Т. Корагессан Бойл

Детка

Она не была хрупкой, не была покорной, не была кокетливой и покладистой, и никто не называл ее своей девочкой и никогда не назовет. Эти роли исполняла ее мать, и следует посмотреть, во что она превратилась в итоге – сплошные неврозы и алкоголизм. Или взять отца. Он был пашой гостиной, султаном кухни, императором спальни – и что это ему дало? Учащенное сердцебиение, мягкий живот, и ноги, больше похожие на колоды. Не для такой жизни была рождена Паула Турк – жизни с домашними мелодрамами и разевающими жадные рты младенцами. Нет, ей предстояла жизнь более наполненная и собранная, которая поможет ей приподняться над землей, а не просто прозябать на ней. Она хотела состязаться и побеждать – подобно божественному лику перед ее глазами всегда стоял сверкающий образ победы. И стоило ей чуть расслабиться, стоило насморку или гриппу наброситься на нее, стоило ей спасовать перед ледяными волнами Тихого океана или пронизывающими ветрами на перевале Сан-Марко, как она хлестала себя невидимым бичом, для которого не существовало оправданий, который знать ничего не хотел о слабостях плоти. Ей было двадцать восемь лет, и она была намерена покорить этот мир.

А вот кто, кажется, вовсе не горел желанием сразиться с миром, так это Джейсон Барре, тридцатитрехлетний владелец магазина «Все для серфинга и дайвинга», которого она одаривала своей благосклонностью последние девять месяцев. Его родители были врачами – это был один из аргументов, сразу расположивших Паулу к нему, – и они помогли ему открыть свое дело, на котором он непрерывно терял деньги вот уже три года, с момента торжественного открытия. Когда поднимались волны, Джейсона проще было найти на пляже, а после прибоя он усаживался на вращающийся стул за конторкой и продавал восковые эпиляторы блеклым подросткам, произносившим словечки типа «грубиян» или «убийца» пронзительными аденоидными голосами. Джейсон любил серфинг, а еще он любил вдыхать сигаретный дым в спортивных барах, сидя с прищуренными глазами и широкой калифорнийской улыбкой на лице, в резиновых шлепанцах на босу ногу и потертых выцветших шортах, едва удерживающихся под его округлым брюшком на выступающих тазовых костях.

Паула ничего не имела против. Она сказала ему, что он должен бросить курить и сократить потребление спиртного, но особо на этом не настаивала. Честно говоря, ее это не слишком волновало – одного чемпиона мира на двоих было вполне достаточно. Когда девушка была в форме, а в последнее время она была в форме постоянно, Паула невольно чувствовала моральное превосходство над всеми, кто не мог этим похвастаться, а Джейсону хвастать было явно нечем. Он не угрожал никому, у него даже мыслей таких не было. Он был привлекателен, и все тут. Ей нравилось его брюшко, выпирающее из-под свободной футболки, его прищуренные глаза и неторопливые манеры, а он восхищался ее целеустремленностью, суровой сосредоточенностью силы и красоты. Она никогда не принимала наркотиков или алкоголя – или почти никогда, но он уговаривал сделать пару затяжек марихуаны, прежде чем заняться любовью, и это расслабляло, словно поры ее тела раскрывались, и через них высовывались кончики нервов. Ей не с чем было сравнить занятие любовью в таком состоянии, разве что с тем, как разрываешь ленточку на финише двадцатишестимильного марафона.

Был августовский вечер, половина восьмого, пятница. Солнце висело в окне, словно яблоко, и Паула только что вышла из душа, закончив двухчасовую разминку перед предстоящим в воскресенье троеборьем, когда раздался звонок. В трубке звучал мягкий и глубокий голос Джейсона.

– Привет, детка, – сказал он, дыша в телефон, словно сексуальный маньяк. (Он всегда называл ее деткой, и ей это нравилось – как раз потому, что она не была деткой и никогда ей не станет, – так они издевались над троглодитами, приросшими к табуретам в баре рядом.) – Знаешь, я тут подумал, что, может быть, ты захочешь составить мне компанию. Да, я в курсе, тебе нужно спать, и великий день наступит уже послезавтра, а Зинни Бауэр, наверное, уже спит, но все равно. Приходи. Сегодня мой день рождения.

– Твой день рождения? Разве он у тебя не в декабре? Повисла легкая пауза, в которую ворвался обычный шум, – пьяные выкрики, доносящиеся словно из преисподней, голоса перекрикивающих друг друга дикторов шести спортивных передач, идущих одновременно на больших телевизорах, и назойливый ритм, отбиваемый на заднем плане музыкальным автоматом.

– Нет, – ответил он наконец, – день рождения у меня сегодня, двадцать шестого августа. Не знаю, откуда ты взяла этот декабрь… впрочем, неважно, приходи, детка, или ты собираешься навалиться на углеводы?

Вообще-то она собиралась. О чем и сообщила.

– Я как раз собиралась пожарить оладий и блинчиков с сырной подливкой, и, может быть, один румяный хлебец…

– Я отвезу тебя в «Миску спагетти», ешь там, что хочешь, и обещаю, что к одиннадцати ты будешь дома. – Он понизил голос. – И никакого секса, я же понимаю – нельзя отнимать у тебя силы.

Сил у Паулы хватало, потому что она пробегала каждую неделю сорок пять миль, проезжала на велосипеде двести пятьдесят и проплывала кролем пятнадцать тысяч ярдов в бассейне «Banos del.Mar». Девушка была сейчас в своей лучшей форме„и воскресная гонка была почти что ничем, дистанция вдвое меньше, чем на больших состязаниях «Ironman» на Гавайях, предстоящих в октябре. Она была выносливой, поэтому в прошлом году на Гавайях пришла второй среди женщин и сорок четвертой в общем зачете, обойдя тысячу триста пятьдесят соперников, из которых двенадцать сотен, плюс-минус несколько человек, были мужчинами. Как Джейсон. Только покруче. Намного круче.

Паула двинулась по направлению к бару, чтобы подобрать его – он сам не водил автомобиль, по крайней мере, после последней аварии, – и хотя припарковаться удалось без проблем, ей пришлось терпеть сигаретную вонь и слабый кислый запах вчерашней блевотины, пока он допивал свой коктейль и заканчивал разглагольствования о шансах «Ловкачей» в предстоящей игре, с углубленным анализом возможных последствий удаления мозоли с чьей-то там пятки. Парень, которого они называли Маленьким Дрейком, светловолосый тип лет тридцати шести с лицом, наводящим ее на мысли о чахлых безволосых собаках, чуть не вываливался из своей гавайки, наклоняясь в сторону размахивающего рука^ми Джейсона, словно в жизни не слышал ничего более умного. А что Паула? Она стояла возле стойки, в шортах и эластичном топике, посасывая через соломинку коктейль, предоставляя болельщикам любоваться ее выпуклостями и жесткими чеканными мускулами ног. Красотка что надо. Ей это было безразлично. То есть, на самом-то деле, под этими взглядами она ощущала, что излучает жизнь и энергию, не говоря уже о чувстве невыразимого превосходства над обладателями бледных тел, рассевшихся по углам, словно поганки, и их подругами, висящими у них на плечах и делающими вид, что им интересны спортивные передачи, демонстрируемые экранами расставленных повсюду телевизоров.

И тут она заметила, что кто-то зовет ее – Маленький Дрейк, это был Маленький Дрейк. Перегнувшись через Джейсона, он обращался к ней, словно она была из их компании.

– Эй, Паула, – говорил он, – Паула?

Она повернула голову и бросила на него нетерпеливый взгляд. Девушка была голодна. У нее не было ни малейшего желания околачиваться в баре и переливать из пустого в порожнее, обсуждая Томми Лазорда, О'Джи и то, как Фил Агвайр сломал обе ноги и ключицы на серфе в Ринкопе. Она хотела отправиться в «Миску спагетти» и нагрузиться там углеводами.

– Да? – отозвалась Паула, стараясь ради Джейсона быть вежливой.

– Так ты собираешься уделать их в воскресенье, или как?

Джейсон уже гасил свою сигарету в пепельнице, забирая со стойки деньги. Они уже двигались к двери – через десять минут она запустит вилку в феттучини, желтую лапшу, называемую ангельскими волосами, с черными оливками и вялеными помидорами, а Джейсон станет развлекать ее смешными рассказами о том, как провел день и сколько придурков прошло сегодня через его магазин. Маленькому беловолосому человечку не нужен был подробный ответ, и, кроме того, он не видел разницы между тем, что делала она, и ритуальным фарсом, производимым харкающими табаком, одетыми в безукоризненную униформу неуклюжими атлетами, глядящими на них с экранов висящих над головами телевизоров. И девушка просто улыбнулась, как и положено хорошей малышке, и ответила:

– Ну конечно.

Собственно говоря, эти гонки почти ничего не значили, простое состязание для разогрева, и они бы не значили вовсе ничего, если бы не одно странное обстоятельство: в них собиралась принять участие Зинни Бауэр. Эйнни была профессионалкой из Гамбурга, и Паула помнила, как в прошлом году та обошла ее па финальной дистанции «Ironman», уверенно, словно машина. Паула понять не могла, зачем Зинни разменивается на такие мелочи, когда ее ждет столько по-настоящему важных дел. По дороге она сказала об этом Джейсону.

– Не то чтобы я волнуюсь, – пояснила она, – просто это странно.

Был сухой, жаркий вечер, в воздухе витал запах прибоя, солнце уже почти утонуло за Гавайями. На Джейсоне была вылинявшая куртка 49-го размера и такие широкие шорты, что ноги казались в них просто тростинками. Он бросил на нее непроницаемый взгляд, потом постучал по своим наручным часам, поднес их к уху и нахмурился.

– Остановились, вот напасть, – пробурчал он. И только когда они забрались в машину, он вернулся к Зинни Бауэр. – Это же так понятно, детка, – сказал он, невозмутимо пожимая плечами. – Она просто пытается запугать тебя.

Он любил смотреть, как она ест. Она не стеснялась это делать – не то что другие девушки, с которыми он имел дело раньше, сидящие на постоянной диете. Сев с ними за стол начинаешь чувствовать себя двухголовой собакой, что бы ты ни ел: бигмак или мексиканские блюда. Пауле не требовалось никаких «салатов с приправой на краю тарелки», никакого хлеба без масла и детских порций. Она набрасывалась на еду, как лесоруб на дерево, и в этот момент ее лучше было не трогать. Для начала она взяла картофельную запеканку под белым соусом с хлебным мякишем и умяла ее с половиной буханки итальянского хлебца с корочкой, которой подбирала оставшуюся пищу на тарелке, пока та не заблестела. Затем последовали феттучини Альфредо, а в третий раз она положила себе с макаронной стойки целую тарелку мостачиоли маринари с горячими сосисками и взяла еще хлеба, она всегда брала много хлеба.

Джейсон заказал себе пива, не раздумывая, закурил сигарету и от души намотал на вилку спагетти карбонара с соусом. В следующее же мгновение он поймал на себе пристальный взгляд официанта, заморыша с тощей шеей, которого мог бы раздавить двумя пальцами, не будь они в Калифорнии, где все так уютно и благопристойно. В моменты вроде этого ему хотелось жить в Кливленде. Хотя он там никогда и не был, но верил, что тамошние жители не стали бы возникать из-за таких мелочей.

– Уберите ее, пожалуйста, – произнес официант.

– Конечно, старина, – ответил Джейсон, взмахнув рукой, так что дым заклубился вокруг него, как вокруг залитого костра. – Вот только я, – пуфф, пуфф, – еще разок затянусь, а вы, – пуфф, пуфф, – найдите мне где-нибудь пепельницу… Не может быть, – пуфф, пуфф, – чтобы у вас не было пепельницы, верно?

Конечно, коротышка всю дорогу держал ее перед собой, словно этакий переносной ночной горшочек, но сигарета уже догорела, от нее остался один дотлевающий окурок, хабарик и только, и Джейсон, протянув руку, раздавил его о пепельницу и сказал:

– Спасибо, парнишка, хотя, по правде, не сигарета и была, так, просто окурок, не больше.

Тут подоспела Паула, взявшая уже четвертую за вечер тарелку ангельских волос, салат из трех видов бобовых и разноцветных нарезанных фруктов.

– Из-за чего был шум? Из-за твоей сигареты?

Джейсон промолчал, намотав на вилку спагетти. Потом основательно отхлебнул пива и пожал плечами.

– В общем, да, – признал он наконец. – Привязался тут очередной фашист.

– Тебе не стоит вести себя так, – сказала она, подгребая корочкой хлеба разбегающуюся по тарелке еду.

– Как?

– Ты и без моих объяснений знаешь, что я имею в виду.

– Правда? – Он прищурил глаза. – О чем ты говоришь?

Она вздохнула и отвернулась. Этот ее вздох разозлил его, ему даже захотелось перевернуть стол или хотя бы бросить в окно несколько тарелок. Он был уже пьян. Ну, или на три четверти пьян, какая разница. Тут она, наконец, разомкнула губы.

– Вовсе не все на свете хотят дышать дымом сгоревшего табака. Люди ведут здоровый образ жизни.

– Люди? Не уверен. Может быть, ты и ведешь. А остальные только занудствуют. Они просто хотят ущемить в общественном месте мои права, – «ущемить», интересно, откуда словечко-то вылетело, – вот они и тычут мне в нос свои запреты. – От этой мысли он разозлился еще сильнее, и, заметив краем глаза пробирающегося между столиков официанта, яростно щелкнул пальцами. – Эй, парень, притащи еще пива, лады? Я имею в виду, когда у тебя выпадет минутка.

Тут-то и появилась Зинни Бауэр. В двери вошло существо, словно выведенное в научной лаборатории – такой она была тощей, с глубоко посаженными глазами и выступающими костями. С ней был некто – то ли тренер, то ли муж, то ли еще кто-то, – и он был словно из комикса про агента Икс, на голову выше всех в зале, с большими мясистыми бицепсами. Джейсон помнил их еще по Хьюстону – он летал туда с Паулой на очередной этап «Ironman», там она сломалась на беге и пришла шестой среди женщин, в то время как Зинни Бауэр, изумительная костистая женщина, легко заняла первое место. И вот они здесь, Зинни и Клаус – или Олаф, или как его там, – здесь, в «Миске спагетти», пришли поужинать, как обычные люди. Ему принесли пиво, холодное и прекрасное, в бутылке оно казалось зеленым, а в стакане сделалось светло-янтарным, и он выпил его в два глотка.

– Эй, Паула, – сказал он, не в силах сдержать веселых ноток в голосе. Он неожиданно очень обрадовался, хотя и сам не понимал, почему. – Hy-ка, Паула, хочешь посмотреть, кто там?

Она злилась на то, что он врал ей – так же, как отец врал ее матери – небрежно, не задумываясь. День рождения у Джейсона был вовсе не сегодня. Он сказал это, просто чтобы вытащить ее из дома. Он был пьян, и ему было наплевать, что послезавтра у нее соревнования, и сейчас ей необходимо полное спокойствие. Он просто эгоист, вот и все, бездумный эгоист. И к тому же это происшествие с сигаретой – он знал, как и все в штате, что с прошлого января принят закон против курения в общественных местах, и все равно нарушал правила, словно задиристый юнец, ищущий, с кем бы подраться. Да он такой и есть. Но и это бы ничего – она не могла понять, что здесь делает Зинни Бауэр.

Пауле не полагалось быть здесь сегодня. Она должна была сидеть дома, жарить оладьи и блинчики с сырным соусом, а потом расслабленно лежать на диване с пультом управления TV в руке. Это было накануне ночи перед рывком – время отдыха и настроя. Это из-за него, ее сладкоречивого героя в ношеных шортах, она оказалась здесь, в «Мискеспагетти», и ужинала на людях. И сюда же пришла Зинни Бауэр – та, которую она меньше всего на свете хотела бы видеть сегодня.

Уже это было очень скверно, но из-за Джейсона вышло еще хуже, намного хуже…

Джейсон превратил этот вечер в один из самых скверных дней в ее жизни. Все произошедшее казалось просто безумием, и если бы она знала своего друга хуже, то решила бы, что он все подстроил. Они пререкались из-за его сигареты и плохих манер – он был пьян, а она не любила смотреть на него пьяного, и тут он принял заговорщический вид и сказал ей:

– Ну-тка, Паула, хочешь посмотреть, кто там?

– Кто? – спросила она, взглянула через плечо и обмерла: там была Зинни Бауэр со своим супругом Армином, – О, черт, – пробормотала она и уставилась в тарелку, словно более занимательного зрелища в жизни не видела. – Как ты думаешь, она меня не заметила? Мы должны уйти. Скорее. Прямо сейчас.

Джейсон только ухмылялся. Он выглядел таким довольным, словно они с Зинни Бауэр были старыми друзьями.

– Но ты же взяла всего четыре тарелки, детка, – возразил он. – Тебе не кажется, что за свои деньги мы могли бы нагрузиться и получше? Я бы взял еще немного макарон – и ведь я еще не притрагивался к салатам.

– Хватит шутить, не смешно, – слова застревали у нее в горле: – Я не желаю ее видеть. Я не желаю с ней разговаривать. Я просто хочу уйти отсюда, понятно?

Он ухмыльнулся еще шире.

– Конечно, детка, я понимаю, что ты чувствуешь, но ты же собираешься победить ее, так не дрейфь. Нельзя позволять, чтобы тебя выгоняли из любимого ресторана в твоем собственном городе – разве так можно? Я имею в виду, это совсем не в духе дружеского соревнования.

– Джейсон, – ответила она. – Я не шучу. Уходим отсюда. Прямо сейчас.

У нее сжалось горло, словно все съеденное сегодня собралось выйти обратно тем же путем, что и вошло. Мышцы свело, а лодыжка, которую она растянула прошлой весной, заболела так, словно ее проткнули гвоздем. Она не могла думать ни о чем, кроме Зинни Бауэр с ее длинными мускулами и ежиком светлых волос на голове, с ее никогда не моргающими глазами.

– Джейсон, – прошипела она.

– Хорошо, хорошо, – ответил он, влил в себя остатки пива, и, порывшись в карманах, бросил на стол пару мятых купюр на чай. Затем с пьяной грацией поднялся из-за стола и подмигнул ей, словно сообщая, что путь свободен. Она встала, ссутулившись так, словно хотела сжаться и стать невидимой. Джейсон взял ее за руку, и она пошла за ним, уставившись себе под ноги – Паула Не знала, видит ли ее Зинни, потому что глаз не поднимала, она не собиралась встречаться с ней глазами, не собиралась – и все тут.

По крайней мере, Паула надеялась, что до этого не дойдет.

Она не отрывала глаз от своих кроссовок, вышагивающих по клетчатым плиткам пола, словно эти ноги принадлежали кому-то другому; вдруг Джейсон остановился, и ей пришлось поднять глаза – прямо на Зинни Бауэр, около столика которой они встали, словно приятели, этакие случайные попутчики по дороге на собрание ассоциации родителей и учителей.

– Неужели вы и есть Зинни Бауэр? – спросил Джейсон высоким голосом, явно подражая голосам голливудских див. – Та самая великая триатлонистка? О Боже, ведь это вы, вы? Боже милостивый, нельзя ли мне взять у вас автограф для моей девочки?

Паула словно окаменела. Она не могла ни пошевелиться, ни заговорить, ни даже моргнуть. Зинни выглядела, как пассажирка падающего самолета. А Джейсон все кривлялся, демонстративно рылся по карманам в поисках авторучки, и гут Армии наконец прервал его.

– Почему бы вам не съебать отсюда? – спросил он, темнея лицом.

– О, нет, она этого не переживет, – совсем уже провизжал Джейсон. – Она такая милая крошка, ей же всего шесть лет, и, о Боже, она просто не поверит…

Армии поднялся на ноги. Зинни сидела, вцепившись в краешек стола бескровными пальцами, и тяжелым взглядом смотрела перед собой. Официант – тот самый, которого Джейсон изводил весь вечер, – устремился к ним, выкрикивая на ходу: «У вас все в порядке?» – как будто эти слова имели какой-то смысл. И тут Джейсон сказал уже нормальным голосом:

– Сам съябывай отсюда, Джек, вместе со своей гребаной лысой шваброй.

Армии был тренированным парнем, это было видно сразу, и Паула не сомневалась, что он ни разу в жизни не подносил к губам сигареты – не говоря уже о косяке, но Джейсон пытался держаться, по крайней мере, до тех пор, пока их не разняли служащие ресторана. В итоге кое-что они поломали, перевернули пару стульев, шума было вдоволь – проклятия и угрозы, по большей части со стороны Джейсона. Пока их разнимали, все посетители ресторана изрядно побледнели, а кто-то даже сбегал к телефону и вызвал полицейских, но Джейсон вылетел в двери и исчез прежде, чем они прибыли. А что же Паула? Она просто сбежала оттуда и пришла в себя уже за рулем автомобиля, на котором еще долго проездила по ночным улицам в поисках Джейсона.

Но найти его в тот вечер так и не удалось.

На следующее утро он позвонил, раскаявшийся и непрестанно извиняющийся. Он шептал в трубку, стонал, даже пел ей, его оправдывающийся голос проникал в уши, пролезал по венам до самых незащищенных глубин естества.

– Послушай, Паула, я даже и в мыслях не держал, что все может так выйти, – шептал он, – поверь мне. Я просто решил, что не нужно тебе прятаться от кого бы то ни было, вот и все.

Она бездумно слушала его слова, не особо в них вникая. Это был последний день перед рывком, и она не могла позволить себе расстраиваться. А он все продолжал лить в телефон поток покаяний и жалоб, словно его одного обидели и огорчили, и Паула почувствовала, как в ней начинает нарастать раздражение: неужели же он ничего не понимает, неужели он не отдает себе отчета, что это значит – посмотреть в лицо своему поражению? Да к тому же еще через тарелку р макаронами? Она оборвала его посреди лирического отступления на тему очередной серфинговой легенды пятидесятых, про все напасти, которые выпали на его долю со стороны соперников, жены-кровопийцы и ужасного отката на Ньюпортском побережье.

– Ты что же, – резко прервала его она, – считаешь, что защитишь меня? Так, что ли? Если так, то имей в виду – я не нуждаюсь ни в твоей» ни в чьей-либо еще помощи…

– Паула«. – голос в трубке был сама вкрадчивость, – Паула, не забывай» я же на твоей стороне. Мне нравится то, что ты делаешь. Я хочу помочь тебе, – он помолчал. – И защитить тебя тоже, конечно.

– Я в этом не нуждаюсь.

– Нуждаешься. Ты этого не видишь, но тебе это нужно. Ну, как ты не понимаешь: я же пытался напугать ее.

– Напугать ее? В – «Миске спагетти»?

В ответ он пробормотал так тихо, что она с трудом его расслышала:

– Да, – и добавил еще тише. – Я делал это ради тебя.

Было воскресенье, семьдесят восемь градусов, солнце пекло изо всех сил, туристы валили толпой. С десяти часов магазин работал не переставая, впрочем, ничего серьезного продано не было – шнуры, футболки, гетры, гольфы, пара иллюстрированных путеводителей по злачным местам Южного побережья, которые и безо всяких книг всем известны, но Джейсон простоял у кассы весь ленч и даже больше, пока мысли туристов не обратились окончательно к стаканчикам с мороженым, и они не принялись разъезжать вверх-вниз по улице на своих уродливых велосипедах. Он даже позвонил Маленькому Дрейку, чтобы тот на пару часов пришел помочь ему. Дрейк был не против. Он вырос в Монтесито, поседел в двадцать семь лет и теперь жил со своими престарелыми родителями, распоряжался их недвижимостью в центре города – практически это значило, что у него нет друга х дел, кроме как просиживать кресло в баре или шататься по магазинам, словно призрак покупателя. Так почему бы не припрячь его к работе?

– Ничего особого, – пояснил Джейсон, стараясь говорить погромче, чтобы заглушить работающий телевизор. Он откинулся на высокую спинку стула и откупорил первое за день пиво. – Все по мелочи, но много возни. У меня тут один хлыщ уже купил было доску «Al Merrick» – дело было уже на мази, но что-то его спугнуло. Может быть, мамочка стырила его кредитку, не знаю.

Дрейк задумчиво отхлебнул пива и молча поглядел в окно на поток туристов, шагающих вверх и вниз по улице Штатов. Была середина дня, так называемый час коктейлей, по два на брата, солнце освещало нижние ветви пальм, все спокойно и уютно, вскоре предстоит ужин и вечер, а затем – главное обещание сезона – ночь.

– Во сколько будут играть «Ловкачи»? – спросил наконец Дрейк.

Джейсон поглядел на часы. Это был чистый рефлекс. «Ловкачи» должны играть в пять тридцать, Астацио против Дока, и он помнил и время передачи, и номер канала не хуже, чем номер своего телефона. «Ангелы» будут по первой программе, в семь тридцать на своем поле против «Ориолов». Паула сейчас тоже у себя дома, сосредотачивается – просьба не беспокоить, спасибо за внимание – перед поединком с изумительной костистой женщиной, что состоится завтра утром.

– В пять тридцать, – ответил он после долгого молчания.

Дрейк ничего не сказал. У него кончилось пиво, и он зашаркал к холодильнику, стоящему у прилавка, за новой бутылкой. Открыв ее, сделал большой глоток, рыгнул, задумчиво почесался, и, полюбовавшись на дородную мексиканскую цыпочку в красном бикини, поднимающуюся по дороге с пляжа, поставил вопрос ребром:

– Не пора ли нам закрыться?

При прочих равных Джейсон не стал бы закрываться таким погожим августовским воскресеньем раньше шести. Основной доход его бизнес приносил летом – лето для него было, как Рождество для других торговцев, – и он всегда старался в это время поработать подольше, он действительно старался изо всех сил, но Дрейка тоже можно было понять. Уже двадцать минут шестого, а им еще нужно подсчитать выручку, запереть все, заблокировать на ночь счет в банке и только потом отправиться в бар, смотреть игру. Хорошо было бы посидеть там, разложив на столе спортивные новости, скажем, рядом с высокими стаканами текилы с тоником, до того, как начнется игра. Просто для того, чтобы насладиться плодами дел рук своих. Джейсон вздохнул для порядка и ответил:

– Ну что ж, почему бы и нет?

А потом был час коктейлей, и он пропустил пару высоких тоников с текилой перед тем, как переключиться на пиво, и «Ловкачи» были хороши, очень хороши, все было просто классно, и кто-то поднес ему выпивку. Дрейк нес какую-то ахинею – про кошечку его подружки, про мозоли на ногах его матери, – и Джейсон отключился от него, заказал две порции куриных тако и стал наблюдать, как солнце окрашивает улицу во все оттенки розового и красного, прежде чем погрузить землю в серые сумерки. Он полагал, что стоит сегодня покататься на доске, потом решил отложить это до утра, а потом подумал о Пауле. Надо было бы пожелать ей удачи или что-нибудь в этом духе, хотя бы позвонить ей. Но чем больше он думал о ней, чем отчетливее представлял себе, как она сидит дома одна, чем яснее он погружался в ее образ, словно китайский мастер дзен, тем сильнее ему хотелось ее увидеть.

Они уже целую неделю не занимались сексом. С ней так всегда бывало перед соревнованиями, и он никогда не винил ее в этом. Хотя нет, винил, да еще как. И обижался, конечно. Подумаешь, какая важность! Она же не играет в мяч или во что-нибудь такое, что требует особого искусства, так почему же не подпускает его к себе? Она словно его сверхуспешные, целеустремленные родители, прирожденные альфы, что встают рано, бегают трусцой, а потом идут и побеждают весь мир. Боги мои, это же жопа. Но у нее-то было тело, крепкое и безупречное, как в журнале «Мужчина», или «Женщина», если уж быть точным. Он вспомнил, как смягчается ее лицо, когда они оказываются в постели, и постоял возле таксофона, вспоминая, как она выглядит в эти моменты. Может быть, звонить и не стоит. Может быть, стоит… удивить ее неожиданным появлением.

Она открыла ему, стоя босиком, в свободных шортах и футболке, держа в руках стакан от миксера. Да, она казалась удивленной, но особой радости на ее лице не читалось. Прежде чем отойти от двери, она хмуро оглядела его и поставила стакан на книжную полку. Он не успел даже сказать, что любит ее, или пожелать удачи, как она начала сама.

– Что это ты тут делаешь? Ты же знаешь, что именно сегодня я не могу быть с тобой ночью. Что это с тобой? Ты что, пьян?

Ну что на это можно было ответить? Он немного поглядел на коричневую жижу в миксере, а потом выдал ей самую очаровательную из своих улыбок и пожал плечами так, что заколыхался весь от макушки до пяток.

– Просто захотелось увидеть тебя. И пожелать тебе удачи, вот и все. – Он шагнул к ней, чтобы поцеловать, по она увернулась и выставила перед собой полный миксер, словно щит. – Как насчет поцелуя «на удачу»? – осведомился он.

Она задумалась. По ее лицу промелькнули тревога, деловитая озабоченность, а потом она улыбнулась и поцеловала его в губы. У ее поцелуя был вкус сои и меда, и еще – черт знает, что она там намешала в свой коктейль.

– На удачу, – уточнила она, – только не возбуждайся.

– Никакого секса, – ответил он шутливо. – Я все понимаю.

Она рассмеялась звонким девчоночьим смехом, сразу разрушившим все чары.

– Никакого секса, – подтвердила она. – Я тут как раз собиралась посмотреть кино, так что, если хочешь, присоединяйся…

Он нашел в холодильнике бутылку пива, оставленную им же во время одного из последних визитов, и устроился возле нее на диване перед экраном – очередная вдохновенная лажа о полукалеке, ставшем победителем специальной шведской олимпиады, – но сдержаться не мог, и его пальцы сами отправились в путь от ее плеч к грудям, с талии на внутренние поверхности бедер. Спасибо, хоть поцеловала, прежде чем оттолкнуть.

– Завтра, – пообещала она, но это было пустое обещание, и они оба прекрасно это знали. Она так измоталась в прошлый раз в Хьюстоне, что не могла спать с ним еще недели полторы, напрягалась, словно лук, при любой попытке прикоснуться к ней. Вспомнив об этом, он уныло отхлебнул пива.

– Враки, – сказал он.

– Что враки?

– Враки, что ты будешь спать со мной завтра. Помнишь Хьюстон? Помнишь Зинни Бауэр?

Паула изменилась в лице и резко щелкнула пультом управления. Экран почернел.

– По-моему, тебе лучше уйти, – сказала она.

Но он не хотел уходить. В конце концов, она его девушка или нет? А что ему радости, если она отфутболивает его каждый раз, когда начинаются эти цыплячьи гонки? Разве он ничего для нее не значит?

– Я не хочу никуда уходить, – ответил он.

Она встала, и, уперев руки в бедра, поглядела на него.

– Мне пора в постель.

Он не сдвинулся с места, не пошевелил ни одним мускулом.

– Именно это я и имею в виду, – заявил он, не в силах согнать с лица неприязненной гримасы. – Мне тоже пора в постель.

Потом ему было противно вспоминать об этом. Противно – не то слово. Джейсон и сам не понимал, как это получилось, но, видимо, он был раздражен – и к тому же пьян, если только это можно рассматривать как оправдание. Нет, нельзя. И уж во всяком случае, он вовсе не хотел применять силу, и когда она перестала сопротивляться, и он содрал с нее шорты, ему уже ничего особо не хотелось. Это была не любовь, он хотел вовсе не этого. Паула лежала под ним неподвижно, как мертвая, как зомби, и от этого ему сделалось плохо, так плохо, что он даже не смог попросить у нее прощения. Он чувствовал на себе ее взгляд, пока разбирался с молнией, холодный, гневный, цепкий взгляд, и ему пришлось уползти в ванную комнату и спрятаться там за звуками обоих кранов и сливного бачка. Он зашел слишком далеко. И сам понимал это. Ему было стыдно, очень стыдно, и действительно нечего было сказать. Он молча ссутулился и вывалился за дверь.

И вот он болтался, раскаявшийся и с похмелья, по побережью, в холодной утренней тишине – было всего семь утра, – вместе с остальными фанатами дожидаясь начала состязаний. Паула даже не глядела на него. Сжав губы в ровную, лишенную выражения линию, она смотрела только на свою амуницию – прозрачный сверхоблегченный велосипед с триатлонным рулем, маленький шлем, бутылки с водой и чем-то еще. На ней был легкий купальный костюм, я она уже получила свой номер – 23 – сияющий у нее на плечах и блестящих мышцах бедер. Он закурил сигарету и стал глядеть на нее, прикидывая, чем они наносят номера: волшебными маркерами? гримом? Это должно быть что-то такое, чего не смоют ни морские волны, ни пот. Он припомнил, как она выглядела в Хьюстоне: летящая сквозь горячий воздух, вся в поту, искаженное гримасой лицо, с напряженными руками и ногами, грудь, прилипшая к ребрам под тугим купальником. Стоя за линией полицейского оцепления, он глядел, как она выходит на старт со своим велосипедом – стройная, ни унции лишнего жира, ни одного выбившегося волоска, и глядеть на нее было тяжело.

Но это чувство длилось недолго: Джейсон слишком плохо чувствовал себя после этой ночи и догадывался, что ему придется провернуться через мясорубку, чтобы помириться с ней. И к тому же, глядя на толпу из четырех сотен мазохистов в гортексовых футболках и лайкровых шортах, он изрядно замерз. Его желудок напоминал яичницу, слишком долго пролежавшую на прилавке, и когда он зажигал сигарету, руки дрожали. Ему надо было бы лежать сейчас в постели, в семь-то часов утра. Они просто психи, эти люди, только психи могут вставать так рано и развлекаться подобным образом: одна миля по воде, тридцать четыре на велосипеде, и в довершение всего десять миль бегом, и ведь по сравнению с «Ironman» это просто вечерняя прогулка. Все они были сухощавые, с длинными, поджарыми мышцами, похожие на гончих, что мужчины, что женщины, худосочные и безгрудые. Все, кроме Паулы. У нее по этой части все было в порядке, это у нее наследственное – и она использовала груди как жировой резерв. Джейсон размышлял, останется ли от них хоть что-нибудь к концу гонки, после стресса и потери жидкости, и тут размалеванная длинноволосая женщина попросила у него огонька.

Она топталась здесь вместе с еще парой сотен зрителей – или лучше бы назвать их садистами, подумал он, – ожидая, пока эти психи начнут выделывать свои штучки.

– Спасибо, – выдохнула она, когда он наклонился к ней, чтобы та могла дотянуться до огонька его сигареты. Глаза у женщины были огромные и влажные, она не выглядела фанаткой и состояла не из одних костей. И губы у нее тоже были влажные, или ему это только казалось.

– Итак, – произнесла она низким грудным голосом – настоящий хриплый голос курильщика, – хотим стать свидетелями волнующего события?

Джейсон молча кивнул.

Наступило молчание. Они сосали свои сигареты. Позади них пролетела пара чаек и села копаться в песке в поисках чего-нибудь съедобного.

– Меня зовут Сандра, – представилась болельщица, но он почти не слышал, потому что в этот момент на него снизошло откровение: внезапно он понял, как искупить свою вину. Он оторвал глаза от стоящей перед ним женщины и поглядел через толпу на Паулу, на лице которой читалось явственно: «пленных не брать». «А чего она хочет больше всего? – спросил он себя, от возбуждения едва не произнеся эти слова вслух. – Что может обрадовать ее, развеселить, что позволит им радоваться и танцевать до рассвета и не поминать былое?»

Победа. Вот и все. Победить Зинни Бауэр. И хотя как раз в этот момент Паула бросила на него хмурый взгляд, он видел внутренним взором Зинни Бауэр, изумительную костлявую женщину, выходящую на финишную прямую, со слаженно работающими руками й ногами, и стакан зеленого лимонада, протянутый ей улыбающимся ассистентом в обычной форме – шапочка да футболка, – и Зинни Бауэр одним залпом выпивает его и бежит дальше и дальше, пока не налетает на преграду, которую он уже успел мысленно соорудить.

Паула натянула красную плавательную шапочку, надела очки и двинулась к берегу. Сердце у нее билось медленно и ровно, как у ящерицы. Она была полностью собрана, голова ясная, как еще никогда в жизни. Теперь значение имело только одно – оставить всех зазнаек, крикунов и мачо дышать пылью за спиной – и в том числе и Зинни Бауэр. В группе мужчин была пара профи, и насчет них у нее не было никаких иллюзий, но всем остальным она собиралась преподать серьезный урок, показав, что такое настоящая стойкость и воля. Если уж на то пошло, нужно использовать то, что произошло этой ночью между ней и Джейсоном – произошедшее заставляло ее злиться, размышляя о том, что она вообще в нем нашла. Он же не думает о ней. Джейсон вообще ни о ком не думает. Когда раздался выстрел стартового пистолета, она бросилась в воду вместе со всем стадом, но перед ее глазами все равно горело его извиняющееся лицо – изнасилование во время свидания – вот как это называется, – а на берег она вылезла прямо вслед за Зинни Бауэр, Джил Эйсен и Томми Роем, одним из мужчин-профи.

Очень хорошо. Просто прекрасно. Она уже на велосипеде, летит на полной скорости по широкому проспекту Кабрилло, движется в заданном ритме, без напряжения, как будто кровь сама устремляется в ее ноги и толкает велосипед вперед. Проехав всего полмили, она поняла, что сейчас обгонит Зинни Бауэр, догонит лидеров-мужчин и первой одолеет эту дистанцию. Иначе быть не могло, это чувство било ей в виски ровным пульсом сердца. Ее ногами двигала ярость – горькое, огнеопасное горючее. Глубоко, ровно дыша, она приникла к рулю и полетела. Если раньше, участвуя в состязаниях, она боролась за себя, то теперь все ее мысли были сосредоточены на Джейсоне, на том, чтобы показать ему, кто она такая и на что она способна. Ему не было извинения. Никакого. И она должна была выиграть сегодня, победить и Зинни Бауэр, и еще несколько сотен слабых, нетренированных, хвастливых спортсменов, чтобы принять награду и пройти мимо него, словно его не существует вовсе, потому что она не из слабых, вовсе нет, и ему еще предстоит убедиться в этом раз и навсегда).

Прибежав обратно на берег, Джейсон чувствовал себя так, словно и сам участвовал в гонках. Он тяжело дышал – хоть и вправду бросай курить, – а голова после текилы болела так, что он всерьез подумывал, не заглянуть ли в бар и не сделать ли глоток-другой, даром что сейчас только половина девятого – час, когда там собираются все туристы, чтобы подкрепиться гренками, и придется толкаться и извиняться направо и налево. Пришлось заскочить к Дрейку и разбудить его, чтобы дал таблетку туинала – одно из многочисленных средств, которыми семидесятилетняя матушка Дрейка боролась с мигренями. Туинал, нембутал, дальман, дарвопет – Джейсону было все равно что, лишь бы побольше. Он давно уже не принимал барбитуратов – пожалуй, уже лет десять не брал их в рот, – но хорошо помнил вызываемое ими ощущение теплого онемения, когда твои ноги начинают казаться стволами мощных деревьев, врастающими прямо в землю.

Солнце уже разогнало туман, и над морем сиял ясный день. Гонка началась в семь тридцать, а значит, у него еще есть время – первый мужчина пересечет финишную черту где-нибудь в три, а женщины станут появляться в три десять, три двенадцать, что-нибудь в этом роде. Ему оставалось теперь только проникнуть за оцепление, подобрать ничейную футболку и шапочку, добыть лимонада и встать у трассы, милях в двух от финиша. Конечно, был шанс, что после событий прошлой ночи женщина не примет чашу из его рук, но он решил пониже опустить козырек своей шапочки, закрыть глаза солнечными очками, а на лице изобразить искреннее рвение. Это же займет всего одну секунду. Из толпы высовывается рука, протягивающая ей запотевший стакан пузырящейся жидкости, ей даже не придется сбиваться с шага – о чем тут думать? Она выпьет, и тут-то ей и конец. А если она не примет стакан, он прыгнет в машину и предстанет перед ней милей позже.

Он присмотрел одного из охранников, стоящих возле трейлера, где располагался командный центр. Парень лет восемнадцати, с засаленными волосами, с одного уха свисает огромных размеров крест, лицо еще покрыто подростковыми прыщами. Точная копия тех парней, которым он продавал гидрокостюмы и подводные ружья «Beeswax», a может быть, это и был один из них. Джейсон напомнил себе, что следует быть осторожнее. Ведь он бизнесмен, один из столпов здешнего общества, и его легко могли узнать. Впрочем, что, если и узнают? Он ведь просто добропорядочный гражданин, старающийся как можно лучше выполнить свой гражданский долг; поддерживая туризм и все правильное, что есть в этом мире. Он поднырнул под веревку.

– Привет, братишка, – сказал он парню, протягивая ему Руку, и тот протянул в ответ свою. – Прошу прощения за опоздание. Джефф уже здесь?

Парень расплылся в придурковатой улыбке.

– Конечно. По-моему, он пошел на берег с Эверардо и Линдой выгуливать журналистов, но если хочешь, я могу уточнить…

Джефф. Всегда можно спокойно держать пари, что в такой толпе, где полно кошечек, спортсменов и фанов, обязательно сыщется хоть один Джефф. Джейсон пожал плечами.

– Не стоит, обойдусь. Кстати, где здесь наши футболки и шапочки?

И вот он уже в своей машине и наплевать на ту аварию, большой зеленый вощеный стакан зажат между ног, в него высыпана капсула туинала, и пора присматривать место для парковки. Он остановился в Монтерее возле рощицы сосен, похожей на небольшой город, и занялся лимонадом, размешивая в нем порошок указательным пальцем. Сколько туда нужно всыпать, чтобы ее ноги окоченели, и она притормозила, но не настолько, чтобы это вызвало ненужные подозрения? Две? Три? Совсем не нужно, чтобы спортсменка упала в обморок, или сыграла в ящик – он не хотел ей неприятностей, по крайней мере, таких. Ну, четыре – такое приятное круглое число, наверное, четырех хватит. Джейсон облизнул палец, чтобы проверить, не чувствуется ли привкус, но никакого особого привкуса не было. Осторожно отхлебнул. Ничего. Лимонад во все времена был дрянью, так что, кто заметит разницу?

Он нашел группу ассистентов в канареечных футболках и шапочках и расположился сотней ярдов выше по улице. Он крутил в руках свою маленькую зеленую бомбу замедленного действия, и лед звенел в стакане. Дул легкий ветерок, солнце притаилась среди крон деревьев и бросало оттуда на дорогу длинные тени. Конечно, Пауле он ничего не скажет, а просто вытащит пробку из бутылки шампанского л разделит с ней радость победы.

От приятных мыслей его оторвали гомон толпы и аплодисменты. По изгибу дороги приближался первый из мужчин, бородатый малый в огромных солнечных очках – финн. Так кто же победит, он или британец? Джейсон спрятал стакан за спину и отступил назад, в толпу: толпа была негустая, и все глядели на пробегавшего парня – ввалившиеся почерневшие губы, раздувшиеся ноздри, голова болтается на шее, словно плохо привязана к телу, Как только финн пробежал, из-за угла появился другой участник, а за ним и еще два. Их провожали подбадривающими криками, но как-то вяло.

Джейсон поглядел на часы. Было около пяти минут, и можно было уже начать поджидать изумительную костистую женщину, неутомимую спортсменку. Интересно, она спала с этим Клаусом, или Олафом, или как его там, в ночь перед состязаниями, или вела себя как Паула, вся собранная и враждебная, твердя «нет, нет, нет»? Он ощупал пальцами стакан, напоминая себе, как важно не помять его – он должен выглядеть совсем новеньким, как только что с подноса – и стал вглядываться в дальний угол улицы, пока глаза не заслезились от напряжения.

Пробежали еще два мужчины, и им уже никто не аплодировал, никто их не подбадривал, и тут внезапно две женщины средних лет, стоящие напротив, завопили, и толпа тут же подхватила этот крик: вдалеке на улице появился» силуэт первой женщины, женщины из жил и костей, с грудной клеткой, ходящей ходуном, словно у марионетки. Джейсон подался вперед, опустил пониже козырек своей шапочки, закрыл глаза крылышками темных стекол и принялся улыбаться во весь рот, сверкая зубами: вот он я, бери меня, выпей!

Она приближалась, вся в поту, раскачиваясь на бегу, дергая локтями и изо всех сил работая коленями, и толпа принялась приветствовать ее, первую из женщин на этих мужских гонках, первую Айронвумен сезона, а Джейсон мало-помалу стал понимать, что это вовсе не Зинни Бауэр. Слишком длинные были у нее волосы, а ноги и грудь – слишком широкие, и тут он ясно разглядел номер, № 23, и уставился в лицо Паулы. Она была еще в пятидесяти ярдах от него, но он ясно видел ее жесткий взгляд и губы, сжатые в надменную гримасу триумфа. Она побеждала. Она побила и Зинни Бауэр, и Джилл Эйсен, и всех этих хвастливых спортсменов, штурмующих сейчас холм и бегущих вниз по улице вслед за ней. Это был ее звездный час, час ее торжества.

И тут, прочитав все это в ее глазах, он шагнул вперед, на середину улицы, где ей легче было заметить его, и протянул свой стакан. Он отлично слышал, как гудит мостовая под ударами ее ног, видел холодный оскал улыбки и ледяной, победный взгляд. И всем телом ощутил мимолетное прикосновение ее плоти, когда стакан покинул его руку.

Content

Т. Корагессан Бойл
Детка