середке.

— Например, что? — поинтересовался король Мур Семнадцатый.

— Вы еще просите примеров! Вы, ваше величество, сами являетесь примером. Знаете, как живут короли в других странах?

— Очень смутно, — сознался король. — Мой бедный папа, которого задрал медведь, рассказывал мне… Но я забыл.

— Я вам напомню. В других странах короли живут со всем великолепием роскоши жизни. В других странах короли имеют потрясающие дворцы из двадцати комнат, с мраморными лестницами и позолоченными куполами. Везде зеркала и ковры, и каждая комната увешана картинами. В витринах под стеклом лежат драгоценные вещи, а на лестнице стоят красивые памятники голым мужчинам и женщинам.

— Увлекательная жизнь, — кивнул король Мур.

— Более того! — Петька быстрее замотал тапочкой. — У королей много лакеев, которые подают им кушать, стягивают сапоги, моют полы и стоят у дверей, чтобы никто не прошел без разрешения.

— К нам заходят, даже не постучавшись, — вздохнула Дылда.

— А как у них устроено государство? Это же любо-дорого смотреть! Король — как солнце, а вокруг, как планеты, вращаются советники, генералы, министры и придворные дамы удивительно красивой внешности. Все разодеты в мундиры и бархатные фраки, расшитые золотом. И никому не позволено ходить босиком! По утрам министры докладывают королю, как идут дела в государстве, и спрашивают приказов на будущее. Советники советуют, чем развлечься после завтрака — поехать на охоту, завоевать неведомое царство, устроить рыцарский турнир или веселый народный праздник с бесплатной раздачей орехов, а придворные дамы играют на арфах. Если король решит пойти на войну, генерал зовет барабанщика и собирает войска. А если он устраивает праздник, лакей призывает министра. Король приказывает министру обеспечить музыку, кукольное представление и фейерверк.

— Живут же некоторые!.. — воскликнула потрясенная королева.

— Ох, а что у них подают за обедом!.. — зажмурился Петька.

— Небось компоту вволю пьют? — спросил король Мур.

— От пуза, — уверил его Петька. — Ваше величество, давайте устроим в Мурлындии настоящее королевство!

— Я бы с удовольствием, — нерешительно произнес король, — да кто же пойдет, например, в лакеи? Кого назначить министром или генералом? У нас дураков нет работать.

— Дураки найдутся, — уверенно сказал Петька. — Надо только преподнести затею так, будто бы это новая игра. Тоща от дураков отбою не будет!

— Если так, то я согласен, — решил король Мур.

— Только поклянитесь все, что будете хранить наш замысел в глубокой тайне! Если жители нас раскусят — ничего не выйдет.

Мы торжественно поклялись.

Петька чувствовал себя героем. Он прыгал и махал руками.

— К чертям географию! По коням! — скомандовал Петька. — Скачем в Мудросельск устраивать веселую жизнь!

Спешившись у дворца, мы отпустили лошадей в поле, а король Мур сказал сторожу Кирюхе:

— Любезный Кирюха, назначаю тебя Главным стражем дворца!

Кирюха отложил в сторону тряпочку для ногтей и сделал один глаз шире другого.

— Не будешь никого пускать без разрешения коронованных особ!

— Почему это? — спросил наконец Кирюха.

— Будем играть в настоящее королевство, — объяснил король. — Это очень веселая игра. Понял? Петька будет Главным советником, а ты — Главным стражем.

Кирюха проскреб затылок пятисантиметровым ногтем, протер ноготь тряпочкой и спросил:

— А что мне за это дадут?

В затруднении мысли король Мур пожал плечами и обратил вопрошающий взор на Главного советника Петьку.

— Тебе дадут… — задумался Главный советник. — Дадут тебе за это… Медный шлем и алебарду!

— По рукам, — сказал Кирюха. — Когда дадите, тогда и буду не пускать. А сейчас отойдите и не заслоняйте мне солнца.

И он опять стал доводить ногти до безумного блеска.

— Петька, ты спятил! — тихо сказала Лидка. — Где ты в Мурлындии добудешь медный шлем?

— Проще простого, — сказал Петька. — Согну немного твой котелок — и получится отличный шлем для Кирюхи.

— Не отдам котелок!

— Выходишь из игры? — угрожающе посмотрел на нее Петька.

— Грабь, разбойник… — вздохнула Лидка.

Я сказал:

— Со шлемом ты устроился. А как же алебарда?

Петька засмеялся мне в лицо:

— Еще проще. Насадим топор на длинную палку — вот и алебарда!

— Это мой-то топор?!

— Какое может быть твое-мое, когда начинаем великое дело, — убедительно сказал Петька. — Какие тут котелки и топоры, когда все блага жизни посыплются на нас, как дождик из тучи!

Договорившись с Кирюхой, пошли во дворец. Он состоял из пяти комнат и кухни.

— Здесь будет тронный зал, — решил Петька в самой большой комнате. — Надо перекрасить его в голубое с желтым, подновить мебель и поставить приличный трон. А то бедновато.

— Я бы повесила на окна шторы, — мечтательно сказала Лидка. — Шторы предают помещению богатый вид.

В комнате поменьше Петька распорядился:

— В этой зале будут толпиться министры и придворные, ожидая королевского вызова. Ее перекрасим в бордовый, а вдоль стен поставим лавки. Шторы вешать не надо, а то придворные будут чистить об них сапоги.

Следующие две комнаты Петька великодушно отдал королю и королеве для личных надобностей. Озирая пятую комнату, Петька делал вид, что напряженно мыслит. У него даже вспотел лоб.

— Пятую комнату, — сказал наконец Петька, — надо отдать Главному советнику, чтобы он был всегда под рукой у короля.

— Это очень мудро, — сказал король Мур. — Я ведь без тебя не обойдусь, особенно на первых порах.

После таких слов мы с Лидкой не смели даже улыбнуться.

Потом, за ужином на королевской кухне, мы обсуждали — кандидатуры министров.

— Кого поставим военным министром? — спросил Петька.

Король Мур допил третью кружку компота, попросил четвертую.

— Знаю я одного жителя, — сказал он. — Все время ходит с луком и стрелами, бьет сорок. Лицо свирепое. Зовут — Евтихий.

— Подойдет, — решил Петька. — Военным министром и генералом назначаем Евтихия. Теперь министерство правописания…

— Нам не понадобится! — решительно закончил король Мур.

— И то верно, — согласился Петька. — Забота с плеч. О министерстве медпомощи и думать нечего. Министром назначим доктора.

Все согласились, что это мудро, а Петька продолжал:

— Для организации забав и потех необходимо завести министерство развлечений.

— Пусть развлечений, — кивнул король. — Лишь бы не правописания!

— Тоже долго думать нечего: министром назначим зампотеха Федю. Пусть устраивает забавы и потехи. Теперь дальше… Все-таки у нас королевство мудрецов. Предлагаю завести министерство мудрости. Министром поставим Аркадиуса, который чуть не изобрел солнечные часы.

— Для формы и это можно, — согласился Мур. — Надеюсь, ничего лишнего этот Аркадиус не изобретет и хлопот с ним не будет.

— Необходимо министерство внешних сношений, — сказал Петька.

— А для какой надобности такие сношения? — осердился король.

— Ну… хотя бы для развития торговли.

— Никакой торговли! Мой бедный папа, которого задрал медведь, часто говаривал: «Дорогой сын! От торговли хиреют и вымирают на свете короли. Кто торгует, тот в короле не нуждается, тому король только лишнее препятствие. Пресекай торговлю и всякий товарообмен, сын мой, и ты доживешь до старости лет в свое удовольствие. Будь здоров». Я не преступлю завета бедного папы.

— Значит, никаких сношений устраивать не будем, — быстро согласился Петька. — Ну, а полицию?

— Уж это-то зачем? — подала голос королева Дылда.

— Дабы выискивать противников мурлындского образа жизни, — объяснил Петька.

— Не стоит заводить, — махнул рукой король Мур. — В таком мудром государстве, как наше, таких болванов просто не может быть.

Вдруг распахнулась дверь, в кухню ввалился широкоплечий житель с красной повязкой на волосах. На плече у жителя был наколот трехмачтовый парусник и слова: «В море — дома».

— Всем привет! — рявкнул житель громчайшим голосом. — Приятного аппетита, ту те ранги матуй!

— Капитан Прунамель, — представил нам король наколотого жителя. — Отчаянный моряк, вот только никак не отучится браниться по-новозеландски. У него есть корабль «Диоген», на котором мы иногда катаемся. В остальное время дуется в карты с матросами…

— О том и речь, тикароа матараи, — перебил короля капитан Прунамель. — Колода растрепалась, аху оаху! Валета с королем путаем, от трефовой семерки половинка осталась, а червонная дама вдоль разъехалась по самой середине… Не найдется ли у вас свежей колоды до завтра, ваше величество? Я нынче в Лабазе закажу — завтра возвращу новехонькую.

— Найдется колода, — сказал король. — Только чтоб завтра вернуть! Сейчас схожу…

Король собрался было встать с табуретки, но нахальный Главный советник Петька шлепнул по столу ладонью:

— Опомнитесь, ваше величество! Пусть выдаст министр развлечений!

— Как же быть… — задумался король. — У Феди карт нету…

— А вот как быть, — посоветовал Петька. — Пусть капитан позовет Федю. Вы скажете ему, на каком месте лежит колода, и Федя подаст. Так делают короли в настоящих королевствах.

— Ты мудр, Петька, — сказал довольный король. — Слыхал, капитан, что тебе надлежит сделать?

— Какой-то новый порядок… — Капитан Прунамель потер лоб. — И что это за Петька такой появился, тикароа матараи?

— Не «что за Петька», а Главный советник его величества короля! У нас теперь настоящее королевство, анархии мы недопустим!

Петька вскочил с лавки и выгнул дугой тощую грудь. Лицо капитана вытянулось… Вдруг Петька засмеялся и сказал:

— Не обижайтесь, капитан. Это игра. Все как раньше, только поиграем в настоящее королевство. Я играю Главного советника. Ваше величество, назначьте капитана министром морского флота!

Капитан Прунамель спросил опасливо:

— Значит, порядки прежние? Притеснений не будет?

— Никаких.

— Тогда я согласен и министром!

Король Мур торжественно провозгласил:

— Капитан Прунамель, назначаю тебя министром морского флота.

— Благодарю, ваше величество! — сказал капитан и поклонился.

— Но правила игры надо исполнять, — ехидно прищурился Петька. — За Федей придется сбегать.

— А так как неловко посылать одного министра сбегать за другим, — сказал король Мур, — пускай это сделает мой Главный советник. Ступай, Петька!

— Мне… бежать… за Федей? — Петькины глаза полезли на лоб.

Король развел руками:

— Младше тебя чином никого здесь нету.

Петька выгнул грудь дугой в обратную сторону и поплелся за Федей.

В тот вечер мы еще сделали алебарду и медный шлем для главного стража. Кирюха тут же натянул на голову котелок, вытащил свою лавку из будки, сел на нее и поставил алебарду между колен.

— Вот теперь буду не пускать! — сказал Кирюха.

Вид у него был суровый и внушительный.

Сразу стали сбегаться жители. Слух о новой забаве несся по Мурлындии со скоростью ракеты. И мы, пользуясь тем, что Кирюха никого не пускал и обеспечивал покой во дворце, принесли свои одеяла в комнату Главного советника Петьки и улеглись спать.

Тетрадь 6

Утром площадь перед дворцом гудела на разные голоса, как расстроенный радиоприемник. Кирюха размахивал алебардой, отражая от дворца слишком любопытных.

Лидкин котелок сверкал на нем воинственно и грозно.

— Начинается настоящая жизнь! — сказал Петька. Он щурился на утреннее солнышко и потирал руки. — То ли еще будет!

На крыльцо вышел король Мур в золотой короне и длинной мантии. За ночь король повзрослел лицом. Величавое спокойствие черт придало ему значительность и даже красоту. Его величество медленно простер обе руки к солнцу. Жители, как по команде, перестали метаться и прикрыли рты. Наступила такая тишина, что слышно было, как зеленая муха соскребает лапкой с Кирюхиного шлема остатки варенья. Выждав распаляющую ожидание паузу, король Мур произнес:

— О жители! Я подумал и решил, что скучно стало жить у нас в Мурлындии.

— Вообще-то верно, — согласились жители. — А что делать?

— Играть, конечно! — сказал король.

— Во все уже переиграли, — невесело загалдели жители. — Все старое надоело, а нового ничего не видать.

— Есть новое! — провозгласил король Мур, и жители вылупили глаза. — Начнем сегодня играть в новую игру, которая называется «Настоящее королевство Мурлындия». Играть могут все жители, независимо от степени мудрости. Условия игры будут сообщены дополнительно. Соберитесь после обеда. А сейчас я повелеваю остаться Главному коменданту, зампотеху Феде, капитану Прунамелю, охотнику Евтихию, мудрому Аркадиусу и доктору Клизману. Остальные ступайте пока восвояси.

Тут раздался жалобный вопль:

— А яааа?

Митька-папуас, расталкивая жителей, пробирался к ограде дворца и махал нам мешком.

— А как же яааа? — кричал Митька.

Казалось, что полные слез Митькины глаза смотрят прямо мне в душу. Я сказал самым решительным тоном:

— Надо и Митьку приспособить к делу. Все-таки он делился с нами жильем и пищей. Такого нельзя забывать!

— Надо взять, — сказала Лидка.

— Ну, возьмем, — согласился Петька. — Ваше величество, я вам советую пригласить и Митьку-папуаса…

Вскоре площадь опустела. Главный страж Кирюха уселся на лавку, положил под колено алебарду и стал надраивать тряпочкой медный шлем.

А мы чинно прошли в тронный зал и расселись по лавкам. Приличного трона еще не соорудили, поэтому король Мур поместился в свое старое кресло с высокой спинкой. Он тут же, по Петькиному совету, назначил Степана Кузьмича премьер-министром. Старик казался довольным. На его строгом лице промелькнуло что-то, похожее на улыбку. Все министры обрадовались новой игре, только доктор и зампотех Федя воспротивились. Они говорили, что даже в игре нельзя нарушать порядок мурлындской жизни. Но Степан Кузьмич только мигнул глазом — и оба примолкли.

Лидку назначили придворной дамой и велели министру развлечений Феде обеспечить арфу. Федя только вздохнул…

Долго придумывали должность Митьке-папуасу. Ни в какие министры он не годился. Выручил доктор. Он предложил:

— Назначьте Митьку заведующим ассенизационно-гигиеническим отделом моего министерства.

Звучный титул Митьке понравился. На этом и порешили.

— Теперь подумаем, куда тебя девать, — покровительственно сказал мне обнаглевший Главный советник Петька.

Я пожал плечами:

— Вроде уже некуда.

Тут подал голос премьер-министр:

— А где же у вас министерство обеспечения, головы садовые?

— Наше обеспечение само по себе существует, — сказал король.

— Сама по себе существует только дурь людская, — возразил премьер. — Все другое требует причины. Для того чтобы случилось волшебство, нужна хотя бы волшебная палочка. В нашем случае — это «спасибо», которое мы говорим волшебнику. Не скажешь спасибо — не будет волшебства. Ходи голодный. Вот вам и обеспечение.

— Убедил, — согласился король Мур. — Миша, назначаю тебя министром обеспечения. Будешь докладывать, как жители собирают муравьев и сколько получают продуктов.

— Ладно, ваше величество. Попробую.

Премьер-министр сказал:

— Процедурная часть закончена. Назначаю первое заседание кабинета министров королевства. Ваше величество, не желаете ли высказаться?

Король смотрел мимо нас, в окно, где шумели сосны под ветром, летали вороны и поднимались из-за леса белые, толстобрюхие облака. Казалось, он видит там еще что-то, кроме леса, ворон и облаков. Лицо его было одухотворено и сосредоточено. Король поднялся с кресла, прошелся по тронной зале и запахнул мантию.

— Я не спал ночь, — сказал он. — Я вспоминал, что же рассказывал про настоящую королевскую жизнь мой бедный папа, которого задрал медведь. Папа королем никогда не был, но ему рассказывал дедушка, который слышал от прадедушки, ну а прадедушка был настоящим королем в каком-то королевстве. От него в нашей семье сохранилась золотая корона и эта бархатная мантия на меху, довольно ветхая… Так вот, Петька! В королевской жизни главное не дворцы из двадцати комнат и лакеи. Главное, что короли совершают великие подвиги! Они сокрушают великанов, завоевывают неведомые царства, освобождают из плена зачарованных принцесс и устраивают пир на весь мир. Вот что рассказывал мой бедный папа, которого задрал медведь.

Жать, что я был бестолковым ребенком, невнимательно слушал и многое уже позабыл. Но оставшегося в моей памяти достаточно, чтобы я немедленно предпринял решительные действия.

— Ближе к делу, ваше величество, — сказал наглый Петька. — Скоро обед!

Его величество сверкнул глазом и рявкнул:

— Молчи, подданный, когда изволит говорить твой король!

Петька поежился и пробормотал:

— Так мы ж играем…

— Иная игра не доводит до добра, — жалобно вздохнул добрый доктор Клизман.

— Ррразговоррчики! — прорычал военный министр Евтихий.

Стало тихо, и его величество продолжал речь:

— Будет и дело… С высоты своего престола я плюю на дворцовый комфорт и прочие мелочи. Желаю совершить подвиг! Хватит забав и развлечений. Федька, я упраздняю твое министерство, а тебя жалую званием придворного шута. Митька, отдай ему колпак!

— Ах, — сказал Митька. Но ослушаться не посмел, снял свой колпак с бубенчиком и отдал его Феде.

Бывший министр развлечений, а теперь придворный шут, мрачно принял колпак, положил его на колени и отвернулся.

— Водрузи на башку! — приказал король Мур.

Федя сопел, краснел и не исполнял, а король все выше поднимал подбородок.

— Ну, водрузи, милок, — ласково сказал Феде премьер-министр.

Степана Кузьмича Федя послушался. Он убрал под колпак нечесаные кудри и, к нашему удивлению, стал выглядеть куда приличнее.

— Далее, — сказал король Мур так же решительно. — Чем у нас занимается министр медпомощи? Доктор, объясните мне!

— Я Постараюсь, — откликнулся доктор. — Министерство медпомощи в моем лице оказывает медицинскую помощь заболевшим и пострадавшим жителям, потому что, ваше величество…

Король перебил его, сверкнув глазами:

— В преддверии великих событий, которые ожидают мое королевство, незачем тратить силы на мелочи. Я упраздняю министерство медпомощи, а доктор будет главным лекарем армии генерала Евтихия.

— Слушаюсь, — сказал доктор и втянул голову в плечи.

— А яааа? — подал голос Митька.

— Что «а яааа»? — не понял король Мур.

— А я куда же, если нет министерства? — простонал Митька.

— Ах, ты… — Король наморщил лоб. — Будешь собирать поганки, как и прежде!

— А какая моя будет должность? — спросил Митька. — Я не хочу без должности!

— Доктор, придумайте ему должность. Только без права появления при королевском дворе. Проваливай, от тебя клопами пахнет!

— Колпак, колпак-то отдайте! — заплакал Митька.

— Ступай, ступай! — прикрикнул король. — Не простудишься.

Утирая слезы мешком, Митька поплелся к выходу.

А король Мур Семнадцатый продолжал громить кабинет.

— Министерство обеспечения я тоже упраздняю.

— Понимаете, премьер, само слово «обеспечение» припахивает… — Мур брезгливо сморщился, — прогрессом, развитием, переходом в новое качество… Упразднить! Для решения хозяйственных проблем королевства хватит управления по сбору налогов.

— Слово короля — закон для подданных, — сказал Степан Кузьмич. — Миша, станешь теперь директором управления.

— Тоже красиво, — сказал я сокрушенным голосом.

Король Мур совсем зарвался в своем самодурстве.

— Министерство мудрости нам тоже ни к чему, — заявил он. — Предлагаю его упразднить, а мудрого Аркадиуса назначить сапером в армию генерала Евтихия.

Но его величество не на того напал. Аркадиус тут же посадил его в лужу.

— Поиграть мне было бы интересно, скрывать не стану, — сказал Аркадиус. — Но в саперы не пойду. Времени нет. Играйте без меня. На прощанье, ваше величество, задам вопрос: какая будет численность армии генерала Евтихия?

Король сдвинул на лоб корону и брякнул:

— Большая.

— Сколько солдат?

— Сто! — сказал король.

— А позвольте спросить, что такое «сто»?

— Сто, — сказал король, — это когда не сосчитать!

— Теперь я убедился, что вы были бестолковым ребенком, — сказал Аркадиус и направился к двери.

Король Мур опомнился и позвал его:

— Аркадиус, не уходи! Я не буду упразднять министерство мудрости. Ты останешься министром!

Покладистый Аркадиус вернулся и вновь уселся на лавку.

— Без правописания короли обойтись могут, — сказал он, позевывая в кулак. — А вот без мудрости им труба!

— Только не подводи базу… — проворчал король. — Итак, почтенные министры, приступаем к главному. Генерал Евтихий!

Евтихий вскочил с лавки, вытянулся и стукнул пятку о пятку.

— Слушаю, ваше величество! — рявкнул генерал.

— После обеда соберутся жители. Составишь из них армию и вооружишь до зубов!

— Чем прикажете вооружить, ваше величество?

— Дрекольем! — распорядился король Мур. — Чтоб до смерти кого не убили… А министрам и мне, как сознательным, выдай луки и стрелы. Как только армия будет вооружена, пойдем в поход!

— Это куда же? — спросил премьер-министр, глядя исподлобья.

— Завоевывать неведомое царство! — провозгласил король Мур.

— Тебе своего мало? — испугалась королева Дылда.

— Значит, мало! — заявил король Мур.

Придворная дама Лидка шепнула разволновавшейся королеве:

— Это же игра!..

Ее величество успокоилась и отправилась на кухню, потому что близилось время обеда. За ней величаво прошествовала дама Лидка.

После обеда мы вышли из дворца, поглаживая сытые животы. На площади толпились жители, а Кирюха в чищеном медном шлеме махал длинной алебардой, не подпуская их близко к воротам.

— Утихомирьтесь, жители! — заорал Главный советник Петька. — Сейчас его величество вам все расскажет!

Жители утихли, и Кирюха перестал махать алебардой. Его величество король Мур Семнадцатый стал в позу и подробно рассказал жителям, какое теперь у нас будет королевство и у кого из нас какая должность.

— Ловко придумано! — одобрили жители. — Веселая игра!

Потом вышел я и сказал так:

— Каждый житель за право участия в игре будет отдавать в казну королевства десятую долю того, что получит в Лабазе. Это будет государственный налог. Кому жалко, может сидеть дома!

— За интересную выдумку ничего не жалко, последнюю рубаху отдадим! — согласились жители. — Эй, король, говори, что теперь делать?

Король сказал:

— Сейчас генерал Евтихий навербует из вас армию и вооружит дрекольем. Потом двинемся в поход. Завоевывать неведомое царство!

— Ура! — закричали жители. — Давно бы так! Где твоя голова раньше была?

— Нужен случай, чтобы проявить свои дарования, — скромно сказал король.

Армия была навербована и вооружена за два часа. Министр мудрости Аркадиус, пользуясь палочками собственного изобретения, насчитал в войске семьдесят девять солдат.

— А не сто! — гордо сказал он королю.

Королева, Лидка, Степан Кузьмич и Федя в армяне не вступили.

— Мне в походе делать нечего, — сказал премьер-министр. — Мне и в родном государстве делов хватит.

И он опять чуть заметно ухмыльнулся.

Капитан Прунамель тоже захотел остаться, но доктор Клизман увлек его разговорами, а когда капитан стал очень уж упираться, обещал где-нибудь на походном привале научить его играть в покер. Капитан соблазнился и остался при войске. Евтихий выдал ему лук и стрелы.

Министры уговаривали его величество потерпеть до утра, но король загорелся и велел выступать в поход немедленно.

Тетрадь 7

— Вперед, вперед, сыны Мурлындии! — восклицал король Мур, сдерживая поводьями горячего коня. — Нас ждет неведомое царство!

Солдаты потрясали дрекольем. Они тоже орали что-то, но в общем гаме отдельных слов не было слышно. Кроме короля, еще Петька и Евтихий гарцевали на лошадях. Остальные были пешие, и я в том числе.

Лидка повесила мне на плечо мешок с провизией и сказала:

— Миша, игра игрой, это я понимаю, но ты себя береги. Мало ли что может случиться. Это тебе не дома, где каждый позаботится, если ты собьешься с пути.

— А ты при чем? — удивился я. — Твоя ли это забота?

Придворная дама Лидка опустила голову, махнула рукой и отошла в сторонку. Петька укрощал своего коня, вкушал счастье и ничего этого не видел.

Генерал Евтихий построил войско в колонну по четыре.

— Рррравняйсь! Смирно! — скомандовал он.

Воины застыли, и генерал стал обходить строй, делая замечания.

— Что ты стоишь, как только что вытащенный из-под шкафа? — сердился генерал. — Распрями плечи! А ты что?

На весь поход наелся? Убери живот! Гррррудь вперед! А ты что? — тыкал он пальцем воину под подбородок.

— А я ничего, — оправдывался воин.

— Наглец, еще оправдывается! — сердился генерал.

Наконец он привел войско в порядок и доложил королю. Мур приказал выступать, и войско двинулось вперед. У каждого воина за спиной была торба с продуктами, а в руке дубина. Строем они умели ходить еще хуже, чем стоять.

Воины смешались в толпу, наступали друг другу на пятки, падая и ругаясь. Шум стоял такой, что на войско с сосен дождем сыпалась хвоя.

— Вот что может наделать одно слово, если оно сказано мудрым деятелем, — хвалился Петька, показывая рукой на толпу воинов. — Дома я ничего не мог придумать только потому, что ничего нельзя.

Когда добрались до пограничной канавы, стояла уже глубокая ночь. Измученное войско зевало. Король Мур, освещенный трепетным светом факелов, обратился к воинам с такими словами:

— Сегодня не вышло. Времени не хватило. Но завтра мы непременно перейдем через канаву, отыщем неведомое царство и завоюем. Спите, воины, набирайтесь сил. Нас ждут великие дела!

— Привааааал! — скомандовал генерал Евтихий и спрыгнул с лошади.

Воины наломали еловых веток и улеглись спать прямо под открытым небом. Только министр мудрости Аркадиус догадался захватить в поход палатку, довольно искусно сшитую из трех одеял. К нему примазался ночевать король Мур.

— Эх, опередил! — пожалел Петька.

— Посоветуй королю расставить на ночь часовых, — сказал я ему.

— А зачем?

— В походе полагается. Вдруг ночью будет нападение?

— А кому нападать-то?

Подумали и решили, что нападать здесь на нас некому. Да и вряд ли кто из жителей согласится стоять ночь в карауле.

Лагерь быстро угомонился, жители улеглись спать и огласили окрестность громким храпом. Только доктор Клизман ушел гулять во тьму, никому ничего не сказав. Мне это не показалось очень уж странным: старички часто страдают бессонницей. Я лег на еловые ветки, прижался спиной к Петькиному животу и заснул, не дождавшись возвращения доктора.

До чего же велика сила всякого дурацкого психоза!

Ночью мне приснилось неведомое царство. Наше войско шло по каменистой равнине среди зверского вида кактусов. Только вооружены мы были мечами, щитами и копьями. На всех воинах плащи и медные шлемы, а на плащах изображен золотой муравей, увенчанный короной короля Мура. И вот впереди на холме высятся зубчатые стены и могучие башни с флюгерами и флагами, а под запертыми воротами написано золотом: «Неведомое царство».

И будто король Мур говорит мне, потирая руки:

— А ты сомневался! Вот сейчас завоюем неведомое пэрство — и назначу Петьку вице-королем. А тебе фиг!

Мне обидно стало, просто жуть.

И будто король Мур командует:

— На приступ, сыны Мурлындии!

И тут началось столпотворение: Митька-папуас стучит в барабан, генерал Евтихий дует в трубу, войско кричит «ура» и бежит на приступ, а со стен неведомого царства летят в нас камни, камни и камни… Один камень, громадный, как тыква, угодил мне в плечо. Я закричал от боли — и проснулся.

Темноту ночи прорезали в беспорядке мечущиеся факелы. Жители бегали и вопили, а со всех сторон летели в нас увесистые камни.

— Нападение! Нападение! — кричал Петька. — Миша, кто же это?

— Лабаз его знает! — выразился я. Очень болело ушибленное плечо. — Не все так просто в Мурлындии, как сперва кажется.

Камень попал мне в грудь. Я совсем разозлился, нашел на земле несколько камней и стал швырять их в темноту. Мне показалось, что один камень угодил в живое. Я даже услышал крик боли.

— Так и надо! — крикнул я во тьму.

Мы пошли к палатке, расталкивая обезумевших от страха воинов. Там министр мудрости обматывал тряпкой раненую голову короля. Король Мур стонал. От его воинственности не осталось никаких следов. Увидев меня, он сказал:

— И зачем мне понадобилось это неведомое царство?! Что, мне дома компота не хватало, что ли? Главный советник! — заорал он на Петьку. — Что это такое творится?

— Я думаю, что нападение противника, ваше величество, — пробормотал Петька.

— Тоща советуй, что делать!

Камень попал мне в спину, и я присел на корточки от боли. Другой камень свалил с ног Петьку. Он завыл и сунул голову под палатку.

— Удирать надо, — мудро посоветовал Аркадиус. — Пробираться лесом до дому.

В короле вдруг заговорила совесть.

— Как же я оставлю подданных? — спросил он.

— Подданные раньше вас разбежались, — сказал Аркадиус. В самом деле, жителей вокруг нас оставалось уже очень мало. — Пригнитесь — и бегом к лесу!

На прощанье я запустил в темноту еще несколько камней, и мы ринулись в лес. Крики нашего рассеянного войска становились все тише и глуше. Наконец они и вовсе умолкли. Только зловеще стонал ветер в верхушках деревьев и где-то поблизости ухала сова, как бы предвещая беду. Тьма была такая, будто глаз у тебя вовсе нету. Мы брели, спотыкались и наконец остановились.

— Теперь куда? — спросил король Мур, прекратив на время свои стоны. — Я не знаю дороги. Главный советник, а?

— Я советую идти в сторону дома, — сказал Петька. — А где эта сторона, спросите у министра мудрости. Это по его части.

— Дурак! — выразился король Мур кратко и решительно. — Упраздняю!.. Аркадиус, миленький, ты что-нибудь сообразил?

— Терпение, — отозвался Аркадиус. — Видите, на звезды гляжу.

— Тихо жили, мирно жили, — причитал король Мур. — А тут на тебе. Игру придумал! Это же не игра, а побоище смертное… Может, кого и вовсе убили. Смотри, Петька! В два счета выставлю из Мурлындии.

Тут Аркадиус скомандовал:

— Идите за мной, я уже прикинул. И держите друг дружку, чтобы в темноте не растеряться!

Мы двинулись гуськом, ухватившись за подолы рубах.

Спотыкались об корни, падали, спотыкались опять и опять падали, поднимались, шли дальше. На лице оставалась липкая лесная паутина, ветки хлестали по глазам. Я плотно закрыл их — все равно ничего нельзя было увидать. Как Аркадиус угадывал направление, это уж его дело. Вдруг он остановился. Мы все ткнулись носами в спины друг другу.

— Огонек! — сказал Аркадиус.

— Костер? — спросил Петька. — Тогда пойдем погреемся.

— Не костер, — сказал Аркадиус. — Похоже, что окно.

Я пригляделся. Не очень далеко от нас светилось между деревьями окошко.

— Что это может быть? Откуда здесь дома? — удивился я.

— Не знаю, — сказал Аркадиус. — Все равно, пойдем, посмотрим.

Небольшого количества света, падавшего из двух окон, хватило, чтобы привыкшие к темноте глаза разглядели приземистый домик под крышей в один скат, с поломанной приступочкой у покосившейся двери. Вокруг дома торчали остатки изгороди.

Вдруг король Мур рухнул с тяжким рычанием. Левой рукой он снял с головы корону, а правой стал рвать волосы. Мы были потрясены таким бурным выражением горя.

— Я узнал его… Я узнал этот дом!.. — проговорил король Мур сквозь всхлипы. — Это бывшая охотничья хижина моего бедного папы, которого задрал медведь. Здесь папа испустил последний стон. С тех пор никто и никогда не ходил на это печальное место. Отчего же свет в окнах?

— Может, там лешие собрались? — предположил Петька.

— Как не стыдно верить в такую чепуху! — сказал король. — На свете нет ничего сверхъестественного, кроме волшебника Лабаза. Я слышу какие-то звуки… Там кричат, плачут и поют песни.

— Может, там разбойники? — сказал Петька.

— Это ближе к истине, — согласился Аркадиус.

— Никогда у нас не бывало разбойников, — возразил король.

— Времена меняются, — заметал Аркадиус. — Подкрадемся к окнам и заглянем!

Мы подобрались к домику и приникли носами к мутному, потрескавшемуся стеклу. Петька оказался прав — за столом сидели пятнадцать разбойников в черных плащах и черных масках. Они пировали и веселились. На столе перед ними лежал жареный баран, стояли бочонок с пивом и бутылки. Отрезав кусок мяса, разбойник втыкал свой ужасный кривой нож в столешницу. Потом он совал мясо в рот и запивал прямо из горлышка. Почти у всех из-под масок спускались на грудь длинные бороды. Нам стало страшно, а еще больше мы задрожали, когда услышали, что они говорят.

— Здорово мы расправились с этим босяцким войском! — сказал один разбойник, вытащив изо рта горлышко бутылки. — Теперь у Мура надолго пропадет охота завоевывать неведомые царства!

— Она бы у него и не появилась, — добавил другой разбойник. — Это новенький житель Петька разворошил в его груди королевские чувства. Я этому Петьке попал камнем прямо в грудь.

— Все хорошо, — сказал третий разбойник, длинный, тощий и без бороды. Он держался среди прочих как старший. — Но какой же негодник угодил камнем в голову начальника?.. Доктор сказал, что вряд ли он выживет, а работать определенно не сможет.

— Не волнуйся, Стропила! Найдут другого, не хуже, — сказал первый разбойник и опять сунул в рот горлышко бутылки.

Король Мур потряс Аркадиуса за плечо и спросил шепотом:

— Не понимаю, что за жители… Как думаешь, мудрый Аркадиус?

Аркадиус покачал головой и ответил:

— Есть много вещей на свете, ваше величество, которые непонятны даже мудрецам.

Я спросил короля:

— В настоящее королевство будем еще играть?

— А ну его в канаву, — выразился король Мур. — Нет у меня желания совершать подвиги. Знаешь, Аркадиус, я не считаю себя очень уж мудрым, но порой под мою золотую корону забредают ценные мысли.

— Какая же мысль сейчас забрела вам под корону? — поинтересовался мудрый Аркадиус.

— Кто ничего не выдумывает, того не бьют камнями! — сказал король самоуверенным тоном.

— Пожалуй, верно, — согласился Аркадиус. — Надо запомнить.

В эту секунду сильная жесткая рука зажала мне рот. На голову накинули черную тряпку. Я стал вырываться, но меня скрутили и подняли в воздух. Заскрипела дверь, и я понял, что меня внесли в дом, где пировали разбойники.

— Черт их сюда занес, — услышал я приглушенный голос. — Что теперь с ними прикажете делать?

Меня поставили на ноги и сдернули с головы тряпку. В глаза ударил резкий свет электрических фонарей. Разбойники сидели за столом и смотрели на нас четверых, стоявших рядком у двери. Глаза их сверкали из-под черных масок.

— Как не стыдно, — сказал длинный и безбородый разбойник, которого называли Стропилой. — Такие почтенные жители, с королем во главе, и заглядываете в окна.

— Простите, пожалуйста, — сказал Петька. — Мы больше не будем.

— Простить? Ха! — сказал Стропила. — У нас такое преступление не прощается.

Аркадиус высказался:

— Любопытство — это, конечно, свинство, но не преступление.

— Вот за свинство мы и предадим вас жестокой казни! — сказал Стропила. — Через… допустим, повешение.

— Кикимор, волоки сюда веревку! — скомандовал он коренастому и очень бородатому разбойнику.

— Разбойнички, милые, опомнитесь! — сказал король Мур. — Все-таки надо считаться с тем, что я единственный король на всю Мурлындию. Если вы меня предадите казни через повешение, страна осиротеет.

— По-вашему, мы, значит, разбойники? — спросил Стропила.

Между тем Кикимор принес толстую длинную веревку.

— А кто же? Я много слышал про разбойников от своего бедного папы, которого медведь задрал на этом самом месте, — сказал король Мур. — Бывало, что короли попадались к ним в лапы, но никогда они королей не убивали.

Разбойники брали за них выкуп.

— В этом есть резон… — задумался Стропила. — Только какой с тебя, голодранца коронованного, возьмешь выкуп?

— Корону с него снять, — подсказал Петька. — Она золотая!

— Тоже мне сокровище! — скривился Стропила. — Я предпочитаю мягкие шляпы.

— Крепко сказано: мягкие шляпы! — повторил бородатый Кикимор.

— Мы очень жестокие разбойники, — сказал Стропила. — Пожалуй, мы вас все-таки повесим. Вяжи их, Кикимор!

Свирепый Кикимор связал нас по рукам и по ногам. Петька рыдал. Аркадиус усиленно думал. Король Мур приготовился принять смерть с королевским достоинством и следил только за тем, чтобы не перекосилась на голове корона.

— Послушайте-ка, уважаемые разбойники, — сказал связанный Аркадиус ровным голосом, в котором не чувствовалось и признака боязни. — Я не знаю, в каких отношениях находитесь вы с Лабазом, и не собираюсь об этом задумываться…

Разбойники насторожились.

— Но я уверен, — продолжал Аркадиус, — что если вы нас вздернете, то огорчите волшебника. После этого от вашей шайки останутся только клочья бороды Кикимора!

Разбойники засунули ножи за пояса, стали в кружок и посовещались. Потом Стропила подошел к нам и сказал:

— Времени на вас нету. И так зачахнете от голода!

Опрокидывая лавки, разбойники вышли из дома, а мы остались, связанные, на полу. Петька перестал рыдать и облизнулся:

— Сколько еды оставили! Надо скорей развязываться!

Но свирепый Кикимор затянул нас такими узлами, которые не поддавались даже крепким Петькиным зубам.

— Лучше уж сразу быть повешенным, чем медленно чахнуть от голода, — сказал Петька, всхлипывая.

— Не наводи уныния, — сказал Аркадиус и пополз к двери.

Он стал тереть веревку, связывавшую руки, о край доски.

— Нет пределов твоей мудрости, Аркадиус! — сказал король.

Примерно через полчаса работы веревка перетерлась. Аркадиус смахнул со лба капли пота, вынул из моего кармана знаменитый нож и освободил нас от пут. Первым делом мы наелись. В бутылках разбойники, правда, ничего не оставили, но конфет, мяса, печенья и яблок было вполне достаточно.

— Хорошо едят разбойнички! — позавидовал король Мур. — Не родись я королем, пошел бы к ним в шайку.

— От такой пищи и верблюд не откажется, — сказал Аркадиус.

За окном уже светало.

— Может, поиграем в разбойников? — предложил повеселевший от конфет Петька.

Король Мур бросил на него презрительный взгляд.

Подкрепившись разбойничьей пищей, мы поплелись домой через дремучий, пахнущий гнилью мурлындский лес. Вскоре мы уже были в Мудросельске.

— Будем жить тихо, мирно, в свое удовольствие, — повторял король Мур Семнадцатый. — Кто ничего не выдумывает, того не бьют камнями!

Тетрадь 8

Через три дня все забылось. Единственным напоминанием о Петькиной затее остался медный шлем на голове у Кирюхи (алебарду король у него отобрал, и я снова превратил ее в топор). Да еще Главный комендант Степан Кузьмич в ту ночь свалился с крыши, здорово стукнулся головой и теперь лежал в постели не поднимаясь. Говорил он с трудом и дышал тяжело. У меня появлялись сомнения, что не с крыши свалился Степан Кузьмич, но я не давал им воли…

— Кого же теперь назначить Главным комендантом? — беспокоился король Мур. — У нас дураков нет работать…

Жители продолжали заниматься мелкими делишками и развлекались по способности. А мне вдруг стало скучновато в Мурлындии. Хотелось что-то выдумать — радостное, как мир, который видишь, проснувшись ранним летним утром… Пусть даже за это побьют камнями.

Король, конечно, прогнал Петьку из дворца, нам пришлось перебраться к Митьке-папуасу. Лидка сказала:

— Мальчики, пора строить дом. Не жить же все время у Митьки!

Митька был радом и учил ежика ходить на задних лапах. Возражать он не стал, и мы поняли, что поднадоели…

— Пора, — без восторга согласился Петька. — Никуда не денешься. Предлагаю строить круглый, как у Митьки.

— А круглый дом трудно построить? — спросил я.

— Легче легкого! — сказал Митька, спрятал ежика в мешок и приступил к объяснению: — Начинаешь с того, что рисуешь на земле круг. Потом через каждые три шага забиваешь по колу. Потом натаскаешь длинных веток, сплетешь между кольями плетень, оставив в нем пять дырок: одну для двери и четыре для окон. А дальше — совсем пустяки: намесишь глины с травой и обмажешь стены. Поставишь сверху крышу. Как делать крышу, я потом расскажу. Боюсь, что сразу ты всего не запомнишь.

Ранним утром Лидка сказала:

— Ну, начинаем!

— Сперва искупаемся, — хотел оттянуть зло дело Петька.

— Я тебе не приказываю, — сказала Лидка, — но мы с Мишей одни построим дом и будем в нем жить. Тебя не пустим!

Если бы эти слова сказал я, Петька стал бы артачиться, но Лидку он слушался беспрекословно. Он нарисовал круг и насчитал в нем тридцать шагов.

— Значит, надо вырубить в лесу десять кольев, — сказал Петька.

— Не будем мелочными, — возразил я. — Забьем по колу через каждые два шага. Легче переплетать ветками, а во-вторых, ты же видишь, как Митькины стенки шатаются. В общем, ты как специалист по копанию выроешь пятнадцать ямок. А мы пойдем рубить колья.

— Опять мне самая тяжелая работа! — возмутился Петька. Всегда он считал доставшуюся ему работу самой тяжелой. — И я хочу рубить!

Мне надоело все время с ним спорить. Я попросил:

— Лида, скажи!

— Петя, так надо! — сказала она.

Петька покорно взял лопату, а мы пошли в лес. Срубали тонкие елочки и очищали стволики от сучьев. За три приема мы перенесли на поляну все колья. Тем временем Петька вырыл пятнадцать ямок, упарился и лег на траву отдыхать. Я вкопал колья в землю, но они шатались и вели себя подозрительно. Надеяться на их устойчивость было нельзя. Пораскинув мозгами, мы срубили пятнадцать жердей и приколотили их к верхним концам кольев. После этого наша конструкция стояла совершенно незыблемо. Зато прошел целый день, а руки и спины ныли, как после сдачи норм на значок БГТО. Едва хватило сил развести костер. Я спросил:

— У Митьки спим или здесь? Как-никак, у нас три одеяла.

— Крыша важнее, — сказал Петька. — От нее самое тепло.

— А я за то, чтобы спать в своем доме, — сказала Лидка.

— Предлагаю расчистить пол и натаскать травы, — поддержал я Лидку. — Обойдемся пока без крыши.

— Предупреждаю, ребята: дом это последнее, к чему я прилагаю руки! — сказал Петька. — Докончим его — и станем жить в свое удовольствие, без всякой работы!

С этим мы согласились. Кто же откажется жить в свое удовольствие? Поди сыщи такого дурака на свете…

Целых два дня мы ничем другим не занимались, а только носили из лесу длинные ветки и заплетали их между кольями. На второй день Петька стал тереть поясницу и грозить, что наплюет на нас и уйдет жить к Митьке-папуасу.

— Раз в жизни попал в страну, где все можно, а приходится с утра до ночи трудиться, вместо того чтобы развлекать себя легкими и приятными забавами, — стонал Петька. — Хочу, наконец, сесть посреди улицы и сыграть на гитаре «Во саду ли в огороде»!

Но чувство еще удерживало его. Петька был влюблен в Лидку до неприличия. Он покорялся ей во всем.

— Мы должны достроить дом и жить по-человечески, — повторяла Лидка. — Ведь мы не какие-нибудь жители…

Плетень наконец соорудили. Но прежняя работа показалась нам детской забавой, когда начали месить глину и обмазывать стены. Тяжело вспоминать, какие мы были грязные, измотанные и злые.

И Петька не выдержал: он швырнул лопату, плюнул и пошел разыскивать Митьку-папуаса. Когда мы, проработав день, легли без ужина спать, я услышал, что Лидка плачет.

— Ты чего это?

Она ревела и не отвечала. Мне стало жалко Лидку. Работала она наравне с нами — значит, уставала больше. Как-никак, она слабее нас, мальчишек. А тут Петька устроил предательство… Я подвинулся ближе к Лидке, погладил ее по голове и сказал:

— Ну, не рыдай, Лидочка. Вернется твой Петька, никуда он не денется. Неужели он нас на Митьку променяет? Он же наш парень!

— Я понимаю, что в Мурлындии все можно, — сказала она, всхлипывая. — Только ведь нигде нельзя бросать товарищей!

Она опять заревела. Я гладил ее по голове и говорил:

— Лидочка, милая, не плачь, пожалуйста. Никто тебя не бросил, просто Петя устал и пошел отдохнуть. Ведь он не очень сильный. Помнишь, он хотел тебя понести и уронил? Ему надо прощать.

Лидка перестала рыдать и спросила:

— А почему ты меня тогда не понес, если ты очень сильный?

Я удивился такому нахальству и сказал:

— Не хотелось. С чего бы это я тебя носил?

— Не хотелось, так перестань гладить меня по голове. Слышишь?

Реветь она кончила, спать не мешает. Я отодвинулся, пожелал ей спокойной ночи, ответа не дождался и заснул.

Утром вернулся Петька. Он был какой-то пришибленный, вилял спиной и глядел в сторону. Он принес нам от Митьки лепешку и жареную сороку.

— Это не сорока, а рябчик! — клялся Петька.

Мы давно уже не собирали муравьев, а только строили дом. Продукты наши кончились. Пришлось поверить Петьке и съесть птицу.

Петька очень стыдился. Он набросился на работу, как на блюдо с клубникой. В тот день благодаря его усердию мы закончили обмазывать стены. На радостях разожгли костер и плясали вокруг него, как дикари, вернувшиеся с удачной охоты. Прекрасный дом, построенный нашими руками, стоял на месте, которое недавно было пустой поляной! Честное слово, он получился как настоящий!

Еще два дня провозились с крышей и перегородкой, потому что решили устроить в доме две комнаты: одну нам с Петькой, другую — Лидке. Стены вскоре просохли. Я сходил проведать Степана Кузьмича, а заодно попросил у него голубой краски.

— Возьми за шкафом, — сказал Степан Кузьмич слабым голосом и долго смотрел на меня внимательными глазами.

Наш домик стал голубым, как небо. Крышу мы покрыли свежей травой. Дверь я сколотил из коричневых еловых стволиков.

— Чего-то не хватает… — сказала Лидка. — Нет выдумки. Дом как дом. Ничего оригинального. Может, нарисовать что-нибудь на стенах, как у Митьки?

Митькины стены были разрисованы разными невозможными в природе зверями. Самым обыкновенным был крокодил с крыльями…

— Выдумаем что-нибудь свое! — сказал Петька и пошел думать.

Через некоторое время он притащил кусок белой жести. Петька вырезал из жести жуткую рыбу с длинным хвостом и насадил ее на палку так, чтобы она могла свободно вращаться. Получился флюгер. Он установил его на крыше, и с флюгером дом приобрел, наконец, законченный вид. Петька спросил:

— Ну, как теперь?

— Это почти оригинально, — сказала Лидка.

Петька отошел, почесывая затылок: гадал, похвалила его Лидка или нет…

На следующее утро, едва взошло солнце, нас разбудил Митька.

— Поздравляю с новосельем! — кричал папуас. — Видите, как пригодились мои мудрые советы! А что это за селедка торчит у вас на крыше?

— Флюгер, — сказал Петька.

— Как-как?

— Штука, которая показывает направление ветра, — объяснил Петька. — Понимаешь, ветер дует, и…

Разобравшись в назначении мудрого прибора, Митька ахнул:

— Неужели сам придумал?!

— Конечно, сам! — соврал Петька. — Ты, что ли, мне помогал? Притащи-ка лепешку по этому случаю. А то у нас ничего нет.

— Что — лепешку! — закричал Митька. — Да за такую выдумку я тебе сейчас пирога с вареньем достану!

Он бросил наземь свой мешок для поганок, подхватил под мышку ученого ежика и помчался.

Мы помылись, прибрали постели, вскипятили воды на костре. Митька-папуас все не возвращался. Мы почти перестали надеяться на пирог с вареньем.

— Голодно, — вздохнула Лидка. — Еще чуть-чуть подождем да пойдем собирать муравьев. Хоть завтра получим поесть…

Лидка села на камень, пристроила зеркальце и стала расчесывать волосья. Петька лег на спину и от переутомления задремал. Я принялся мастерить стул из обломков стройматериала.

Я первый заметил, что вдали показалась процессия. Впереди шла лошадь и тащила телегу. На лошади восседал король Мур Семнадцатый, а в телеге ехала его королева Дылда.

Сзади двигались пешие жители: доктор Клизман, Митька с ученым ежиком на плече, зампотех Федя с патефоном и охотник Евтихий. Замыкал шествие сторож Кирюха в оранжевом мундире с эполетами и медном шлеме.

Я отставил недоделанный стул и толкнул Петьку:

— Кончай храпеть, к нам гости!

— Ой, я так и не успела причесаться! — воскликнула Лидка таким голосом, будто случилось непоправимое горе. — Как же принимать гостей в таком виде?!

Король Мур ловко спрыгнул с лошади, подошел к нам и сказал:

— Что же вы не пригласили нас на новоселье? Нас все приглашают.

— Простите, ваше величество, — сказал я смущенно. — У нас угощения нет. И мебели нет, сесть не на что.

— Нашел беду! — сказала с телеги королева Дылда. — На травке даже приятнее сидеть, чем на мебели. И насчет угощения не беспокойся. Мы всегда в гости со своим угощением приезжаем. Эй, Федя! — крикнула она зампотеху. — Снимай с телеги угощение! Ставь самовар!

Федя положил патефон на траву, взял с телеги узел и отнес к нашему костру. Митька приволок самовар. Королева сошла с телеги, и лошадь отправилась в поле пастись.

Петька обнюхал королевин узел и нахально развязал его. Он потер руки, подмигнул правым глазом и заявил:

— Что хотим, то и делаем! На то она и Мурлындия!

Он ухватил бублик и сунул в рот. Я не успел дать ему за это по шее, потому что король Мур попросил меня показать дом. Я показал весь дом изнутри и снаружи. Гости похвалили.

А Лидка, которой не давал покоя вопрос о клопах, спросила:

— Доктор, ну откройте вашу тайну! Зачем вы заказываете Митьке клопомор? Я сколько уже дней живу в Мурляндии, а меня еще ни одна букашка не укусила.

Доктор смутился и попытался увильнуть от Прямого ответа:

— Наверное, ты для букашек невкусная.

— Ну, серьезно! — взмолилась любопытная Лидка.

— Подойди поближе, — доктор поманил Лидку пальцем. — Скажу тебе по секрету, только Митьке не передавай.

Я прислушался. А Петька уже жевал пятый бублик, и ему было все равно.

— Я клопомор в яму выливаю и землей закапываю! — сказал доктор.

— А зачем? — удивилась Лидка.

— Из соображений санитарии и гигиены, — объяснил доктор. — Чтобы Митька очищал леса от поганок и жители не травились ядовитыми грибами. Теперь в лесу редко поганку встретишь. Чуть она вырастет, Митька ее сразу срывает. А если бы я его просто так, по-дружески попросил поганки рвать, он не нашел бы в этом ничего оригинального и не стал бы.

— Это очень мудро! — сказала Лидка.

На щеках доктора выступил румянец. Наверное, от удовольствия.

Митька с Евтихием принесли воды и растопили самовар. Зампотех Федя наладил свой любимый патефон. Королева Дылда и Лидка разостлали на траве тряпочку и красиво расставили привезенное угощение.

— Вот это я понимаю! — приговаривал Петька. — Это настоящая жизнь! Да здравствует Мурлындия, страна мудрецов!

— Ах, какая я растяпа! — воскликнула королева Дылда. — Хотела взять бублики и забыла! Как жалко…

— Это Петька слопал бублики! — выдала Лидка. Она все еще не простила Петьке, что он тогда ушел. — Петька у нас обжора!

Но королева не рассердилась, а обрадовалась:

— Вот и прекрасно! А то я думала, что забыла… Ваше величество, опять ты снял корону! — крикнула она своему королю, который забавлялся с ученым ежиком. — И садитесь к скатерти, уже готово!

Петька столько лопал, что живот его раздувался прямо на глазах. Зампотех Федя играл нам на патефоне веселую музыку. Евтихий, наевшись пирогов с вареньем, натянул свой лук и подстрелил сороку с первого раза. Мы тоже попробовали, но наших стрел сороки даже не заметили. Подстреленную птицу Митька выпросил себе и отнес домой, благо было недалеко. Лидка задумалась и спросила у доктора:

— Доктор, а сорок можно кушать? От них не отравишься?

— Можно, — сказал доктор. — Сороки не вредные, а только противные. Если не знаешь, что это сорока, так и совсем хорошо.

Мы плясали под патефон, качались на качелях, пели песни и играли в чехарду. Я еще никогда в жизни не прыгал на спину королю. А теперь вот пришлось… Повеселились мы хорошо, от всей души. К вечеру разошлись, договорившись пойти завтра на сорочью охоту.

Ложась спать, я думал, когда же мы наловим желтых муравьев, когда пойдем в пещеру и почему Петька никак не попросит у волшебника гитару? Да, в стране, где можно делать все что хочешь, вдруг появляется столько забот, что гитару попросить некогда…

Тетрадь 9

Так мы и не ходили собирать муравьев. Кормились мы то у королевы на кухне, то по старой привычке у Митьки-папуаса. Евтихий обеспечил нас луками и стрелами. В первую охоту мы убили двенадцать сорок. Даже Лидка одну подстрелила. Битую птицу Евтихий развешивал на ограде королевского двора. Чем больше сорок висело на ограде, тем лучше становилось настроение у короля Мура Семнадцатого.

— Никакого неведомого царства не надо! — восклицал король, поднимая застреленную сороку. — Делал бы Евтихий достаточно стрел, да варила бы моя королева побольше компоту!

Однажды Лидка упросила нас оставить оружие дома и пойти в лес за ягодами. Пройдя лес насквозь, мы вышли на берег моря в таком месте, где еще ни разу не были. В маленькой бухточке покачивался на волнах парусный кораблик. Паруса его были спущены и привязаны к мачте, черный якорь лежал на песке. Около него сидели на корточках капитан Прунамель и два жителя в трусиках. Они дулись в карты и заметили нас, когда мы подошли совсем близко.

— Полундра! — сказал капитан. — Его величество со свитой, ту те ранги матуй!

Король пожал ему руку и сказал:

— Знаешь, любезный, я не считаю себя очень уж мудрым, но именно в эту минуту под мою золотую корону забрела ценная мысль.

— Поздравляю, ваше величество! — торжественно произнес капитан Прунамель. — Вы мне расскажете, что это за мысль, или предпочтете сохранить ее в тайне?

— Расскажу, любезный. Зачем же таить ценные мысли!.. Твой «Диоген» в порядке?

— Всегда готов выйти в море! — доложил капитан Прунамель.

— Тогда попроси матросов поставить паруса. Прокатимся на остров Высшей Мудрости, — сказал король Мур. — Давно я там не бывал.

— Матросы! Карты бросить, якорь на палубу тащить, паруса ставить! — скомандовал капитан Прунамель басом.

Матросы побежали исполнять приказание, а доктор сказал нам:

— Поведаю! Король почти никого не возил на остров Высшей Мудрости. Я сам был там только раз, очень давно.

В подтверждение этих слов король сказал Митьке-папуасу:

— А ты не вострись, не вострись со своим ежиком. Тебя не возьму. Иди собирать поганки, любезный!

Митьке пришлось пойти прочь.

Матросы поставили паруса, отпихнулись от берега шестами, и «Диоген» поплыл к острову, который темным пятнышком виднелся на самом горизонте. Король сел на палубу, подставил солнцу печальное лицо и закрыл глаза.

— Мало того, что в Мурлындии можно делать все, что хочешь, — говорил Петька восхищенным голосом. — Здесь еще преподносят сюрпризы в виде морской прогулки на парусном корабле! В какой еще стране возможно такое счастье?! Капитан, — сказал он нахально, — я хочу постоять за штурвалом!

— Весьма сожалею, — ответил капитан Прунамель, — но штурвал у меня только один. Я сам хочу за ним стоять.

Петькин номер не прошел.

— Ладно, — сказал он. — В другой раз, когда вам расхочется.

— Скажите, доктор, — спросил я, — а что это за остров такой? Почему «Высшей Мудрости»? Там жители мудрее, чем в Мурлындии?

Доктор ответил с глубоким почтением:

— Там не жители. Там проживают высшие мудрецы! Да такие мудрецы, каких и в древней Греции не водилось.

На острове образ жизни, к которому мы стремимся, доведен до идеала. Там живет сам Главный мудрец! — доктор прищурился и поднял указательный палец.

Остров оказался небольшим и лесистым. Между морем и лесом тянулась узенькая песчаная полоска. На песке неподвижно лежали высшие мудрецы — бородатые, нечесаные и совсем не одетые. Даже набедренная тряпочка была не у каждого. Когда «Диоген» ткнулся носом в берег, они приподняли головы, взглянули и снова позакрывали равнодушные глаза. Тишина, стоявшая на острове, поразила меня.

Доктор угадал мои мысли и сказал:

— Только неразвитые дикари толпой сбегаются к каждой посудине, которая причаливает к берегу. Мудрец не выходит из состояния покоя при таком незначительном в мировых масштабах событии.

— Они совсем ничего не делают? — поинтересовался Петька.

— Ловят рыбу, собирают ягоды, грибы, желтых муравьев, — сказал доктор. — Каждый вечер три мудреца приезжают на материк, оставляют в Лабазе муравьев и забирают пищу. Потом едут обратно.

— А дома они строят? — спросила Лидка.

Доктор покачал головой:

— Это не соответствует правилам высшей мудрости.

— Знал бы я, что в Мурлындии есть такой остров, так сразу бы сюда поехал, — заявил Петька. — Не пришлось бы с вашим домом уродоваться. До сих пор спина гудит!

Петька мне до смерти надоел со своим отвращением ко всякой работе. Я сказал ему вполне серьезно:

— Можешь оставаться. Никто тебя назад не тянет.

— Лидочка, останемся на острове? — ухватился за мысль Петька.

Лидка отказалась:

— Я не могу на улице жить. Уж я такая… немудрая.

Петька вздохнул и прекратил разговор. Чувство к Лидке пока еще поддерживало в нем энергию жизни.

Капитан Прунамель проверил, хорошо ли матросы закрепили канат, потом посмотрел на высших мудрецов и сказал укоризненно:

— Король приехал, а им хоть бы хны, ту те ранги матуй!

Некоторые бородатые пооткрывали по одному глазу, но большинство даже не шелохнулось. Только один потрудился раскрыть рот.

— Какая ему, дураку, охота была через море тащиться?

— От дурака слышу! — обиделся король Мур.

— Не расстраивайтесь, ваше величество, — сказал капитан Прунамель. — Он мудрец, блоха ему в бороду! Что с него требовать?

— Мог бы — вести себя повежливее… — проворчал король. — Итак, любезные спутники, поедем к Главному мудрецу. Послушаем его мудрые речи. Поучимся высшей мудрости жизни.

— Не пойду! — отказался Петька. — Я и без речей вижу, в чем высшая мудрость жизни!

Он бухнулся на песок и подставил живот солнечным лучам.

Мы впятером пошли на холм, где проживал Главный мудрец. Глубочайшая тишина стояла на острове. Иногда начинала чирикать птичка, но тут же смолкала, испугавшись собственного голоса. Мы видели по дороге два жиденьких шалашика, а больше никаких следов человеческого обитания не встретили.

Главный мудрец, долговязый, бородатый и давно не чесанный, лежал в маленькой, совсем открытой пещерке на тощей подстилке из сушеных водорослей. Он положил руки под голову и внимательно смотрел, как в паутине над ним паук душит муху. Мы прекратили разговоры, подошли к пещере на цыпочках и почтительно замерли. Король Мур снял корону, протер рукавом, водрузил на голову и сказал:

— Привет тебе от жителей Мурлындии, Главный мудрец. Как ты здесь на острове поживаешь?

— Помаленьку, — откликнулся Главный. — Лежу, мыслю. Поучаю. А вы как? Продолжаете пасти лошадей, строить дома и варить компот?

Король Мур смутился и стал оправдываться:

— Лошадей уже не пасем! Лошади сами пасутся, прямо в упряжке. А дома строим… Такие уж у нас жители — любят иметь над головой крышу. Новенькие пришли, так сперва обходились, а потом все равно смалодушничали. Построили себе жилище…

Вопрос о компоте король оставил без ответа.

— Некому с вами заняться, внушить правила, убедить, — покачал готовой Главный мудрец. — Обременяете вы себя имуществом, домами, привычками… Это сковывает разум, отвлекает вас от углубления во внутренний мир. Житель, имеющий дом и обожающий сладкий компот, никогда не постигнет высшей мудрости жизни.

— А в чем высшая мудрость? — спросила любопытная Лидка.

— В равнодушии и пренебрежении, — быстро ответил Главный. — Ничего не люби, ничего не храни, ни к чему не привязывайся. Не имей потребностей. Не имей желаний.

Углубляйся в свой внутренний мир и совершенствуй духовный облик. Ты любишь есть вкусную пищу…

— Люблю, — призналась Лидка. — А как вы догадались?

— Это заметно, — подмигнул Главный. — Когда ты не имеешь такой пищи, тело начинает страдать, угнетая дух.

— Бывает, — вздохнула Лидка.

— Ты не можешь думать о высоких материях, а думаешь только о том, где добыть вкусную пищу. Хорошо ли это? — спросил Главный.

— Наверное, нехорошо, — потупила Лидка глаза. — А что делать?

— Научись удовлетворять аппетит ягодами, рыбой, пресной лепешкой и водой из ручья. Тебе не придется страдать и прилагать усилия. Ты будешь приносить в пещеру полные горсти желтых муравьев и просить только муки и ситчику на юбку. Удовлетворившись этим, ты будешь проникать во внутренний мир души и совершенствовать его.

Ясно?

— Ясно, — горестно вздохнула Лидка. — Только это очень трудно. Я так не смогу.

— О, если бы это было легко! — с печалью в голосе сказал Главный мудрец. — И откуда в нас это скверное стремление слопать побольше, понастроить клетушек и натянуть на свое тело уродливые швейные изделия? Как легко было бы нам, не будь у нас потребностей. Некоторые жители даже сапога просят у волшебника. Разве это порядок?

— Конечно, непорядок! — поддержал доктор. — Ходить босиком гигиеничнее. Только надо перед сном мыть ноги.

— И медицинская наука подтверждает! — обрадовался Главный. — Поглядите на моих высших мудрецов: ничего не строим, ничего на себе не носим, не имеем потребностей. В результате — что? Мы делаем что хотим и живем в свое полное удовольствие, счастливо и мирно.

Мне не понравились рассуждения косматого философа. Было в них что-то противное человеческой природе. Я сказал ему:

— Не счастливо вы живете, а скучно. Где же счастье? Питаетесь вы плохо, ходите не одетые, с волосатыми ногами. Спите на траве и книг не читаете. Даже не знаете, что такое радио. Только и делаете, что углубляетесь в мир своей души. А ведь существует другой мир, поинтереснее, чем у вас в душе.

— Прыткий ты малый, — улыбнулся Главный, — но неразвитый. Мыслишь трафаретно. Не можешь понять, что углубление в мир своей души является источником невообразимых духовных наслаждений. Вот ты кино видал? Вроде бы что это? Игра света на белой простыне, ничего ощутимого руками. Но какую бурю переживаний вызывает в душе эта игра света!.. А ты говоришь об удовлетворении потребностей тела! Вот в чем разница: ты — организм, а я — одухотворенная личность. Удовлетворять потребности тела для меня гадость и мучение. Фи!

Любопытная Лидка спросила довольно резонно:

— А откуда вы знаете, что это гадость и мучение?

— Раз говорю, значит, знаю. Может, еще получше твоего!

— Если и знаете, то понаслышке, — поддержал я Лидку. — Вы ни разу в жизни на нормальной кровати не спали, штанов не надевали, бороды не побрили, книжки не прочли и едите из какой-то глиняной миски, да еще и побитой! Что вы можете после этого знать?

— Ах, так?! — рассердился Главный мудрец. — Этот недоросток смеет обвинять меня в незнании! Ну, так сейчас ты увидишь, откуда я знаю!

Он вскочил на ноги, пригладил гриву, стряхнул с себя травинки и толкнул камень в стене. Камень со скрежетом повернулся. Открылся вход в помещение.

— Только вытирайте ноги! — предупредил Главный.

Мы прошли в просторную, хорошо обставленную комнату. Я остолбенел. Ничего не понимая, я глядел на шкаф, полный книг в ярких обложках, письменный стол, широкий мягкий диван, удобные кресла и буфет с хрустальной посудой, на красивой тумбочке стоял пятидиапазонный приемник «Фестиваль». Пол был устлан пушистым ковром, а на стенах висели со вкусом подобранные эстампы…

— Глядите и удивляйтесь, я разрешаю! — сказал Главный мудрец. — Но пусть будет стыдно тому, кто подумает, что вся эта рухлядь служит для удовлетворения моих потребностей! Порой я захожу в это помещение и сравниваю, что мудрее: удовлетворять низменные потребности тела, или высокие интересы души? Сравнение выходит в пользу второго… Возьмите по апельсинчику! — предложил нам Главный и сам схватил из вазы большой рыжий апельсин.

Мы не отстали. Король Мур прихватил один апельсинчик в карман для королевы Дылды, как он объяснил нахмурившемуся Главному.

В глубине комнаты раскрылась незаметная дверь. Зашла женщина в платочке и спросила:

— Что, Арчибальдыч, обед подавать или как?

— Подавай, Францевна, — сказал Главный мудрец. — Хоть я и не желаю, но надо сделать гостям приятное. Да вынеси мне пижаму. Все-таки здесь не пещера.

За обедом, уписывая тушеное мясо, приодетый в золотистую пижаму Главный мудрец проповедовал закон высшей мудрости:

— Истина познается на опыте, путем сравнения, в борьбе двух основных начал: низменного телесного и благородного духовного. Поев жирной баранины, я убеждаюсь в том, что набитый желудок отрицательно влияет на способность мыслить. Стены, оклеенные голубыми обоями, отгораживают меня от мира, превращают жизнь в тягостное заточение. Когда я ложусь на мягкий диван, тело блаженствует, но дух замирает в сонном отупении. Хорошо ли это?

Мы молчали, не в силах решить.

— Это отвратительно! — решил за нас Главный. — И я встаю с дивана, иду в пещеру, проникаюсь счастьем полноценной жизни и учу жителей высшей мудрости. Теперь, Миша, ты понял, что я все испытал, знание далось мне не понаслышке, а тяжелым трудом и напряжением всех моральных сил?!

Я проникся глубоким уважением к Главному мудрецу. Нет, он не досужие выдумки проповедует, сам все испытал, все проверил!.. Значит, мы и в самом деле такие тупые, неразвитые и ужасно немудрые… Закосневшая в неразвитости Лидка толкнула меня в бок:

— Знал бы Петя, какой здесь пир идет!

Мне стало противно, что она ничего не поняла и не почувствовала, думает только о мясе и апельсинах. Разве в них счастье?..

Когда допили компот и сели на мягкий диван, который так и звал, чтобы забраться с ногами, Главный мудрец сказал:

— Идея группирует жителей и становится позвоночным хребтом порядка… Вот только в шахматы поиграть не с кем при таком порядке. Доктор, вы не любитель?

— Я все больше в камешки с жителями играю, — сказал доктор.

— Я умею. Давайте сыграем, — предложил я Главному.

В прошлом году я играл в школьном турнире, обыграл многих и заработал пятую категорию. Я надеялся проиграть Главному не слишком быстро. Ему по жребию вышли черные.

После первых же ходов я понял, что в теории дебютов он слаб, но вообще соображает прилично. Лидка болела за меня, а доктор за Главного. Король сперва бродил по комнате, с печальным выражением на лице разглядывал эстампы и ковырял обои. Но вскоре и он заинтересовался, для чего мы переставляем по квадратикам фигуры и какое нам от этого удовольствие. К концу партии Мур навалился животом на мои плечи и хрипло дышал в затылок. Партия сводилась на ничью, но Главный в одном месте прохлопал, и я провел пешку в ферзи. Конечно, он сдался. Сыграли еще, и белыми Главный выиграл. Я потерял бдительность и по-глупому пожертвовал коня. Сыграли контровую. Я играл осторожнее и выиграл. Потом выиграл Главный. Мы устали, сложили фигуры и согласились, что равны по силам.

Главный мудрец сказал мне:

— Оставайся у меня на острове. Под елкой жить не будешь, комнату тебе устрою не хуже этой. Только чтобы мудрецы мои не пронюхали, а то пойдут разговоры, брожение умов… Давай, а?

Отвечать отказом на такое радушное предложение было неудобно. Я замялся, стал что-то бормотать, но выручил король Мур:

— Миша мне самому пригодится! Откровенно говоря, в стране мудрецов не так уж много мудрых жителей…

Главный мудрец только усмехнулся.

— Он качели изобрел! — сказал король.

— Поменьше бы вы там изобретали, — буркнул Главный. — Впрочем, качели — это невредно. Миша, если захочешь, переезжай ко мне!

— Спасибо, подумаю, — сказал я.

Главный снял пижаму, растрепал бороду, натыкал в нее сучков и пошел провожать нас до берега. Солнце садилось. Косматые мудрецы вооружились удочками и разложили костры. Капитан Прунамель и матросы резались в карты. Петька лежал на старом месте пузом кверху. Когда я пихнул его ногой, Петька спросил:

— Ну, понял, в чем высшая мудрость жизни?

Я не мог ему ответить. В голове все перемешалось.

Матросы отвязали канат. Паруса наполнились свежим морским ветром. «Диоген» резво поплыл обратно в Мурлындию.

На песчаном берегу острова Высшей Мудрости стоял Главный мудрец и махал нам рукой… Может, ему тоже хотелось куда-нибудь съездить, да мешали дела.

Тетрадь 10

Несколько дней я ходил совершенно растерянный, сочинял безумные планы, пытался даже уговорить Петьку с Лидкой бросить дом и уйти жить к морю. Мы один раз попробовали, замерзли и на следующую ночь пришли спать под крышу. Слова Главного мудреца не давали мне покоя. В самом деле, какая же это свобода, если над собой ты не властен? Тебе и поесть хочется повкуснее, и надеть на себя что покрасивее, и поиграть в интересную игру, и сделать что-нибудь, чтобы люди удивились и похвалили тебя… От всех этих желаний ты целиком зависишь, им подчинена твоя воля, они заставляют беспокоиться, трудиться, искать… А вдруг если я освобожусь от этих приземленных потребностей, то смогу взлететь к звездам и свободно парить по пространствам вселенной?..

Надо было как-то отвлечься. Я стал делать кровать, Лидка ушла за ягодами, а Петьку Митька-папуас куда-то увел. Я сколачивал кровать, понемножку успокаивался и думал о том, что в домах у жителей нет печек и что с ними будет, когда наступят холода?

Работа не клеилась, топор выпадал из моих рук. Я воткнул его в чурбан и пошел навестить Степана Кузьмича.

Старик все еще не вставал с постели.

— Мне вот что не понятно, — сказал я, согрев самовар и налив по кружке чаю. — Сейчас лето, погода теплая, дожди редко идут. А наступит осень, потом зима. Что жители будут делать? Ведь у них дома ветерком насквозь продуваются, печек нет, одежда легкая и вся в дырах. Замерзнут небось жители?

Степан Кузьмич покачал головой и сказал:

— Жители на зиму спать ложатся, наподобие медведей. Закапываются в сено и засыпают. Спят таким образом до самой весны, когда солнышко сызнова тепло греть начнет и желтые муравьи из муравейников повылезут. Жители просыпаются, отощав, налавливают муравьев и бегут в Лабаз.

— Не может такого быть! — воскликнул я в удивлении.

— Именно так, — сказал Степан Кузьмич. — Сейчас август кончается. Месяц-полтора жители побегают, попляшут, а там станут к зиме готовиться, сено в дома носить. В ноябре никого уже не встретишь на улице.

— И вы… спать будете? — спросил я, сомневаясь.

— Где-нибудь и я спать буду, — сказал Степан Кузьмич с тяжелым вздохом. — Что-то худо мне Миша…

Зашел Федя, зампотех, и кинул на меня подозрительный взгляд.

— Вот ты где, — сказал Федя. — А я ищу!

— Зачем?

— Король завет. Что ты там еще придумал?

— Пока ничего не придумал, — сказал я.

— Если придумаешь, помни наш уговор! — сказал Федя и ушел.

— Сходить к нему, что ли…

Ведь в Мурлындии король существует для формы, просьбы его не обязательны, каждый волен поступать, как ему заблагорассудится.

— Сходи, — сказал Степан Кузьмич. — У меня будет поручение личного характера… Передай Муру, что здоровьишко мое очень уж плохо. Пора назначить нового Главного коменданта. Эти хлопоты уже не по мне. Пусть доктора поставит или Федю. Они в курсе дела, что и как. Могут исполнять должность.

— Хорошо, передам, — сказал я. — Только вы не унывайте, Степан Кузьмич. Выздоравливайте скорее.

Король Мур сидел в печальной позе, сунув ногу под кресло и вытянув вперед другую. Волосы его растрепались, а золотая корона валялась на полу самым непристойным образом. Я поднял корону, положил на столик и спросил:

— Что с вами, ваше величество? Не случилось ли несчастья?

— Всю ночь заснуть не мог, — пожаловался король. — Шахматы мне вспомнились. До утра рассказывал королеве, какая это мудрая игра. Миша, научи меня трать в шахматы!

Я развел руками:

— Как же можно научить, если шахмат нету?

— Ты их сделай! Долго ли умеючи? Скажи, что для этого нужно, — я велю зампотеху добыть материалы и инструмент.

— Ладно, ваше величество, — согласился я. — Мне самому интересно. Предоставьте мне квадратную доску, длинный брусок и две краски: черную и желтую. Остальное есть.

Вскоре Федя принес мне краски, доску и брусок. Вид у зампотеха был расстроенный.

— Что за новую потеху придумал? — спросил Федя.

— Шахматы. Это не я придумал — король сам попросил.

— А для чего они, эти… шахматы? — спросил Федя.

— Игра такая, — объяснил я. — Индийского происхождения.

— Ах, индийского! — сказал Федя. — Ну, тогда делай шахматы.

Зампотех немного посмотрел, как я режу деревяшки, но скоро ему надоело, и он пошел прочь.

Фигуры я мастерил часа четыре. Потом час чертил на доске клетки и красил. Пришел сонный часовой Кирюха и начал ругаться:

— Одна с тобой морока и трепка нервов. То на новоселье к тебе иди, то посылают… Скоро ты эти пешки королю представишь? Он мается, места не находит. Весь компот еще горячим выпил!

— Через полчаса принесу, — заверил я Кирюху. — А компот пусть королева другой сварит и поставит в ведро с водой, чтоб остыл.

— А ты и в самом деле мудрый малый, — похвалил меня Кирюха.

Он зевнул и поплелся обратно в будку. А я подождал часок, пока подсохла краска, и понес шахматы во дворец.

Мур довольно быстро запомнил, какая фигура как ходит. Только с конем долго путал, ему казалось странным, что конь ходит углом. Король недоверчиво спрашивал, не ошибаюсь ли я. А все остальное, даже рокировки, он понял сразу.

Пришла королева Дылда и сказала, что пора обедать.

Мур пробовал от нее отмахнуться, но Дылда надвинула ему на лоб корону, приподняла за ухо и повела на кухню. Мы вкусно пообедали и пили компот, который она по моему совету сварила снова и остудила в ведре с водой. Я спросил королеву:

— Помните, ваше величество, вы обещали мне рассказать, почему вы муравьев не ловите, а все имеете от Лабаза?

— Можно рассказать, — кивнула королева. — Мы с Муром напоминаем жителям, чтобы они не тратили сил на другие занятия, а только пользовались волшебной пещерой и благодарили волшебника. У иного жителя порой появляется склонность к какой-нибудь работе. Зачем это нужно, когда в Мурлындии есть волшебная пещера?

— Теперь понятно, — сказал я.

— Главный комендант тоже не ловит муравьев, — добавил король. — И доктор. И зампотех Федя. И наш сторож Кирюха. И капитан.

— И Митька, — напомнил я. — Его доктор питает.

— Митька — это досадное исключение, — определил нашего друга король Мур. — И почему доктор за него, совершенно непонятно.

— Ваше величество, у меня к вам поручение от Главного коменданта. Степан Кузьмич просил передать, что со здоровьем у него плохо. Надо бы назначить другого, — сказал я королю.

— Кого же я назначу… — задумался король Мур. — Дураков нет работать. Каждый хочет делать, что ему нравится, а не по должности управляться.

— Можно доктора назначить, — сказал я.

— Нельзя доктора, — помотал головой король Мур. — Он у нас единственный в вопросах медпомощи разбирается. Ему работы хватает.

— А зампотеха Федю?

Король махнул рукой:

— Совсем необразованный! Только и умеет, что патефон крутить. А для того чтобы исполнять важнейшую в стране должность, надо хоть до ста уметь считать.

— Так поищите такого, — сказал я. — Кто-нибудь в Мурлындии умеет до ста считать!

— Таких шустрых у нас, к счастью, мало… Даже не могу сейчас сообразить кого можно приспособить…

Король стал перечислять жителей и после каждого имени отрицательно мотал головой. Наконец, устав вспоминать, он сказал мне:

— Я подумаю на досуге. Завтра сообщу!

Я пошел домой. Там была только Лидка. Она вернулась из лесу, развела огонь и варила черничное варенье.

— Ты где пропадаешь? — спросила Лидка. — И кровать не кончил.

— Пришлось шахматы королю сделать, — сказал я. — Подарил ему и научил играть. Мур доволен, будто сто сорок подстрелил.

— А я варенье варю, — похвасталась Лидка. — Попробуй!

Она подала мне ложку. Я одобрил из вежливости.

Потом я доделал кровать и преподнес ее Лидке. От неожиданности она даже прослезилась. Лидка утащила кровать на свою половину и через некоторое время позвала меня:

— Миша, посмотри, как я устроила!

На кровати лежали матрас, подушка, простыня и одеяло — все как надо. Я попробовал прилечь. Мягко у нее получилось.

— Отлично, — сказал я Лидке. — Будешь спать, как бог!

— Как богиня, — поправила она с обычной своей скромностью.

Со двора раздался Петькин голос:

— Эй, жители! Где вы прячетесь?

Мы выбежали из дома. Петька был грязен, всклокочен, штаны в дырах, а рожа довольная и вымазанная Лидкиным вареньем.

— Зачем же ты один варенье лопал? — возмутилась Лидка.

— В Мурлындии все можно, — заявил Петька. — Да ты не пугайся. Я немножко.

— Ничего себе немножко, — сказала она, заглянув в котелок. — Ровно половину!

— А разве это много? — невинно спросил Петька.

— Бессовестный ты!

— Ну пусть бессовестный. Зато я сегодня прославился на всю Мурлындию. За мной толпы жителей ходили.

— А что ты придумал? — заинтересовалась Лидка.

Он одной рукой подбоченился, другую поднял над головой и произнес:

— Я пил носом воду!.. Поняли? То-то. Вся Мурлындия хлопала в ладоши и кричала громкое «ура». Некоторые завистливые жители тоже пробовали, но все захлебывались.

Один я не захлебывался!

— А это очень трудно? — спросила Лидка.

— Не просто, — важно ответил Петька. — Однако чего только не вытерпишь ради громкой славы и удовольствия окружающих жителей!

— Бездельник ты, Петька, — сказал я. — Ты бы ради удовольствия окружающих хоть стул сколотил, дурак этакий.

— Потише с дураками! — грозно рявкнул Петька. — Меня в Мурлындии все уважают. За дурака можешь получить!

— Уж не от тебя ли? — спросил я презрительно.

— От жителей! — сказал Петька. — Они теперь все за меня.

Я легонько пихнул его в лоб, и Петька сел на траву с глупым видом.

— Понял? — сказал я. — Так всегда будет, пока не исправишься. И никакие жители не помогут… Лидка, дай ему поесть. Одной водой сыт не будешь.

А ранним утром к нашей двери подбежал ученый Ежуня и забарабанил лапками.

— Это за мной! — сказал Петька, вскакивая с постели.

— Скорее, Петя! — крикнул со двора Митька-папуас.

Петька поддернул драные штаны и выскочил за дверь. Мы поднялись, умылись и хотели пить чай с вареньем. Лидка заглянула в котелок и перевернула его вверх донышком. Я посмотрел — пусто. Дно блестит, как начищенное. Мы ничего не сказали и стали пить пустой кипяток. Даже лепешки в тот день у нас не нашлось.

Вдруг глядим — едет в нашу сторону конный король Мур Семнадцатый. Мантия развевается, золотая корона сверкает и в правой руке скипетр. Мур осадил коня у самого костра и ловко спрыгнул.

— Добро пожаловать, ваше величество, — сказал я. — Что это вы при таком параде? Может, праздник в Мурлындии, а мы не знаем?

— Я приехал по важному государственному делу, — заявил король торжественным тоном. — А государственные дела полагается вершить при полном параде, в короне и со скипетром.

— Какое же у вас к нам дело, ваше величество?

Король Мур поправил корону, чтобы не набекрень, и произнес внушительно:

— Станьте по стойке «смирно», затаите дыхание и слушайте мои слова обнажив голову!

Я невольно подтянулся. Любопытная Лидка спросила:

— Мы и так без шапок, чего нам обнажать?

— Значит, ничего не надо обнажать, — разрешил король.

Он воздел скипетр и проговорил такие слова:

— Своим королевским указом от вчерашнего числа сего года я назначаю тебя, мудрый житель Миша, Главным комендантом Мурлындии, страны мудрецов. Кланяйся и говори «спасибо».

Я машинально произнес «спасибо» и присел на травку. Перед глазами плавали разноцветные пятна, голова кружилась. Вдруг показалось, что я по горло в воде. Я начал грести руками, будто плыву. Весь мир шатался и дрыгался передо мной. Вероятно, такое случается с мальчиками, которых на четырнадцатом году жизни внезапно производят в премьер-министры… Очухавшись, я взмолился:

— Ваше величество! Отмените свой указ от вчерашнего числа сего года! Не гожусь я на такую работу, мал еще, опыта нет! Какое же мне будет уважение от жителей? Засмеют, да и только!

— Не прибедняйся, не прибедняйся, — сказал король Мур. — Ума у тебя хватит на сто жителей. Да и какое жителям дело? Будем жить в свое удовольствие, ходить на охоту, играть в шахматы, кататься на «Диогене». Глупого Федьку я прогоню, а Лиду зампотехом назначу.

Лидка сразу и решительно отказалась:

— Не желаю исполнять обязанности!

— Обидно, — сказал король Мур. — Ну ладно, не в этом счастье. Иди, Миша, к Степану Кузьмичу и прими у него государственные дела.

— Увольте, ваше величество! — попросил я еще раз.

— За что ты меня обижаешь? — сказал король Мур. — Ну, прими дела, что тебе стоит? Потом зайдешь ко мне, в шахматы поиграем. Королева компоту наварит…

— Эх… — сказал я убитым голосом. — Зайду уж…

Обрадованный король вскочил на коня и помчался, колотя его скипетром по каурым бокам. Я сидел на травке и думал грустные думы. Лидка сказала:

— Мишенька, не надо расстраиваться. Все хорошо. Ты ведь не глупее других. Может, даже умнее.

— Нет, Лидуша… Все плохо. Нет у меня опыта в управлении государством. Опозорюсь перед жителями…

— Ну и что же, что нет опыта? Кто первый раз идет на такую работу, ни у кого нет опыта. А потом появляется. Через месяц ты станешь таким прекрасным Главным комендантом, что вся Мурлындия будет удивляться, как она раньше без тебя существовала.

Я тяжело вздохнул и сказал Лидке:

— Через месяц вся Мурлындия от моего управления разленится и распустится до крайней степени. Я с одним Петькой не могу справиться. Жители бросят даже муравьев собирать, забудут дорогу в волшебную пещеру и станут щеголять нагишом, доедая последнюю дохлую сороку. Они изругают меня, надают по шеям и прогонят. Бедный я человек, Лидочка…

Мы вместе всхлипнули. Она обняла мою опущенную голову и прижала к груди.

— Не горюй, Миша, — прошептала она. — Имей присутствие духа. Я постараюсь тебе помочь, как смогу… А если у тебя случится что-нибудь страшное, тоща я останусь с тобой, даже если все от тебя отвернутся… Я никогда не брошу тебя на произвол судьбы!

— Никогда не бросишь? — переспросил я. — Это точно?

— Никогда в жизни! — поклялась Лидка.

Она прижала руку к сердцу, синие глаза ее сверкали.

— Выше голову, Миша! — сказала Лидка. — Вырви с корнем все страхи и сомнения, расправь плечи и ступай принимать государственные дела Мурлындии!

Великие перемены будят в душе человеческой великую энергию и рождают великие чувства. В дни великих перемен очищаются сердца, проявляются характеры и сплетаются судьбы.

Я стиснул зубы, поднялся с земли и расправил плечи. Лидка стала на одно колено и крепко завязала шнурки моих тапочек. Я затянул ремень потуже, пригладил волосы и пошел принимать государственные дела Мурлындии, страны мудрецов.

Тетрадь 11

Степан Кузьмич лежал в постели и нехотя жевал крендель. Лицо у него было желтое, изнуренное болезнью.

— Пить хочется… Нацеди мне чайку из самовара, — попросил он. Отхлебнув горячего, Степан Кузьмич сообщил: — Только что Мур здесь был. Выходит, тебе дела сдавать?.. Что молчишь? Аль недоволен?

— Чему радоваться? — сказал я. — Это самая глупая мысль, которая когда-нибудь забредала под его золотую корону.

Степан Кузьмич усмехнулся, с трудом приподнялся на локте.

— Коли уж ты попал в состав, так сказать, правящей верхушки, — произнес он приглушенным голосом, — необходимо открыть тебе некоторые секреты… Знай, что королю никакая мысль самопроизвольно под корону не забредает, а забредают только те мысли, которые заранее продумали волшебник Лабаз и Главный мудрец.

Я удивился:

— А как же это получается?

— Есть способ, — сказал Степан Кузьмич. — Своевременно и ты про него узнаешь… Ну, чай в сторону. Принимай государственные дела.

— Много дел-то? — спросил я.

— Дел у нас будет десять пунктов, — ответил Степан Кузьмич. — Пункт первый: не дозволять Кирюхе спать на посту у двора.

— Как «не дозволять»? — не понял я. — Нельзя же приказывать!

— Приказывать нельзя, — согласился Степан Кузьмич. — Свобода личности должна соблюдаться неукоснительно. Однако сообрази, какой наступит в стране ералаш, если мудрая сила не будет направлять эту свободу в правильное русло. Раскинь умом, найди Кирюхе занятие, отбивающее склонность ко сну. Я придумал за ногтями следить, но это ему уже приедается. Вот-вот заснет житель. Придумай ему другое, столь же увлекательное занятие.

— Попробую, — сказал я.

— Второй пункт: ты в ответе за то, чтобы корабль «Диоген» и его команда были всегда на месте и готовы к плаванию. Опять ты спросишь меня, как обеспечить? Шевели мозгами. Я придумал морякам карты. Они сутками в дурачка дуются, даже мысли не возникает от корабля отойти. Чтобы сбегать в Лабаз за продуктами, они жребий кидают. Но карты могут надоесть. Имей выдумку про запас.

— Постараюсь придумать, — сказал я.

— По третьему пункту государственных дел тебе вменяется в обязанность следить, чтобы Евтихий всегда имел запас стрел для королевской охоты на сороку. Это не хлопотно. Евтихий дело обожает, водится только с доктором, по причине мозолей, и должность охотника исполняет с великим прилежанием… Четвертый пункт говорит о знаке отличия. Вот эта медаль, — Степан Кузьмич потрогал золотую медаль, свисавшую с его шеи на толстой цепи, — является знаком твоего высокого достоинства, свидетельствуя о том, что ты самый мудрый житель в Мурлындии.

— Так я же не самый мудрый! — воскликнул я в отчаянности.

— Это невозможно установить, кто самый, а кто не самый, — с улыбкой произнес Степан Кузьмич. — Однако есть такое правило: на ком нашивки, тот и капитан. Подумай, легко ли жителю разобраться, кто мудрее всех? Для облегчения усилий ему сказано: самый мудрый у нас Главный комендант. Житель к нему и прислушивается. Помни это и слов на ветер не бросай… Медаль дает тебе льготу: при ее ношении ни один житель побить тебя не имеет права.

Я грустно улыбнулся:

— Хорошо, хоть такая льгота предусмотрена.

— По пятому пункту ты обязан устроить так, чтобы лошади, которые уходят в поле пастись, возвращались обратно в Мудросельск.

— Значит, мне и конюхом надо быть?

— Может, кто другой пожелает. Все в твоих руках, — сказал Степан Кузьмич. — Умей заинтересовать, прояви мудрость. По пункту шестому ты обязан поощрять зампотеха в выдумывании забавных удовольствий для жителей… Пункт седьмой говорит о том, что у входа в волшебную пещеру денно и нощно должен гореть костер. Об этом заботится доктор. Старик обожает посидеть у огонька, вспомнить былое под треск горящих сучьев… Может, другое причины есть…

— Какие, например?

— Это дело докторово… Пункт восьмой касается твоей наиважнейшей обязанности. Ты должен постоянно напоминать жителям, что они живут в стране, где полная свобода и можно делать все что хочешь, что работать им не надо, а для того чтобы удовлетворить насущные потребности, достаточно набрать банку желтых муравьев, принести в пещеру и сказать «спасибо».

— Зачем об этом надо так часто напоминать?

— Для прочного сохранения заведенного порядка.

— Подробнее узнаешь, когда поработаешь, — сказал Степан Кузьмич. — Тебе муравьев собирать не надо. Если что понадобится, подойди к своей камере и скажи: «Добрый Лабаз, мне нужна, например, пачка цейлонского чаю. Сегодня я напомнил такому-то жителю, занятому собиранием орехов, что выгоднее набрать муравьев и попросить орехов у доброго волшебника!»

— ПОНЯТНО… А зачем волшебнику столько муравьев?

— Это известно только волшебнику, — сказал Степан Кузьмич. — Теперь пункт девятый: заметив в Мурлындии что-нибудь написанное — на заборе ли, на стене ли, на песке ли, — немедленно сотри, выясни, кто написал, и сообщи доктору, чтобы лечил жителя.

— Мракобесие! — сказал я.

— Порядок, — поправил меня Степан Кузьмич.

Да, забот порядочно… Лучше всех у нас устроился Петька. Дел не делает, развлекается как хочет, добился громкой славы и ходит задрав нос. Что завтра будет есть, под чьей крышей спать, — это его нисколько не волнует.

Получил то, чего хотел. Лидка тоже живет неплохо.

Смотрится в зеркало сколько хочет, воспитывает королеву Дылду в своем духе, варит варенье, командует нами в нашем доме и недовольна лишь тем, что в Мудросельске грязные улицы… Мне пришлось хуже всех. Хотел пожить в свое удовольствие, а приходится каждый день выполнять разные обязанности, чего-то устраивать и что-то придумывать. Где же она, свобода? Прав, наверное. Главный мудрец, что от всех потребностей надо отказаться решительно и навсегда. Иначе свобода будет только видимостью, а в действительности ты будешь самым жалким рабом своих желаний. Правда и то, что ничего не надо делать. Я уже заметил: чем больше сделаешь сегодня, тем больше дел встанет перед тобой завтра. Что это за такая странная зависимость?..

Я налил себе еще чаю, пил его и кусал крендель.

— А где же десятый пункт государственных дел? — спросил я.

— Сидит перед тобой, — сказал Степан Кузьмич.

Я поднял глаза от кружки — и в изумлении закашлялся. Передо мной сидел житель в целой рубашке и с чистой шеей. Он улыбался. Лицо жителя было мне знакомо. Где же я его видел?..

— Зовут его Шнырь, — продолжил Степан Кузьмич, поправив подушку. — Увлекается подноготной жизнью. Так сказать, частный сыск.

Страна Мурлындия открылась мне с новой, неожиданной стороны.

— Какой, какой жизнью? — спросил я.

— Подноготной, — сказал Шнырь веселым голосом. И вообще он показался мне очень жизнерадостным. — Такой жизнью, которую стараются от чужих глаз упрятать подальше. На улице ее не увидишь, надо каждому чуть не под ноготь забираться.

— Зачем это надо? — спросил я.

— В Мурлындии все можно, — объяснял мне Шнырь. — Не исключено, что иной шкодливый житель задумает, например, королю Муру булавку в кресло засунуть. Для того чтобы разузнавать такие нехорошие намерения, я и существую в Мурлындии.

— Его еще никто не видел, даже король, — сказал Степан Кузьмич.

— Вспомнил! — закричал я. — Видел его король! Когда ехали вдоль канавы, король на вас упал с лошади. Точно?

— Точно, — признался Шнырь. — Кто же мог предположить, что Митька его кобыле под нос ежа сунет? В каждом деле бывают промашки, в моем тоже… Должен вам сообщить: Петька до того напился воды через нос, что лежит животом кверху, единого слова сказать не может. Жители потешаются и очень довольны. Можете поставить на Петьке крест — он уже не вашего поля ягода. И остерегайтесь Петьки. С точки зрения своей дремучей глупости жители считают его исключительно мудрым. Он рассказал жителям, что вы его вчера дураком назвали, и те ропщут.

— А больше ничего предосудительного не случилось в Мурлындии? — спросил Степан Кузьмич.

— Все спокойно, как в глубинах моря, — заверил Шнырь. — Жители развлекаются и никаких планов не вынашивают. Доктор Клизман новый стишок сочинил.

— Он стихи сочиняет? — удивился я.

— Еще как! По этой причине и в Мурлындии оказался. На втором курсе фельдшерского училища сочинил стишок, товарищи похвалили из вежливости, а доктор возомнил о себе, училище бросил и стал еще сочинять. Стихи получались такие, что лошади шарахались. Его даже в Союз писателей не приняли… Уговаривали, чтобы бросил сочинять, потом стали гнать из городов. Как услышат первый стишок, так и выводят с дворником за пределы городской черты, чтобы не портил эстетические вкусы граждан. Бродил доктор из города в город и попал, наконец, в Мурлындию. Здесь все можно.

— А вы не помните, какое он стихотворение сочинил? — спросил я тайного человека.

— Попробую вспомнить… — задумался Шнырь. — Ага, вот такое:

Шиворот-навыворот, выворот-нашиворот,

поворот на заворот, заворот кишок.

У меня красивый рот, у тебя — шире ворот.

Сделай рот наоборот, скушай артишок!

— Совсем спятил доктор! — отплюнулся Степан Кузьмин.

— Непонятное стихотворение, — сказал я по возможности вежливо. — Это, наверное, абстракционизм называется?

— Это бездарность называется, — сказал Шнырь. — «Измы» здесь ни при чем… Ну, прощайте!

Он пропал совершенно внезапно. Только хлопнула створка окна. Степан Кузьмич снял с шей золотую медаль и протянул мне:

— Иди к королю, доложи, что принял дела. Наденет он на тебя медаль, и станешь ты Главным комендантом. И Петьки не бойся!

Король Мур играл сам с собой в шахматы.

— Странное дело, — сказал он. — Когда я сам с собой играю, то каждый раз выигрываю. А с тобой — никак. Ну, с чем пожаловал?

— Принял государственные дела, — сказал я.

— Погоди, погоди, любезный! — замахал руками король Мур. — Нельзя же так попросту. Пойду переоденусь в церемониальное шитье!

Вскоре он вернулся, принаряженный в прадедушкину мантию с меховым воротником. Король взял из моих рук медаль и уселся в кресло. Он сказал:

— Докладывай по всей форме.

Я доложил:

— Дела государственные Мурлындии, страны мудрецов, в количестве десяти пунктов принял!

Король Мур величаво поднялся с кресла и повесил мне на грудь комендантскую медаль. Поздравив меня, он сказал «уф!», скинул тяжелую мантию и предложил мне партию в шахматы.

Я поддавался как мог, но проиграть так и не удалось. После восьмой партии король расстроился, смешал фигуры и сказал, что на сегодня хватит. Я попрощался, поправил медаль на шее и ушел.

Около ограды дворца нервными шагами ходила Лидка. Я спросил, втайне радуясь, что она за меня волнуется:

— Зачем ты меня караулишь?

— Я не караулю, — сказала Лидка. — Я переживаю, а ты ничего не чувствуешь, носорог толстокожий! Что это у тебя за штучка на шее? Дай лучше я буду носить?

— Нельзя, Лидочка. Это комендантская медаль. Кто ее носит, тот считается самым мудрым человеком во всей Мурлындии. Даже бить его никто не имеет права!

— Значит, ты уже самый настоящий Главный комендант? — восхитилась неразумная Лидка. — Ой, как здорово! Знаешь, Миша, я начала было жалеть, что убежала в Мурлындию. Домой захотелось. А теперь не жалею. Очень у нас все интересно получается!

Я нахмурился, выслушав эти легкомысленные речи.

— Тебе интересно, а у меня забот полные карманы. Десять пунктов государственных дел. Понимаешь?

— Понимаю! — радостно сказала Лидка.

Ничего она не понимала…

Дома я снял с шеи медаль. Мы ее рассмотрели, потом Лидка унесла ценную вещь на свою половину, чтобы не потерялась. Мы седели у костра, попивали чай с вареньем, и я рассказывал Лидке про десять пунктов государственных дел.

Вдруг мы услышали крики, и показалась толпа жителей. Впереди шел Петька. Жители держали в руках дубины, и выражение лиц у них было самое угрожающее. Петька размазывал по щекам слезы и кричал:

— Вот он, который меня дураком обозвал!

После каждого слова из его рта брызгала вода.

— Сейчас мы ему дадим! — орала толпа. — Покажем ему, что в Мурлындии нельзя безнаказанно оскорблять мудрого жителя!

— Бейте его палками! — выл Петька, брызгаясь в разные стороны.

— Будь уверен! — отвечали жители.

Лидка ойкнула, вскочила и убежала в дом. «А говорила, что никогда не бросит, — подумал я с горечью в сердце. — Верь после этого женщинам…» Я соображал, куда спрятать голову, чтобы не так больно было.

Надо мной уже нависли кулаки и дубины, как вдруг я почувствовал прикосновение к шее холодного металла. Это Лидка надела на меня золотую комендантскую медаль. Кулаки и дубины медленно опустились. Жители отошли на пять шагов и притихли. Петька удивился такому обороту дела, закричал, брызгаясь водой:

— Чего вы ждете, жители? Бейте его палками! Дайте ему как следует, чтобы Лидка видела.

Жители мялись, переступая с ноги на ногу.

— Почему же вы его не бьете?.. — тихо спросил Петька.

— Мишу не полагается бить, — сказал Митька-папуас. — Он теперь Главный комендант. Самый мудрый житель в Мурлындии. Видишь медаль?

— Вижу, — сказал Петька. — А что дальше?

— А то, что все остальные глупее его. Он имеет полное право любого и каждого дураком считать, — сказал Митька. — Понял? Пойдем, друг Петька. Тут наши, как говорится, не пляшут.

Петька закрыл лицо руками и поплелся вслед за жителями.

Когда они скрылись, я сказал:

— Ты меня извини, Лидка…

Она удивилась:

— За что это?

— Я подумал, что ты убежала. Испугалась жителей с дубинами и бросила меня на произвол судьбы…

— Толстокожий ты, как бегемот, вздохнула Лидка. — Ничего не чувствуешь!

Тетрадь 12

Я оказался никудышным деятелем. Жизнь в Мурлындии разладилась. Кирюха весь день храпел в своей будке. Зампотех перестал даже патефон заводить. Жители разленились и огрубели. Костер у волшебной пещеры едва тлел, а лошади разбежались по полям и стали дичать. Не на чем было в лесу бревно привезти.

— Впрочем, так-то оно лучше, — махали рукой жители. — А то еще нагружать да возить…

Жители собирали все меньше муравьев, все больше спали и перестали чинить одежду. А я бродил по Мурлындии, размышлял о своем горестном положении и чуть не плакал. Хотелось сбежать на остров Высшей Мудрости от всех неприятностей… Одно было хорошо: занятый своими печалями, я стал проигрывать королю в шахматы.

— Не надо так переживать, — жалела меня Лидка. — Все наладится, войдет в колею. Не понимаю, почему тебя так расстраивают мурлындские дела? Ведь тебе ничего за это не будет!

Я и сам не понимал почему. Подумав, я сказал:

— Совестно перед жителями, Лидочка.

— Ну, раз тебе совестно, ничего не поделаешь, — сказала Лидка. — Тоща старайся.

И я старался. Однажды попросил у волшебника длинную веревку и игру «в пятнадцать». Получив вещи, я накинул веревку на шею и пошел к Кирюхе. Сторож храпел в будке громким храпом. Я растолкал его и научил играть в пятнадцать. Скажу, забегая вперед, что с тех пор Кирюха вообще не спал, даже ночью. Он гонял в коробке квадратики при лунном свете, а в пасмурные ночи жег лучину.

Я шел домой, радуясь, что одна проблема, наконец, решена. Но по дороге попадались жители, и их скучные лица напоминали мне, что на Кирюху им наплевать, а нужно им совсем другое…

— Миша, сделай стол, — попросила Лидка.

— До стала ли мне…

Неужели я такой бездарный, что не могу наладить жизнь в крохотной стране? Почему у Степана Кузьмича все выходило, а у меня все разваливается? Размышляя, я крутил веревку, завязывал и развязывал на ней узлы. У меня получилась петля.

— Миша, что это ты выдумал? — забеспокоилась Лидка. — Развяжи сейчас же, а то я кричать стану!

— Не беспокойся, — сказал я Лидке. — Это простой аркан.

Я начал накидывать аркан на столбик. Часа два я украшал непослушную петлю, наконец она научилась лететь точно и ложиться куда надо. Свернув аркан, я пошел в поле.

Запряженные в телеги лошади щипали траву и поглядывали на меня дикими глазами. Я подобрался к одной лошадке, которая выглядела посмирнее, крутанул петлю над головой и бросил. Лошадь рванулась, поволокла меня по земле, но петля стянула ей шею — и пришлось остановиться. С гордым видом я повел лошадь в Мудросельск и привязал ее к деревцу около нашего дома.

Когда я охотился уже на шестую лошадь, из травы поднялась заспанная фигура и уставилась на меня, разинув рот. Этого жителя я немного знал. Звали его Жареный, потому что он все дни проводил в поле и загорел чернее африканского негра. Дома у него не было.

— Вот это выдумка! — воскликнул Жареный, когда петля затянулась на лошадиной шее. — Миша, дайте мне половить!

— Без тренировки не получится, — сказал я. — Только скотину распугаешь. Сперва надо поучиться.

— Ну, так учите меня, — потребовал Жареный. — А вы себе другую забаву придумаете. Вы мудрый, вам легко придумать!

— Ладно, забей в землю кол! — сказал я и стал учить Жареного.

Спустя часа два он здорово настропалялся. Я со спокойной совестью отдал Жареному аркан и пошел в город, ведя за собой трех лошадей.

С тех пор жители не испытывали недостатка в транспортных средствах. Жареный вылавливал всех лошадей до единой. Он рассказал, что аркан придумал мудрый Главный комендант Миша, и жители стали здороваться со мной еще вежливее, чем раньше.

Несколько раз я навещал капитана Прунамеля. Моряки жили на отшибе, увлекались картами и в город почти не ходили. Каждый вечер они плавали на остров Высшей Мудрости, доставляя туда питание.

— Почему вы не построите дом? — спросил я капитана.

— Клянусь бородой Нептуна, дорогой шеф, что размеры нашей малютки планеты как раз достаточны для того, чтобы всю ее считать своим домом! — сказал капитан.

Это мне понравилось.

— У вас настоящая морская душа, капитан, — произнес я и пожал ему руку. — Но не все так думают, как вы. Большинство считает, что обязательно надо отгородить на планете свой уголок, чтобы не затеряться.

— Предпочитаю оставаться в меньшинстве! — гордо заявил капитан.

Я спросил:

— Не надоели еще картишки?

— Карты не могут надоесть, — покачал головой капитан. — Они относятся к числу вечных ценностей человечества, таких, как запах розы, свет луны или вкус кофе. Люди играют в карты уже восемь столетий — и все с большим удовольствием!

— Так долго? — удивился я.

— Не менее. Один таможенный инспектор рассказывал мне за бутылкой фалернского, что известный Христофор Колумб свой патент на открытие Америки проиграл в карты итальянскому торговцу Америго Веспуччи. Поэтому континент назван не Колумбией, а Америкой.

— Каких только махинаций не устраивают в этой Америке! — сказал я.

— Не говорите, дорогой шеф!.. Извините, мне сдавать, — заторопился капитан, пожал мне руку и ушел сдавать карты для следующей партии.

Я брел домой, сшибал палкой мухоморы и думал о том, что скоро осень, жители улягутся спать — и мы с Лидкой останемся одни во всей Мурлындии. Петька тоже завалится.

Недаром Шнырь, всеведующий подноготник, сказал, что он уже не нашего поля ягода. Наверное, мы обязаны на него повлиять, взять в руки. Нельзя же просто так терять человека, как пуговицу от пальто!.. Но даже если нас будет трое?

Непроходимая тоска всю зиму…

Я зашел проведать Степана Кузьмича. Старик все больше слабел и, что называется дышал на ладан. Я вспоминал кошмарную ночь нашего похода, когда мой камень угодил во что-то живое, и удручающие мысли появились в моей голове… Трудно было прогнать их… Но как мог Степан Кузьмич оказаться среди разбойников?

Я поправил на нем одеяло, согрел самовар и напоил старика чаем. Потом поделился своими печалями:

— Не представляю, как жить зимой. Один ведь останусь не спящий во всем государстве. Да Лидка еще…

Степан Кузьмич опустил руку под кровать, достал прямоугольный ящичек и подал его мне с такими словами:

— Пойди на берег ручья, намеси глины с песком и сделай штук двадцать кирпичей.

— И что будет?

— Увидишь, — сказал Степан Кузьмич. — Не должен был я тебе это советовать, да ладно. Мне уже все равно…

Я не хотел расстраивать старика отказом, взял формочку и на следующее утро налепил кирпичей. Просушил их и обжег на большом костре. Кирпичи получились красные, звонкие, прямо как настоящие. Когда я принес Степану Кузьмичу показать, он посоветовал:

— Сложи из них на полянке домик.

— Зачем домик? — удивился я. — Что за детские игры?

— Увидишь, — сказал Степан Кузьмич.

Я пожал плечами, но домик сложил.

Возле моего строения сразу собралась толпа жителей. Митька спросил почтительно:

— Миша, это вы сами придумали такую мудрую игру?

И только тут я понял, какой золотой совет дал мне Степан Кузьмич!.. Задрав нос повыше, я ответил Митьке:

— Сам придумал. А что, понравилось?

— Еще как! — загалдели жители. — Мы тоже хотим в эти камни играть! Покажите нам, как их делать?

Жители галдели, а в моей голове клокотали мысли и планы. Кирпичи. Печки. Тепло! Вот что требуется, чтобы зимой не спали жители!.. «Только нельзя пускать дело на самотек, — думал я, — нельзя начинать не продумав, не подготовив как следует».

— Покажите нам, как их делать! — умоляли жители.

— Не сегодня, — сказал я. — Я чертовски устал от управления государством. Приходите утром, и я покажу вам, как делать кирпичи.

— А сегодня никак нельзя? — стонали нетерпеливые жители.

— Нельзя! — отрезал я. — Приходите завтра.

Жители разошлись с неохотой, жадно оглядываясь на кучу кирпичей.

Когда я вернулся домой, Лидка спросила:

— Ты опять что-то придумал?

— Мелочь, — ответил я скромно. — Ставлю кирпичный заводик.

— Ото! — восхитилась Лидка, но ту же спросила в сомнении: — Думаешь, жители станут работать?

— Жители будут играть, — сказал я. — А пока разберутся в чем дело, мы налепим кирпичей на сто печек!

— Увидим, — сказала Лидка. — Ну, пойдем, я тебя чаем напою. Только завтра обязательно сделай стол.

Я пообещал. Потом мы уселись на пол и стали пить чай. Вдруг возник тайный человек Шнырь. Как всегда, он был в целой рубашке и с мытой шеей. На него приятно было смотреть.

— Решили основать предприятие? — спросил Шнырь, посмеиваясь. — Умное дело… Только привьется ли на здешней почве?

— Привьется, — сказал я уверенно.

— Кирпичей вы налепите, это я допускаю, — сказал Шнырь. — Даже печек настроите. Но потом жители разберутся в вашей махинации, и затея лопнет. Жители зимой привыкли спать, а не печки топить.

— А мы их переучим! — заявила Лидка.

— Скорее они вас переучат, — покачал головой Шнырь. — Масса, знаете ли, играет свою историческую роль… Она подавляет отдельную личность и растворяет ее в своей толще…

— Отдельные личности нерастворимы, как булыжники, — сказала Лидка. — Считайте, что мы из таких. Мы знаем, что делаем!

— Ух ты, колючка! — засмеялся Шнырь и взъерошил Лидке прическу. — В общем, к вашему, Миша, удовольствию, сообщаю, что Петька в луже. Фокус с водой всем надоел. Жители галдят о кирпичах, из дома в дом образец носят. Митька выставил Петьку за дверь, дал по шее и не велел приходить ночевать.

— Ох, за что ж это он его так? — вскрикнула Лидка.

— Петька хотел ученого Ежуню сварить и съесть. Теперь сидит на берегу ручья под елкой и заливается слезой.

— Надо его позвать, — сказала Лидка. — Не оставаться же на улице ночью…

Она кинулась к двери, но Шнырь удержал ее за руку:

— Не стоит. Он не гордый. Замерзнет — и сам придет.

— Да, он не гордый, — вздохнула Лидка и села на пол.

— А больше ничего предосудительного не случилось в Мурлындии? — спросил я тайного человека. — Никто не передрался, не замыслил нехорошего?

— Девять кирпичей у вас жители стибрили, — сказал Шнырь.

— Пускай, — я махнул рукой. — Что такое девять кирпичей?..

— Вот и все события дня, — сказал Шнырь. — Доктор ночью стишок сочинил.

— Не помните?

— Сейчас вспомню… — Шнырь прикрыл глаза. — Вот такой…

Котята съели бегемота среди болот во время сна.

А у меня на сердце что-то, не то зима, не то весна.

До посинения об этом рыдал зеленый крокодил.

А я, ребята, прошлым летом пешком в Австралию ходил.

— Глупые стихи, — определила Лидка.

— Как всегда, — согласился Шнырь. — Впрочем, «зеленый крокодил», рыдающий «до посинения», — в этом что-то есть… Спасибо за чай, милая Лида. Ждите Петьку!

Тайный человек Шнырь растворился в наступающих сумерках.

Потом явился Петька. Он стоял перед нами, глядя в землю.

— Ну что, помогли тебе твои папуасы? — спросили мы с Лидкой.

— Простите меня, — всхлипнул Петька. — Я больше не буду. Мне ночевать негде, а на улице холодно.

— Некоторые вещи простить трудно, — сказал я. — Например поддую измену.

— Миша, накажи его и прости, — попросила Лидка. — Видишь, какой у него раскаявшийся вид. Он больше не будет.

— В общем, так, Петр, — сказал я. — На первый раз прощается. Сделаешь стол для общего пользования. Все.

Обсуждению не подлежит. Не доволен — проваливай ко всем папуасам!

Петька молчал и не проваливал.

— Видишь, какой он хороший? — сказала Лидка.

— А еды дадите? — тихо спросил Петька.

Лидка причесала ему волосы, дала лепешку, сказала сердито:

— Зачем же ты ежика хотел слопать? И не стыдно?!

— Я еще никогда ежиков не пробовал, — объяснил Петька.

С восходом солнца к нашему дому потянулись жители.

Усаживались на травке и терпеливо ждали, когда мы проснемся. Мы умывались, завтракали, а жители все сидели и ждали, гладя на кирпичи. Наконец я вытер губы, сказал Лидке «большое спасибо» и подошел к жителям.

— Совсем ты, Митька, потерял совесть, — ругнул я папуаса. — Ну, украл бы один кирпич, если невтерпеж. А то два утащил!

— Грызушка то же два, — выдал Митька. — И Федя! Я уже после них взял.

— Про всех знаю, — сказал я. — И про Евтихия, и про Жареного, и про Аркадиуса. Вот уж от кого не ожидал!

Серьезный житель, солнечные часы чуть не изобрел, а кирпичи ворует!

— Не корысти ради, — развел руками Аркадиус. — Надо было познакомиться, что за вещь такая, исследовать.

Я подал Аркадиусу формочку и распорядился:

— За провинность сделаешь таких формочек десять штук. Возьми в помощники Жареного. Остальные — за мной!

Я показал жителям, где копать глину, как ее размешивать, сколько лить воды и сыпать песку. Они удивлялись: как это из серой глины, такой мягкой, получатся твердые красные кирпичи? Но они верили мне, работали охотно и споро. Когда Аркадиус принес формочки, мы налепили тысячу кирпичей и сложили их в штабеля для просушки. На другой день мы выкопали яму, развели в ней огромный костер и обожгли кирпичи. Многие, конечно, потрескались, но штук семьсот получились как надо. Положили их остывать и разошлись.

Придя к ручью утром третьего дня, я увидел, что жители, ругаясь и отвешивая друг другу подзатыльники, пытаются разделить кирпичи. Я самым решительным образом пресек это безобразие и велел еще работать. Только на пятый день, когда кирпичей накопилось достаточно, я разрешил взять — кто сколько унесет за два раза…

В стране Мурлындии началась кирпичная лихорадка. Жители валили ко мне толпами, просились работать. Они построили сарай, куда я складывал продукцию. Из каждой сотни сделанных кирпичей я давал жителю десять, остальное отправлял в сарай. Житель хватал заработок и говорил «большое спасибо», а на его место приходил другой. Мой сарай наполнялся строительным материалом.

— Куда тебе столько? — дивилась Лидка.

— Дом! — высказал я свою заветную мечту. — Понимаешь?

— Понимаю, — сказала Лидка, хотя вряд ли она понимала всю грандиозность моих замыслов. Королю я подарил сто кирпичей. Мур забросил охоту и шахматы: он целыми днями играл в кирпичи, строил стены и башни, возводил дома, замки и крепости. Построив крепость, Мур говорил:

— Вот в какое неведомое царство надо играть! Его можно завоевать без всяких хлопот и увечий! Иногда он играл с королевой в «кто больше кирпичей поставит друг на дружку». Дылда выиграла у него все кирпичи и выложила ими дорожку в саду. Печальный король пришел ко мне просить еще.

Но у меня был принцип. Только придерживаясь его, я мог исполнить мои грандиозные планы.

— Придется поработать, ваше величество, — сказал я королю. — Сотню я вам подарил в виде исключения, как коронованной особе. Больше не могу. Не надо было проигрывать.

Мур Семнадцатый заткнул попы мантии за кушак, нахлобучил корону и работал на общих основаниях. Король не ленился. За два дня он заработал семьдесят четыре кирпича. Мое сердце размягчилось, и я добавил ему двадцать шесть — как премию за усердие.

Кирпичная лихорадка трясла страну Мурлындию.

Жители играли только в кирпичи. На моем заводе было уже сто формочек, и ни одна не валялась без дела. Жители построили второй сарай. Он быстро наполнялся, и я велел строить третий. Кирпичей жителям требовалось все больше, потому что они совершенствовали игру и научились возводить наисложнейшие фигуры. Трудились даже ночью.

Над берегом ручья пылало зарево. Капитан Прунамель привел своих матросов. Они заработали по сотне кирпичей и погрузили их на телегу, сияя от счастья. Я спросил капитана:

— А как же карты? Ведь восьмивековая традиция…

— Традиция традицией, а мода модой, — сказал капитан. — Одно дополняет другое, и жизнь приобретает гармоничную цельность. Всякая традиция когда-то была модой, не так ли?

Жители очень неохотно тратили время на ловлю муравьев. Кирпичи стали монетой. Установился курс. За восемь штук давали теплую лепешку. За двадцать кирпичей житель снимал рубаху и еще считал, что ему повезло. Грызушку я назначил начальником охраны кирпичных складов, и он добросовестно служил за сорок восемь кирпичей в неделю. Лидка тоже не терялась. Она нанимала жителей на уборку улиц и давала по десять кирпичей за рабочий день.

От желающих не было отбоя. Улицы в Мудросельске засияли чистотой, как полы у хорошей хозяйки. Лидка решила озеленить город и объявила, что даст пять кирпичей за каждое пересаженное дерево. Сбежались желающие, и через три дня улицы Мудросельска были обсажены березками, кленами, липами и тополями. Город преобразился. Жители тоже. Появились богачи, накопившие по три, а то и по четыре сотни кирпичей. А когда какой-нибудь лодырь просил у них: «Дай кирпичик» — богачи складывали кукиш и говорили: «Работай, братец, работай!»

Лодырь Дел ко мне или к Лидке, просился на работу и получал кирпичи. Одним словом, страна Мурлындия встряхнулась, стала жить деятельной, полнокровной жизнью. Только сторож Кирюха сидел в будке, играл в пятнадцать и ничего, кроме этой игры, не желал знать.

Как-то раз к нам пришли гости: Митька-папуас, мудрый Аркадиус, начальник охраны складов Грызушка и бездомный житель Жареный. Сперва Митька показывал фокусы. Он командовал:

— Ежуня! Покажи, как зампотех Федя развлекает жителей!

Ученый Ежуня становился на задние лапки, а передними крутил в воздухе.

— Ежуня! — кричал Митька. — Петька пришел, сейчас тебя съест!

Ежуня быстро забирался в Митькин мешок.

— Ушел Петька!

Ежуня вылезал из мешка, озираясь, и подходил к хозяину. Митька вынимал из кармана дохлого мышонка и кидал Ежуне награду. Мы смеялись, а Петька сидел красный, с опущенными ресницами и страдал от стыда. Чтобы отвлечь от себя внимание, он спросил:

— Грызушка, а много у тебя на складе кирпичей?

— Много! — сказал Грызушка.

— Сколько?

— Ну… два сарая и третий почти полный.

— А ты не подсчитывал?

— Кто ж такую тьму подсчитает? — удивился Грызушка.

— Мы народ малограмотный, — вздохнул Аркадиус. — Считать не умеем.

— Миша, а что, если организовать для жителей школу? — спросила Лидка. — Научим их читать, писать, считать. Хорошая идея?

Я вспомнил пункт девятый государственных дел Мурлындии, отвел глаза в сторону и сказал:

— Что?

— Только чтобы я об этой твоей школе ничего не знал!

— Хорошо, — сказала Лидка. — Это будет потаенная школа.

Я вышел из дому, чувствуя себя государственным преступником.

Тетрадь 13

Сентябрь подходил к концу, и погоды становились все прохладнее. Третий сарай был полон. И вот наступил день, когда я начал осуществлять свои планы. Нет, я не стал строить дом! Я решил все делать постепенно.

— Приведи-ка лошадку, — сказал я утром Петьке.

Петька поймал упряжку, и мы навозили на наш двор кирпичей. Жители завистливо ахали, когда мы с полной телегой ехали по улице. Мы сложили в доме немного корявую, но прочную печку и вывели над крышей высокую трубу. На этой печке вечером вскипятили чай.

Поужинав, Петька попросился:

— Миша, можно я схожу к жителям, в кирпичики поиграю?

Я разрешил, и Петька умчался. В ту же секунду за столом появился Тайный человек. Шнырь, как всегда, был с мытой шеей и улыбался приятной улыбкой.

— Что новенького в Мурлындии? — спросил я.

— Жареный проиграл кирпичи Аркадиусу, — сказал Шнырь. — Завтра придет проситься на работу. Зампотех Федя пожелтел от зависти. Придумывает, чем бы вам насолить. Остерегайтесь зампотеха. Федя злопамятен и упрям.

Лидка предложила:

— Скажи королю, чтобы снял его с должности. Все равно он ничего не делает, только патефон крутит. Это и Ежуня сумеет!

— Не боюсь я вашего Федю, — сказал я. — Пусть придумывает.

— На остров Высшей Мудрости проник слух о кирпичах; мудрецы разволновались, скребут в бородах, бранятся и требуют у Главного транспорт, чтобы съездить на материк, — доложил Шнырь. — Главный в затруднении. Вот, пожалуй, и все новости… Доктор стишок сочинил.

— Какой? — поинтересовался я без надежды на удовольствие.

— Сейчас припомню… Вот такой:

Осень, дождь в окно стучится.

Дождик, дождик, не стучи!

Воет во поле волчицу.

Ой, волчица, замолчи!

Лег я спать, и сон мне снится:

румбу пляшут кирпичи.

— Ну и поэзия! — вздохнула Лидка.

— Густую вы кашу заварили, Главный комендант, — произнес Шнырь. — Даже интересно, чем это кончится?

Я сказал:

— Очень просто кончится: сперва поставим всем жителям печки. Они будут их топить и спать не залягут. А зимой жители будут строить каменный клуб. Двухэтажный!

— Широко задумано…

Тайный человек Шнырь покачал головой, вздохнул я ушел в землю.

А время шло… Петька опять от рук отбился. Он научился лизать раскаленную лопату, ходил по домам, отвлекал жителей от работы и снова чувствовал себя на высоте. Но в явный конфликт со мной он пока не вступал.

На кирпичный завод пришел капитан Прунамель. Багровое пламя костра отражалось в его широко раскрытых глазах. Капитан размахивал руками и ругался на новозеландском языке.

— Что случилось? — спросил я, сильно забеспокоившись. — Не утонул ли ваш «Диоген»?

— «Диоген» в порядке, ту те ранги матуй! — выразился капитан Прунамель. — Но мои паруса обвисли, и я остался без хода.

— Капитан, я плохо разбираюсь в морской терминологии…

— На береговом языке это значит, что матросы выиграли у меня все кирпичи. Теперь капитан Прунамель — последний нищий в стране Мурлындии! Придется поработать в вашей кочегарке. Дайте формочку, дорогой шеф!

Я уважал капитана за то, что он не в пример прочим жителям — имеет профессию. Никому еще, кроме короля Мура, я не дал даром ни одного кирпича. Но и Мура я принудил работать. Повторяю, капитана я очень уважал. В моих силах было облегчить его участь.

— Не надо формочку, — сказал я. — Берите сто двадцать кирпичей, грузите их на телегу и бросьте горевать.

— А работать потом? — спросил капитан.

— Вы на государственной службе, — сказал я капитану. — Жалованье — шестьдесят кирпичей в неделю. Получите за прошедшие две.

— Шестьдесят кирпичей в неделю — это куш!.. Так жить можно. И зимой будете платать? — поинтересовался капитан Прунамель.

Я ответил не долго думая:

— Если не заснете, буду платить.

— Крушение основ порядка… — задумчиво произнес капитан.

Я помог ему погрузить кирпичи. Каждый кирпичик капитан брал нежно, как пирожное. В Мурлындии обколотый кирпич терял половину своей стоимости, как у филателистов марка с оторванным зубчиком.

— Воистину порядок рушится, — пробормотал капитан, уложив сто двадцатый кирпич.

— Ничего не рушится, — возразил я. — Все остается, как было. Только интереснее станет жить.

— Это вы так думаете, дорогой шеф…

— А кто не так думает?

Капитан промолчал, отвязал вожжи, и лошадь тихо побрела к морю. Прохладный ветерок шевелил ветки над нашими головами. С них сыпались сухие листья, устилая лесную тропу мягким золотистым ковром. Под деревьями целыми бандами стояли наглые мухоморы. «Митька забросил свое занятие…» — подумал я, любуясь ядовитой красотой негодных грибов. Глубокая, умиротворяющая душу тишина стояла в лесу, только повизгивали оси старой телеги. Капитан махнул рукой и обернулся ко мне. Он сказал:

— В конце концов, Главный комендант обязан знать все, что творится в стране, за которую он отвечает. Я вам расскажу. Не обижайтесь, дорогой шеф, но вы напоминаете мне того беспечного шкипера, который, понадеясь на ровный попутный ветер, отпустил вахту вниз, а сам разлегся в шезлонге на юге и мечтает о том, как выгодно продаст свой груз в порту назначения. Знаете, чем кончилась идиллия? Налетел шквал, разметал паруса в клочья, а от мачт на палубе остались пеньки, высотой по три фута каждый. Примите к сведению эту притчу и слушайте дальше.

Три дня назад, на восходе солнца, когда задувает утренний бриз, меня дернули за ногу. Я сказал, не раскрыв еще глаз:

— Что за болван меня будит?

— Это не болван, а король Мур Семнадцатый!

Раскрыв глаза, я увидел перед собой короля и зампотеха Федю. Оба были закутаны в плащи по самые глаза.

— Любезный капитан, — обратился ко мне король, — поскорее попроси матросов перенести якорь на палубу и поставить паруса!

Спросонок я ничего не мог сообразить. Я спросил короля:

— Куда вы, ваше величество, изволите торопиться ни свет ни заря? Соблаговолите сперва выпить с нами чайку, ваше величество.

— Некогда, любезный, — сказал король. — Распоряжайся живее!

Тем временем зампотех растолкал матросов. Мы выбрали якорь и поставили паруса. Став к штурвалу, я спросил:

— Куда править, ваше величество?

— На остров Высшей Мудрости! — приказал король.

Я направил нос «Диогена» к острову. Кильватерная струя за кормой была похожа на туго натянутую струну. Король и Федя стали у борта. Я не хотел подслушивать, клянусь великим Матуй! Но вы же знаете, что в утренней тишине каждое слово слышно за три мили!

— Если его не остановить, вся жизнь развалится, — говорил Федя королю. — Неужели вы не чувствуете, что режим шатается и скрипит? Думаете, эти кирпичи сделаны из глины? Ошибаетесь, ваше величество. Кирпичи сделаны из динамита! Скоро они взорвутся, и в Мурлындии из старого доброго порядка останется только ваша корона в историческом музее! Вы не понимаете очевидной вещи!

Король спросил сердито:

— Какой это вещи я не понимаю?

— Да той вещи, — сказал Федя, — что о короле жители вообще уже позабыли. Будто бы его и нету. Никакого почтения, никакой заботы об особе древнего происхождения! Жители делают только то, что нужно Главному коменданту. А почему так получилось? Потому, что он придумал кирпичи! Скоро жители соберутся в кучу и скажут: «На что нам этот нищий, бездарный и ленивый король? Отнимем у него мантию и продадим Главному коменданту за тысячу кирпичей». Вы не усмехайтесь, ваше величество! Такое вполне может получиться. И Мурлындия уже не та, и жители уже не те!

Король перестал усмехаться. Федины слова его напугали. После долгого молчания он плотнее надвинул корону испросил:

— Ну, и что ты предлагаешь?

Федя вздохнул и опустил глаза.

— Вы же знаете, что я недогадливый, — сказал он. — Хочу повидать Главного мудреца. Уж Главный что-нибудь придумает!

В таких разговорах прошел весь путь до острова. Я ошвартовал «Диогена» у кривой сосны, и мои пассажиры спрыгнули на берег. Матросы остались на пляже, а я с королем и Федей пошел к пещере.

Главный мудрец лежал на подстилке, держал в руке какую-то птичку и выдергивал у нее из хвоста перья. Король и Федя рассказали ему, что теперь делается в Мурлындии. Главный разволновался, птичку бросил, вскочил на ноги и замахал руками.

— Небывалый случай! — кричал он. — Потрясение основ! Как же вы допустили такое, мудрецы липовые?!

Король Мур виновато развел руками:

— Вынужден просить прощения. Недоглядели…

— Для чего тебя держат! — орал Главный. — Для чего тебя кормят с твоей длинноносой Дылдой! То-то жители теперь приносят в пещеру так мало желтых муравьев!

Федя сказал:

— Криком делу не поможешь. Надо подумать о том, как пресечь безобразия, не нарушая обычая и не раздражая жителей. Между прочим, ходят слухи, что девочка Лида устроила школу, учит жителей читать, писать и считать.

— Ох, не довершай удара! — воскликнул Главный. — Кирпичи, печки, школа! Что я скажу доброму Лабазу? Он же меня выгонит в три шеи. Куда я денусь при теперешней безработице?!

— Не о себе сейчас надо думать, Главный, — сказал Федя. — Думай о мерах. Жители так влюбились в кирпичи, что эту язву у них силой не отнимешь.

Главный успокоился и сел на подстилку. Он сказал:

— Силой не надо. Надо применить мудрость, потому что в ней наша сила. Давайте поразмыслим, что можно предпринять… А ты, капитан, иди к своему корыту. У нас будет закрытое совещание!

Мне пришлось уйти…

Под бортом «Диогена» матросы играли в карты на кирпичи, а рядом стояла толпа нечесаных мудрецов. От ихнего равнодушия и следа не осталось. Они выпросили у нас пять кирпичей и еще три стащили без спроса. Мудрецы забавлялись с кирпичами, как дикари с консервными банками. Я заметил, дорогой шеф, что настоящий мудрец во всем похож на дикаря, еще не испорченного цивилизацией. Но дело не в этом. Король Мур и Федя вернулись на берег с такими сияющими физиономиями, будто им удалось продать груз, не уплатив таможенных пошлин. Они перемигивались и приплясывали на ходу. Но на борту «Диогена» они умолкли, а если и говорили, то о погоде и урожае орехов. Мур поправлял корону. Федя заметил ему:

— Не беспокойтесь, ваше величество! Теперь она сидит крепко. Недаром этот пройдоха называется Главным мудрецом!

— Я не волнуюсь, — сказал король Мур. — Я очень хладнокровный. Не забывай все-таки, что мой прадедушка самодержавно правил в каком-то вполне порядочном королевстве!

Когда прибыли домой, король отозвал меня и попросил:

— Любезный! Заклинаю тебя килем «Диогена» ничего не говорить Главному коменданту. Пусть он не знает, что мы ездили на остров. А то станет переживать, испортит нервы. Пожалей его!

Я не выполнил просьбу его величества потому, что привык помогать тем, кто в опасности. Не будьте беспечным шкипером! Шквал обычно налетает с той стороны, откуда его никто не ждет.

— Спасибо за важные сведения, капитан, — сказал я, натянул вожжи и стал заворачивать лошадь в обратную сторону.

— Эй, шеф! Что вы задумали? Куда вы заворачиваете мои кирпичи?! — громко закричал капитан и схватил меня за руку.

— Ничего не случится с вашими кирпичами, — ответил я капитану. — Мы упустили из виду важную вещь: ваши матросы тоже состоят на государственной службе, им тоже полагается жалованье. Зачем второй раз гонять кобылу?

Капитан Прунамель подумал, усмехнулся и сказал:

— Вы умеете делать выводы, шеф… Можете быть уверены, что флот Мурлындии на вашей стороне в любой передряге! А сколько вы дадите матросам?

— Тридцать пять в неделю им будет достаточно, — сказал я.

Капитан Прунамель раскрутил над головой вожжи, хлестнул лошадь и закричал штормовым басом:

— Н-но, красавица моя! Шевели ножками!

А жизнь в Мудросельске по-прежнему кипела. Днем население зарабатывало кирпичи, а вечером предавалось шрам, пляскам и прочим веселым забавам. Зампотех Федя здоровался со мной очень радушно, иногда даже расспрашивал о планах на будущее. Увлечение короля Мура кирпичами внезапно остыло. Все свои кирпичи он подарил Дылде, и она выложила ими еще две дорожки в саду. Опять я ежедневно играл с королем в шахматы. Мур относился ко мне ласково, и я позволял себе выиграть у него партию-другую. Еще ласковее была королева Дылда. Каждый день она поила меня холодным компотом из яблок.

Время от времени в нашем доме появлялся тайный человек Шнырь. Он рассказывал мелкие новости, болтал о пустяках, декламировал свежие стишки доктора Клизмана. Он заверял меня, что в Мурлындии все благополучно. И правда, никакие признаки не предвещали беды. Но я тревожился. Ведь договорились же они до чего-то с Главным! Что они замыслили? Откуда ожидать шквала? Как отразить удар?..

Лидка заметила мое состояние и спросила, чем я расстроен.

— Меня волнуют заботы о благе населения, — сказал я.

— Правда, — вздохнула Лидка. — Я вижу, как ты занят все дни. А сегодня вечером ты будешь дома?

— Зачем тебе это надо? — спросил я.

— Я устраиваю в школе первый диктант. Мои ученики уже умеют писать, — похвасталась Лидка.

— Поздравляю! — сказал я.

Как только спустилась темнота, к нашему дому осторожно, на цыпочках стали подкрадываться ученики. Их было пятеро: мудрый Аркадиус, начальник охраны складов Грызушка, бездомный житель Жареный, охотник Евтихий и Митька-папуас. У каждого под мышкой была доска, выкрашенная черной краской. Ученики расселись на лавке, положили доски на колени и вытащили из карманов по куску мела. Они замерли в ожидании.

— Что ты будешь им диктован? — спросил я Лидку.

— Петя сочинил простенький рассказик, — сказала Лидка. — Как раз для диктанта.

Она подошла к ученикам, вытянулась в струнку и начала урок.

— Сегодня будем писать диктант, — сказала Лидка противным голосом. — Приготовьте доски и мел.

— Готово, — пробасил Аркадиус.

— Пишите самостоятельно! За подглядку буду снижать отметку!

— Зачем подглядывать? — удивился Митька. — У нас каждый уверен, что грамотнее других пишет!

— Вот и хорошо, — сказала Лидка, хотя в такой самоуверенности ничего хорошего, конечно, нет. — Слушайте меня внимательно. Я буду диктовать по одному предложению. Пишите заголовок…

Ученики сопели. На пол сыпались крошки мела. Лидка продиктовала Петькин рассказ:

«МИЛА И МУЛ

Мила имела мула. Мул был мал. Мила мула мыла, а мул ел мыло. Мила смело била мула. Мул выл».

— Точка, — сказала Лидка. — Проверьте, нет ли ошибок.

Ученики, забыв Лидкины предупреждения, стали совещаться. Чтобы отвлечь внимание на себя, я обратился к Лидке:

— Приличный рассказ. Для диктанта. А где сам-то Петька?

— Он бывает дома еще реже, чем ты.

— У меня работа. А у него что?

Лидка промолчала. Повернувшись к ученикам, она спросила:

— Проверили? Теперь давайте я посмотрю и поставлю отметки.

Я задумался о Петькином поведении. Чем он сейчас занимается? Пьет носом воду или лижет раскаленную лопату? Или новый фокус придумал? Лучше бы уж рассказы сочинял…

Ко мне подошла растерянная Лидка и сказала со слезой в голосе:

— У всех одинаковые ошибки! Ясно, что они бессовестно списывали друг у друга. Миша, что мне с ними делать?

— Пороть, пороть, пороть! — сказал я гневно.

Я вышел из дому и отправился искать Петьку.

Тетрадь 14

Нигде не найдя этого бездельника, я отправился на кирпичный завод и задержался там до самой ночи. Попутчика мне не нашлось, и я пошел домой один. Ночь была осенняя, безлунная, и, задумавшись, я сбился с тропинки. Я плутал в чаще, спотыкаясь о пни и коряги, увязал в болоте, и тонкие сырые ветки осин хлестали мое лицо. Выбившись из сил, я хотел было позвать на помощь, как вдруг увидел огонек. Я обрадовался и пошел на огонь — там хоть можно будет погреться до рассвета… У костра сидели двое. Я издали узнал цыганскую прическу зампотеха и бородку доктора Клизмана. «Вот и компания», — подумал я, но какое-то опасение остановило меня. Я притаился за деревом.

— Никогда еще так не опаздывали, — сказал доктор.

— Ночь больно темна. Волны на море. Прунамель мог и сбиться с курса, — предположил Федя.

— Не мог! — возразил доктор. — Прунамель отличный специалист. Он в любой темноте доплывет.

Подбросив в костер несколько палок, Федя сказал задумчиво:

— Хорошо быть специалистом… Делаешь свою работу, получаешь удовольствие… Никого надувать не надо.

— Это конечно, — поддержал доктор. — Я тоже чуть не стал специалистом. Почти два курса училища прошел. Просто ужасно жалею, что бросил… Приходится теперь отравой торговать.

— Не понимаю, — сказал Федя, — зачем нужна эта отрава. С муравьями все ясно, у них есть ценность. На муравьях фирма Лабаза три тысячи процентов дохода имеет… А зачем нужен отвар поганок, убей меня гром, не пойму!

— Требуется! — важно сказал доктор Клизман. — И я предполагаю, что для военных целей!

— Ах, военных, — произнес Федя. — Тогда понятно.

Я замер под деревом, стараясь не пропустить ни одного слова. Вот оно, оказывается, что! Доктор тоже из этой шайки. Вот для чего ему нужны поганки. И с муравьями темное дело… В волшебство я давно уже не верил, но хитроумных пружин этого обмана не мог понять.

— Побуду еще год-два в Мурлындии, — сказал доктор, — накоплю достаточно средств, да и уеду в цивилизованную страну. Буду жить в свое удовольствие на проценты с капитала. И стихи писать брошу!

— Это обязательно надо, — сказал Федя.

Я не понял, что обязательно надо: уехать из Мурлындии или бросить сочинять стихи?..

— А мне нельзя уезжать, — вздохнул Федя. — Куда я поеду с моим развитием? Мне только в Мурлындии и жить…

— Девочка Лида школу устроила, — сказал доктор. — Походил бы, поучился.

— Должность не разрешает, — покачал головой Федя. — А то непременно бы походил… Да и поздно уже. Скоро этой школе и всему прочему наступит…

Раздался треск кустов. На поляну вышли трое в черных плащах с корзинами и фонарями.

— Наконец-то! — воскликнули Федя и доктор в один голос. — Мы уж подумали, не случилось ли чего с кораблем!

— Этот болван Прунамеля хотел пойти с нами к пещере, — сказал один из пришедших. Багровое пламя костра играло на его бородатой физиономии с кривым разбойничьим носом. — Едва отвязались!

— Пришлось научить морячков играть в штосе, — сказал другой и захохотал. Я узнал навек запомнившийся мне голос разбойника Стропилы, который хотел нас повесить в лесном домике. — Морячки запалили факелы и дуются на кирпичи… Кикимор! Доставай угощение для сотрудников, — приказал Стропила.

Низенький, косматый и кривоногий Кикимор распаковал корзину, достал оттуда консервы, сыр, колбасу, буханку белого хлеба и коробку мармелада. Все это он сложил у костра и поставил рядом три бутылки. У меня потекли слюнки. Захотелось выйти из-за дерева, угоститься колбаской. Но я понимал, что если я выйду, то угостят меня никак не колбаской… Поэтому я притаился еще незаметнее.

А у костра началось пиршество. Особенно старались доктор и Федя. Они пили прямо из горлышек, широко разевали рты и жадно кусали еду. Доктор то и дело стряхивал с бороды крошки.

— Вы там небось каждый день так трескаете? — завистливо спросил зампотех Федя.

— Каждую ночь! — уточнил Кикимор. — Днем мы спим, восстанавливаем силы. Если б не эти дежурства в пещере, совсем райская житуха была бы. Верно я говорю, Стропила?

Длинный и безбородый Стропила швырнул в мою сторону обглоданную кость и сказал:

— Ничего, брат Кикимор! Зимой возьмем отпуск и поедем на юг. Роскошный курорт выберем!.. Отравы много сегодня? — спросил он.

— Ведро, — ответил доктор Клизман, проглотив кусок. — Самому приходится варить. Митька от рук отбился с этими кирпичами.

— Пора ваш кирпич прихлопнуть! — сказал Стропила. — Больше терпеть нельзя. Добыча муравьев катастрофически снизилась. Фирма недовольна. Доходы уменьшились… Ну, пошли заступать. Доктор, слей отраву в нашу бутыль да выброси объедки подальше!

— Слушаюсь! — сказал доктор Клизман.

Трое в плащах взяли свои громадные корзины и спустились в пещеру, освещая путь фонарями. Доктор подобрал остатки пиршества и направился к моему дереву. Я в страхе врос в землю. Если бы не такая беспросветная ночь, он заметил бы меня, потому что остановился в двух шагах от моей головы. На меня посыпались шкурки, кости, бумажки и огрызки. В лоб угодила банка и по лицу потекли струйки томатного соуса. Страх прошел, осталась только отчаянная злость. «Ладно, — думал я, вытирая лицо об мокрую траву. — Я тебе отомщу, доктор!»

Вернувшись к костру, он перелил отраву из одной бутыли в другую. Мне было холодно, все тело закоченело в неподвижности. Я хотел уползти, подумав, что больше ничего интересного не произойдет, но тут трое в плащах вышли из пещеры.

— Привет, — сказали они, будто не виделись с Федей и доктором.

— Здорово, — сказал Федя. — Много заказов?

— Катастрофически мало, — ответили ему. — Просят только еду. Муравьев приносят минимальное количество.

Ну и времена наступили с этим новым Главным комендантом, кирпич ему в темечко!

— Король маху дал, — сказал Федя. — Надо было меня назначить.

Трое в плащах расхохотались… Я пристально вгляделся в их лица. Это были другие, не те, которые спустились в пещеру полчаса назад. Постепенно вся история прояснялась для меня.

Они чего-то насыпали доктору в протянутые ладони, взяли бутыль с отравой и пошли к морю. В руках у них были корзины. Теперь я знал, что в корзинах не продукты для мудрецов, а муравьи…

Наутро, плохо выспавшись, я собрал у себя на дворе наиболее активных жителей. Надо было торопиться, ибо тучи над моей головой сгущались. Жители уселись на лавку, и я сказал им такую речь:

— Друзья мои, мудрые жители страны Мурлындии, счастливого края, где можно делать все что хочешь, никому не подчиняться, не затруднять себя работой и ни о чем не жалеть. Ваша жизнь полна веселья и удовольствий, и нет в ней ничего такого, что вызывало бы печаль. Кроме одного обстоятельства…

— Что же это такое? — удивились жители.

Они смотрели мне в рот с возрастающим любопытством.

— Все отлично, кроме того, что вы спите полжизни. Подумать только, что полжизни вы не получаете никакого удовольствия! Сердце обливается кровью, волосы встают дыбом, когда представишь себе вас, мудрых, спящих целую зиму. Жители, разве так можно?!

— Зимой холодно, — сообщили мне жители. — Если в сено не зароешься, замерзнешь, как сосулька. Жаль, что мы будем спать и не увидим, как вы будете прыгать с ноги на ногу и тереть отмороженные уши. Пропустим такое удовольствие!

Я спросил, не обращая внимания на насмешки:

— А если бы дома было тепло, как в жаркий летний день на солнцепеке, вы улеглись бы спать?

Жители заговорили все разом:

— Тогда зачем же спать? Выскочишь на улицу, побегаешь — и домой, греться! Жаль только, что такого не может быть, потому что такого не может быть никогда!

— Такое может быть! — провозгласил я, подняв руку.

— А как?!

— За мной, жители!

Мы ввалились в дом. На глазах жителей я сунул в печь дрова, подложил лучины, поднес огонь. Пламя загудело. Быстро нагрелась печка, и в доме стало тепло. Жители скинули рубахи, стали ими обмахиваться. Они улыбались.

— Можно сделать еще теплее, — сказал я. — Надо только положить побольше дров в печку… Ну, согласны ставить печки в домах?

Улыбки сразу пропали, жители надели рубахи и опустили глаза.

— Сколько на такую печку пойдет кирпичей, — сказал Митька. — Это же даже после Лидиной школы подсчитать немыслимо.

— Целая тьма, — сказал Грызушка.

— Две тьмы, — уточнил Аркадиус. — И еще четверть тьмы на трубу. Вон она какая высоченная!

— Столько кирпичей за сто лет не заработать, — сказал охотник Евтихий. — О чем говорим, жители… Пошли запасаться сеном!

— Погодите! — остановил я пессимистов. — Не делайте скороспешных выводов. Лучше слушайте внимательно, что я вам говорю.

— Как ни слушай, кирпичей от этого не прибавится, — сказал Митька. — А на улице дождик.

Я сказал громко и решительно:

— Кирпичи для печек получите без всякой работы! Просто подгоните к складу телегу и погрузите.

Наступила тишина. Ласково бормотал что-то догорающий огонь в моей печке, первой и пока единственной в стране Мурлындии. Ошарашенные жители прочищали пальцами уши.

— Свои кирпичи нам отдадите? — спросил наконец Грызушка.

— Это не мои кирпичи, — сказал я. — Это общие кирпичи.

— Мозги пляшут, — крякнул Митька-папуас. — Изложите как-нибудь попонятнее, на живом примере.

Я попробовал:

— Из ста кирпичей ты получал десять. Куда делись девяносто?

— Вы себе забрали, — сказал Митька. — Я не обижаюсь.

— А на что мне такая уйма кирпичей?

— Это мне не дано понимать, — сказал Митька. — Вы мудрее всех. Может, вам уйма требуется. Может, три уймы. Я не знаю. Вы мне дали десять кирпичей с сотни, я и доволен по самые уши.

Я спрятал под рубаху окаянную медаль, которая делала меня мудрее всех, и сказал ласковым голосом:

— Все не так, Митька. — С каждой сотни я откладывал девяносто кирпичей в общий фонд.

— Что значит «общий»? — все еще не понимали жители.

— Который существует для всех вас!

— Значит, те кирпичи тоже наши?!

— Тоже наши! — воскликнул я, обрадовавшись, что они поняли.

— Давайте их разделим! — заорал бездомный житель Жареный.

Все поддержали его предложение громкими возгласами, и мне пришлось остановить взрыв неуместной радости:

— Разделим! Но не таким, способом, как вы, не подумав, хотите.

— А каким же? — спросил Жареный. — Делить так делить: это ему, это тебе, это мне, это опять ему, это снова тебе, это мне. И так — пока кирпичи не кончатся.

— Устарелый способ, — сказал я. — Мы начнем с того, что каждый, кто будет строить печку, возьмет кирпичей, сколько надо.

— Плохой способ, — отверг мое предложение Жареный. — Лучше разделить на всех по справедливости.

— По справедливости, по справедливости! — поддержали жители.

— Тихо! — крикнул я и вытащил из-под рубахи медаль. Жители притихли.

— Мне кажется справедливым тот способ, который предложил я! Разговор на эту тему окончен.

Тут взял слово мудрый Аркадиус:

— Если вдуматься, так оно интересно получается… Эта справедливость-то, выходит, тонкая штучка. Разделим мы кирпичи на всех поровну, а кто-нибудь свою долю проиграет или на ягоды потратит. Из чего он будет печку строить? Опять у общества просить?

— У Жареного и дома-то нету, — напомнил охотник Евтихий.

— Вообще-то верно, — сказал Грызушка. — У нас кирпичи не залежались бы…

— Теперь ясно, для чего общий фонд! — сказали жители. — Скорее выдавайте. Будем строить печки!

Они еще по разику потрогали горячую печь и разошлись по домам. Бедняга Жареный, не имеющий своего дома, поплелся к Аркадиусу.

Я решил прогуляться на завод. Вышел, прикрыл дверь, но не успел сделать шага, как мне на голову спрыгнул зампотех Федя. Минуту мы в изумлении глядели друг на друга.

Федя сказал:

— Извините. Чуть не зашиб.

— Что ты делал на моей крыше, заместитель? — строго спросил я.

— Эээ… — замялся Федя. — Смотрел, какая в трубе дырка.

— Зачем тебе это понадобилось?

Федя уже оправился от смущения и ответил нахальным тоном:

— Может, я сам собираюсь печку построить. Нельзя же браться за дело, не посмотрев на предшествующий опыт!

— Брось выкручиваться, заместитель, — сказал я. — Никакой печки ты строить не собираешься. Ты подслушивал! У тебя все лицо в саже, особенно уши. Признавайся, какую ты задумал каверзу?

— Клянусь, ничего не задумал! — упирался Федя. — Я захотел построить печку. Люблю, когда в доме тепло!

И тут мне пришла в голову такая мудрая мысль, что я даже улыбнулся и ласково погладил медаль у себя на груди.

— Прекрасно, заместитель, — сказал я Феде. — Верю тебе и помогу. С завтрашнего дня будешь работать каменщиком в артели. Обязанности зампотеха можешь пока не исполнять… Впрочем, ты их и раньше не особенно исполнял.

Федя сразу сник, цыганские глаза его померкли.

— Я не умею работать каменщиком, — сказал Федя. — Я не буду…

— Значит, тебе не нужна печка? Зачем же ты лазил на крышу?!

— Нужна! — воскликнул Федя. — Я буду работать каменщиком. Вот только справлюсь ли…

— Справишься, — сказал я. — Работа не умственная. За день работы будешь получать десять кирпичей. Доволен?

— Очень благодарен, — пробормотал Федя и поплелся в сторону королевского дворца. Наверное, решил посоветоваться, как ему теперь быть. Своего соображения Феде всегда не хватало.

Накрапывал дождик. Жители вяло бродили по улицам, загребая ногами грязь. Многие тащили охапки сена и листьев.

Петька домой не являлся. Где он теперь жил и чем промышлял, — это было известно только Шнырю, но он нам с Лидкой не рассказывал. Я стал подозревать, что Шнырь многого нам не рассказывает. Вечерами он появлялся в нашем доме, пил брусничный компот, выкладывал нехитрые мурлындские новости. О секретных замыслах короля и Феди он не говорил ни слова. О том, какие дела творятся в волшебной пещере, он тоже молчал. Не мог же он этого не знать! Значит, скрывал. Впрочем, почему он обязан быть со мной искренним?..

Тайна, которую я случайно узнал, не давала мне покоя. Но не с кем было поделиться, спросить совета. Я не имел права расстраивать Лидку. Пусть живет спокойно и верит в добросовестное волшебство Лабаза. Как-нибудь и без нее выкручусь…

Первую печку сложили в доме Аркалиуса. Обмазали ее глиной, побелили мелом, вывели над крышей шинную трубу. Чем длиннее труба, тем лучше тяга. Кирпичей не пожалели. Припасенное на зиму сено Аркадиус тут же отправил в печь. Сено горело весело и жарко. Аркадиус радовался и все трогал печку — хорошо ли нагревается. Из трубы валил густой белый дым. Мы бегали смотреть…

В тот день еще десять жителей попросились в артель. Я сколотил из них второе звено и назначил звеньевым Митьку-папуаса. Не теряя времени, он повел свое звено на склад за кирпичами.

Тетрадь 15

Его величество играл в шахматы без прежнего воодушевления. Им овладела сонливость, — казалось, что умственные способности короля угасают прямо пропорционально понижению температуры воздуха. Как-то раз мы сидели за доской, я всеми силами старался проиграть, но ничего не выходило. Король терял фигуру за фигурой и беззлобно сердился. Когда зашел Федя, король Мур сгреб с доски недоигранную партию и сказал, что соглашается на ничью. Он зевнул и растянулся на лежанке, запахнув мантию. Измазанный в глине Федя подмигнул королю, поздоровался со мной:

— Почтение Главному коменданту! Как дела в масштабе Мурлындии?

— Все нормально в Мурлындии, — ответил я. — Жители радуются, печки горят. Что еще надо?

— Спать надо, — сказал король Мур и снова зевнул. — Вся природа зимой спит, всякая жизнь замирает. А ты вопреки этому закону что-то мудришь. Жили мы спокойно, умеренно, а ты принес заботы, хлопоты, беспокойства…

— Без забот и хлопот жить скучно, — сказал я королю. — Федя может подтвердить. Сам решил печку ставить, в артель устроился.

— Разве он по своей воле… — начал король.

— Вот именно, по своей воле! — перебил Федя. — Жду не дождусь, когда до моего дома очередь дойдет печку ставить!

— Дождешься, — пробормотал король. — Всему свое время… Дни приходят, и дни уходят, а Мурлындия остается вовеки…

Не питая особенной надежды, я все-таки закинул удочку:

— Ваше величество, у меня артель печников. Хотите, они поставят вам прекрасную печку за единый день? Всю грязь сами уберут, не беспокойтесь! А зимой будем вместе кататься на лыжах. Вы любите кататься на лыжах?

— Я не люблю кататься на лыжах, — сказал король. — Я люблю кататься на лошади. Не надо мне печек, любезный. Спать буду зимой, как все нормальные жители.

— Мое дело — предложить. Как хотите.

— Твое дело — делать так, чтобы дел в Мурлындии было поменьше.

— У нас можно устраивать все что хочешь, — возразит я. — Вот я и устраиваю все что хочу. Других не заставляю.

Кто не хочет участвовать, — скатертью дорога. Силком не тащу. Я обычаи знаю!

— Вывернулся, змей… — зевнул король. — А ты и вправду мудр!

— Вот так-то! — сказал я и пошел домой.

В доброй половине домов уже стояли печки. Хозяева запасались на зиму не сеном, а дровами. Но другая половина жителей не поддалась на уговоры и привычно укладывалась спать. На улицах становилось все пустыннее.

Город замер. Листва посаженных Лидкой деревьев облетела, засыпала улицы, и некому было подметать, плати за это хоть по двадцать кирпичей. Мне становилось грустно и одиноко, особенно по вечерам. Даже Шнырь заходил к нам все реже.

Всю артель я поставил на строительство клуба. Несколько дней подряд на работу являлся капитан Прунамель с матросами. Они получили заработок, государственное жалованье и взяли авансом кирпичей вперед за полгода, заверив меня, что спать не лягут, а будут строить на берегу маяк. Погрузив свое богатство на четыре телеги, они уехали к морю.

Однажды, выбрав свободный часок и хорошую погоду, я пошел проверить состояние Мурлындского флота. Корабль «Диоген» уже не болтался просто так, носом в песок. Он солидно стоял ошвартованный у длинного бревенчатого причала. Над рубкой возвышалась труба, из нее валил густой дым. Моряки приняли меня очень дружелюбно, угостили крепким чаем и хлебом.

— Откуда хлеб? — удивился я. — У нас пекут только лепешки…

«Не пользуется ли капитан подачками Главного?» — мелькнула у меня нехорошая мысль.

Капитан Прунамель показал мне формочку, которую сам смастерил из жести. Он сказал:

— Вот в этом приспособлении и пеку.

— Очень здорово, — сказал я. — Оказывается, вы все умеете!

— Далеко не все, — смутился от похвалы капитан Прунамель. — Но кое-что у меня получается. Когда плаваешь далеко от берегов, не всегда найдешь на судне нужного специалиста, если потребуется что-то сделать. Приходится самому. Отсюда и умение…

Мы пили чай, ели теплый хлеб. Я спросил капитана:

— Как вы попали в Мурлындию? Случайно или с заранее обдуманным намерением?

— И так, и так… — сказал капитан. — Это печальная история…

— Расскажите! — попросил я.

— Я служил штурманом на большом пароходе и считал, что вполне достоин быть капитаном. Но капитаном меня не назначали, и я затаил в душе горькую обиду. Особенно страдала моя гордость, когда капитан парохода делал мне замечания, что я поступаю не так, как надо. Я еще больше обижался, но все-таки поступал по-своему…

Однажды капитан парохода сказал, что если я не перестану обижаться и поступать по-своему, то он вообще переведет меня из штурманов в матросы…

От этих слов я так обиделся, что кровь моя вскипела, как Мальштремский водоворот во время прилива. Я ушел с вахты, заперся в каюте, раскупорил три бутылки рома и развернул пачку галет. Я страдал от того, что не видел на свете справедливости, хотя сам и был кругом виноват. Но я не понимал этого. Я слушал, как плещется вода за бортом, и пел грустные матросские песни.

Вечером ко мне постучались. Я впустил в каюту корабельного плотника. Этот корабельный плотник был отчаянный лодырь и любитель красивой жизни. Он постучался ко мне потому, что почуял своим длинным носом запах рома. Он сел и сразу потянулся к бутылке.

— Не горюй, штурман! — сказал он, выдув третий стакан. — Из любого положения есть выход. Если человек не робкого десятка, он обязательно найдет на свете то, что ему по душе. Надо только не лежать на боку и раскидывать мозгами.

— Все мои мозги уже раскиданы, корабельный плотник, — ответил я грустно. — Но я не вижу выхода из своего скверного положения.

Корабельный плотник осушил еще стакан и запел грубым голосом:

Есть на свете такая страна,

возле берега моря она,

там на елках растут огурцы,

и все жители там мудрецы.

Они делают что захотят,

кверху пузом на пляже лежат,

нет у них ни тревог, ни забот,

а еду им волшебник дает.

Ловят рыбку они на крючок,

правит ими король-добрячок.

Там веселье с утра дотемна.

Ах, Мурлындия — это страна!

Я не поверил корабельному плотнику и сказал:

— Обыкновенный художественный вымысел! Если даже допустить, что огурцы на елках — это метафора, все остальное тоже не выдерживает критики. Страны без несправедливого начальства и без ограничения личной свободы человека быть на свете не может. Признайся, что ты выдумал страну Мурлындию, корабельный плотник!

— Я бывал в Мурлындии, — сказал корабельный плотник. — Только пришлось уйти. Там нет ни табаку, ни рома. Как жаль! Мурлындские жители живут вольнее, чем птицы небесные. Непривычному человеку ничегонеделание даже приедается… Я там от скуки смастерил небольшой кораблик. Наверное, он до сих пор болтается у берега…

Я спросил просто так, из интереса:

— А где находится эта страна? Ты знаешь координаты?

Корабельный плотник ухмыльнулся в кулак и выдул еще стакан.

— Тебе захотелось сбежать в Мурлындию? — спросил он.

— Это мое дело, — ответил я. — Ты только скажи мне, где находится такая прекрасная страна?

После шестого стакана корабельный плотник рассказал мне, где находится Мурлындия, и даже нарисовал карту.

Этот лодырь неплохо знал географию.

Наш пароход проплывал неподалеку от мурлындского берега. Была глухая ночь, и справа по борту то и дело вспыхивали голубые зарницы. Я вышел на палубу и погрузил в маленькую шлюпку продукты и пресную воду. Я положил в шлюпку теплую куртку и компас. Честное слово, дорогой шеф, месячное жалованье, которое я оставлял в корабельной кассе, как раз покрыло стоимость этих предметов.

Я подошел к шлюпке и снял брезентовый чехол. Стало вдруг жалко расставаться с родным пароходом, с нашим экипажем, который стал мне в сотню раз роднее и дороже в этот момент расставания. Но слепая злоба на жестокого капитана снова вскипела в сердце, и я без колебания спустил шлюпку на воду.

Пароход ушел во тьму, и постепенно затих шум его машин.

Я вставил весла в уключины, поплевал на ладони и поплыл к югу, в сторону мурлындского берега. Теплый морской ветер наполнил мои легкие воздухом свободы. Я греб без устали и думал о маленьком суденышке, которое ждет хозяина у берегов Мурлындии, страны мудрецов. «Стану на нем капитаном, — думал я, — обучу себе в помощь пару матросов и буду плавать куда захочу». В общем, жизнь мне представлялась самая великолепная. На рассвете я достиг берега и увидел свой корабль…

— Ваши мечты исполнились? — спросил я капитана.

— Мои мечты исполнились, — тихо сказал капитан Прунамель. — Никакого начальства надо мной нет. Я стал капитаном. Могу плавать куда захочу… Плохо только, что никуда не хочется плавать… Поставишь парус, отойдешь от берега, возьмешь курс, скажем, на Пескадорские острова, да вдруг задумаешься: а зачем? Груза и пассажиров я не везу. Научных работ не произвожу. Рыбным или зверобойным промыслом не занимаюсь… Любой моряк может меня спросить: «А для какой надобности, капитан Прунамель, баламутишь ты мировой океан?» Что я этому моряку отвечу? Нечего мне, дорогой шеф, ответить этому моряку… Вот и плаваю на остров Высшей Мудрости и обратно… Выпьем еще по стаканчику, шеф. С вареньем.

— Знаете, что вы возите на остров? — спросил я.

— Продукты для мудрецов, — сказал капитан. — Что же еще?

Значит, его тоже обманывали…

Я поблагодарил за вкусный чай и собрался уходить. Но только я отошел на несколько шагов от причала, капитан закричал вслед:

— Эй, шеф! Вернитесь! Событие!

Я вернулся на причал.

— Смотрите! — сказал капитан и протянул вперед правую руку.

К нашему берегу приближался плот. Он был сделан из вырванных с корнями деревьев. На середине плота стояла мачта с парусом, сшитым из черных плащей. Бородатые жители лежали на плоту и подгребали руками.

— Мне кажется, это беглецы с острова Высшей Мудрости! — сказал я, справившись с первоначальным изумлением.

Плот ткнулся в песчаную отмель. Мудрецы спрыгнули с него и побежали на сухое место.

— Здорово, Стропила! — крикнул Прунамель. — Что там у вас на острове? Чума или революция?

— Вопросы потом! — сказал Стропила, лязгая зубами. — Сперва дай согреться. Видишь, мы всю одежду на парус употребили!

Капитан провел мудрецов в надстройку «Диогена», где жарко топилась печь. Они облепили горячие бока печки и скоро согрелись.

Стропила спросил:

— Послушай, Прунамель, у вас еще делают кирпичи?

— А как же, — сказал капитан. — Даже дом строят.

— Крепко сказано: дом строят! — повторил Кикимор.

— Прунамель, — сказал Стропила, — ты всегда был своим парнем, только чуть-чуть глуповатым… то есть, я хотел сказать, слишком доверчивым…

— Так-то вернее, — буркнул Прунамель. — Что тебе нужно?

— Познакомь нас с Главным комендантом! — попросил Стропила.

Приземистый и кривоногий Кикимор, выдернув пальцы из дремучей бороды, поддержал:

— Сделай одолжение, сведи с начальством!

Кинув на меня быстрый взгляд, капитан Прунамель спросил:

— А на какой предмет вам нужен Главный комендант?

Стропила тяжело вздохнул и сказал:

— Надоело жить на этом паршивом острове. Никакие мы не мудрецы, все сплошной обман, надувательство и обираловка.

— Крепко сказано: надувательство и обираловка! — повторил Кикимор.

— А тут кирпич появился… И вдруг вспомнил я, — поднял глаза кверху Стропила, — сколько на земле построено из этого простейшего предмета! Дома, дворцы, святилища, кинотеатры, бани!..

— Крепко сказано: бани! — зажмурился волосатый Кикимор.

— И до чего же велика его сила, — продолжал Стропила, глядя в потолок, — если даже в стране Мурлындии завелся кирпич! Значит, пришла мурлындскому образу жизни с этим кирпичом полная и окончательная погибель!

— Крепко сказано: окончательная погибель! — улыбаясь, повторил Кикимор.

— Собрал я несколько приятелей повдумчивее, — продолжал Стропила рассказывать, — и объявил им, что надоел мне этот постылый остров хуже, чем Робинзону Крузо. И что надо кончать с этой обманной мудростью, пока вовсе не пропали… Наломали мы деревьев, сплотили, соорудили из одежек парус и безлунной ночью тайным образом покинули остров Высшей Мудрости. Теперь ты понял, друг Прунамель, доя чего нам нужен Главный комендант?

— Понял, — сказал Прунамель. — Ну, знакомьтесь!

Я выступил вперед, вынул из кармана золотую комендантскую медаль и повесил на шею. Я сказал:

— Кто старое вспомянет, тому глаз вон, да, Стропила?

— Конечно, уважаемый, конечно, — торопливо согласился Стропила, вглядевшись в мое лицо. — Стоит ли вспоминать ошибки? Никто от них не застрахован.

— Скажите мне, для чего вы возите на остров желтых муравьев? Кому и зачем они нужны?

— Мы отдаем их Главному мудрецу. Раз в неделю к северному берегу острова подходит судно и забирает, что накопилось. Больше мы ничего не знаем. Нам хорошо платят, вот мы и действуем, не интересуясь, как и что.

Мы еще поговорили, потом пошли в город. В гостях у Лидки сидел Митька-папуас. Он глядел на Лидку ласковыми глазами и показывал ей новые Ежунины фокусы.

— Лидия, кончай забавляться! — сказал я строго. — Возьми ножницы, обстриги вот этим жителям бороды и сделай по возможности человеческие прически. Они бежали с острова Высшей Мудрости.

— Ой, как интересно! — пискнула Лидка. — Сейчас сделаю!

Мне надо было уйти по делам. Прощаясь со Стропилой, я спросил:

— А вы не знаете, Стропила, доя чего это нужно, чтобы жители всю зиму спали?

— Дорогой, это же и Ежуне понятно! — ухмыльнулся Стропила. — Зачем жителей зимой кормить, ежели они не могут муравьев добывать?

— Так я и думал. Стригитесь, мойтесь. На ночь распределю вас по одному в домах у жителей.

Когда все дневные дела были сделаны и мы с Лидкой ужинали, сидя у натопленной печи, за стогом вдруг возник тайный человек.

— Поздравляю с прибавлением, — сказал Шнырь. — Ну и влетит вам от Главного! Теперь уж он непременно распотрошит вашу лавочку.

Лидка подала ему лепешку и брусничный компот.

Шнырь очень любил брусничный компот.

— Это моя единственная слабость, — сказал он, отхлебнув и погладив живот. — Во всем остальном я железный человек. Когда-нибудь… Когда-нибудь я отплачу вам полноценным добром за это божественное удовольствие… М-да… Ваш милый Петька сегодня зарылся в сено.

— Он построил дом? — спросила Лидка. — Или кто-то пустил его к себе?

— Никто его не пустил, — сказал Шнырь. — Петька теперь неинтересен. Раньше он чего-то выдумывал, а последнее время приходил к жителям только затем, чтобы попросить лепешку. Даже собирать муравьев ему лень. — Шнырь обожал порассуждать за кружкой компота. — Если разобраться в вопросе философски, придется сделать вывод, что никто никому не дает лепешек даром. Жители дают лепешки или за то, что для них уже сделано, или за то, что соискатель лепешки сделает впоследствии. От Петьки уже ничего не ждут. Он исчерпал свои способности и силу характера.

— Я не считаю, что Петя такой уж пропащий, — сказала Лидка. — А если бы и был пропащий, все равно дала бы ему лепешку.

— Где он спит? — спросил я.

— Под вывороченной сосной. Натаскал сена, зарылся в него и заснул.

— Вытащу и заставлю заниматься делом!

Шнырь усмехнулся.

— Что, не верите? — спросил я…

— Мое дело наблюдать, — сказал Шнырь. — Верит пускай тот, кто мало видел и мало знает.

— Увидите и узнаете, — сказал я. — Между прочим, я заметил, что доктор очень сдружился с зампотехом. К чему бы это?

— Тут, по-моему, дело очень тонкое, — сказал Шнырь, подумав. — Федя убедил доктора в том, что, если вы устроите клуб, жители разовьются эстетически и поймут, что за ересь сочиняет доктор… Старик до смерти перепугался. Мурлындия — единственная страна на свете, где его еще слушают и хвалят. Вы же знаете его стишки… Вот вам, например, его последний сонет:

Я полем шел, задумчивый и тихий,

срывал цветы и слушал птичий гам.

Я думал: может, так же по лугам

бредет сейчас охотник наш Евтихий.

А может быть, он ждет под елкой птицу?

А может, починяет старый лук?

Стреляй, губи живое, старый друг!

Всем тварям с жизнью суждено проститься.

Нам тоже… А кругом шумели травы.

И я подумал: может, травы правы?

Шуми, пока не ляжешь под косой!

Шуми, пока коровами не съеден!

Я снял ботинки и пошел босой.

А мир вокруг был скучен и безвреден.

Видите, обе катрены совершенно беспомощны по мысли. В первой терцете есть слабый намек не интеллектуальное переживание, но вторая терцета его совершенно зачеркивает и все сводит к нулю. Подучилось, что мелкая мыслишка болтается в сонете, как высохшее ядро в ореховой скорлупе. Ничего, кроме звона. Это самый непреложный признак бездарности автора. С такой поэзией не сунешься в приличное место. Вот Федя и подновил его на большом вопросе.

— И что решил доктор? — спросил я.

— Решил вредить вам в меру сил.

— Как именно? — задал я невеселый вопрос. Еще один активный враг мне был сейчас меньше всего нужен.

Шнырь улыбнулся:

— Я Знаток подноготной жизни, а не прорицатель будущего. Чтобы я знал о событии, этому событию необходимо, как минимум, произойти.

— Да, да, — сказал я. — Извините, спросил не подумав… Значит, Петька залег под вывороченной сосной?

— Совершенно верно. Лежит на правом боку, а сверху набросаны сухие листья и хвоя. Одна рука сжата в кулак и подсунута под правую щеку, другая рука вытянута — кисть между коленями. На лбу у Петьки две царапины и одна шишка. В левой пятке торчит застарелая заноза. Это все, что я о нем знаю.

Шнырь допил компот, перевернул кружку вверх дном, всплыл к потолку и исчез.

Тетрадь 16

Мне представилось, как Петька лежит под корнями вывороченной сосны, зарытый в мокрое сено. Его заносит снегом. Над маленькой дырочкой, которую он продышал, вьется легкий парок. Подходят голодные волки, смотрят и принюхиваются… Меня так передернуло, что зубы лязгнули об кружку. Если мы его не поднимем, он погибнет. Не замерзнет зимой, так проснется в апреле обросший шерстью, будет рычать, ходить на четвереньках и удивляться, что это за драная тряпка висит у него на бедрах…

— Почему ты перестал пить компот? — спросила Лидка.

— Брось ты о компоте… Надо выручать Петьку. Он конечно, дурак, но он не какой-нибудь житель, а человек и наш товарищ.

Лидка придвинулась к столу, подперла щеки кулаками.

— Миша, ты должен узнать одну вещь, — сказала она. — Раньше я не говорила, потому что не думала, что так выйдет. А теперь, когда это случилось, я должна рассказать. Позавчера, когда тебя не было, приходил Петя. Лохматый, грязный и голодный. Я уговорила его помыться и дала лепешку. Он съел ее с такой жадностью, что я перепугалась. Никогда в жизни не видела таких голодных мальчиков!.. Он говорил, что работать под твоим начальством ему стыдно, а получать от тебя заработную плату кирпичиками — и вовсе немыслимо. И очень ему обидно, что не он все это придумал. Разве он не мог бы выдумать такую простую вещь, как кирпич?

— Мог бы, — согласился я. — Но он предпочел пить носом воду. Видишь, чем это кончается, когда человек пьет носом воду, вместо того чтобы выдумывать простые вещи?

— Вижу, — пригорюнилась Лидка. — Все равно мне его жалко.

Я спросил:

— Он все еще в тебя влюблен или приходил только за лепешкой?

Лидка покраснела и опустила глаза.

— Значит, влюблен, — решил я. — Хоть и не больше, чем в себя. Что он тебе предлагал?

Лидка молчала.

— Он предлагал мне обежать на остров Высшей Мудрости и устроить там страну еще получше, чем Мурлындия, — сказала Лидка.

— Эх, Петька… — вздохнул я.. — Каждый раз попадает пальцем в небо. Знал бы он, что творится на этом острове!

— А что там творится? — полюбопытствовала Лидка.

У меня появилось желание рассказать ей, что я узнал за последние дни. Я уже раскрыл рот, но вовремя осекся. Не стоит расстраивать девчонку. Пусть верит в волшебство…

— Да так, — сказал я. — Скучно там… Наверное, Петька сказал, что если ты с ним убежишь, то он перестанет лениться, будет работать дни и ночи, а насчет того, чтобы пить носом воду, забудет и думать?

— Да, — ответила Лидка. — Еще он сказал, что если я с ним не убегу, то он заляжет на зиму спать и мы его не найдем.

— Дураки вы оба! — сказал я. — Капитан Прунамель не перевез бы вас на остров. Он рассказал бы мне и спросил разрешения.

— За кирпичи многое можно сделать…

— Только не с капитаном. Прунамель не продаст меня ни за какие кирпичи… А ты что ответила Петьке?

Лидка уткнулась носом в ладони, и плечи ее затряслись.

Этого еще не хватало…

Я стал говорить разные приятные слова, но она все ревела.

— Капитану ты веришь, а мне нет, — произнесла Лидка, всхлипывая. — Ты все забыл, Миша. Когда тебя назначили Главным комендантом, я поклялась, что никогда не брошу тебя на произвол судьбы. Ты ничего не помнишь, ты толстокожий и никого, кроме своих кирпичей, не любишь. У тебя черствая душа и каменное сердце. Спрашиваешь, что я ответила Петьке!..

Она снова зарыдала.

— Лидочка, не надо! — взмолился я. — Прости, пожалуйста. Я все помню, только сейчас немножко забыл. У меня столько дел, а тут еще этот Петька!

Лидка сразу перестала плакать, улыбнулась и сказала:

— Прости, Миша. Когда я решила зарыдать, я упустила из виду, что ты занятой человек и Главный комендант целой страны. Больше не буду… Не могла поверить, что Петька заляжет спать…

Я сказал:

— Завтра мы его поднимем. Приготовь побольше воды, чтобы его вымыть и вообще привести в порядок.

Наступило утро, и мы пошли в лес. Дождик как бы раздумывал: стоит ли идти, не остаться ли в своей тучке? Было пасмурно и сыро. Лидка захватила берестяное лукошко. Она обрывала поздние грибы, которые хотела добавить к засоленным на зиму. Я поторапливал ее, потому что люблю идти к цели прямо, не отвлекаясь пустяками. Но так уж Лидка устроена — она не могла пропустить ни одного, даже плохонького, гриба. Зато когда добрались до вывороченной сосны, у нее было полное лукошко.

Я заглянул под корни и сказал:

— Здорово спрятался. Сверху ничего не видно.

Она молча кивнула, отставила лукошко и начала разгребать ветки и листья. Показалось сено. Лидка разгребла его, и мы увидели черные пятки. В одной торчала старая заноза. Лидка сказала:

— Дальше я не могу… Как могилу разрываешь. Давай ты!

Я не стал разрывать могилу, а взял Петькину ногу, уперся в корень и потянул. Из берлоги послышалось рычание. Лидка охнула и отвернулась. Петька рычал все громче и за что-то цеплялся. Я и на этот раз оказался сильнее его. Вскоре Петька очутился на поверхности, сел и протер глаза. Увидев наконец меня, он спросил:

— Рабочих не хватает, Главный комендант? Фига тебе! Убирайся прочь и не мешай мне делать то, что я хочу. Тут Мурлындия!

— Уберемся вместе, — сказал я.

— Не желаю тебя слушать! — отрезал Петька. — Пошел прочь, пока я тебе не надавал по шеям.

— Ты… мне? — спросил я со смехом.

— Именно я тебе! — грозно крикнул Петька. — Я и укусить могу. Я теперь отчаянный, мне все равно.

— Ой, какой ужас! — вскрикнула Лидка. — Разве можно кусаться?

Только теперь Петька ее заметил.

— Чего притащилась? — спросил он, стряхнув с головы сено.

— Прошлый раз ты был в тапочках, а теперь босой. Где твои тапочки? — спросила Лидка.

— Тапочки ее интересуют, — буркнул Петька. — Внешний вид… Когда в жизни нет главного, все остальное не имеет никакого значения. Проваливайте, а то я у вас еще лепешку попрошу!

— Я захватила! — радостно воскликнула Лидка.

Она подала Петьке толстую поджаристую лепешку. Петька схватил ее и, ворча, стал кусать. Лицо его становилось добрее. Лидка подсела ближе, глядела на Петьку во все свои синие глаза и ласково гладила его руку.

— А что там? — спросил Петька, заглянув в лукошко. — Грибы?

— Ой, Петенька! — закричала Лидка. — Отравишься! Они сырые!

— Чушь! — коротко сказал Петька и стал есть сырые грибы горстями. — Я их сколько уже съел, а все здоровый… Хороши еще можжевеловые ягоды. От них сытость. А лучше всего орехи. Только их мало, не уродились в этом году.

Лидка охала, вскрикивала и закрывала лицо руками.

— Завтрак окончен, — сказал я, когда Петька доел грибы и облизнулся напоследок. — Брось дурить. Пойдем домой, Петька!

— Проваливай, проваливай, — замотал он головой. — Чего это я позабыл в твоем доме?

— Это и твой дом, — вмешалась Лидка. — Ты его тоже строил.

— Точно, строил… — сказал Петька. — Хорошее было время.

— Еще лучше будет! — воскликнула Лидка. — Только надо умыться, причесать волосы и попить горячего чаю.

Петька взглянул на нее исподлобья и проговорил:

— Горячий чай — это убедительно… Такого баловства я себе давно не позволял… Ну, а потом что?

— Потом сколотишь себе кровать, — сказал я.

— Допустим… А потом?

— Потом будешь делать все что хочешь. Работать тебя никто не заставит, закон Мурлындии остается в силе. Только живи как человек, мой шею и ешь ложкой. Остальное придет само собой.

Лидка сказала:

— Помнишь, ты мечтал: «Сяду посреди улицы и буду играть на гитаре».

— Не сяду, — сказал Петька.

— Почему? Ты же хотел!

— Мало ли что хотел… Я не умею играть на гитаре.

Он разгреб листья и вытащил облупившуюся, покоробленную гитару.

— Волшебник дал за три банки муравьев, — сказал он. — Я думал, что если все что хочешь, так сел и заиграл. А оказалось, еще научиться надо…

Петька размахнулся и трахнул ненужной гитарой об сосну.

— Видишь ли, Петр, — сказал я ему, — все дело в том, что никаких высоких желаний у тебя нету. Просто до удивительности мелкие у тебя желания. Все свелось к тому, чтобы полегче жить.

Я думал, что Петька начнет ругаться, но он посмотрел на меня понимающим взглядом и произнес:

— Мой бывший друг Митька-папуас сказал бы: «Это мудро». Ладно, ребята, пошли домой. Для начала я хочу помыться!

Лидка чмокнула его прямо в немытый нос. После такого Петька уже не шел, а просто-таки летел на крыльях…

Я проводил их до дома, потом отправился на стройку посмотреть, как там идут дела. Улицы были совсем пустынны. Казалось, что жизнь в Мудросельске прекратилась. Но я знал, что это не так. Над половиной домов возвышались, дымя, печные трубы. Значит, половина жителей не спит. Мои усилия не пропали даром.

Когда дело получается, хочется трудиться дальше. А если ничего путного не выходит, руки опускаются, глаза на работу не смотрят, так и подмывает забросить все к собачьей бабушке…

С такими мыслями я дошел до стройки — и вдруг сердце мое забилось сильно и радостно: на стене стоял Степан Кузьмич с мастерком в руке.

— Степан Кузьмич! — закричал я. — Да вы ли это?!

— Я, мой друг. Я собственной персоной! — сказал Степан Кузьмич и спустился со стены.

— Наконец-то вы выздоровели!

— Да уж такие теперь времена, что помирать обидно, — сказал Степан Кузьмич. — Вот и пришлось выздороветь.

— Тоща принимайте государственные дела обратно.

— Нет, Миша. Ты будешь государством править, а я, по старости возраста, к простому занятию обращусь. Я ведь в молодости каменщиком работал, большие строения возводил. Назначь меня бригадиром. И мне, и делу польза будет.

Тут же я объявил жителям, что назначаю Степана Кузьмича бригадиром. Работа закипела еще яростнее. Степан Кузьмич указывал, жители бойко исполняли, особенно бывшие мудрецы с острова. У костра никто не грелся, хотя у нас это и не запрещалось. Принцип добровольности ни разу не был нарушен.

Вдруг Митька-папуас положил мастерок и сказал:

— Правильно Лида заметила, что в моем доме стенки шатаются. Хотелось бы построить дом из кирпичей. Вот был бы крепкий!

— Кто же тебе запрещает? — сказал я.

— Кирпичей у меня маловато, — сообщил Митька. — Не играю, ни на что лишнее не трачу, а все равно медленно накопляются.

Я утешил папуаса:

— Не беда. После того как закончим клуб, получишь из общественного фонда.

Вокруг собирались жители, прислушивались к нашему разговору.

— А почему мы сперва строим клуб? — спросил Грызушка. — Ведь он будет ничей. Лучше сперва жителям дома построить. Когда у каждого будет хороший дом, тоща можно и клуб сложить на досуге. Я так понимаю этот вопрос.

— Неверно понимаешь, — сказал бывший мудрец Стропила. — Ты к себе в дом один придешь, а меня не пустишь. Верно?

— Это уж как захочу! — надулся Грызушка.

— А в клуб каждый житель может прийти и провести там время с пользой и удовольствием.

— Крепко сказано: с пользой и удовольствием! — поддержал друга Кикимор. После того как Лидка его постригла, Кикимор стал совсем не страшным.

Бывший зампотех Федя разогнулся, потер поясницу и пробубнил:

— Еще неизвестно, что мы в том клубе будем делать.

Может, спать даже интереснее. Когда спишь, приятные сны видишь!

Я начал говорить:

— В клубе мы будем делать все что захотим! В первом этаже мы устроим спортивную базу…

— Крепко сказано: спортивную базу! — обрадовался Кикимор.

— Мы сделаем лыжи, санки, а когда научимся ковать железо, то и коньки! Будем устраивать прогулки, соревнования и кроссы. Будем строить снежные крепости и играть в войну. На Новый год украсим елку и навешаем на нее подарков для всех жителей!

— Здорово! — закричали жители. — А что такое «Новый год»?

— Это самый веселый праздник, — сказал я. — В этот день открывается чистая страница твоей жизни и ты думаешь о том, какие интересные события будут на ней записаны. Когда наступит весна и вы расскажете проснувшимся жителям, как провели время, они взвоют от обиды, что проспали зиму и все прошло мимо!

— Крепко сказано: прошло мимо! — повторил Кикимор.

— Они сейчас спят, а вы трудитесь не разгибая спины и очень устаете. Казалось бы, что им легко, а вам трудно. Но они ничем не отличаются от мертвецов, а вы — живые люди! Бездельничать, удовлетворяться маленькими радостями и ограничивать свои потребности — это недостойно человека. Давайте станем людьми, а глупое слово «жители» навсегда выбросим из нашего языка!

— Ура! — закричали бывшие жители.

Они подхватили меня на руки и стали подбрасывать. Взлетая в воздух, я заметил, что из-за трубы соседнего дома подглядывает доктор Клизман…

Я опять встревожился и пошел домой в плохом настроении. Там за столом сидела королева Дылда. Она была в прежнем платье и прежней прическе. Все, чему научила ее Лидка, бесследно исчезло. Королева кормила разомлевшего от сытости Петьку пирогом. С Петькиных губ текло на стол черничное варенье.

— У нас гости, — сказала довольная Лидка. — Тетя Дылда пришла со своим угощением. Садись к столу, если у тебя мытые руки.

Пришлось мыть руки… Королева подала мне кусок пирога и сказала задумчиво:

— Хорошо, что вы все вместе. Я люблю, когда живут мирно, помогают друг другу и не сердятся.

— Это всякий любит, — сказал я. — Но иногда приходится сердиться. Никак без этого не обойдешься.

Я взглянул на Петьку. Он старательно жевал и не слушал нас.

— Избегайте, — посоветовала королева. — Это же очень просто! Делай знакомым только хорошее. А если захочешь сделать плохое, так остановись и ничего не делай.

Если узнаешь, что твоему знакомому грозит беда, предупреди его… Понимаешь? Ну, я пойду. Разговорилась, старуха, а во дворце куча дел.

Королева встала из-за стола и свернула тряпочку, в которой принесла угощение. Из вежливости я проводил ее до дворца, потом остался поиграть с королем в шахматы.

В комнате было холодно. Мур Семнадцатый зябко кутался в прадедушкину мантию с меховым воротником. Сторож Кирюха покинул свой пост и удалился спать неизвестно куда. Королю было скучно и холодно, но спать он не ложился.

— Что вы маетесь, ваше величество? — посочувствовал я королю. — Или соглашайтесь на печку, или валитесь в сено.

— На днях, на днях, любезный, — сказал король Мур и сделал неверный ход. От холода он забыл, что конь ходит углом. — Есть у меня одно неотложное дельце.

— Что за дельце, если не секрет?

— Узнаешь, узнаешь, любезный… — Король нахально взглянул на меня и взял моего белого слона своим черным.

Я не стал возражать. Тогда он, перепрыгнув ладьей через пешку, взял моего ферзя. Мне пришлось сдаться.

Я пошел домой. Там все было по-старому. Лидка наворачивала на голове какую-то немыслимую прическу, а чисто умытый Петька вгонял в свою кровать последние гвозди. Я все ждал, что придет тайный человек Шнырь пить компот и рассказывать новости. Мне очень хотелось узнать новости — какое-то мрачное предчувствие угнетало душу.

Но время близилось к ночи. Петька уже закончил свою кровать. Шнырь все не появлялся. Может быть, занимался подноготными делами, а может быть, не хотел показываться Петьке. Он очень берег свою тайну. Даже король Мур Семнадцатый не знал, что в стране проживает тайный человек Шнырь.

Лидка завершила прическу замысловатой финтифлюхой на макушке, обернула голову платочком и ушла на свою половину. Я велел Петьке разровнять угли в печи, погасил лучину и лег спать.

Тетрадь 17

Я проснулся среди ночи от треска, грохота и воя. Сердце мое оборвалось и рухнуло куда-то вниз, когда я подбежал к окну и увидел, что творится в городе Мудросельске. Странное, никогда еще не испытанное равнодушие опустошило меня. Жизнь моя потеряла смысл, потому что случившееся было непоправимо. Без всякого страха я подумал, что теперь не стоит жить, и лучше бы я вообще никогда не рождался в мир, ничего бы не начинал делать.

Подбежали Петька с Лидкой, застыли у окна. Лидкины широко раскрытые глаза выражали ужас, прическа ее растрепалась и лохмами свисала на плечи. Петька икал, и зубы его выбивали дробь.

— Что же это?! — прошептала Лидка.

Город горел. Дома, в которых я поставил печки, пылали яркими кострами. Багровые всплески пламени выхватывали из темноты мечущиеся фигуры. Они размахивали руками и широко разевали рты…

Куда теперь денутся погоревшие жители?..

О, как будут радоваться король, Федя и доктор Клизман!..

— Митькин дом горит, — произнес Петька, лязгая зубами. — Как бы он ежика не позабыл вынести.

— Что теперь делать, — шептала Лидка, — что делать?..

Что делать? Я опомнился. Оцепенение, в которое всегда впадает человек при виде катастрофы, прошло. Надо бежать на улицу, тушить огонь, не давать ему перекидываться на другие дома, спасти хоть что-то, как-то организовать обезумевших от горя жителей.

— Бежим на улицу! — крикнул я и рванулся к выходу.

Тяжелая рука легла на мое плечо. Я увидел тайного человека.

— Если вы захотели бежать на помощь, то оставьте эту затею, — сказал Шнырь спокойным голосом. — Ничего хорошего не получится.

— Да бросьте вы! — крикнул я, освобождая плечо от цепких пальцев. Но Шнырь еще сильнее сжал пальцы, придвинул меня к окну:

— Смотрите внимательно!

Жители уже не метались по улицам. Они собирались толпой вокруг кого-то. Я присмотрелся и узнал зампотеха Федю. Он указывал рукой на наш дом.

— Бежать вам надо не к ним, а от них, — сказал Шнырь. — Я не ручаюсь за сохранность ваших голов.

Я все понял! Разрозненные события последних дней — от поездки короля и Феди на остров Высшей Мудрости и до вчерашнего визита королевы — выстроились в непрерывную прочную цепь.

— Это поджог! — крикнул я.

— Поджог, — спокойно кивнул Шнырь. — Прунамель рассказывал вам о поездке короля и Феди к Главному…

— И Главный мудрец посоветовал им поджечь дома, в которых я ставлю печи?!

— Совершенно верно, — подтвердил Шнырь. — Как только наступит холодное время… Выдумка не очень гениальная, но действует безотказно. Простейшая связь: огонь в печи — огонь на крыше. Что еще надо для здешнего жителя?.. Смотрите, толпа двинулась сюда, чтобы с вами расправиться. Бегите!

— Эх, Шнырь, Шнырь… — произнес я в отчаянии. — Не могли разузнать об этом раньше! Я бы принял меры.

— Вы плохо обо мне думаете, — невесело усмехнулся Шнырь.

— Вы… знали? — закричал я. — Значит, вы на их стороне?

— Бросьте кипятиться, — сказал Шнырь. — Я на своей стороне, больше ни на чьей. Но я никому не желаю зла и повторяю: бегите!

— Но почему вы ничего не сказали? Неужели эта беда вас очень радует?

Вдруг Шнырь взорвался:

— Слушай, мальчишка! Если бы ты осуществил свои планы, мне стало бы нечего делать в Мурлындии! Пришлось бы погибать со скуки, наняться в артель каменщиком, а по вечерам петь баритоном в самодеятельном хоре. Я терпеть не могу самодеятельность. Я специалист высокой квалификации — ты имел возможность убедиться в этом. Пусть все остается по-старому. Но я не хочу ала вам лично и повторяю: бегите. Еще не поздно!

Впереди мчались Федя, доктор Клизман и Грызушка. В руках у них были тяжелые дубины. В стороне растерянно переминались с ноги на ногу бывшие мудрецы.

— Куда же бежать? — спросил я, подняв глаза к потолку. — В Мурлындии нам негде укрыться.

— Некуда нам бежать, — сказал Петька.

— На берег! — произнес Шнырь. — Спасибо за вкусный компот, милая Лида. Никогда не забуду.

И Шнырь исчез.

— Правильно! — Я понял его мысль. — Бежим к капитану!

Мы выскочили из дому. Толпа была уже совсем близко. Дубины взметнулись над нашими головами. Я пригнулся и ударил зампотеха головой в живот. Федя свалился, но тут доктор обрушил мне на спину свою суковатую палку.

— Отек легких! — сказал доктор. — Принимаю завтра после обеда.

В ту же секунду ему в лоб попал кирпич, брошенный Петькой. Охнув, доктор Клизман улегся на землю.

— По меньшей мере шишка! — крикнул я, разгибаясь.

Грызушка огрел Петьку дубиной. Лидка подхватила суковатую палку доктора и стукнула Грызушку по шее. Тот застонал и улегся рядом с доктором Клизманом. Острый камень рассек мне скулу. Десятки глоток ревели:

— Бей его палками! Круши ему кости! Он поджег наши дома!

Мы отступили за груду кирпичей. Я и Петька швыряли кирпичи в нападающих, и они по одному выбывали из строя. Обе стороны осатанели, и бой разгорелся не на шутку. Вступить в какие-либо переговоры не было никакой возможности. Наши кирпичи попадали метко, но разъяренных жителей было слишком много. Они окружали.

Мы швырнули еще по кирпичу и побежали к лесу.

Оправившийся от удара Федя догонял меня, занеся над головой дубину, как казак шашку. Я слышал его хриплое дыхание у себя за спиной и представлял себе, как на мой череп обрушится удар, после которого не встать… Петька повернулся и бросился под ноги зампотеху. Они покатились под уклон, вцепившись друг в друга.

— Бега, Миша! — крикнул Петька. — Спасай Лиду!

Но я остановился. Я не мог оставить Петьку в руках врагов. Толпа приближалась. Вдруг из-за ближайшего дерева выскочил Митька-папуас с могучей дубиной в руке.

«Вот и все, — подумал я, окончательно теряя мужество. — С Митьки началось, Митькой и кончилось…»

Митька перетянул дубиной зампотеха, взвалил Петьку на плечо и скрылся за деревьями. Некогда было удивляться.

Мы с Лидкой увернулись от ближайших дубин и помчались. Забежав в густой лес, мы остановились перевести дыхание. Медленно приближались голоса. В темноте жители обшаривали каждый кустик.

— Доберемся до «Диогена», сядем и уплывем, — сказал я Лидке. — В море нас никто не догонит!

— А если капитан Прунамель за них?

— Капитан за меня, я в этом уверен, — успокоил я Лидку. — Только бы Петра не потерять!..

Мы побежали к берегу. Ветки хлестали по лицу, за шиворот лилась вода. Где-то поблизости зловеще ухала сова. Я проваливался в ямы, спотыкался о толстые корни сосен, падал, поднимался и снова бежал вперед. Наконец мы добрались до причала. Дыхание со свистом вырывалось из наших легких.

— Петьки нет, — сказала Лидка и села на палубу у рубки. — Без него я никуда не поеду. Я не буду одна спасаться.

Надо было поддержать в ней силу духа. Я сказал:

— Прибежит твой Петька. Митька ему поможет!

Но сам я не был в этом уверен. Кто знает, что может прийти в голову несерьезному жителю Митьке-папуасу?.. Времени терять не следовало. Злые жители могли выскочить из лесу каждую секунду. Я заколотил кулаками в дверь рубки. Раздался сонный, но громкий голос капитана:

— Кто это среди ночи, тикароа матараи?

— Отоприте! — крикнул я.

— Ах, это вы, дорогой шеф…

Капитан Прунамель, позевывая, вышел на палубу.

— Капитан, — сказал я. — Помню ваши слова, что флот Мурлындии будет на моей стороне в любой передряге. Передряга началась.

— Мое слово неизменно, как место Полярной звезды на небесной сфере, — сказал капитан Прунамель. — Что надо делать?

— Поднимайте паруса как можно скорее. Выйдем в море.

— Могу я узнать, что именно произошло?

— Ах, да… Знаете, что тогда посоветовал Главный мудрец королю Муру? Смотрите! — я протянул руку.

За лесом полыхало багровое зарево. Языки пламени взметались в небо, как солнечные протуберанцы. Капитан смотрел на эту картину и качал головой.

— За нами гонятся жители, — сказала Лидка. — И Петька пропал!

— Живописно, — произнес капитан Прунамель. — Нерон липовый, ту те ранги матуй! — выразился он в адрес короля Мура. — Матросы! По местам стоять, со швартовов сниматься!.. Не волнуйтесь, дорогой шеф. Через три минуты отвалим.

— Я никуда не отвалю без Пети, — сказала Лидка.

Из лесу вышел Митька-папуас с Петькой под мышкой, с мешком на плече. Шел он не торопясь. Нежно позвякивал бубенчик на его колпаке.

— Митя, почему так долго? — строго спросила Лидка. — Ты же знал, что мы волнуемся!

— Прошу прощения, — произнес Митька. — Я в запарке забыл, что Ежуня сидит дома, а дверь закрыта. Пришлось спрятать Петю и возвращаться окольными путями. Прихожу — от дома ничего не осталось, одни головешки.

— А как же Ежуня? — вскрикнула Лидка.

Митька улыбнулся во весь рот и вытащил из мешка Ежуню.

— Он ждал меня в ведерке с водой, выставив наружу один нос. Вода нагрелась, и Ежуня даже не простудился. С Петей хуже. Зампотех повредил ему ногу.

— Не могу ступать, — сказал Петька, пытаясь улыбнуться.

— Папуас, неси Пело на палубу, да поживее! — распорядился капитан Прунамель. — Я слышу крики.

— Это кричат жители! — сказала Лидка. — Мы погибли!

Толпа вывалилась из лесу и помчалась к причалу. Сбоку на сивой лошади скакал король Мур Семнадцатый. Он размахивал скипетром. Поодаль бежали бывшие мудрецы.

Они наблюдали картину сражения, сохраняя нейтралитет.

Первые жители взбежали на причал. Капитан крикнул оглушительным басом:

— Швартовы рубить!

Матросы перерубили топором оба каната. «Диоген», покачиваясь на волне, отвалил от причала. Жители протягивали руки, кричали:

— Держи его! Не давай отваливать! Хватай его за бок!

— Крепко сказано: хватай за бок! — раздался голос невидимого Кикимора.

Капитан Прунамель приложил ко рту рупор и гаркнул:

— На фалах и ниралах!..

Жители опешили. От такого громкого голоса и непонятных слов у них опустились руки.

— … Гафельгарделях, дерикфалах, топсельфалах и оттяжках! — гремел голос из рупора.

Королевская лошадь заржала и поднялась на дыбы.

— … Парусаааааа… — прокатился над морем и лесом сочный капитанский бас.

Жители застыли и во все глаза глядели на капитана. Наверное, они испытывали уважение и хорошую зависть. Мы на палубе тоже все позабыли и наслаждались работой знающего дело человека. Это всегда прекрасно!

— … поднять! — рявкнул капитан в три раза громче, чем раньше.

Сивая лошадь сбросила короля Мура на песок и помчалась вдоль берега, высоко подкидывая задние ноги. Жители присели…

Мачта мгновенно оделась парусами. Я сорвал с шеи золотую комендантскую медаль и швырнул ее на берег. Паруса наполнились ветром. «Диоген» набирал ход. Я громко закричал:

— Почтенные жители Мурлындии, страны мудрецов! Печки, которые я ставил в ваших домах, вполне безопасны в пожарном отношении. Вас надули. Вас провели, как младенцев, глупые жители! Город поджег зампотех Федя по коварному приказу короля Мура, которому посоветовал это устроить Главный мудрец! Прощайте, жители! Жаль, что вы так и не стали людьми!

Жители побросали дубины и замахали руками вслед удаляющемуся «Диогену». Они кричали:

— Прощайте, прощайте, прощайте!..

Король Мур, поднявшись с земли, махал короной.

— Эти мудрецы всегда напоминали мне дикарей, — задумчиво произнес капитан Прунамель. — Поразительное сходство…

Хромая, подошел Петька. Вид у него был очень печальный.

— Не могли подождать хоть недельку со своим пожаром, — сказал Петька. — Такое дело не вышло!

— Что не вышло, дорогой Петя? — поинтересовался капитан.

— Я попросил у волшебника моток тонкой веревки. Хотел сплести рыболовную сеть. Я умею! Эх, и половили бы мы с вами рыбки!

— Ловить рыбу — это полезно, — согласился капитан Прунамель.

— Еще как! — воскликнул Петька. — Я вам расскажу такой пример из жизни. Около нашего поселка стоит коптильный завод, делает копченую салаку из свежей ряпушки. Я туда бегал, и мне коптильщицы давали горячую, прямо из печи. Вкуснее еды в жизни не едал!

— Убедительный пример, — кивнул капитан Прунамель.

Ветер надувал наши паруса, «Диоген» резво бежал вперед, перепрыгивая с волны на волну. Впереди по курсу брезжил рассвет.

— Там у нас рыболовецкий колхоз, — добавил Петька к своему убедительному примеру.

— Хорошее дело… — произнес капитан Прунамель. — А куда мы, собственно, держим путь? Командуйте, шеф!

Вместо меня скомандовала Лидка:

— Надо плыть домой. Наш поселок как раз на берегу моря.

— Немножко точнее, — попросил капитан.

— Точнее мы не знаем, — сказала Лидка.

— Не так просто доплыть до вашего поселка. — Капитан покачал головой. — Тут без карты не обойтись… Впрочем, у меня в трюме есть карта. Захватил с парохода, когда удирал, — добавил он смущенно. — Вот и пригодилась… Подержите, Петя, штурвал.

Петька забыл про больную ногу, прыгнул и вцепился в штурвальное колесо обеими руками. Капитан полез в трюм. Лидка сказала:

— Неужели мы скоро будем дома? Прямо не верится! Миша, а я достаточно похудела, чтобы меня приняли в балетную школу?

— Вполне достаточно, — сказал я, оглядев ее фигуру. — Ты такая тощая, что тебя примут без экзаменов!

Странные звуки донеслись из трюма. Послышалось сердитое рычание, а капитан Прунамель стал вдруг громко ругаться на новозеландском языке. Из люка показалась голова капитана. Он тащил за собой еще кого-то. Тот упирался и рычал. Мы увидели высокий воротник мундира и плечи с золотыми эполетами. На палубе стоял королевский сторож Кирюха. Мы онемели от изумления. Митька-папуас сказал:

— Вот он куда завалился! А мыто гадали всей Мурлындией!

Капитан Прунамель уравновесил Кирюху в стоячем положении и дал ему подзатыльник.

— Ах ты, пугало, кашалот неудифферентованный! — орал капитан на Кирюху, втянувшего голову в плечи. — Что мне с тобой делать, медуха маскарадная? Куда я тебя дену, такого антилопа, тикароа матараи?!

Капитан выражался по-новозеландски минут пятнадцать не переводя дыхания. Он устал. Утерев пот, капитан спросил:

— Что ты умеешь делать, слух царя мурлындского?

— Лежать! — коротко отрапортовал Кирюха.

— Еще?

— Сидеть, — сказал Кирюха, покопавшись в памяти.

— А стоять умеешь?

— Не пробовал.

— Добро… Сейчас не время пробовать, — решил капитан. — Видишь бочку? — капитан указал пальцем наверх. На верхушке мачты была привязана бочка. — Полезай в нее, усаживайся и смотри вокруг. Увидишь судно, или землю, или плавающий предмет — сразу докладывай громким голосом. Понял?

— Понял, — сказал Кирюха и полез в бочку по веревочному трапу.

Капитан принес, наконец, из трюма морскую каргу. Он проложил курс до нашего поселка, понюхал воздух и посмотрел на цвет утренней зари.

— Будете дома в двадцать часов! — объявил капитан Прунамель.

— Ура! — закричали мы с Лидкой.

А Петька не стал кричать. Он с тоской во взоре оглянулся назад, туда, где осталась Мурлындия…

Тетрадь 18

— Вижу плавающий предмет! — громко крикнул Кирюха.

— Докладывай, в каком направлении! — сказал капитан, задрав голову и уперев руки в бока.

— Вижу плавающий предмет сзади на длинной веревке! — доложил Кирюха по всем правилам.

Мы кинулись на корму.

Привязанный к румпелю длинным канатом, за «Диогеном» тащился плот, тот самый, на котором прибыли в Мурлындию мудрецы с острова. На плоту, крепко обнявшись, спали Стропила и Кикимор. Капитан Прунамель очень рассердился, увидев такое.

— Эй, на плоту! — рявкнул он.

У меня зазвенело в левом ухе. Летевшая неподалеку чайка камнем упала в воду. Стропила и Кикимор зашевелились, раскрыли глаза.

— Уже утро, — сказал Стропила. — Капитан зовет нас завтракать.

— Крепко сказано: завтракать! — повторил Кикимор, щурясь на восходящее солнце.

Капитан Прунамель впал в ярость:

— Я тебе сейчас покажу точное время суток! Ты у меня увидишь и завтрак, и полдник, и пятичасовой чай! Как ты смел прицепиться, да еще к румпелю?!

— Люблю путешествовать, — сказал Стропила. — Особенно я обожаю морские путешествия в тихую погоду.

— Эмигранты безродные! — взорвался капитан Прунамель. — Будете путешествовать до конца своей никчемной жизни! Эй, матросы, рубите канат!

— Отмени приказание, капитан, а то пойдешь под суд, — спокойно сказал Стропила.

— За что это? — удивился капитан Прунамель.

— За то, что не оказал помощи терпящим бедствие на море!

Капитану пришлось согласиться:

— Твоя правда, пират эдакий… Закон так и гласит. Но я тоже найду на тебя закон! Отдам тебя под суд за то, что прицепился к судну без разрешения капитана, не имея документов на выезд.

— Отдавай, капитан Прунамель, — насмешливо сказал Стропила. — Тебя все поварята на флоте обсмеют: что же это за капитан, который не заметил, что к его корме другое судно прицепилось!

— Опять твоя правда, корсар прибрежный… — согласился капитан. — В суматохе отходили. Я чувствовал, что ход меньше, чем полагается, да не было времени выяснять причину.

— Ты не оправдывайся, а возьми-ка нас на борт, — сказал Стропила. — Здесь не жарко, да и сыровато. Брызги летят.

— Придется принять вас на борт, — сказал капитан Прунамель. — А плот ваш я разберу на дрова!

— Не в музей же его сдавать! — согласился Стропила и начал вместе с Кикимором подтягивать канат.

Бывшие мудрецы выбрались на палубу и пошли завтракать. А мы так измучились, что отказались от еды. Петька задремал под стенкой рубки. Лидка тоже клевала носом. Меня тянуло прилечь после тяжелой ночи… Я сказал капитану, что на порядочных судах имеются спальные места.

— Вы правы, шеф, — улыбнулся капитан Прунамель.

Он провел нас с Лидкой в каюту — теплую, уютную, освещенную только лучом света, проникающим сквозь маленький иллюминатор. В каюте пахло сосновой смолой. Тихо булькала вода за бортом. Лидка легла на деревянную скамейку. Я рухнул рядом, положив голову на ее руку и заснул раньше, чем закрылись глаза.

Когда я проснулся, Лидки в каюте не было. Я протер глаза, пригладил волосы и вышел наверх. Солнце уже склонялось к западу. Матросы шумно сражались в карты с бывшими мудрецами и щелкали их по носам колодой. Кирюха по-прежнему сидел в бочке и добросовестно смотрел вдаль. У штурвала стоял Петька. Он уверенно правил, а у капитана был такой невозмутимый вид, будто так и надо. «Неужели Петька умеет?» — подумал я. Мне стало немножко завидно.

— Вы проверьте, — сказал я капитану, — может, он не туда правит. На Петьку надеяться нельзя, я уже убедился.

— Возможно, на берегу это и так. Не стану спорить, дорогой шеф. Но в море на Петю можно положиться, — сказал капитан. — Я уже убедился, что Петя правит туда, куда надо. Из него вышел бы прекрасный моряк.

— Съел? — сказал Петька, не отрывая взгляда от компаса.

Я увидел, что нас слушает Лидка, и попытался сострить:

— Я рад, что ты хоть на что-то годишься!

— Уж не как некоторые, которые только глину месить умеют, — довольно удачно отпарировал Петька.

Игроки перестали щелкать друг друга по носам и прислушались к нашему разговору. Я не должен был оплошать.

— Кирпичи я делал как хотел, а тебе то ли дадут постоять за штурвалом, то ли не дадут. Это от тебя не зависит.

Петька не сдавался:

— Если бы в Мурлындии нашелся хоть один специалист строитель, тебе бы даже песок подносить не позволили. Твои кирпичи больше похожи на булыжники. А я стою за рулем при капитане, и он меня хвалит, как видишь!

— В тихую погоду за рулем стоять просто, — сказал я. — Это и Ежуня сумеет. Ты бы в шторм попробовал.

Петька глянул на меня снисходительно и сказал:

— Ты знаешь, в чем высшее проявление морского бескультурья? Не знаешь? Так я тебе расскажу: высшее проявление морского бескультурья в том, чтобы отвлекать рулевого посторонними разговорами.

Это у него здорово получилось. Я умолк, потому что крыть мне было нечем. Лидка сказала:

— Мальчишки, перестаньте ехидничать, как не стыдно! Миша, ты лучше посмотри: впереди наш берег! Скоро мы будем дома, чувствуешь? Нет, ты ничего не чувствуешь, — вздохнула она. — Ты просто удивительно толстокожий.

Я спросил у капитана:

— Неужели там впереди наш поселок?

— Думаю, что так, — сказал капитан.

У бортов шуршали волны, солнце клонилось все ниже к горизонту, синеватый берег приближался. Вот на нем появился лес. Потом я различил полоску песчаного пляжа, осводовскую будку с длинной мачтой, домики на берегу, фанерный павильон летнего ресторана… Я узнал свой поселок. Только теперь я всей душой почувствовал, что скоро буду дома. Только теперь я понял, как соскучился по родному домику с верандой, по школьным приятелям, по бабушке и даже по нашему огороду, каждая грядка которого вскопана моими руками не один раз. Сердце мое колотилось, в горле стоял комок, и на глаза накатывались слезы. Стоило большого усилия сдержать их.

Подошла Лидка и положила руку на мое плечо. Рука вздрагивала. Капитан Прунамель сменил Петьку у штурвала, потому что Петька уже не мог смотреть на компас, вертел штурвал не в ту сторону, от чего «Диоген» стал выписывать кривые по водной поверхности.

— Интересно, где находятся причалы рыболовецкого колхоза? — спросил капитан Прунамель.

Петька показал рукой:

— Вон за той горой, где устье реки.

— Понятно, — сказал капитан и сделал ногтем отметку на своей карте. — Высажу вас на берег и поеду к этим причалам швартоваться.

— А вы не зайдете к нам в гости? — спросила Лидка.

— Как-нибудь в следующий раз, — сказал капитан. — Когда точно определю свое положение. Конечно, насовсем мы не расстанемся!

Он велел матросам приспустить паруса и аккуратно подвел «Диогена» к самому берегу. Наступила пора прощаться. Лидка спросила Митьку-папуаса:

— А ты тоже остаешься?

— Я тоже остаюсь, братцы! — сказал Митька-папуас. — Остаюсь вместе с Ежуней. Мне понравилась матросская работа. Это даже интереснее, чем лепить кирпичи. Буду плавать под флагом капитана Прунамеля. Может, попаду когда на остров, где проживают папуасы. Посмотрю, что за народ.

Митька обнялся со всеми нами и обещал в свободное время заходить в гости. И с бывшими мудрецами мы обнялись, а Кирюха крикнул мне «до свиданья» из бочки: ему было лень спускаться. Мы пригласили его заходить в гости и посоветовали снять эполеты, а то засмеют. Бывший королевский сторож послушался, сорвал золотые эполеты и швырнул их в море. Подумав, он бросил в море и медный шлем.

Напоследок мы обнялись с капитаном. Утерев слезу, Прунамель сказал нам:

— Мы еще обязательно встретимся, клянусь великим Матуй!

Попрощавшись со всеми, а со стариной «Диогеном» особо, я прыгнул на родной берег. Потом принял на руки Лидку и поставил ее рядом с собой.

— Прыгай, чего копошишься! — позвал я Петьку.

— Не буду прыгать, — сказал Петька, отвернув лицо. — Я боюсь.

Я спросил:

— Опять нога разболелась? Тогда обожди минутку, мы тебе трап соорудим.

— Я и по трапу боюсь, — сказал Петька. — Мне в таких планах нельзя домой появляться. Мамка выпорет.

— Ах, вот чего ты боишься, — понял я наконец. — А когда-нибудь ты домой придешь?

Петька подумал и сказал:

— Когда-нибудь придется… Вернусь домой, когда на штаны себе заработаю и на тапочки. Если мамку встретите, успокойте ее, скажите, что я живой и здоровый. Только не говорите, что я тапочки потерял!.. А я останусь у капитана.

Я хорошо знал характер Петькиной матери. За драные штаны она устроила бы ему капитальную порку, а про тапочки и говорить нечего! Эти тапочки она вспоминала бы ему до конца жизни.

Я сказал Петьке:

— Пожалуй, это единственный выход в твоем положении. Оставайся и зарабатывай на штаны и на тапочки. Если что понадобится, приходи ко мне. Бабушка не выдаст!

— До свиданья, милый капитан Прунамель! — крикнула Лидка. — Желаю вам счастливо ошвартоваться!

— Все в порядке, — улыбнулся капитан. — Старина «Диоген» еще потрудится.

Капитан нежно погладил желтое дерево штурвального колеса и громко скомандовал:

— Гроташкоты на правую!

«Диоген» двинулся к устью реки. Мы провожали его взглядом, пока тугие паруса не скрылись в сумерках.

А потом мы остались вдвоем, и я почувствовал, что мы стоим на границе двух миров, ушедшие из одного и еще не вступившие в другой. Нище нас сейчас не ждали, никому мы не были нужны, и поэтому мы сейчас существовали одни на всем свете. Не замечая нас, плескалось у наших ног сонное море. Ветерок пролетал мимо с обидным равнодушием. Гордые сосны встряхивали ветвями и не обращали на нас никакого внимания. Мы никого не интересовали, потому что мы были ничьи. А в небе одна за другой зажигались звезды, они хотели светить кому-то, но только не нам.

Лидка оперлась на мое плечо, и мы молча пошли к поселку.

Ветерок кружился, забегал, он дул то в щеку, то прямо в лицо, то в затылок. Кружились, провожая нас, пустынные темные улицы. Одна, вторая, третья… Мы завернули в переулок и остановились у Лидкиного дома. Лидка оперлась на забор. Она молчала и смотрела себе под ноги. Я тоже смотрел вниз, катая тапочкой круглый камень.

Лидка сказала:

— Я попросила у волшебника карманный фонарик на батарейках. Хотела подарить тебе, а то ты ходил в лесу без фонарика… Не успела взять. Наверное, он лежит сейчас в пещере… Как ты думаешь, волшебник дал фонарик?

— Конечно, дал, — сказал я. — Что ему стоит?

— Странно будет прийти сейчас домой, — прошептала Лидка. — Странно все увидеть… Говорить с тетей… Я и хочу, и боюсь. Пойдем походим еще.

Мы пошли, избегая света фонарей и сторонясь, когда встречались люди, чтобы они нас не узнали.

— Я привыкла быть с тобой вместе, — сказала Лидка. — А теперь будем встречаться редко, случайно, на улице…

— И в школе, — добавил я.

— Ты остался таким же толстокожим, как и был, — тихо сказала Лидка. — Всегда забываешь, что касается меня. Даже обидно. Ведь я поступаю в балетную школу!

— Я не забываю. Просто мне хочется учиться с тобой в одной школе. И на что тебе балет?

— Я хочу! — сказала Лидка.

Я понял, что Лидка сильная девочка и она сделает все, что хочет. Человек должен добиваться всего, чего он хочет. Если он умеет добиваться, — значит, ему ничего не страшно. Значит, он настоящий человек.

М-да… А как же быть, если мне очень хочется учиться с Лидкой в одной школе? Если от одной мысли, что мы будем далеко друг от друга, становится холодно на сердце?..

Мы еще погуляли по улицам, вернулись к морю. У самого края воды Лидка остановилась и сказала:

— Думаешь, мне не хочется учиться с тобой в одной школе?

— Хочется — это совсем другое! — вдруг понял я. — Ты права. Непременно иди в балетную.

— Но если тебе станет трудно, ты растеряешься и не будешь знать, как поступить в жизни, — ты позови меня. Я брошу все на свете и прибегу. Помнишь, я обещала? Это неизменно, как положение Полярной звезды на небесной сфере!.. Чудесный человек капитан Прунамель.

— Да, прекрасный человек капитан Прунамель, — сказал я.

— А для чего волшебникам нужны желтые муравьи?

— Волшебникам не нужны желтые муравьи.

— Ну, не будем об этом говорить.

— Не будем.

Под ноги нам подкатывались волны. Они светились и шуршали. Ветер обдувал прохладой мои щеки, а то бы они загорелись пламенем.

— Миша… — шепнула Лидка.

— Бедный Петька. Он влюблен в тебя по уши, — сказал я, не зная, что сказать.

— Не по уши, а до глубины души, — поправила Лидка со своей обычной скромностью. — Петька хороший.

Я спросил, не зная, что спросить:

— А я какой?

Ветер задул сильнее. Волна захлестнула мне ноги.

— Какой ты?.. Ты упрямый, черствый и толстокожий. Ты бесчувственный чурбан, ты эгоист, честолюбец и шляпа…

— Хватит, — сказал я уныло и косо взглянул на Лидку.

Лидка смеялась. Она положила на мои щеки холодные ладошки…

Вот и кончилось наше путешествие в Мурлындию, страну мудрецов. Здесь я ставлю точку, потому что писать стихами не умею. Да и не стану учиться — печальный пример доктора Клизмана у меня перед глазами.

Может быть, мой рассказ получился не совсем связным и не очень понятным. Многое я упустил, кое-что было просто неохота записывать. И, конечно, этот рассказ покажется странным тому, кто думает только о вещах, которые видит вокруг себя. Можете мне поверить, что это еще не весь мир. Мир много больше, интереснее и богаче.

Но все равно надо спуститься вниз, брать в сарае лопату и расчищать дорожку. Ужасно сколько снегу навалило за ночь.

* * *

Была уже глубокая ночь. За окном дребезжал дождик, а на моем столе лежала стопка тетрадей. Эти тетради открыли мне еще одну удивительную историю человеческих стремлений, забот и любви. И человеческих ошибок, от которых никак не убережешься в жизни, которые исправляются с большим трудом, но непременно исправляются, если человек понял, чего он хочет. Это самое главное — понять, чего ты хочешь. Это самое трудное. Все остальное уже легче.

Мартын успел выспаться, пока я читал. Он поднялся на четыре лапы, потянулся сперва передними, потом задними, громко чихнул и спрыгнул с дивана. Он подошел и стал пристально смотреть мне в глаза, стараясь понять, о чем я думаю, и не перепадет ли ему какого-нибудь леденца… Я все еще думал о прочитанном, и про леденцы в моих глазах никаких намеков не было.

Мартын разочарованно зевнул и принялся гоняться за мухами.

Я закурил, взял остывший чайник и пошел на кухню, чтобы подогреть его. Старушка, моя хозяйка, занималась вареньем. Над большой кастрюлей клокотали сиреневые пенки. Старушка снимала их деревянной ложкой и складывала в миску. Я поставил чайник на плиту, посмотрел на старушку и задал ей прицельный вопрос:

— Для внука варенье?

— Дождешься его, как же… — проворчала старушка. — Который год по свету мотается, неприкаянный.

— А сейчас в каких краях странствует?

— В далеких, — сказала старушка. — В Арктике, что ли… Или наоборот. Для меня все едино — конец обитаемого света.

— А пишет вам?

— Писать он любитель, — сказала старушка. — Часто пишет. Да что с его писем толку? Хоть бы о своем здоровье раз написал, а то все выдумки. Выдумщик он у меня несусветный! То у него рыба по воздуху летает и на корабль падает, то птица под водой плавает, то сочинит, что от кита молоко пил… А то вообще невесть что придумает, чего человеческий разум представить себе не в состоянии. Без родителей рос, оной понятно… Озорник был, не дай господи. А тебе что не спится, милый человек?

— Тоже выдумки спать не дают, — пошутил я.

— Ложись-ка спи, — велела старушка. — Кончается непогода. Кости мои говорят, что завтра ясный день будет. Вот, возьми варенья к своему чаю.

Она положила мне полную вазочку горячего варенья. Я взял с огня чайник и пошел в свою комнату.

Мартын стоял на столе и совал нос в сахарницу. Для него все в жизни было понятно, просто и несомненно.

А назавтра и в самом деле был ясный день.

Content

Алексин Анатолий Георгиевич и др Сказочные повести. Выпуск третий

Сказочные повести Выпуск третий

А. Алексин В Стране Вечных Каникул

Пока еще не началась сказка…

Самый необычайный приз

Троллейбус идет «в ремонт»

Чемпион, рекордсмен, победитель!

Печали и радости каникуляра

Сегодня в цирк мы пришли не зря!

Это наш Петя!

Проказница-мартышка, осел… да косолапый мишка

Неразгаданная загадка

Мама прописывает лекарство

Хочу быть юнукром!

В меня влюбляется Рената

Пионер-пенсионер

«Опасная зона» в последнем ряду

День открытия — день закрытия

Через много лет…

В. Макаров Сказочные приключения Полины и ее друзей

Глава первая Все кажется другим

Глава вторая Палочка-выручалочка

Глава третья Бойдодыр на дороге

Глава четвертая Вынужденная остановка

Глава пятая На прежнем месте

Глава шестая Нечто о летающих чайниках

Глава седьмая Бродячие тигры

Глава восьмая Вокруг колодца

Глава девятая Свет погас

Глава десятая Что приключилось с котом

Глава одиннадцатая Сыроежка местного значения

Глава двенадцатая Волшебные коньки

Глава тринадцатая Дедушка Полип

Глава четырнадцатая Лесная почта

Глава пятнадцатая Птичка Ягоша

Глава шестнадцатая Быстро ли ходят облака?

Глава семнадцатая Дар быка

Глава восемнадцатая Полет на драконе

Глава девятнадцатая Баллада о цветочном эликсире

Глава двадцатая Не вырос и не стал меньше

Глава двадцать первая Дворец дождей

Глава двадцать вторая О чем жужжала буква «ж»

Глава двадцать третья Интермедия: старинный дуэт

Глава двадцать четвертая Что дороже денег?

Алексей Кирносов Страна мудрецов

Тетрадь 1

Тетрадь 2

Тетрадь 3

Тетрадь 4

Тетрадь 5

Тетрадь 6

Тетрадь 7

Тетрадь 8

Тетрадь 9

Тетрадь 10

Тетрадь 11

Тетрадь 12

Тетрадь 13

Тетрадь 14

Тетрадь 15

Тетрадь 16

Тетрадь 17

Тетрадь 18