Гарри Килворт

Ночные бродяги

1

Его Честь Остронюх Серебряк сидел в кабинете, задумчиво посасывая длинную трубку, изогнутую как восточная сабля. На самом деле трубка была пустой, потому что молодой Нюх никогда в жизни не курил. Зато, когда он посасывал чубук любимой трубки, сразу можно было сказать, что он погружен в мысли. Задумчивость и трубка существовали нераздельно. Вот и сегодня, когда за окнами квартиры на Хлебной улице клубился туман, Нюх сидел и думал. Его дальняя родственница и почти ровесница ласка Бриония наблюдала за ним. Только сегодня в клубе он услышал, что Баламут Серебряк собирается взорвать город Туманный — столицу Поднебесного. Баламут не признавал власти, был анархистом и с самого юного возраста принялся бороться с теми, кто, по его мнению, нажил чересчур много добра.

— О чем ты думаешь? — подала голос Бриония.

Ласка сидела за маленьким ломберным столиком и играла в шахматы — невинное развлечение, которое ей очень нравилось. Бриония Живорез была хирургом и лечила главным образом бродяг и нищих, которые ночевали под мостами через реку Бронн, разделявшую город пополам. Бриония жила в квартире напротив, и поэтому ласки частенько коротали вечера вместе. Обоим это было нужно, хотя ни он ни она ни за что не признались бы в такой своей слабости.

Район с романтичным названием Шквалистое Поместье, где они жили, по преимуществу населяли горностаи. Присутствие ласок здесь никоим образом не приветствовалось, и надменные соседи Нюха и Брионии давали постоянно это понять, не замечая своих неблагородных соседей. Большинство ласок обитало в лачугах в районе Опийной Дури — беднейшей части города. И Нюх, и Бриония при обычных обстоятельствах тоже оказались бы там, но поскольку оба происходили из весьма состоятельных семейств, то вполне могли позволить себе снять квартиры в аристократическом районе, невзирая на недовольство соседей.

— Опять пошли разговоры о моем кузене, — отозвался Нюх, отложив трубку.

— О Баламуте?

— Да. Говорят, он вознамерился взорвать Туманный. И если я его хоть сколько-нибудь знаю, он непременно разнесет здесь все по камешку.

— Что? О нет, только не это! — На доске разыгралась маленькая трагедия (в этом комплекте шахмат красные фигурки двигались при помощи пара, а черные были заводными): красная королева подскочила в воздух и, столкнув с доски черную, победно выпустила в воздух целое облако пара. — Он только и делает, что повсюду рассовывает свои бомбы. Неужели анархистам заняться нечем?

Фигуры на доске в точности отражали предпочтения горожан — одним нравились паровые двигатели, другим — механические.

В ответ на агрессию красной королевы черная ладья развернулась и через всю доску проскакала отомстить за поруганную монархиню. Она так сильно пнула красную королеву, что та подлетела вверх, ударилась о потолок и, выбив из последнего основательный кусок штукатурки, свалилась в вазу с цветами, где ее двигатель с грохотом взорвался.

— Боюсь, — пробормотала Бриония, — что эти новомодные фигурки слишком уж агрессивны, чтобы игру можно было назвать тихой.

— На сей раз все серьезно, — сказал Нюх. — Я имею в виду Баламута.

— Полагаю, сейчас ты собираешься начать очередное расследование, чтобы разыскать эту бомбу.

— По-моему, надо попытаться.

— Баламут, несомненно, повеселится. Ему до смерти нравится, когда ты гоняешься за ним. — Бриония замолкла на мгновение, а потом снова продолжила: — Его матери не стоило дарить ему на день рождения черный плащ. Бедняга Баламут и так-то был на верх не крепок, а из-за этой штуки лишился и последнего рассудка.

Нюх выбил из трубки воображаемый пепел.

— Только не пытайся объяснить это с медицинской точки зрения. Баламут весьма умен. Возможно, он даже гениален, но это злой гений. Знаешь, — Нюх встал и сладко потянулся, — пожалуй, я пойду прогуляюсь. Когда я в одиночестве брожу по улице, мне лучше думается. Ты не возражаешь?

— Вовсе нет, — отозвалась Бриония. — Только оденься потеплее. На улице ужасно холодно и влажно — спустился туман.

— Не беспокойся. Джисс Хлопотуша не пустит меня дальше парадной двери, если я не надену плащ и шляпу.

И это была истинная правда. Джисс услышала, как Нюх выходит из квартиры, и проследила за тем, чтобы он надел и теплый плащ, и шляпу, и перчатки. И вот, держа в лапе трость с серебряным набалдашником (в ней, кстати сказать, был спрятан отличный клинок), Нюх ступил на мостовую и, не обращая внимания на туман, отправился к реке.

Кое-где на улицах горели газовые фонари. Они, конечно, давали не особо много света, но, во всяком случае, хоть слегка освещали путь припозднившимся прохожим. Впрочем, таковых почти не было — все предпочитали сидеть дома возле теплого очага, а не бродить по темным холодным улицам. Те же, кто все-таки выбрался наружу, закутались в плащи и надвинули шляпы поглубже, пытаясь хоть как-то сохранить тепло.

Река Бронн, как мы уже знаем, разделяла Туманный на две части — на южном берегу стоял старый Замок Дождей, который теперь назывался Истминстерским дворцом и служил резиденцией королевы Крошки. Она была из людей и в нынешние демократические времена не имела реальной власти. Люди вообще предпочитали селиться на южном берегу, а на северном обитали животные — ласки, горностаи, куницы, хорьки, выдры и прочие представители фауны. Люди и животные жили раздельно вовсе не потому, что недолюбливали друг друга, просто они слишком уж различались величиной. Некоторые из лучших друзей Нюха были людьми, но если он вполне мог прийти к ним в гости, то они, лишь встав на четвереньки, смогли бы переступить порог его квартиры. На южном берегу повозки и дрожки возили лошади. На северном в качестве тягловой силы использовали желтошеих мышей, хотя в последнее время на улицах начали появляться паровые и заводные экипажи.

Обе части города разделялись на три сектора. На людской стороне они именовались Отбросы — там ютились бедняки, Элегант — там стояли дома богачей, и Монетный Конец — деловой и торговый район. На стороне животных имелись соответственно район Маковой Дури, Шквалистое Поместье и Портовый район. На обоих берегах друг против друга стояли два самых больших здания в городе — две мрачные каменные тюрьмы, из узких темных окон которых выглядывали изможденные узники, больше похожие на привидений.

Честно говоря, животные гораздо энергичнее людей, и потому на северном берегу происходило куда больше событий, чем на южном. Тут вечно была суета и суматоха, тут кипела торговля, а заправлял всем мэр Недоум, избранный по итогам общезвериных выборов. Правда, ходили слухи, что избирательная кампания была не совсем честной, ведь ласок намного больше, чем горностаев, а ни одна уважающая себя ласка не стала бы голосовать за потомка печально известного принца Недоума.

Мэр Толстопуз Недоум недавно назначил своего старого дружка — Однолюба Вруна на место главы полиции. Оба горностая таким образом разделили власть над северной частью города. Поговаривали, что взятки помогают продвижению по службе намного больше, чем действительные заслуги. Прошло уже шесть столетий, с тех пор как предок Нюха — лорд Серебряк, владелец Замка Чертополоха и тридесятого графства, одержал победу над принцем Недоумом и его присными. Но хотя лорд Серебряк, бывший некогда лесным разбойником, и победил, на острове Поднебесном мало что изменилось. Горностаи по-прежнему обладали властью и считались сливками общества, а ласки да и все прочие звери прозябали в нищете и, как и раньше, считались животными второго сорта.

Такие мысли бродили в голове у Остронюха Серебряка, пока он пробирался по узким холодным улочкам к реке.

Внезапно раздались малоприятные звуки. Казалось, навстречу ласке движется какое-то чудовище.

Оно шипело и фыркало, отплевывалось и хрипело. Вот в тусклом свете газового фонаря стала видна огромная черная тень, она надвигалась прямо на ласку. Страшилище неслось, не обращая внимания на происходящее вокруг. Улочка была настолько узкой, что это существо почти касалось стен на противоположных ее сторонах. Нюх понял, что в такой тесноте им никак не разминуться. А громадные желтые глаза стремительно приближались. К счастью, Нюх стоял возле газового фонаря. Не раздумывая, он запрыгнул на железную перекладину, к которой фонарщики обычно приставляют свои лестницы, подтянулся и взобрался повыше. Фырчащее чудовище пронеслось прямо под ним, выпустив струю пара, которая едва не обожгла филейную часть знаменитого сыщика. Потом, все так же фыркая и шипя, страшилище исчезло в тумане.

— Ну, пронесло, — с облегчением пробормотал Нюх, слезая со столба. В левой лапе у него по-прежнему была трость. — Этим паровым экипажам следует смотреть, куда они едут…

«Чудовище» на самом деле было всего лишь одной из новомодных повозок, которые двигались при помощи парового двигателя и которые встречались в городе еще довольно редко. Ни пар, ни угольно-черный дым, который они выпускали, никоим образом не помогали горожанам лучше видеть в тумане. По мнению Нюха, заводные экипажи были все-таки лучше. По крайней мере, грязи от них было меньше. Хотя, честно говоря, они обладали другим недостатком: их «мотор», который надо было регулярно заводить, представлял собой несколько огромных пружин, и они частенько вырывались на свободу, норовя стукнуть какого-нибудь ни в чем не повинного прохожего.

В городе бушевала настоящая война между двумя изобретателями — Джо Улем, изобретателем парового двигателя, и Эдди Соном, который изобрел пружинный механизм. И тот и другой хотели контролировать городской транспорт. Мэр Недоум, пользуясь своим положением, брал взятки с обоих, обещая скорую победу каждому из них. И чем ожесточенней становилась борьба, тем богаче становился Недоум.

Наконец показались темные камни парапета. По набережной прогуливалось два-три одиноких горностая, которые подобно Нюху вознамерились подышать свежим воздухом и слегка промокнуть в тумане. Нюх поймал на себе их подозрительные взгляды: что делает этот ласка в их районе? Но Серебряк уже привык к такому. Он оперся о парапет и принялся смотреть на другой берег, где жили люди, потом перевел взгляд вниз, на воду, где ни на минуту не прекращалось движение. Вверх и вниз по течению сновали плоскодонки, баржи, парусные лодки. Они перевозили всевозможные товары — ведь река была главной транспортной магистралью Туманного.

— Добрый вечер! — раздался голос снизу. — Не сразу вас и узнал в таком тумане.

Нюх перегнулся через парапет и посмотрел на обратившегося к нему. Он тотчас узнал его. Это был выдра по прозвищу Возила. Он добывал средства к существованию тем, что извлекал из воды всякий мусор — и то, что свалилось за борт случайно, и то, от чего нерадивые владельцы избавились, не желая тратить время и тащить его на свалку. На Возиле были видавший виды плащ, шарф и продавленная шляпа. Нюх без особого удовольствия заметил, что на дне лодки распласталось чье-то тело.

Несмотря на старания Возилы придать телу хоть сколько-нибудь приличный вид, было ясно, что это — жертва холодной воды и быстрого течения. И было ясно, что утопленник — иностранец, труп принадлежал леммингу.

— И кого ты на этот раз выудил, Возила?

— Ах, этот чудак? — переспросил выдра, похлопывая лемминга. — Выловил его ниже по течению примерно час назад. В карманах ни монетки. Ну да ничего, городской морг заплатит мне за него пенни.

— Что они с ним будут делать?

— Отдадут врачам. Ветеринарам. Те будут учиться на нем. Может, оно малость и жестоко, но надо же им на ком-то учиться, а? Похоже, этот парень здорово перебрал медовой росы, только пихни — в животе так и забулькает.

Возила и вправду пихнул тело, и, действительно, стало слышно, как в желудке что-то переливается.

Нюх хотел было сказать о почтении к мертвым, но подумал, что Возила вряд ли поймет его. Для выдры тело было таким же случайно оказавшимся в воде предметом, как бревно. Точно так же оно мешало движению по реке, и его следовало вытащить из воды и выбросить в положенном месте. Какие уж тут церемонии?

— У него есть хоть что-то, по чему беднягу можно опознать? Может, его семья захочет узнать, что с ним случилось.

— Ничего. В карманах пусто. И никто его не опознает. Разве что полиция выставит его тело для всеобщего обозрения, но вряд ли они так сделают. К тому же кто здесь может его знать? Ведь он лемминг. В конце концов, все они бросаются в воду и тонут. Я слыхал, будто они тысячами прыгают с высоких скал прямо в море и гибнут.

— Думаю, это выдумки. По крайней мере, неправда то, что они делают это просто так, ради развлечения. Скорее всего иногда их становится слишком много. Впрочем, нисколько не сомневаюсь, что этот парень хотел жить. Интересно, с какого он корабля? Неужели в карманах у него так-таки ничего не было?

— Ничегошеньки.

— Ну ладно, — произнес Нюх выпрямляясь. — Все это печально. Доброй ночи, Возила. Рад, что тебе сегодня есть чем заняться, хоть улов не из приятных. Хотя подожди-ка. — Нюх снова перегнулся через парапет и внимательно всмотрелся в пострадавшего. — Прежде чем этот парень оказался в воде, его закололи. Посмотри, у него на груди кровь. Думаю, если взглянуть повнимательнее, то можно найти и рану…

Возила провел лапой по груди лемминга и действительно обнаружил маленькую ранку — крохотную дырочку напротив сердца.

— А вы, как всегда, правы. Я скажу в полиции.

Нюх отправился домой, ни на йоту не приблизившись к разгадке того, куда его братец мог запрятать свою бомбу. Наверняка она лежит где-то совсем рядом, тихонько тикает, готовая взорваться. И кто знает, когда это произойдет — через неделю, месяц или, может, через год. Ясно одно, она спрятана, но вот где? Нюх решил, что завтра же отправится к мэру Недоуму и предупредит его, чтобы начали поиски опасного механизма.

Когда ласка вернулся, его поджидала джисс Хлопотуша.

— У вас посетительница, — прошептала она. — Иностранка.

— Так вы говорите, иностранка, джисс Хлопотуша? — отозвался Нюх, снимая плащ и шляпу. — И откуда же она?

— Лемминг, — снова шепотом ответила хозяйка.

2

По ковру перед камином расхаживала незнакомка. С головы до пят она была укутана в одежды, совершенно не похожие на те, что носили жители Туманного. Плащ, вернее, накидку скрепляла огромная брошь в форме арфы. Как ни странно, на этой арфе были натянуты настоящие струны, так что, возможно, на ней и в самом деле можно было играть.

Из густого шелковистого меха на Нюха смотрели самые выразительные глаза, какие ему когда-либо доводилось видеть. На мгновение знаменитый сыщик замер, глядя на прекрасную незнакомку. Впрочем, в глубине этих глаз таилось что-то такое, от чего по спине у ласки пробежал холодок.

Но, несмотря на странное выражение этих глаз, он подумал, что незнакомка — одна из самых прелестных дам, каких ему доводилось встречать, и даже пожалел, что Бриония по-прежнему находится в комнате и видит, с каким восторгом он смотрит на даму из рода леммингов. Обычно Нюх не поддавался ни на какие ухищрения представительниц прекрасного пола. Обычно — не поддавался, но сейчас он чувствовал себя далеко не так уверенно.

Бриония так и сидела за столом, а шахматная партия, которую она начала, когда он уходил на прогулку, осталась незаконченной. Выглядела Бриония смущенной, а белый мех на ее грудке казался растрепанным.

— Я, пожалуй, пойду, — сказала она. — Джер Серебряк вернулся, а мне уже пора. Много дел…

— Нет, пожалуйста, останьтесь, — прервала ее лемминг. — Может, вы тоже сумеете помочь мне.

Голос у незнакомки был низкий и грудной, а акцент придавал ему еще больше очарования.

Джисс Хлопотуша притаилась на лестничной площадке, прильнув ухом к замочной скважине. Она принадлежала к тем домовладельцам, которые относятся к своим жильцам как к родным детям, в отличие от тех равнодушных квартиросдатчиков, которые занимаются лишь собой и своими делами. Джисс Хлопотуша считала, что дела ее жильцов — это ее собственные дела. К тому же она была хозяйкой, а значит, имела полное право знать, что происходит в ее доме. Так что она решительно приложила ухо к двери, хоть никто и не приглашал ее заниматься этим почтенным делом.

Нюх догадывался об этом и сделал знак незнакомке, чтобы та начала свой рассказ.

И лемминг заговорила:

— Меня зовут Свелтлана, и я приехала из Статтленда.

Статтленд был большим островом, который лежал на север от Поднебесного. Большую часть года его покрывали снег и лед. Поэтому, услышав это название, Нюх и Бриония невольно поежились.

— Итак, джисс Свелтлана, вы прибыли сегодня ночью на одном из пароходов?

— Откуда вы знаете? И что значит «джисс»?

— Джисс? О, прошу прощения, это у нас форма вежливого обращения. Мы употребляем слово «джисс», когда обращаемся к даме, и «джер», если говорим с джентльменом. Точно так люди говорят «мисс» и «мистер». Здесь, на Поднебесном, мы живем бок о бок с людьми и вольно или невольно перенимаем культуру и привычки друг друга.

Гостья кивнула:

— Но как вы догадались, что я приехала на пароходе?

— На вашей одежде видны следы брызг. Конечно, вы, возможно, просто гуляли по набережной, но вряд ли вы отправились бы на прогулку в такую погоду. Кроме того, у вас сильно блестят глаза, а это бывает обычно, когда ветер дует прямо в лицо. И наконец, на рукаве у вас я вижу следы угольной пыли. Скорее всего она попала на вашу одежду, когда вы стояли на верхней палубе. А угольная пыль связана с пароходами, а не с парусными судами.

— Невероятно, — сказала Свелтлана, посмотрев на рукав. Казалось, объяснения Нюха произвели на нее должное впечатление, и Бриония с удовлетворением восприняла это как комплимент ее другу.

— Это же элементарно, — пробормотал Нюх, слегка махнув лапой. — Ничего особенного. Но вряд ли вы пришли сюда лишь затем, чтобы почтить своим вниманием простого ласку. Полагаю, вы хотите, чтобы я помог вам в каком-то деле. Не желаете ли вы рассказать, что именно привело вас сюда?

Свелтлана позволила Нюху усадить ее на стул и, уставившись в огонь, принялась рассказывать:

— Да, нам нужна ваша помощь, джер Серебряк. От многих я слышала о ваших необычайных способностях в деле расследований. Мы прибыли сюда… Хотя нет, вероятно, сначала я должна сказать о ситуации, возникшей в нашей стране в настоящее время…

— Ваша страна, Статтленд, — мягко прервал ее Нюх, — на пороге переворота. Население разделилось на тех, кто желает сохранить монархию, и тех, кто хотел бы сделать остров Статтленд республикой.

— Вы весьма хорошо информированы.

— Еще бы, — с гордостью пробормотала себе под нос Бриония. — Мы каждый день читаем газеты.

Свелтлана не обратила на эти слова никакого внимания.

— Поскольку вы знаете о положении в стране, — продолжила заграничная гостья, — мы можем перейти к цели моего визита. Итак, я прибыла на пароходе вместе с Его Королевским Высочеством, наследным принцем Мизкой…

— Какой груз был на корабле?

— Груз? Разве это имеет значение? — изумилась Свелтлана.

— Прошу вас, если я занимаюсь вашим делом, я должен иметь ответы на все мои вопросы. Поверьте, у меня есть причины для того, чтобы спрашивать. Вы можете вспомнить, что везли на корабле?

— Разумеется, могу. В трюме была капуста.

— Отлично. И как назывался корабль?

— Я… я забыла.

— Ничего. Продолжайте, пожалуйста.

— Мы с принцем прибыли вчера около полуночи, и вдруг он исчез. Просто испарился. Когда мы в последний раз видели его, он собирал вещи в своей каюте, а когда я вернулась, его уже не было. Его необходимо найти. Ему может грозить опасность — имеются такие, кому очень не хочется, чтобы он вернулся на Статтленд. Вы сможете помочь?

— Мы? — переспросил Нюх, поглаживая трубку.

— Прошу прощения? — не поняла вопроса Свелтлана.

— Вы сказали «мы видели». Кто был с вами?

На какое-то мгновение Свелтлана заколебалась:

— О, со мной были слуги. Вы же понимаете, что я не могу путешествовать в одиночку. Видите ли, в моих жилах тоже течет благородная кровь, я — дальняя родственница принца. И в наше трудное время мне просто необходима защита. Мы… я буду вам крайне признательна. У меня есть деньги, чтобы оплатить вашу работу.

Нюх отложил трубку и отвел в сторону предложенный ему кожаный кошелек.

— Нет-нет. Я достаточно обеспечен, чтобы заниматься расследованиями ради собственного удовольствия, не превращая это в работу. Понимаете ли, мои предки были достаточно состоятельными. Разумеется, я помогу вам Вы попросили, и я согласился. Где я могу найти вас?

— Я собираюсь остановиться в гостинице «Уютные норки» на площади Бакли.

— Хорошо. А что это у вас за удивительная брошь? Можно взглянуть на нее?

Лемминг судорожно прикрыла брошь лапой, глаза ее сузились и превратились в две крохотные щели. Она с подозрением посмотрела на Нюха:

— Нет! Эта брошь необычайно дорога мне. Я никому не позволяю до нее даже дотрагиваться.

— Ладно. Просто мне показалось, что на ее булавке какое-то бурое пятнышко, и мне стало любопытно, что это такое.

Лемминг метнула взгляд вниз, на брошь.

— Мне надо идти, — сказала Свелтлана и стремительно вышла.

Как только лемминг ушла, к Нюху тотчас нагрянула любопытная джисс Хлопотуша:

— Забавные они, эти иностранцы, правда? Так странно говорят.

— Думаю, то, как говорим мы, тоже кажется им странным, джисс Хлопотуша. Пошли, — сказал Нюх, обращаясь уже к Брионии, и, взяв трость, направился на улицу. — В этом деле скрыто гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд.

— Ты что-то уже знаешь? — спросила Бриония.

— Я знаю только одно: эта очаровательная лемминг лгала. И мне интересно, что именно неправда из того, что она сказала.

— Так ты считаешь ее очаровательной? — спросила Бриония, едва поспевая за Нюхом.

Издалека донесся грохот колес по булыжной мостовой — это тащили повозку мыши. Затем мимо них промчался механический экипаж. Он несся с такой скоростью, что прохожие, заслышав его приближение, спешили заблаговременно убраться с дороги. Единственный его пассажир был смертельно бледен. Он беспомощно вцепился в ручку двери и с ужасом смотрел на пролетающие мимо улицы. Кто бы ни завел «мотор» этого экипажа, он затянул его пружину до упора. Порой швейцары дорогих гостиниц устраивали такое с постояльцами, которые поскупились на чаевые.

Поэтому неудивительно, что горожане с подозрением относились к новому транспорту и в ночное время предпочитали обычные экипажи, запряженные мышами.

— Наша джисс Свелтлана утверждает, — размышлял вслух Серебряк, — что приехала вчера на судне с грузом капусты на борту. Между тем днем я был на бирже, где совершенно случайно узнал, что последнее судно с грузом капусты пришло в город три дня назад. Кроме того, от ее одежды чуть-чуть пахло вяленым мясом, а значит, она прибыла на корабле, который перевозил отнюдь не овощи. Вопрос в том, зачем она солгала.

— Ты не перестаешь меня удивлять. А что за представление ты устроил с ее брошью?

— А, видишь ли, тут дело гораздо серьезнее. Когда сегодня вечером я выходил прогуляться, то встретил известного тебе Возилу. Он показал мне тело, которое выловил из реки. Это был лемминг, которого убили ударом в сердце. И я полагаю, что убила его именно Свелтлана.

— И ты разглядел следы крови на булавке?

— Нет. Разумеется, если она убила несчастного лемминга, то тщательно вытерла булавку. Она знает свое дело. Но когда я сказал о крови на булавке, на какое-то мгновение она усомнилась, не оставила ли там следов. И тотчас же поняла, что я ее обманул. Она разозлилась — ты видела, с какой яростью она на меня посмотрела? Таким взглядом можно убить барсука на расстоянии двадцати шагов.

— Убийца, — содрогнулась Бриония.

— Вероятно, да. Хотя мы не можем утверждать это, не зная всех обстоятельств. Мы даже не знаем наверняка, что именно она убила этого лемминга. Как бы то ни было, нужны улики.

— Так чем же мы сейчас займемся?

— Первым делом отправимся к начальнику порта и выясним, какой из недавно прибывших кораблей вез груз вяленого мяса, а потом переговорим с капитаном этого судна.

Поднебесный вел торговлю со многими островами, поэтому работы в порту не прекращались ни на минуту. Парусный флот Поднебесного был одним из самых лучших, и служили там в основном куницы. Возможно, кому-то покажется странным, что матросами стали именно они, а, допустим, не выдры. Но объясняется все это весьма просто: управляться с парусами было гораздо сподлапней проворным и ловким куницам, которые без труда взбирались на мачты и бесстрашно балансировали на реях. И не имело особого значения, что они не так хорошо плавают, как выдры. К тому же выдры предпочитали пресную воду, так что купцам пришлось смириться с тем, что команда, которая отлично управляется с такелажем, не слишком хорошо держится на плаву.

После недолгих поисков Нюх и Бриония узнали, что корабль, который им нужен, называется «Полосатик». Как им сказали, на его борту должна быть нарисована бабочка. Поскольку в большинстве своем матросы не умели читать, то им приходилось ориентироваться на подобные знаки. Когда наши ласки подошли к судну, его все еще разгружали — портовые рабочие перетаскивали бочки и тюки на берег.

Как и ожидалось, капитан оказался куницей. К тому же он был весьма дружелюбно настроен и ничего не собирался скрывать. На все вопросы Нюха он отвечал с подкупающей прямотой и искренностью.

— Принц? Не знаю, — сказал он, задумчиво почесывая затылок. — Я действительно вез пассажиров из Статтленда, но среди них вроде бы не было никаких принцев.

— Вы уверены? — настаивала Бриония.

— Конечно, монархи не всегда выряжаются так, что каждый может догадаться, кто они на самом деле. Но ведь я капитан, а значит, должен хорошо разбираться в пассажирах. Под началом этой девицы-лемминга было сущее отребье. Хотя, должен сказать, сама она выглядела отнюдь не такой неотесанной, как остальные. Как же ее звали?

— Свелтлана? — подсказала Бриония.

— Нет-нет, иначе. — Капитан нахмурился. — Подождите минутку, я взгляну на список пассажиров. Вы говорите, Свелтлана? Нет, у нее было какое-то другое имя. Вот! Боггински, графиня Боггински. И к чему бы ей называть себя Свелтланой?

Дальнейшие расспросы в тавернах и прочих уголках порта показали, что два дня назад в город действительно прибыл принц королевской крови, и прибыл он на механическом судне с грузом капусты. Как только корабль пришвартовался, принц исчез. Поговаривали, что он буквально помешан на военной службе и решил вступить в армию Поднебесного, чтобы сражаться с крысами из северных болот.

— Самое удивительное, — сказал Нюх, когда они возвращались домой, — что одна половина этой истории правдива, а вторая как будто прячется в тумане. Разумеется, я буду разыскивать принца и найду его, где бы он ни был. Но что с ним делать потом? И разумеется, я не хотел бы предоставлять информацию нашей новой знакомой, потому что не понимаю, какую игру она ведет. Хотя, надеюсь, со временем все прояснится.

В это мгновение из темноты возникли малоприятного вида фигуры и незамедлительно направились к нашей парочке.

3

Банда, которая приближалась к нашим друзьям, состояла из ласок, хорьков и горностаев. Меж складов и доков болталось немало всяческого сброда, достаточно неразборчивого в средствах и, вероятно, страдающего бессонницей. Такие места, как порт, куда приезжают путешественники с карманами, набитыми деньгами, всегда привлекают подобную публику. У всех нападавших на шее были повязаны красные платки в белый горошек — что-то вроде отличительного знака.

— Что? Ax вы мерзавцы! — воскликнул Нюх, извлекая клинок из трости. Никто из нападавших, разумеется, не подозревал о таком сюрпризе.

Бриония грозно взмахнула когтями и оскалила зубы — древнее и весьма эффективное оружие ласок.

Негодяи размахивали дубинками, рычали и ругались, пытаясь приблизиться к Нюху, но тот ловко орудовал шпагой. Его клинок сверкал в воздухе, создавая неодолимую преграду между Нюхом и Брионией и напавшими на них. Шпага сверкала в свете луны, как молния, слышалось лишь гудение — так стремительно чередовались финты и выпады. Казалось, что бой ведет не один Нюх, а по меньшей мере дюжина фехтовальщиков. Нападавшим стало не по себе. Они то продвигались на шаг вперед, то снова отскакивали на два назад.

— Отдай кошелек, и мы отпустим вас с миром! — с надеждой крикнул главарь банды.

— Я убью тебя и уйду сам, — со смехом отозвался Нюх.

Это разозлило бандитов, и они ринулись вперед с удвоенной силой, заставляя Брионию и Нюха отступить в конец переулка, где наша пара оказалась загнанной в ловушку-тупик. Один из преследовавших их негодяев упал — Нюх ранил его в плечо, — но оставалось еще семь или восемь. В ночной тишине слышалось лишь тяжелое дыхание Нюха, сопение нападавших и свист шпаги.

— Тут-то вам и конец, — прорычал главарь банды — мрачный хорек. — Уж я тебе сейчас задам, ласка. А твой плащ и шляпу заберу себе.

— А я хочу трость с клинком! — выкрикнул кто-то из толпы. — Она мне пригодится.

Нюх ничего не ответил — он был занят тем, что отражал, удары, сыпавшиеся на него со всех сторон. Бриония схватила какую-то доску и отбивалась ею от злобного субъекта с дубиной. Однако перевес был явно на стороне нападавших, и отчаянное сопротивление не могло оказаться долгим.

Но внезапно в тылу у бандитов обнаружилось какое-то движение. Нюх услышал звук ударов и воинственные крики:

— Получи, проклятый негодяй!

— Оу! Ауу-й, больно!

Кто-то напал на бандитов сзади. Нюх и Бриония усилили натиск. Бандиты опешили — такого поворота событий они никак не ожидали. Теперь они не знали, с кем сражаться — с теми, кто перед ними, или с теми, кто напал с тыла. Они привыкли к лежим победам, когда численное превосходство было на их стороне, а жертвы оказывались безобидными путешественниками. А сейчас, когда им пришлось драться не вдесятером против одного, а сразу с несколькими противниками, мерзавцы кинулись врассыпную. Впрочем, никому из них не удалось уйти с поля битвы целым и невредимым — каждый заработал по меньшей мере хороший удар дубинкой от нежданных спасителей Нюха и Брионии.

Словом, незадачливые грабители сбежали, как будто растворившись в тумане. Похоже, один из них, помчавшись как угорелый, тут же свалился в реку — до ласок донесся всплеск и вопль. А перед Брионией и Нюхом стояли две ласки, у одного в лапе была дубинка сторожа, а второй держал лесенку фонарщика.

— Благодарю вас, — сказал Нюх. — Ваша помощь пришлась как нельзя более кстати. Спасибо.

— Да не за что, — отозвался фонарщик. — Мы с Плаксой проходили мимо и услышали крики — ну как тут не помочь. Мы с Плаксой — старые друзья. Наши прапрапрапрадеды тоже были друзьями, так что дружба у нас передается из поколения в поколение. Когда Поднебесным правил принц Недоум, наши предки были разбойниками в шайке знаменитого Серебряка. А вообще-то Плакса — ночной стражник, а я — фонарщик. И звать меня Грязнуля.

Плакса, утомленный монологом своего друга, возвел глаза к небу, но все-таки кивнул, подтверждая сказанное.

— Подождите-ка, — воскликнул Нюх. — А вам известно, как звали ваших предков, которые были в шайке Серебряка?

— Конечно, — ответил опять фонарщик. — Их звали Живучий и Замухрыш. Только вам-то зачем это?

— Но Серебряк — мой прадед. Меня зовут Остронюх Серебряк. А это — Бриония. Кстати говоря, ее предки тоже были из той же компании. Мы и встретились-то в городской библиотеке, где оба составляли свои родословные. Вы просто представить себе не можете, как мы удивились, когда оказалось, что мы заказали одни и те же книги.

Все несколько растерянно уставились друг на друга.

— Мне казалось, что вы — лорд, — несколько недоверчиво произнес Плакса.

— Был, — ответил Нюх, — но я отказался от титула и довольствуюсь званием почетного гражданина. Я чувствовал себя не в своей тарелке, когда речь шла обо всех этих дворянских делах. Лордам все приходится постоянно играть на публику. А я ненавижу церемонии, парадные одежды и все такое. Для меня это не подходит — слишком уж скучно. Вот я и занялся другим делом.

— И каким же? — спросил Грязнуля.

— Разгадыванием загадок, расследованием тайн, — выдохнула Бриония с таким видом, словно расследованием тайн занимаются избранные, те, чье предназначение на земле не имеет ничего общего со всеми прочими.

— Расследование тайн, — пробормотал Грязнуля почти тем же тоном, что и Бриония. — Да, это можно назвать настоящим делом, верно, Плакса?

— Да, и это поинтереснее, чем зажигать фонари или патрулировать ночные улицы.

— О, нужны и фонарщики, и сторожа, — отозвался Нюх. — Мне… Мне просто повезло, что у меня есть немного денег и времени, чтобы заниматься тем, что мне интересно. Но и ваша работа очень важна. У вас есть право гордиться собой.

— Ну, мы и гордимся, правда, Плакса?

— Конечно. Но я бы не возражал, если бы обладал титулом и приличным состоянием.

— А как вы насчет того, чтобы посидеть и выпить по кружечке медовой росы? — предложил Нюх. — Вам позволяется пить во время дежурства?

— Хо, да, — с готовностью поддержал эту идею Грязнуля и почесал за ухом. — Определенно.

Плакса с сомнением посмотрел на друга, но не сказал ничего. Нюх расценил молчание как знак согласия.

И вот все вчетвером они направились на поиск подходящего заведения. Через некоторое время в тумане стали видны огни и Грязнуля, который, похоже, знал окрестности лучше других, решительно сказал, что «Лапы хорька» ничем не хуже остальных трактиров, а путь к нему самый короткий.

В таверне, где они вскоре оказались, веселились куницы-матросы, отпущенные в увольнение. Большинство из них уже напилось до такой степени, что медовая роса лилась из кружек не рот, а на пол. Те же, что были еще относительно трезвы, хохотали над россказнями собутыльников и покрикивали на хозяина, чтобы тот не забывал освежать им медовую росу в кружках.

В воздухе висели клубы табачного дыма, из угла доносились звуки механического пианино. Некоторые посетители играли в кости. То и дело раздавались радостные вопли тех, кто выигрывал, и страдальческие вопли того, кто проиграл.

Гости не без труда нашли свободный столик и уселись, а Грязнуля отправился за медовой росой. Подойдя к стойке, он обнаружил там паровую машину, разливающую напитки.

Грязнуля незамедлительно протянул лапу, но тут медная труба-рупор повернулась, едва не заехав ему в лоб, и откуда-то из клубов пара чей-то голос проскрипел:

— Заказывайте! Говорите четко и прямо в трубу!

— Э-э, четыре кружки медовой росы, в одну положить ложку сахара. — Он повернулся к хорьку, который сидел у стойки, положив на нее локти, и доверительно сообщил ему: — Это для меня. Я ужасный сластена. — В предвкушении Грязнуля даже облизнулся.

Хорек покосился на него и промолчал.

Из машины вылетел поднос с четырьмя чистыми кружками, механическая лапа парового бармена небрежно метнула поднос на стойку. Поднос жалобно задребезжал, но, как ни странно, ни одна из кружек не разбилась. Затем механическая лапа выпустила очередную струю пара, которая зашипела, словно змея, и поднос мигом оказался под краном, куда только что пытался дотянуться Грязнуля. Из крана густой струей забила пенная жидкость, она наполнила кружки до самых краев, а затем из другого крана в одну из них был насыпан сахар. Наконец поднос со всеми четырьмя кружками оказался перед Грязнулей. Впрочем, механическая лапа удерживала его на известном расстоянии до тех пор, пока ласка не выложил на стойку восемь монет, врученных ему Нюхом. Другая лапа стремительно сгребла монеты и отправила их в нутро автомата, где они весело зазвенели, когда механизм пересчитывал их. Только после этого Грязнуля получил свои кружки.

— Надо что-то делать с этой дурацкой борьбой механических и паровых механизмов, — недовольно заявил он своим сотоварищам. — Ну да ладно. Итак, за нас! За крепкий коготь и острый глаз!

Он сделал глоток и облизнулся — с его усов хлопьями свисала сладкая до приторности пена.

— Еще раз спасибо вам обоим, — повторил Нюх. — Вы буквально спасли нас.

— Да у вас самих неплохо это получалось…

Грязнуля замер на полуслове — над столом нависла чья-то тень. Ласка поднял глаза. Возле их стола стоял недовольный горностай в глухо застегнутом мундире. Гербовые пуговицы нестерпимо блестели даже в таком дыму, какой висел в таверне. Нюх тотчас узнал горностая, ведь оба они были завсегдатаями одного и того же клуба.

— Да никак это Однолюб Врун, шеф нашей доблестной полиции собственной персоной, — пробормотал Нюх. — Не особо рад видеть вас.

Горностай фыркнул. Плакса подавился медовой росой, но не решался кашлянуть. Казалось, он пытается сделаться как можно меньше и незаметнее. Грязнуля мрачно взглянул на начальство.

— По-моему, — грозно начал Врун, — сторож должен ходить ночью по улицам и следить за порядком. — Он обращался к Плаксе, который сейчас явно готов был провалиться сквозь пол — только бы оказаться подальше от Вруна.

— Он честно исполнял свои обязанности до того, как я пригласил его зайти сюда и пропустить по кружечке, — вмешался Нюх. — Так что это моя вина, уверяю вас.

— Я говорю не с вами, джер Серебряк, — отозвался шеф, — а с одним из моих бывших подчиненных.

— Бывших? — дрожащим голосом воскликнул Плакса. — О нет, только не это!

— Да-да. И ты тоже, фонарщик. Ты что, уже зажег фонари на своем участке?

— Да, зажег, — ответил Грязнуля, наклоняясь вперед. — Но если вы собираетесь уволить Плаксу, то и я ухожу вместе с ним. Лучше мы будем работать на Остронюха Серебряка, чей прадед в свое время задал жару твоему прадеду, горностай. И я удивляюсь, как ты не трепещешь от кончиков усов до пяток, когда стоишь перед нами, потомками шайки разбойников из Леса Полумесяца. Странно, что ты не бежишь отсюда с криками ужаса. Я бы на твоем месте поступил именно так.

— Серебряк из Леса Полумесяца? Тот негодяй и мерзавец, которого принц Недоум повесил на своем любимом дубе? — фыркнул Врун.

— Нет, — тихо ответила Бриония. — Это вашего предка повесили вверх лапами на зубчатой стене за то, что он не справился со своей работой.

Врун метнул на Брионию взгляд, от которого его подчиненные затрепетали бы, но она лишь пожала плечами и отпила глоток.

Шеф полиции вытащил из-за пояса черный жезл и ударил им по столу.

— Я не собираюсь выслушивать от вас всякие дерзости, слышите, вы! Заткнитесь, не то я упеку вас за решетку!

Затем он обвел взглядом таверну и неожиданно вскочил на стойку, так что теперь все, кто находился в баре, оказались гораздо ниже его. Врун знал несколько таких психологических трюков — если вы смотрите на кого-то снизу, то невольно ощущаете себя маленьким и слабым.

— А теперь слушайте меня внимательно… — гаркнул он.

В эту секунду автомат решил, что появился новый клиент и радостно взметнул лапу с подносом. Удар пришелся Вруну прямо в продолжение спины, и удар этот был такой силы, что злополучный шеф полиции пролетел через весь зал и приземлился у самого входа, свалив по дороге три столика с напитками, стаканчиками для игры в кости и уже сделанными ставками. Мгновение спустя в таверне начался настоящий бунт — пьяные матросы орали и махали кулаками.

Прошло несколько минут, и уже весь порт превратился в сплошную кучу-малу. Несколько драчунов попадало в реку. Портовая полиция послала за подмогой, чтобы усмирить бунт, причиной которого стал их собственный начальник. А сам Однолюб Врун затерялся где-то в этой сутолоке, его черный жезл остался валяться под столом вместе с разбитыми тарелками, кружками и подносами. Там-то утром его и нашел хорек, который ликвидировал следы погрома, учиненного в таверне.

В самом начале матросского мятежа многоопытный Грязнуля через служебный выход вывел ласок на улицу. Там Нюх снова поблагодарил своих спасителей и сказал, что если им действительно нужна работа, то он готов платить им по три гинеи в неделю.

— О, мы с удовольствием примем ваше предложение, — ответил Плакса.

— Еще бы! — выкрикнул Грязнуля, он боялся, что в шуме Нюх не услышит его. — Почтем за честь.

Разделившись на пары, наши друзья отправились по домам. Начался дождь, но стука капель по мостовым никто не слышал — все прочие звуки перекрывал гул, доносившийся из порта. Впрочем, вскоре восстание перекинулось и на другие районы. Честно говоря, таких массовых беспорядков в городе не было уже давно. С ними можно было бы сравнить, пожалуй, только восстание, случившееся почти век назад, когда Гордон Вильям Абрахам Джозеф Врун приказал снести несколько домов, чтобы на этом месте соорудить новый эшафот.

4

— Врун, — с досадой сказал мэр, его белоснежная грудь гневно вздымалась под богатым костюмом, — ты ухитрился вызвать бунт лишь одним своим присутствием. Все было мирно и спокойно, пока не появился ты. И как только ты вошел, одни мирные и добропорядочные граждане принялись тузить других столь же мирных и добропорядочных граждан. Повсюду начали летать скамьи, столы и прочая мебель. И как тебе это удалось, идиот несчастный?

Шеф полиции выдавил дрожащую улыбку. Он не желал объяснять, что эти «мирные и добропорядочные граждане» в большинстве своем бузотеры, отъявленные мерзавцы и даже убийцы, по которым давно веревка плачет и которые прохлаждались в таверне, пользуясь тем, что их пока еще не поймали. Впрочем, не имело ни малейшего смысла говорить об этом мэру. Истминстерский дворец находился как раз прямо напротив того места, где началась драка, и королева Крошка послала мэру Недоуму жалобу, что ее августейший сон оказался потревожен.

А поскольку мнение королевы хотя бы косвенно могло повлиять на мнения избирателей, то нет нужды говорить о том, что мэр был в ярости.

Разговор происходил в большом зале городской ратуши. Мэр давал бал, и сейчас туда прибывали гости. В большинстве, разумеется, это были горностаи, но попадались среди них и ласки, и хорьки, и куницы. Пришли даже три-четыре норки — эмигранты во втором поколении. Мэр умело скрывал свои истинные чувства и мило раскланивался с ними, но на самом деле и в грош их, животных второго сорта, не ставил.

Мэр преумножал свои богатства всевозможными способами. Он владел множеством фабрик и предприятий. На них трудились ласки, но прибыль, разумеется, получал мэр. Так было всегда: горностаи правили, а ласки работали. Нищие ласки приходили на эти фабрики, чтобы не умереть с голоду, — ведь иначе добыть себе пропитание было невозможно.

— Прошу прощения, — сказал Врун, — но в том, что произошло, действительно нет моей вины. Это все мерзкий Серебряк. Неужели никак нельзя отправить его за решетку?

В это мгновение додо, стоявший у двери и исполнявший обязанности мажордома, стукнул жезлом об пол и объявил:

— Его честь Остронюх Серебряк и джисс Бриония Живорез, д. в. н.

Мэр нахмурился и посмотрел на вновь прибывших сузившимися от гнева глазами.

— Вот, легок на помине, — пробормотал он. — А что еще за «дэвээн»? Тарабарщина какая-то!

— Что-то связанное с ветеринарией, — ответил Врун, который знал больше, чем его хозяин. — Доктор ветеринарных наук, полагаю. Она обстригает когти тем, у кого они вырастают слишком длинными.

В тот же миг Звенящий Роджер — городские часы на башне, высившейся на берегу реки Бронн, как часовой, пробили восемь. Все замолчали — башня находилась всего в двух кварталах от ратуши, и от звона часов все здание сотрясалось — слышать собеседника было невозможно. Когда часы отзвенели, прерванные разговоры возобновились. Остронюх Серебряк холодно поклонился мэру и отправился в противоположный угол зала переговорить с каким-то хорьком. Мэр Недоум проследил за ним взглядом.

— Вот мерзавец, — пробормотал он.

Додо объявил о приходе новых гостей:

— Джо Уль. Эдди Сон.

— Вот забавно, Врун, — констатировал мэр, глядя на дверь. — Соперники прибыли одновременно. Им сказали «в восемь часов», и вот они оба тут с восьмым ударом часов. Все ученые такие. Зануды, правильные до тошноты.

В зал вошли оба изобретателя — ласка и горностай, демонстративно не замечая друг друга. Мэр Недоум весьма существенно повысил свой личный бюджет благодаря их вражде. Полученные от них деньги он хранил в подвале своего особняка.

— А, Уль и Сон! Рад видеть вас обоих! — воскликнул он, направляясь к изобретателям, чтобы пожать им лапы. — И даже приехали вместе! Подумать только, настоящие друзья несмотря на соперничество. Как отрадно видеть такие отношения в нашем несовершенном мире, полном вражды и зависти! Прошу вас, угощайтесь. Я бы посоветовал вам отведать коктейль «персиковая роса». Принцесса сделала его сама. Моя сестра — настоящее сокровище…

Изобретатели довольно радушно пожали лапу Толстопузу, но друг друга проигнорировали. Только ради того, чтобы не нарушать приличий, они удостоили друг друга едва заметными кивками. В углу зала стоял паровой официант, и когда он предлагал гостям лакомые кусочки, из механизма со свистом вырывался пар. В противоположном углу напитки разливала механическая официантка, внутри ее корпуса то и дело раздавались щелчки и скрип пружин. Что и говорить, мэр Недоум с успехом пользовался изобретениями обоих соперников. В настоящий же момент он начал строить огромную машину, которая будет обогревать город зимой. И, как всегда, над этой задачей работали сразу оба изобретателя.

Планировалось провести обогревающие трубы под улицами, может быть даже по канализации, и тепла должно было хватить, чтобы растопить снег на улицах и сосульки на карнизах. Мэр не хотел проводить этот проект через городской совет, он мечтал о собственном проекте, который позволил бы ему лично торговать теплом. Поэтому он решил, что построить машину надо втайне, так, чтобы о ней никто не знал, и деньгами на постройку этой машины должны стать взятки и пожертвования на благотворительные цели, которые оседали в глубоких карманах мэра.

К слову сказать, Недоум ненавидел холод столь же страстно, как любил деньги. Его предки тоже не переносили холодных ветров и снега. Начало этому положил принц Недоум, живший в полулегендарные времена. Он круглый год носил пушистую белую шубку. Ему казалось, что это придает ему значительность и подлинно королевское величие. Нелюбовь к холоду и привычка даже летом носить белоснежную шубу (обычно в теплое время года горностаи становятся коричневыми) передались и его потомкам.

Мэр фыркнул и передернул плечами. Ему вдруг показалось, что над ним навис какой-то мрачный призрак. Впрочем, нет, это была всего лишь тень — тень ласки, приближавшегося к мэру. Мгновение спустя Толстопуз обнаружил, что возле него стоит Остронюх Серебряк. «Когда-нибудь, — мрачно подумал мэр, — я обязательно найду причину и прикажу привязать этого мерзавца к камню Сумасшедшей Ласки посреди реки Брони, а там уж прилив сделает свое дело и избавит всех нас от этого невозможного создания».

— Очевидно, мэр, вы раздумываете о сооружении гигантской машины по отоплению города зимой…

— Где ты такое услышал, джер Надоеда? И зачем суешься не в свое дело? — прошипел мэр Недоум, быстро оглянувшись по сторонам, чтобы проверить, не услышал ли кто-нибудь сказанное лаской. — Это неправда. Совершеннейшая неправда.

Но Нюх не обратил на слова мэра никакого внимания.

— А вам не кажется, что разумнее потратить деньги на то, чтобы открыть бесплатные кухни для бедных и раздать им теплую одежду и одеяла?

— Если станет тепло, то шубы и одеяла им не понадобятся, верно?

— Но они мерзнут и голодают сейчас. Кроме того, даже если машина в конце концов и появится, механизмы имеют обыкновение ломаться. И если все будут полагаться только на вашу тепловую машину, а она сломается, то пострадают очень многие. Я не говорю, что это плохая идея, но тщательно ли вы все обдумали? И кстати, мой кузен Баламут собирается все тут взорвать.

Мэр Недоум уже собирался односторонне прекратить неприятный разговор, но, услышав последние слова, резко повернулся к ласке:

— Что? Кто?

— Баламут. Говорят, что он снова заложил где-то бомбу.

— Врун! — взревел мэр. Услышав этот вопль, все присутствующие повернулись к нему. Затем мэр Недоум уставился на Нюха и яростно прошипел: — Ты что, не в состоянии урезонить своего полоумного братца?

— Вообще-то нет. Но я приложу все усилия, чтобы найти его и его взрывоопасные подарки.

Шеф полиции встал рядом с мэром, но прежде чем выяснять причину переполоха, одарил ласку таким взглядом, каким можно убить на месте и барсука.

— Вы меня звали, мэр? — вопросил он.

— Бомбы, — рявкнул тот. — По всему городу разбросаны бомбы. Найди их. И найди этого негодяя и мерзавца Баламута, а потом швырни его в реку. Я не желаю, чтобы он оставался в живых после всего, что учинил. Не хочу даже тратить муниципальную веревку на него.

— А это законно? — поинтересовался Нюх.

— А какое это имеет значение! — прорычал Врун. — Все вы бандиты и разбойники с незапамятных времен. Пора избавиться хоть от кого-нибудь из вас!

Что еще хотел сказать по поводу ненавистных ласок шеф Врун, осталось неизвестным, потому что в это мгновение додо открыл дверь и впустил в зал вереницу молодых ласок. Эти жалкие создания с головы до пят были вымазаны сажей. Выпучив глаза, они испуганно оглядывались по сторонам и нервно облизывали губы. Они прошмыгнули в зал и собрались возле сестры мэра Сибил, которая пыталась отодвинуться подальше, чтобы не испачкать свой прекрасный белоснежный мех в саже, хлопьями падающей с несчастных созданий.

— Ага, — воскликнул Толстопуз, поспешив к ним, — вот и те, кому нужна наша помощь. Именно для этих крохотных несчастных ласок мы и проводим сегодня благотворительный вечер. Эти малютки день и ночь лазают по трубам и чистят их от сажи — совершенно необходимая работа, должен отметить — ведь все мы каждый день топим камины и печи. Пожары, причиной которых становится загоревшаяся сажа, — воистину бич нашего города, а эти малютки чистят трубы, собирая сажу на свои шкурки. И только благодаря этим живым щеткам все мы еще не сгорели дотла!

— Интересно, каким образом вы собираетесь потратить на них деньги, которые будут собраны? — выкрикнула Бриония.

— Ну, — наигранно сердечным голосом отозвался мэр, — мы собираемся построить лазарет для этих бедняжек. Там они смогут прочищать свои легкие.

— Неужели? — не успокаивалась Бриония. — А не проще ли прекратить практику использования живых существ для прочистки труб? Ведь они порой застревают и задыхаются в дымоходах или падают с крыш. Иногда хозяева забывают о том, что в трубе ласка, и зажигают огонь…

— Да-да, но несчастные случаи всегда происходят, с этим уж ничего не поделаешь. Все равно нужно прочищать трубы, иначе пожаров будет значительно больше, верно? А тогда многие горностаи — ну и ласки, само собой разумеется, — погибнут страшной смертью. Нет, что ни говорите, а трубочисты совершенно необходимы. Ну а сейчас наши маленькие друзья собираются немного развлечь нас, не так ли?

Маленькие ласки испуганно закивали.

— И что же вы собираетесь показать? — спросила Сибил.

— Петь, — пискнул один из них. — Мы будем петь. Мы — хор.

— Хор? — Врун покачал, головой и, повернувшись к Толстопузу, спросил: — Не слишком ли сильно сказано? И что, кстати говоря, случилось с прежней труппой акробатов? Мне очень нравилось, когда они строили пирамиды, цепляясь друг за друга лапами и хвостами. Это было так забавно. Но хор… Не знаю, не знаю…

— Ладно, — пробормотал мэр. — Ты же знаешь Сибил, это ее затея.

И маленький хор запел. Они пели о том, как на землю ложится снег, а с крыш свисают сверкающие сосульки, они пели, как красива зима, но уж больно мороз щиплет нос. И как было бы здорово — пели ласки, — если бы под городом была большая сковорода-грелка, которая растопила бы снег и лед.

— Отлично, Сибил, — пробормотал мэр. — Превосходная реклама.

Когда певцы закончили, были вызваны ласки-акробаты. Малыши старались изо всех сил, они бегали, прыгали, перескакивали друг через друга. Под конец они построили большую пирамиду, цепляясь друг за друга когтями и хвостами; ласка, который оказался на самом верху, касался головой огромной люстры, висящей посреди зала. Потом кто-то — Бриония подумала, что это наверняка был Врун, — швырнул в ласок, которые стояли внизу и держали на себе всех остальных, огромный торт, и башня рассыпалась как карточный домик — ласки разлетелись по всему залу.

К счастью, никто серьезно не пострадал — никто, если иметь в виду гостей. Пара малышей сломала лапы, но, как объявил мэр, это обычный итог благотворительного вечера, так бывает каждый год.

— А если бы в городе существовал лазарет для ласок, — с усмешкой сообщил мэр, — то они могли бы пойти туда и подлечить сломанные кости. Так или иначе, но представление было великолепным.

«Правда, пение оказалось несколько непривычным элементом концерта, — подумал он, — но, в конце концов, гости терпимо относятся к подобным инновациям. Ласки-трубочисты старались изо всех сил, а это главное».

— Давайте поаплодируем нашим малышам, — воскликнул Врун, первым принимаясь хлопать в ладоши. — Пускай они слышат, как нам понравилось их выступление.

Гости вежливо похлопали, а затем вернулись к своим важным разговорам, не обращая внимания на покидающих зал маленьких ласок.

— Это отвратительно! — возмущенно прошипела Бриония на ухо Нюху. — Нежели ничего нельзя сделать с этой троицей?

Она имела в виду Вруна, Недоума и Сибил.

Нюх поджал губы:

— Пока королева Крошка согласна с тем, что Недоум является мэром нашей части города, ничего не изменится. Пойдем, пора домой. Я хочу поговорить с тобой о нашем деле. И, кроме того, нужно попытаться найти моего кузена с его бомбой. Иначе будут большие неприятности.

5

На следующий день после благотворительного бала Нюх снова отправился в порт, чтобы задать несколько вопросов капитану корабля, который привез к берегам Поднебесного принца леммингов. Добравшись до порта, он обнаружил, что там царит страшный беспорядок — повсюду валяются разбитые бутылки, проломленные бочки и кучи мусора. Словом, бунтовщики потрудились на славу. Дома зияли пустыми дверными и оконными проемами, и целая армия животных наводила порядок — они чистили, подметали и чинили то, что еще можно было починить. Нюх подумал, что добрая половина тех ласок, куниц и горностаев, которые сейчас занимались уборкой, накануне принимала активнейшее участие в погроме.

Стоял ясный зимний день, на небе светило солнце и проплывали белые облака. С реки дул довольно сильный ветер, и Нюх с удовольствием подставил ему мордочку. Он уже давно понял, что самое лучшее время — это утро, именно утром голова работает лучше всего.

Найти корабль не составило особого труда. Прогуливаясь по набережной, Нюх положился на свое чутье, и вскоре его нос уловил капустный запах. Отважный детектив пошел на него, и вот он оказался на берегу возле складов, прямо напротив которых стоял корабль со спущенными на берег сходнями.

Разумеется, ласка поднялся по трапу. На капитанском мостике стоял куница и командовал погрузкой — в трюм заносили вязанки хвороста для острова, на котором деревья не росли. Нюх подошел к капитану и рассказал ему все, что знал об этой странной истории. Выслушав посетителя, капитан кивнул.

— Да, у нас был такой пассажир, — сказал капитан. — Лемминг с острова Статтленд. С первого взгляда было ясно, что это аристократ. Но я беру с пассажиров деньги и не задаю им лишних вопросов. Не мое дело — соваться в чужие дела и расспрашивать, почему кому-то взбрело в голову перебираться с места на место.

— Что случилось, когда вы прибыли в порт?

— Он очень быстро сошел на берег. Прямо не мог дождаться, пока спустят сходни, и спрыгнул на берег с палубы с чемоданом в лапе. Там его кто-то уже ждал. Я не знаю, кто это был, потому что встречающий так и не вылез из экипажа.

— Там был экипаж?

— Ну да, запряженный шестеркой мышей. Щегольская коляска с пружинными рессорами. На дверце какой-то герб. Ну, по крайней мере, мне показалось, что это герб.

— Герб? — заинтересовался Нюх. — А что на нем было изображено?

— Не знаю. Экипаж был весь забрызган грязью. Мне кажется даже, что его замазали специально, чтобы никто не понял, что там нарисовано. Но в тот день шел сильный дождь и грязь немного смыло. Экипаж поехал в сторону фруктового рынка, так что мой вам совет — поспрашивайте там. Наверняка кто-нибудь заметил эту карету — она неслась словно на пожар. Можно подумать, что за ней кто-то гнался.

Нюх поблагодарил капитана и отправился на фруктовый рынок, который располагался рядом с портом. Там продавались всевозможные экзотические фрукты, только что выгруженные с кораблей. Не доходя до рынка, ласка заметил толпу зевак. Оказалось, что это боксерский поединок, и толпа выкриками поддерживала бойцов. Нюх хотел было уже пройти мимо, как вдруг заметил, что один из боксеров — его знакомый. Это был Грязнуля — бывший фонарщик. Нюх протиснулся сквозь толпу и встал в первом ряду.

С лаской дрался здоровенный хорек с разорванным ухом. Он, оскалив зубы, наносил удар за ударом. Впрочем, ни один из этих ударов не достигал цели — гибкий ласка проворно уворачивался от противника. Как видно, хорек далеко не в первый раз участвовал в уличных боях — об этом свидетельствовали многочисленные шрамы на его шкуре. Кроме того, хотя он был намного крупнее соперника, двигался он на удивление быстро. Однако на его белой груди уже были следы крови. А сам он никак не мог достать противника: Грязнуля был слишком проворным и гибким. Ласка двигался как кобра — он то отскакивал назад, то наклонялся в сторону, то пригибался к земле, — и ни разу хорек не дотронулся до него.

— Ну дай ему хорошенько! — выкрикнул из толпы какой-то горностай. — Я поставил на тебя, ласка!

— Давай! — поддержал его ласка-докер. — Я тоже сделал ставку на тебя. Почему ты с ним не покончишь?

Но Грязнуля, казалось, вовсе не собирался нокаутировать противника. Похоже, его вполне устраивало то, что он уклоняется от ударов хорька. Через пару минут Нюх разгадал тактику Грязнули. Хорек уже начал уставать. Кроме того, он стал злиться, поскольку не мог понять, почему никак не может достать ласку. Никогда прежде не бывало, чтобы кому-то удалось уйти от его мощных ударов. Хорек ясно видел цель — белую отметину на груди ласки, но в то мгновение, когда он наносил удар, она куда-то исчезала, а враг появлялся в совершенно другом месте.

— Ну же, ударь меня хоть разок! — крикнул Грязнуля. — Мне говорили, что ты лучший боксер в порту. Что-то я этого не вижу. Похоже, ты не сумеешь попасть даже в дверь, если не будешь придерживать ее другой лапой! Я разочаровался в тебе. Мне говорили, что ты живая легенда, никогда не промахиваешься, можешь уложить любого врага с одного удара и что после поединка с тобой еще никто не ушел на своих лапах! Но теперь вижу, что все эти россказни выеденного яйца не стоят. В следующий раз я и связываться не стану с такими слабаками!

Эти слова вконец разозлили хорька, который на самом деле имел репутацию непобедимого боксера. Он удвоил усилия, его лапы так и мелькали в воздухе. «Бац! Бац! Бац!» — твердил он, нанося удары и каждый раз ожидая услышать, как его противник падает и остается лежать на земле. Однако каждый раз вместо «бац» слышалось «вззы» — его удары по-прежнему не достигали цели. Ни один из них. Со стороны казалось, что соперники танцуют, — такими слаженными и красивыми были их движения. Грязнуля был везде одновременно и в то же время — нигде, его невозможно было достать. Ласка метался как молния, и никто не сумел бы предугадать, где он окажется в следующую секунду, в какую сторону изогнется и как сумеет избежать очередного удара.

Наконец хорек, издав стон, рухнул наземь. Его грудь судорожно вздымалась, глаза слепо уставились в небо — он не мог даже удержаться на лапах, не мог встать, не говоря уже о том, чтобы продолжить бой. Грязнуля спокойно проскользнул мимо поверженного противника и подошел к рефери, чтобы получить заработанные деньги.

— Это нечестный бой, — пробормотал хорек, который потерял деньги, поставив их на соплеменника. — Чтобы победить, ты должен был свалить своего врага точным ударом!

— В правилах об этом ничего не сказано, дружище, — отозвался Грязнуля, быстренько выхватывая из лап рефери кошелек, потому что тот уже заколебался — стоит ли отдавать приз победителю. — Никто не говорил, что я непременно должен был уложить его, колотя куда попало. Вот вы приведите того, кто умеет драться, и тогда я соглашусь обменяться с ним парой ударов. Но у этого парня в голове ветер гуляет, и драться он совершенно не умеет. Разве я в этом виноват?

Кто-то еще поворчал, но продолжать спор не стали. Конечно, Грязнуля не нанес противнику ни одного удара, но никто не мог сказать, что этим он нарушил правила боя.

Друзья помогли поверженному хорьку подняться и увели его. Похоже, все они поставили на него и потеряли деньги. Нюх шагнул вперед и похлопал по плечу Грязнулю, который пересчитывал деньги. Увидев Нюха, он прищелкнул зубами — эквивалент человеческой улыбки.

— Отлично проделано, — одобрительно сказал Серебряк. — Превосходное представление.

— Вы ставили на меня?

— Нет-нет, — отозвался тот. — Я никогда не делаю ставок. Но я просто восхищен твоим умением уклоняться от ударов. — Потом он указал тростью на хорька, которого уводили с площади. — Скажи, а откуда у него на груди кровь?

Грязнуля усмехнулся:

— Он так фыркал, что у него кровь пошла носом.

— Значит, ты его так ни разу и не задел?

— Даже когтем до него не дотронулся.

— Но почему? И вообще, зачем ты стал драться?

— Э-э, понимаете ли… — Казалось, Грязнуля не знал, стоит ли продолжать, но Нюх и сам уже знал ответ на свой вопрос.

— Это потому, что ты потерял работу, верно? Слушай, мое предложение остается в силе. Вы с Плаксой здорово помогли бы мне в расследованиях. Так что это — не пустые слова.

— Я понимаю, но… Но все это — слишком похоже на милостыню. Ведь нам не придется ничего делать.

— Придется, друг мой, да еще как. — Нюх чувствовал, что должен рассказать Грязнуле, чем тому придется заниматься. — Кроме того, мне нужен слуга. Ты не хочешь пойти ко мне в услужение? В конце концов, это вполне нормальная работа. В этом случае я буду тебе доплачивать еще гинею.

— Вы делаете это только из нелюбви к Вруну.

— Вовсе нет. Я действительно искал себе кого-нибудь подходящего. Дело в том, что мне приходится сталкиваться со сложными делами и далеко не каждый в состоянии мне помочь. Детективам приходится много думать, чтобы распутать то или иное дело. Поэтому мне нужен кто-то, кто будет напоминать мне о том, чтобы я захватил зонтик, когда идет дождь, и тому подобные вещи. У джисс Хлопотуши в мансарде есть свободная комната, и я уверен, что она не будет возражать, если ты превратишь ее в свою спальню. Ну, что скажешь?

— Почему бы и нет? — воскликнул Грязнуля. — Я могу быть и вашим телохранителем. На тот случай, если кто-нибудь нападет на вас во время расследования.

— И что же, ты будешь толкать меня во все стороны, чтобы я избежал ударов?

Оба весело рассмеялись.

И они двинулись по улице. Нюх на ходу изложил Грязнуле суть текущего дела. Грязнуля с энтузиазмом вызвался помочь опрашивать продавцов фруктов на рынке. Прошло совсем немного времени, и Грязнуля нашел хорька, который мог кое-что рассказать, по крайней мере тогда, когда в лапе у него окажется монетка. Нюх вручил ему полкроны и попросил рассказать все, что Хорьку известно.

— Я видел, как по рынку промчался экипаж. Он несся так, словно у его пассажиров было срочное дело. — Свидетель помолчал немного, задумчиво покусал нижнюю губу и прикрыл глаза. — На дверце экипажа было что-то вроде крокетных бит. Да, точно, это было похоже на скрещенные биты. Вот и все, что я могу вам рассказать.

— Не очень-то много за два шиллинга и шесть пенсов, — недовольно фыркнул Грязнуля. Но Нюха такая информация вполне устроила.

Они пошли дальше, и он спросил своего нового помощника, успел ли тот позавтракать.

— Нет еще, — ответил Грязнуля. — Но я могу вас угостить на выигранные деньги…

— Ни в коем случае. Пойдем, и я сам тебя угощу. Поскольку мои предки были дворянами, я остался членом Дворянского клуба. Обычно я туда не заглядываю — все там такие надутые и чванливые, — но сейчас я бы не прочь взглянуть на герб, который украшает холл. Хозяином клуба является выдра Щеголь. Как мне говорили, он происходит из семьи потомственных портных, но предпочел возиться с травами и специями, а не с тканями и кружевами.

— Я только обещал Плаксе, что встречусь с ним у реки…

— Его мы тоже захватим с собой. Грешно не попробовать блюда, приготовленные самим Щеголем.

Некоторое время спустя они уже втроем шагали по набережной по направлению к клубу. Когда они вошли, большинство горностаев недовольно поморщились, увидев двух ласок из простонародья. Врун, который сидел в уютном кресле и мирно читал утреннюю газету, едва не упал в обморок. Мэра Толстопуза, который усердно поедал завтрак, чуть не хватил удар. Члены клуба тут же призвали управляющего-выдру, и на беднягу посыпались жалобы.

Однако Щеголь спокойно сказал:

— Джер Серебряк пригласил сюда обоих, а значит, он гарантирует их приличное поведение. Я не могу выставить гостя до тех пор, пока он не нарушил клубные правила. Так что извините, господа…

Горностаи, недовольно ворча, вернулись на свои места. Что и говорить, в клубе считалось дурным тоном вмешиваться в чужую жизнь, поэтому все снова расселись и принялись делать вид, что не замечают чужаков. Горностаи отгородились газетами, спрятав за листами бумаги свое недовольство.

— Что делается… — пробормотал один из них соседу. — В следующий раз сюда приведут дам.

— Ну уж нет, — ответствовал сосед. — Только через мой труп.

6

После клуба наши друзья отправились к Нюху на Хлебную улицу, дом 7. Там Нюх попросил Брионию, чтобы она расспросила жителей площади Кейксэндл, не появлялся ли у них в последнее время какой-нибудь лемминг.

— Может, он решил поселиться где-нибудь там, — добавил Нюх.

— Хорошо, — кивнула Бриония. — А ты чем займешься?

— А мне надо серьезно подумать над угрозой Баламута, — отозвался ласка, вытаскивая из карманов записную книжку и ручку и выкладывая их на стол. — Не могу же я просто не обращать на него внимания. К тому же у нас появилось два помощника и я хочу показать им, как проводятся расследования.

— Хорошо, встретимся позже. Около полудня, годится? — спросила Бриония.

— Отлично.

Как только она ушла, Нюх переоделся. Обычно его наряд отличался элегантностью, но сейчас, похоже, он решил ничем не походить на следящего за собой состоятельного горожанина, каким его знали соседи. Он решительно натянул на себя старые брюки, поношенный жилет и видавший виды пиджак. Завершая наряд, он водрузил себе на голову грязную кепку и объявил, что готов. Вспомнив об оставленных на столе блокноте и ручке, он запихнул их в карман — на то же самое место, которое они занимали в его обычном пиджаке. Затем он достал из ящика письменного стола и положил в карман лупу прекрасного качества.

Из этого же ящика он извлек три фонаря.

— Для чего все это? — с недоумением спросил Грязнуля. — Старая одежда? Фонари? Нам, наверное, тоже надо переодеться?

— Тебе не стоит, Грязнуля.

Грязнуля усмехнулся:

— Ну что ж, до того как пойти в фонарщики, я работал мусорщиком. На свалке, кстати, можно найти самые невероятные и полезные вещи. Но к чему нам увеличительное стекло?

— Узнаешь позже.

Плакса тем временем оглядел себя с головы до пят и обидчиво спросил:

— По-твоему, я тоже одет в такое старье, как Грязнуля?

— Ну, до него тебе далеко. Однако на обложку модного журнала в такой шапке ты тоже не попадешь.

Чувство юмора у Плаксы было развито гораздо хуже, чем у Грязнули, и он сердито нахмурился:

— Куда мы собираемся? Ты так и не сказал.

— Погляди себе под ноги.

— В подвал? — снова нахмурился Плакса.

— Еще ниже, — усмехнулся Нюх.

Плакса посчитал эту игру в вопросы и ответы ниже своего достоинства и, раздраженно фыркнув, отвернулся. А вот Грязнуля широко раскрыл глаза.

— Неужели мы собираемся к центру земли? — в восторге завопил он. — Вот это да! Горностай лорд Мудрый писал об этом. В его рассказе трое отважных путешественников отправились к центру земли и нашли там странных созданий, которые жили глубоко под землей с незапамятных времен. Верно?

— Увы, — признался Нюх, которому тоже наскучила игра в вопросы и ответы, — мы спустимся только на несколько метров, не глубже. Словом, нам предстоит посетить городскую канализацию.

— Канализацию?! — в ужасе завопил Плакса, вытаращив глаза. — Но там же пауки!

Грязнуля усмехнулся и подтолкнул приятеля локтем:

— Всегда притворяется, будто трусит, хотя на самом деле только и мечтает о каких-нибудь авантюрах!

— Прекрасно! — воскликнул Нюх, подхватывая свою трость-шпагу и устремляясь к выходу. — Пойдемте!

Они вышли на улицу. К слову сказать, дрожащий Плакса шел последним, не то надеясь улизнуть, не то полагая, что его спутники одумаются и не полезут в канализацию. Вскоре они добрались до первого канализационного люка. Его отверстие было закрыто огромной чугунной крышкой, такой тяжелой, что они едва подняли ее втроем. Прохожие-горностаи посматривали на них без особого любопытства, принимая за рабочих. То и дело рядом проносились запряженные мышами экипажи.

Плакса, которому страшно не хотелось спускаться, не столько помогал, сколько мешал товарищам. Но наконец путь вниз был открыт, и Нюх первым нырнул в темный колодец и начал спускаться по узкой металлической лестнице, прикрепленной к стене. Следом за ним Грязнуля запихнул Плаксу, сопроводив толчок напутственной речью: «Прекрати дрожать и быстренько лезь!» Наконец спустился и сам Грязнуля, предварительно задвинув над головой крышку, чтобы в колодец не свалился какой-нибудь случайный прохожий.

Внизу ласки зажгли фонари. То, что увидел Плакса, никоим образом не уменьшило его страхов — на стене туннеля красовалась следующая надпись: «Добро пожаловать в королевство крыс! Скоро мы встретимся!»

— Крысы? Какие еще крысы? И они собираются встретиться с нами? Наверняка они хотят нас сожрать! Они разрежут нас на кусочки и зажарят, — горестно стонал Плакса. — По-моему, нам пора возвращаться!

Но товарищи не обращали внимания на его горестный монолог. Нюх пошел вперед по дорожке вдоль водостока, преспокойно беседуя с Грязнулей.

— Помнишь, ты говорил о лорде Мудром?

— Ну да. Он писал интересные истории.

— Нет, это предыдущий лорд Мудрый. А нынешний занимается коллекционированием. Он ездит в другие страны, чтобы собирать морские ракушки, бабочек, жуков — словом все, что только существует в природе. Таких называют натуралистами.

— Как интересно, — отозвался Грязнуля.

— Тебе все интересно, — вскипел Плакса, ему было обидно, что никто не обращает внимания на его страдания.

— Он даже собрал коллекцию совиных перьев.

— Зачем это?

— Он считает, что они очень красивы.

— Ну надо же. Кто бы мог подумать, — задумчиво пробормотал Грязнуля.

— Хватит рассуждать о совах и прочих гадостях! — раздраженно заявил Плакса.

— А мы говорим о совиных перьях, а не о совах.

— Это одно и то же! — Плакса сердито потряс фонарем, и по стенам тотчас метнулись тени. — Мы спустились сюда, бродим по темным туннелям, и неизвестно, что нас тут поджидает. Может, здесь в каждом углу сидит враг, который только и думает, как бы нас слопать. А вы болтаете о всяких гадостях! Всем известно, что крысы — ничуть не лучше сов.

— Да что ты так трусишь, — спокойно отозвался Грязнуля, и его слова эхом отразились от стен туннеля. — Никто тебя не укусит.

В это мгновение впереди показались какие-то темные фигуры с факелами в лапах. Плакса пискнул от страха, оглянулся, чтобы бежать обратно к спасительному люку, но позади тоже появились тени, они закрыли путь к отступлению, Обе группы — одна сзади, другая спереди — приближались к ласкам. Нюх стоял, спокойно держа в лапе фонарь. Грязнуля приготовился защищать своего нового друга и работодателя, а Плакса потихоньку придумывал речь о том, что он попал сюда совершенно случайно и сию же минуту готов убраться восвояси.

Когда обе группы приблизились, ласки увидели, что их окружили крысы.

Эти создания были одеты весьма необычно, если не сказать странно. На них были яркие обтягивающие панталоны с бантами на лодыжках, рубашки с кружевными манжетами и жабо. Казалось, они сошли со страниц какой-то старинной книги. Двести или триста лет назад ласки одевались примерно так же, но с тех пор одежда сильно изменилась.

— Доброго дня, благородные кавалеры, — сказал крыс, стоящий во главе этой странной компании. — Чем мы обязаны удовольствию видеть вас? Много времени утекло с тех пор, как мы в последний раз сидели за столом с вашими соплеменниками, и давно уже не получаем известий из верхнего мира. Там все меняется, но мы почти ничего не знаем об этих изменениях.

Все это звучало просто невероятно. Крысы были давними, если не сказать исконными врагами ласок и прочих наземных обитателей. Вообще-то давным-давно у крыс был свой язык — скрипучий и резкий, и его никто не понимал. Единственным исключением был Тростяник — древний колдун, который подчинил себе крыс и повел их войной на Поднебесное королевство. А здешние крысы говорили так, словно были предками самого Плакса. Их речь украшали цветистые обороты, старомодные слова, и к тому же едва ли не каждая фраза сопровождалась поклоном.

— Это не моя идея, — пробормотал Плакса. — Эти двое заставили меня прийти сюда.

Грязнуля удивленно щелкнул зубами и обратился к предводителю крыс:

— Не обращайте внимания. Это он у нас так шутит.

— Мы бы хотели поговорить с кем-нибудь из ваших предводителей, — прервал его объяснения Нюх. — Вы не могли бы проводить нас?

— С превеликим удовольствием, — отозвался крыс. — Если вы соблаговолите последовать за нами, мы покажем вам дорогу.

И крысы повели их по подземельям. В какой-то момент Плакса подумал, не стоит ли попробовать вырваться на свободу, но тут же понял, что это совершенно невозможно — со всех сторон его окружали отвратительные крысы. И наверняка они настигли бы его в два прыжка. Так что наш храбрец счел за лучшее идти следом за Грязнулей и Нюхом, по крайней мере до тех пор, пока не представится реальная возможность дать деру. Может, им и кажется, что крысы настроены дружелюбно, но он-то не даст себя убаюкать всеми этими реверансами и комплиментами. Крысы есть крысы. И ничего хорошего от них ожидать не приходится.

Однако возможности для побега ему так и не предоставили. В конце концов их привели в небольшую комнатку возле главного водостока. При взгляде на нее у Плаксы по коже пробежали мурашки. Видя его недоумение и испуг, крысы пояснили, что раньше это был склеп, который провалился в водосток.

— Наши старшины сейчас встречаются именно здесь, — сказал крыс, — подальше от главного канализационного канала. Тут, конечно, темновато и сыро, но это не страшно.

— Склеп? — Плакса внимательнее осмотрел стены и заметил то, что ускользнуло от первого взгляда, — полуразрушенные колонны, ниши и лепнину. — И вас такое не смущает?

— Бывает, — сказал крыс, приблизившись, чтобы никто больше не услышал его. — Порой я вижу тут привидения. Они бродят и стонут так, словно хотят выбраться отсюда. Одно из них — Крысиный Король — появляется по ночам. Говорят, его убил его родной брат, влив ему в ухо яд, пока тот спал. И вот теперь злодейски умерщвленный король бродит по коридорам и звенит мечом, он жаждет отомстить за свою смерть. Он все время говорит только одно: «Месть, месть, месть!»

— Три раза «месть»! — ужаснулся Плакса. — Это очень много. Надеюсь, на такое преступление его брата подвигли не три ласки?

— Никто доподлинно не знает, кто стоял за этим убийством.

Плакса приготовился к тому, что их немедленно казнят за убийство какого-то древнего короля. А то, что их и на свете-то не было, когда этого короля убили, никого волновать не будет. Крысы могут просто-напросто сказать: «Пускай и не вы, но кто-то из ваших предков. А грехи отцов падают на их детей».

— Нас убьют, — пробормотал он сам себе. — Нас убьют во имя справедливости.

— Что ты говоришь? — переспросил его крыс. — Увы, мой слух уже не тот, что прежде. Я стал хуже слышать из-за постоянного грохота повозок над головой. Видишь ли, стук колес по мостовой все время раздается в подземных ходах и мы глохнем от этого шума.

— Я сказал «справедливость», — повторил Плакса.

— Ах, это. Да, все мы хотим справедливости, совершенно верно!

А наверху шайка леммингов окружила одного из самых известных в городе художников. Он, горностай по имени Карлису, рисовал гербы на каретах, принадлежащих богатым дворянам. Едва ли не все гербы были нарисованы его кистью. Рядом с Карлису стояла Свелтлана. Она тоже узнала, что на карете, которая в неизвестном направлении увезла принца, были нарисованы крокетные биты. И она хотела знать больше.

— Сперва отрежьте ему нос, — скомандовала она одному из своих подручных, когда горностай забился в их лапах. — А потом уши.

Тут же появился острый нож. Карлису заверещал:

— Пожалуйста… пожалуйста, не трогайте меня. Пойдемте… пойдемте в мою мастерскую, и я покажу вам книги с рисунками гербов. Только, пожалуйста, не отрезайте мне нос. Будьте милосердны, джисс!

Свелтлана прищурилась. В ее глазах не было видно никаких признаков милосердия. Эти глаза казались ледяными, и, очевидно, с тем же спокойствием, с каким она приказала отрезать нос и уши несчастному горностаю, она бы перерезала ему горло собственнолапно.

— Так у тебя есть книги с рисунками? И с именами тех, кому принадлежат эти гербы?

— Да-да, — испуганно закивал Карлису. — Даже с приложением — списком рыцарей, которые получили гербы совсем недавно. После того как зачитали почетный список, все они пришли ко мне в мастерскую. И я все записываю, особенно если клиенты просят меня придумать им герб. Пойдемте. Там много бит и теннисных ракеток. Даже футбольные мячи есть. Вы можете найти там все, что вам нужно…

— Полагаю, ты понимаешь, что, если солгал, я убью тебя и брошу в реку. А там крабы тебя сожрут и даже «спасибо» тебе не скажут!

Карлису посмотрел ей в глаза и убедился, что это правда. Он понимал, что, даже если он расскажет и покажет абсолютно все, никто не может поручиться за то, что его все-таки оставят в живых. Он решил пока подождать, а потом бежать при первой же возможности.

7

Плакса дрожал от страха — он боялся, что прямо сейчас его казнят, чтобы отомстить за смерть какого-то неведомого короля древности.

Грязнуля же был совершенно спокоен — ему не раз приходилось попадать в различные переделки и напутать его было трудно. И не только в одном этом он походил на своего предка Замухрыша. Манеры Грязнули тоже вряд ли кто-нибудь назвал бы чрезмерно изысканными. Он вполне мог приняться за чистку шерсти на улице и у всех на глазах выудить оттуда блоху. Он терпеть не мог мыться, и порой его шкурка больше напоминала коврик у двери. Его тоже никто не пригласил бы в «хорошее» общество, но у него тоже было храброе сердце, ясный разум, и он был верен своим друзьям. Если бы Плакса попросил Грязнулю пойти на виселицу вместо него, тот не задумываясь отправился бы на эшафот и, накинув петлю на шею, произнес бы что-нибудь вроде: «А это гораздо интереснее, чем я предполагал»!

Нюх тем временем беседовал с крысиным предводителем. Когда ласка увидел, что его друзья стоят в стороне, он подозвал их и объяснил:

— Я попросил Тоддлебека повнимательнее следить за тем, не появятся ли в здешнем мире какие-нибудь необычные приспособления.

— Да, мое имя Тоддлебек, — с изысканным поклоном представился крыс. — Так звали мою мать и мать моей матери…

Он продолжил свою родословную, но его слушали без особого внимания.

— Бомбы! — мрачно сказал Нюх. — Если мой кузен и вправду решил нас всех взорвать, то лучше места ему не найти. Размести взрывные устройства в канализации — и все улицы взлетят на воздух. Я объяснил… прошу прощения, как к вам лучше обращаться? — прервал он свою речь.

— Вы имеете в виду человеческое обращение «мистер» или «миссис» или «джер» или «джисс» у ласок? — переспросил крыс.

— Да-да, именно это я и имел в виду.

— Сир. Правильная форма обращения к крысам — сир. Так что можете меня называть сир Тоддлебек. Моего товарища зовут сир Спенглбрайт, а ту крысу — сир Джелливарбл. У нас нет различий в обращении к мужским и женским особям. Здесь, в канализационных трубах, все равны.

Три ласки в изумлении уставились на него, и, видя их удивление, крыс счел нужным объясниться:

— С. И. Р. — Серьезно Интересная Крыса. Некоторые считают, что правильнее было бы расшифровывать это как Серьезно Интеллектуальная Крыса, но интеллект — это ведь неотъемлемая часть любого, вы согласны? А вот интересным умеют быть далеко не все, верно?

— О… Да, несомненно, вы правы, сир Тоддлебек.

Крыс вздохнул и сцепил передние лапы за спиной.

— Я рад, что вы решили спуститься и поговорить с нами, — сказал он. — О нас все забыли, и мы живем как будто в прошлом. Все это происходит потому, что мы изолированы от внешнего мира. Мы отстали от прогресса, мы говорим на старинном языке, и этому есть несколько причин. Нами пренебрегают те, кто ходит над нашими головами по улицам. Мы слышим лишь их шаги — шаги тысяч животных, спешащих по своим делам. Мы слышим грохот экипажей и тележек, запряженных мышами. Но о нас все забыли. И это печально. Весьма печально. — Крыс понурил голову, а некоторые крысы, стоящие неподалеку, даже принялись вытирать выступившие на глазах слезы.

— Но вы — крысы, — выпалил Плакса, долго не думая. — Вы всегда были нашими врагами. Нельзя же ожидать, что мы станем дружить с крысами из канализации!

Нюх наградил его тяжелым взглядом — вряд ли такие слова могли прийтись кому-либо по вкусу. Сир Тоддлебек обиженно уставился на Плаксу, усы у него поникли, плечи опустились, а хвост, который до этого выписывал замысловатые вензеля, печально опустился на мокрые камни.

— Крысы из канализации, — с горечью повторил Тоддлебек. — Крысы из канализации — вот как, стало быть, нас называют! Они даже забыли наше настоящее имя. Ваши исконные враги — не мы, а крысы с болот, что расположены на севере острова. Нас зовут «обычные крысы», а их — «корабельные». Разумеется, слово «обычные» вовсе не значит «обыкновенные». Еще нас называют «домовые крысы», а они — крысы черные. У нас красивый язык, настоящий язык, хоть вам, возможно, он и кажется несколько устаревшим. Разумеется, язык черных крыс стал немного понятнее с тех средневековых времен, о которых вы говорите, но они до сих пор не в состоянии использовать такие красивые слова, как мы. Для них речь — всего-навсего инструмент войны. Поэтому в их языке гораздо чаще встретишь слова, которые относятся к военным действиям и оружию. А вот наш язык предназначен для поэзии, прекрасной прозы, сказаний. Это язык куртуазности, учтивости и любезности… Мы соревнуемся лишь на поприще красоты и изысканности слога, а не на поле брани. Так что, мои дорогие ласки, никогда не путайте нас с крысами северных болот — варварами и драчунами.

— Простите, — пробормотал пристыженный Плакса. — Я больше никогда не стану называть вас канализационными крысами.

— Полагаю, это будет правильно. И примите мою глубочайшую благодарность.

— А что такое куртуазность? — шепотом спросил Плакса у Грязнули.

— Не знаю, но наверняка что-то благородное. Хотел бы я вот так запросто говорить такие сложные слова.

— Итак, — прервал их Нюх, — если вы заметите что-то похожее на бомбу, вы пошлете мне записку, хорошо? Я живу в доме номер семь по Хлебной улице. Если меня не будет дома, джисс Хлопотуша передаст мне вашу записку, когда я вернусь.

— Думаю, в наших интересах поступить именно так, — ответил Тоддлебек. — Если здесь взорвется подобное устройство, можете представить, какой поднимется шум. И даже если город устоит, то мы все наверняка совершенно оглохнем. А могу ли я предложить вам небольшую экскурсию по нашему миру? Вы увидите вещи, которые, без сомнения, вас удивят.

Плакса расстроился и огорчился, когда Нюх принял приглашение. Впрочем, экскурсия и в самом деле оказалась весьма интересной и познавательной.

Здесь даже оказались места, где светили настоящие фонари — совсем как в верхнем городе. У крыс имелся даже собственный фонарщик, в чьи обязанности входило зажигать фонари и заменять фитили, когда старые прогорят, — словом, он делал то, чем совсем недавно занимался Грязнуля.

Под землей жил своей жизнью город, в котором точно так же, как и наверху, жили и работали животные. Тут кипела жизнь, которая в сущности не отличалась от той, что шла наверху, разве что толкались все куда меньше и говорили гораздо вежливее. То и дело слышалось: «Добрый день, сосед». Если в нешироком водостоке вам навстречу кто-то тащил громоздкий тюк, вы должны были посторониться и, отдав поклон, пожелать доброго здоровья.

Тут никто не лез в чужие дела и не пытался преследовать непонятное. В какой-то момент ласки оказались под особняком мэра Недоума, где стало ясно, что он ест слишком много жирного — возле сливной трубы все камни были покрыты толстенным слоем сала. Неудивительно, что у мэра были проблемы с сердцем.

Наконец, всех троих доставили к тому месту, откуда они могли выбраться на поверхность.

— Благодарю вас, друзья. Желаю вам доброго дня, — сказал Нюх и получил в ответ подобное же пожелание, которое было сопровождено неизменными поклонами.

Плакса ужасно обрадовался тому, что они выбрались из этой передряги живыми и невредимыми. Теперь темные туннели с потеками воды на стенах уже не казались такими мрачными и страшными, как вначале. Да и сточные воды вроде бы пахли не так противно. Впрочем, говорить, что он не прочь поселиться здесь навсегда, Плакса все-таки не стал бы.

По потокам воды, которые стекали с потолка туннелей, ласки догадались, что наверху идет дождь. Когда все трое вылезли на поверхность, в городе уже стояла глубокая ночь, а с неба лились непрерывные потоки воды. Они закрыли люк и пошли по улице, наслаждаясь свежим воздухом. Наши ласки направились в кафе, чтобы выпить по чашке горячего шоколада, согреться и обсудить то, что произошло с ними сегодня.

— Мне и в голову никогда не приходило, — признался Грязнуля, — что у нас под ногами целый город! Подумать только, крысы проводят в этих подземельях всю жизнь! Но как вы-то о них узнали, джер Серебряк? Вы уже когда-то с ними встречались?

— Нет, но до меня долетали слухи. У меня есть друг по прозвищу Возила. Он занимается тем, что вылавливает из реки все, что может помешать движению лодок и кораблей. Так вот он иногда встречал крыс. Их, случалось, выносило в реку потоком воды во время сильных ливней. Именно он и рассказал мне о крысином сообществе.

— Зато теперь вы предупредили их об угрозе вашего братца-анархиста, — сказал Плакса. — Будем надеяться, что крысы обнаружат его бомбы, если они там заложены.

— Да, — ответил Нюх, — будем надеяться. А теперь нам надо заняться поисками принца. Надеюсь, что он еще жив. За работу взялись не только мы, и боюсь, время сейчас имеет решающее значение…

8

На следующее утро после путешествия по подземному миру Нюх отправил своих помощников в город. Он велел им искать ласку, у которого на носу такое же светлое пятнышко, как у него самого.

— Это наша фамильная черта, — пояснил он. — У всех Серебряков на носу есть такая отметина.

— Значит, надо осматривать тупики, подвалы и ниши — все такие места, где он может скрываться.

— Да ищите во всех дырах, — сказал Нюх. — Возможно, в одной из них он и окажется. Но он хитер и осторожен. Так что вы сумеете его разыскать, только если будете расспрашивать, не видел ли кто-нибудь или его самого, или его адские машины. А я отправлюсь к лорду Мудрому. Кроме того, что он коллекционирует все, что только можно себе представить, он еще отлично знает все знатные семейства. Сам он аристократ до мозга костей и считает, что падение дворянских родов — величайшая трагедия.

— Лично я, — отозвался Грязнуля, — сторонник демократии. Не понимаю, почему бы всем не трудиться, зарабатывая на жизнь? А эти горностаи воображают, что они какие-то особенные только потому, что им довелось родиться в постели с шелковыми простынями.

— А по-моему, плохо, что у нас совсем не осталось настоящих дворян, — возразил Плакса. — Они-то и сделали нашу страну великой!

Грязнуля фыркнул.

— Лично я склоняюсь к точке зрения Грязнули, — сказал Нюх. — Но по-моему, нам пора заняться делом.

Сказав это, он оставил спорящую парочку и отправился к ближайшему экипажу. Нюх приказал доставить себя в квартал, где располагались самые богатые и красивые дома в городе. В некоторых жили модные художники, политики или знаменитые врачи, а последний дом по левой стороне принадлежал лорду Мудрому. Этот особняк походил на все прочие здесь — белый с толстыми колоннами и галереей. А прямо напротив входа бил фонтан с настоящей минеральной водой.

Расплачиваясь с извозчиком, Нюх увидел, как из дома выходит предыдущий гость, а именно Толстопуз Недоум. Тот, в свою очередь увидев Серебряка, нахмурился и произнес с раздражением:

— Вот уж не знал, что ласки и тут желанные гости. Это дом благородного горностая, да будет тебе известно!

— Похоже, мэр, вы плохо знаете историю, — парировал Нюх. — Еще наши предки были друзьями. Так что наша дружба не прерывается несколько столетий.

— Неужели? — недоверчиво поднял бровь мэр. — Впрочем, у некоторых животных совершенно отсутствует чувство верности своему сословию.

Нюх посмотрел, как экипаж мэра отъезжает, отметив попутно, что на гербе мэра нет крокетных бит. Затем ласка решительно позвонил в дверь. Спустя некоторое время та распахнулась и на пороге возник высокий тощий ласка-дворецкий. Он смерил Нюха презрительным взглядом. Вероятно, дворецкие считают себя совершенно особенными существами.

— К лорду Мудрому с визитом Остронюх Серебряк, — представился Нюх, проходя мимо дворецкого и оставляя в прихожей перчатки и трость с серебряным набалдашником. — Его лордство в библиотеке?

— Ласка? — Дворецкий не мог поверить своим глазам. — Вас ждут? Вам назначена встреча?

— Да, мне, ласке. А ты, должно быть, новенький. В этом доме Серебряку не нужны приглашения. И можешь не объявлять о моем приходе — твой хозяин отлично знает, кто я такой и зачем пришел. Просто проводи меня к лорду Легкомыслу Мудрому.

Тон Нюха не предполагал возражений. Это, равно как и то, что странный посетитель знал его лордство по имени, убедило дворецкого. Он молча проводил Нюха в библиотеку.

Когда ласка вошел, лорд Мудрый — еще совсем не старый горностай с моноклем в правом глазу, играл сам с собой в бильярд.

— Ну что, Легкомысл, — сказал Нюх, — ты имел удовольствие беседовать с этим пройдохой Недоумом?

— Кто еще там? — недовольно проворчал лорд Мудрый, не оборачиваясь к вошедшему. Такой холодный прием лишь укрепил дворецкого в самых худших его подозрениях. — Кто ты такой, чтобы являться сюда и отпускать подобные замечания?

У лорда Мудрого в лапе был механический кий, который потрескивал и слегка пружинил. Лорд нацелил кий на шар, нажал на что-то, послышался щелчок, и из конца кия вылетел небольшой белый шар на пружине. Он пронесся по столу, как спугнутая мышь, пролетел мимо красного шара, который намеревался поразить лорд Мудрый, ударился о борт и, отскочив, упал в лузу на противоположной стороне бильярдного стола. В кие пружина мелодично протренькала мелодию «Веселый Роджер», и все стихло. В комнате воцарилось гнетущее молчание. Его прервал сам лорд. Он повернулся к своему нежданному посетителю и раздраженно сказал:

— Вот! Видишь, что из-за тебя получилось! — Потом, к облегчению дворецкого, он добавил: — Ах, это ты, как-тебя-там. Все в порядке, Голубок, я знаю этого парня. Он — мой друг. Как у тебя дела? Хочешь кофе? Я как раз собирался выпить чашечку.

— С удовольствием.

— Голубок, — обратился его лордство к дворецкому, — две чашки кофе… и прекрати подсовывать мне книжки со стихами. Ты же знаешь, я терпеть не могу этой рифмованной чепухи, кто бы ее ни писал. По-моему, все эти стихи придумывают дворецкие, которые вообразили себя поэтами.

— Сочиняют, милорд, — невозмутимо поправил своего господина дворецкий и удалился.

Лорд Мудрый, поглядывая на Нюха через стеклышко монокля, спросил:

— Так ты начал о Недоуме? Да, он заходил сегодня, мы сыграли в бильярд. И если хочешь знать, он страшно плутует. У него был с собой новый паровой кий, а мне он предложил вот этот — заводной. Но он и вполовину не так хорош, как тот. А вдобавок мне пришлось выложить за него целую кучу денег.

— Похоже на Недоума.

— Да, он еще тот пройдоха. Но мне приходится с ним общаться, хотя бы затем, чтобы знать, что у него на уме. С такими, как он, надо держать ухо востро. А теперь сядь и скажи, чем я могу тебе помочь.

Приятели уселись в кресла. Вдоль стен стояли небольшие стеклянные шкафчики, вернее, витрины. Тут, разумеется, были и морские ракушки, и куски дерева разных пород, и камень с наклейкой «лава вулканическая», и стрекозы на разных стадиях развития — от личинки до взрослого насекомого, и гербарии, и высушенные рыбы, и даже чучело василиска, который, похоже, умер от страха — такой испуганный был у него вид.

— Хорошая коллекция, — пробормотал Нюх, кивая на шкафчики. — Как раз на днях я рассказывал о твоем хобби своим друзьям.

— Хобби? Это — моя страсть! Вся моя жизнь посвящена собирательству! Даже у королевы Крошки нет такой коллекции.

— Ладно-ладно. Но я пришел сюда не просто так, лорд Мудрый. Мне нужно узнать у тебя кое-что о гербах.

— Сейчас, погоди-ка минутку. — Лорд Мудрый встал и подошел к одной из полок, снял оттуда огромную книгу в тисненом кожаном переплете и не без труда водрузил ее на кофейный столик, отчего тот жалобно скрипнул. На переплете толстым слоем лежала вековая пыль.

Снова опустившись в кресло, лорд сказал:

— Это книга лорда Мудрого-старшего о королевских и дворянских гербах. Он составлял ее сам, и рисунки делал тоже сам. С того времени гербы не особенно изменились. Впрочем, некоторые продали свои титулы, другие просто утратили их. Ты видел мусорщика возле Истминстерского моста? Так вот, он — граф Джессекс.

— Не может быть! — воскликнул Нюх.

— Однако это именно так. Его отец проиграл свои поместья и пустил семью по миру. Так что лучше уж быть мусорщиком, чем просить милостыню.

— Мне никогда такое и в голову не приходило, хотя порой я замечал у этого парня жесты, как у настоящего аристократа.

— Конечно, происхождение не скроешь. Голубая кровь есть голубая кровь, и она всегда проявит себя в манерах и поведении. Лично я буду сражаться за каждый клочок своей земли и за свой титул до последней капли крови, можешь не сомневаться. Никогда не мог понять, почему ты отказался от своего титула, Серебряк. Нам нужна настоящая аристократия. Впрочем, ты знаешь мои убеждения. Право рождения и все такое… — Он так разгорячился, что монокль вылетел у него из правого глаза и упал на колени.

Нюх уже раз двести слышал высказывания лорда по поводу «ведущей роли» аристократии.

— А теперь, — продолжил лорд Мудрый, несколько успокоившись и вставляя монокль уже в левый глаз, что заставило Нюха заподозрить, что не так уж этот монокль ему и нужен, — что ты хотел узнать о гербах?

— Я ищу герб, на котором изображены крокетные биты.

— Да половина гербов в этой книге с битами, — фыркнул лорд Мудрый. — Это один из самых распространенных символов в нашей геральдике. Ты же знаешь, что крокет у нас национальная игра. Даже Недоум хотя бы раз в месяц выходит на овальную площадку.

— Так я и думал, — вздохнул Нюх. — А как насчет военных? Ведь по традиции сын идет в армию вслед за отцом. Я имею в виду тех, у кого все стены в особняках увешаны портретами генералов и которые не забывают устроить фейерверк, чтобы напомнить окружающим, что их прадед — генерал Блотер — выиграл битву при Станкимуре.

— Таких тоже немало. Ну-ка ближе к делу, почему это ты вдруг заинтересовался гербами и военными?

— Я ищу принца Статтленда, — объяснил Нюх. — Он из леммингов. Говорят, что он без ума от всего военного. В последний раз его видели в экипаже, на котором изображены крокетные биты. Так что не удивлюсь, если он отправился к кому-нибудь из военных аристократов.

— Принц? С острова Статтленд? Я знаю их семью. Очень древний род. И все они буквально помешаны на армии и театре. Поговаривают, что они скорее отдадут в заклад собственных детей, чем пропустят хороший спектакль. Но лично я думаю, что он подался к гусарам. Самый знаменитый полк гусар — собственный полк короля Красноуса. Основан в стародавние времена. И думаю, именно там ты найдешь своего принца.

Гусары. Нюх так и думал. Вполне возможно, что лорд Мудрый прав. Правда, эти гусары никогда не ездили верхом, как, впрочем, и все прочие ласки и горностаи. Прежде всего потому, что никто не смог бы ездить на мышах. Мыши возили экипажи, но оседлать их было невозможно.

Горностаи, которые первыми вступили в полк, скопировали форму с гусарских полков у людей. Так что они тоже носили высокие черные кивера, плотно облегающие яркие мундиры и обтягивающие лапы лосины. За спинами у них развевались плащи-накидки — неотъемлемая принадлежность горностаев, отличающая их от всех прочих зверей — ласок, куниц, хорьков и остальных.

— И последний вопрос, — сказал Нюх. — Ты знаешь лемминга по имени Свелтлана? Вероятно, она из какой-нибудь богатой и знатной семьи Статтленда Она очень красивая, с большими яркими глазами, а мех у нее густой и блестящий.

— Свелтлана… Свелтлана… Нет, я слышал только о героине оперы с таким именем. Знаешь, там рассказывается о лемминге Свелтлане, в которую безнадежно влюбился некий бог. Когда она отказала ему, он принялся плакать. Его слезы затопили весь мир, а все животные утонули. Ты слушал эту оперу?

— Да. Тогда, может быть, ты слышал о графине Боггински?

— О, с этой особой лучше не связываться, — решительно сказал лорд Мудрый. — Жестокая и решительная. Я бы сказал даже, что она — воплощенное зло. Так что держись от нее подальше, а то можешь кончить свои дни в реке — неожиданно упадешь в воду и никто тебя не найдет.

— Хороший совет, — согласился Нюх. — Спасибо.

— Не за что. А теперь, может, сыграем партию? — с надеждой спросил лорд Мудрый. — Голубок очень медлителен. Он будет варить кофе целую вечность. Лентяй, каких мало, и я бы избавился от него при первой же возможности. Однако Голубки служили нашей семье не один десяток поколений, так что приходится чтить традиции. Он служил моему дяде, который не так давно скончался. Что и говорить, их род верен нам до гробовой доски, и если будет нужно, они умрут за честь лордов Мудрых.

Нюх знал, что лорд Мудрый, как и все его предки, — добрейшей души существо и он не выгонит Кулвера, даже если тот украдет у него все столовое серебро. Все Мудрые притворялись хладнокровными и невозмутимыми, но если бы в дверь лорда Мудрого постучал Грязнуля и попросил о помощи, благородный горностай немедленно пригласил бы его на чай с печеньем, а после обязательно выполнил бы его просьбу. Внешне лорд Мудрый, может быть, и казался холодноватым, но сердце у него было мягкое и доброе.

— Хорошо, попробуем.

Нюх взял старый паровой кий.

— Ну а я возьму этот заводной, — сказал лорд Мудрый, — пусть он мне даже не очень-то и нравится. Но ты гость. Смотри, здесь сбоку — кнопка, просто нацелься хорошенько и нажми на нее. Кий сделает все остальное.

Кий оказался теплым на ощупь и слегка подрагивал в лапе. Из его конца вырывались струйки пара; казалось, что кий переполняет энергия и он хочет поскорее пустить ее в дело. Нюх нащупал кнопку и тщательно прицелился — он хотел, чтобы первый же его удар оказался удачным.

Ласка направил кий на шар и нажал на кнопку как раз в ту секунду, когда Голубок с подносом в лапах входил в библиотеку. Из кия вырвалась струя пара. Он фыркнул, раздался треск, и кий неожиданно вырвался из лап Нюха. Вместо того чтобы поразить выбранный шар, кий взвился в воздух и, пролетев через всю комнату, ударил точно в кофейник, который стоял на подносе дворецкого. Кофейник свалился с подноса и угодил в одну из витрин — брызнуло стекло и по всей библиотеке разлетелись совиные перья из драгоценной коллекции лорда.

— Ура! — в восторге завопил тот. — Ты попал в движущуюся цель! А ну-ка попробуй еще разок!

Голубок осторожно поставил поднос на столик:

— Пусть он попробует еще раз, милорд. Но я держать поднос не стану! Мне и так уже досталось от этой дурацкой машины. И полагаю, что если вы, милорд, и ваш друг собираетесь продолжать подобные игры, то вам лучше перейти в сад. Это менее опасно для окружающих.

Лорд Мудрый и его гость виновато потупились, а высокий тощий дворецкий выскользнул из библиотеки.

9

Нюх вышел из дома своего друга и уселся в экипаж, приказав отвезти себя на Хлебную улицу. Возница со всей силы хлестнул мышей кнутом. Нюх не выдержал:

— Ни к чему так обращаться с мышами. Уверен, что они и без этого доставят нас куда нужно.

Извозчик ничего не ответил. Он лишь искоса посмотрел на Нюха, но в его взгляде ясно читалось: «Не лезь не в свое дело». Впрочем, Нюх считал, что это его дело. Он полагал, что, если хорошо обращаться с мышами, они постараются сделать все, что от них требуется. А вот если проявлять жестокость, то они встанут на дыбы в самый неподходящий момент.

А джисс Хлопотуша тем временем производила уборку в квартире Нюха. Разумеется, она была вовсе не обязана делать это, ведь она была домовладелицей, а не экономкой. Но она относилась к тем хозяйкам, которые считают, что у любого представителя сильного пола опускаются лапы, как только речь заходит о домашнем хозяйстве. Поэтому она не ожидала особых приглашений и принималась за уборку, как только находила это нужным. Вот и в этот раз она обнаружила под подушкой слипшиеся в комок леденцы, что только укрепило ее во мнении, что мужчины совершенно не способны к порядку.

— Джисс Живорез у себя, — проворчала достойная дама. — Она сказала, чтобы вы сразу же зашли к ней.

— Благодарю вас, джисс Хлопотуша. Так мило, что вы предупреждаете меня о подобных вещах.

— Ну конечно, ведь это совсем не трудно. Да и приятно помочь такому хорошему зверю, как вы, джер Серебряк.

Джисс Хлопотуша никогда не питала ненависти к ласкам и не презирала их, хотя и была горностаем. Она симпатизировала Нюху, который, к слову сказать, был исключительно вежлив и тактичен в общении с дамами.

Он постучал в дверь Брионии, и через секунду она впустила его.

— А, Нюх. Отлично. Тебе удалось что-нибудь разузнать?

— Не много. Но, думаю, мы на верном пути. А как у тебя дела? Ты поговорила с офицерами, которые набирают солдат для армии?

— Конечно. И даже узнала, что совсем недавно в армию записался лемминг, чтобы сражаться с крысами в северных болотах. Он назвался Волтом Виттерингом, но нельзя исключать возможность, что имя это вымышленное. Вполне может оказаться, что это как раз наш принц. Но, бродя по городу, я наткнулась на объявление о представлении в Маск-Холле. Там выступят комедианты, танцоры, певцы и другие артисты. И сказано, что будет даже настоящий волшебник по имени Мизка. И угадай, откуда родом этот самый Мизка?

— Наверняка с острова Статтленд, — сказал Нюх. — Но Мизка — весьма распространенное там имя, и вовсе не обязательно, что он и есть принц, которого мы ищем.

— Разумеется нет. Но явно не повредит, если мы заглянем в театр, верно?

— Конечно, — кивнул Нюх. — Ты молодец Бриония.

— Все это элементарно, мой друг, совершенно элементарно.

— Да, это следует проверить. Не исключено, что принц действительно состоит в труппе трюкачей. Когда следующее представление?

— Сегодня вечером в шесть.

В эту секунду здание слегка содрогнулось — часы на башне пробили пять раз.

— А ты видела Грязнулю или Плаксу?

— Они у Грязнули играют в карты. Вряд ли они что-то обнаружили, пока бродили по городу. Грязнуля на мосту поругался с человеком, который едва на него не наступил. Грязнуля посоветовал пешеходу смотреть под ноги, на что человек пригрозил швырнуть его с моста. Грязнуля показал зубы и когти, и человек поспешно ретировался.

— Хм-м, не нравится мне такое. Королева Крошка очень недовольна, когда между людьми и животными возникают всякого рода недоразумения. Она хочет, чтобы все жили в согласии. Хотя на самом деле этот мир никогда не будет совершенным. Но терпимость нам всем просто необходима. Честно говоря, я и не предполагал, что нашим друзьям удастся что-нибудь найти, но нужно же было дать им какое-то задание. Пойдем проведаем их. А потом все вместе отправимся в Маск-Холл и узнаем, можно ли достать билеты на сегодняшнее представление.

— Представление! — в восторге завопил Грязнуля, когда Нюх поделился с ним своими планами. — Обычно там выступают талантливые артисты.

Плакса же застонал:

— Надеюсь, ты не собираешься снова петь? Во всяком случае, я больше не буду играть для тебя на губной гармошке! Хватит того, что в прошлый раз нас закидали гнилыми помидорами!

— Это все потому, что им не понравилась твоя игра! — с горячностью воскликнул Грязнуля. — Я пел очень хорошо, а ты совсем не знаешь нот! — Он повернулся к Брионии и Нюху. — Это было напротив Дворцового театра. К сожалению, там как раз толпились зеленщики со своими корзинами, иначе все бы закончилось прекрасно. — Грязнуля вновь обратился к Плаксе: — Так или иначе, можно обойтись и без пения. Я почитаю стихи — у меня это тоже хорошо получается.

Плакса снова застонал.

К Маск-Холлу они подошли без четверти шесть. На ступенях стоял молодой ласка, чистильщик обуви.

— Вам почистить туфли? — спросил он, притрагиваясь к усам в знак уважения. — Недорого, всего три монетки.

— Нет, спасибо, — ответил Нюх. — Но вот тебе шиллинг, я хочу, чтобы ты сделал для меня кое-что другое.

— Конечно, что прикажете!

— А мне нужно, чтобы ты присмотрел за дверью. Если во время представления ты увидишь, как из зала уходят какие-нибудь лемминги, обрати внимание, куда они пойдут. Если они возьмут кэб и поедут в экипаже, попробуй подслушать, какой адрес они назовут извозчику. Если у тебя все получится как надо, я дам тебе еще один шиллинг.

— Отлично. — Чистильщик обуви в восторге щелкнул зубами. Он вытер лапы о грудь, на белом мехе сразу выступили черные полосы от ваксы, и спрятал полученные деньги в карман. — Почистить вам туфли, джисс? — спросил он, обращаясь к даме-горностаю, которая с неприступным видом шествовала мимо. — Они засияют, могу поклясться. И станут такими же прекрасными, как и их владелица.

Услышав такие слова, горностай остановилась, кивнула и поставила лапу на ящичек чистильщика.

— Этот малыш далеко пойдет, — заметил Грязнуля.

Нашим друзьям удалось достать билеты, хотя и не первые ряды. Итак, они уселись в кресла, но, прежде чем в зале погас свет, Грязнуля довольно громко продекламировал:

Жил-был соболь в восточной Гвиане,

Пламя он изрыгал в балагане.

И горячий свой нрав

Он напитком из трав

Заливал по ночам после бани.

Плакса тяжело вздохнул:

— Ты бы лучше помолчал! В зале я видел по меньшей мере пятерых соболей. И вряд ли им понравятся такие, с позволения сказать, стихи. Они просто не дадут тебе спокойно выйти отсюда. Ты что, не знаешь, какой характер у них? Они самые злопамятные существа на свете и ни за что не простят обиду.

— Ерунда все это, — заспорил Грязнуля. — Вот я сейчас прочту еще одно стихотворение…

Но, к счастью, в это мгновение погас свет, из-за занавеса на сцену вышел горностай-конферансье и объявил о начале представления. Сначала выступал хор. Пели они плохо, и публика с удовольствием закидала неудачливых певцов гнилыми фруктами. Бриония сказала, что это ужасно несправедливо, потому что хор очень старался и не их вина, что у них плоховато получается.

— Ничего, — довольно равнодушно ответил Грязнуля. — Если ты решил выступать на сцене, то надо петь как следует. Никто ведь не заставлял их идти в хор, верно?

— Но ведь и зрителей никто не заставляет кидать в них всякую дрянь, — возразил Плакса.

— Но как иначе они могут показать, что им номер не понравился?

— Все равно, это не повод забрасывать артистов гнильем.

— Ладно, тогда давай сами пойдем на сцену. Я поиграю на гармошке, а ты споешь…

Плакса сразу замолчал и попытался получить удовольствие от представления, в душе надеясь, что Грязнуля все-таки не станет претворять в жизнь свою угрозу и не полезет на сцену.

Наконец после нескольких выступлений на сцене появился маг. Как и предполагал Нюх, это оказался лемминг, которому помогали еще несколько леммингов-ассистентов. И среди них Серебряк моментально узнал одного, вернее, одну. Перед ним стояла та самая особа, которая просила его помочь найти принца. Свелтлана.

На сцене появились зеркала, заклубился дым, лемминги то исчезали, то как ни в чем не бывало выскакивали из человеческих шляп-цилиндров. Маг показывал карточные фокусы, потом фокусы с шелковыми платками и монетками, которые появлялись из ниоткуда. Потом из молочного кувшина вылетел целый рой разноцветных бабочек и взвился к потолку. Из зала слышались восторженные охи и ахи. Наконец, в большой ящик, расписанный звездами и прочими таинственными знаками, уложили Свелтлану. Затем этот ящик проткнули в нескольких местах острыми мечами. На пол потекла красная жидкость. Публика замерла. Потом ящик раскрыли, и там оказался лишь большой пакет с томатным соком продырявленный в нескольких местах. Никакой Свелтланы там не было.

Прежде чем уйти со сцены, маг объявил, что сейчас будет показано еще одно волшебство.

Все захлопали. Занавес опустился и снова поднялся. Теперь посреди сцены стоял ласка в кожаной маске. Единственное, что было видно, — два сверкающих глаза в прорезях маски. Он обвел взглядом толпу, его взгляд буквально притягивал. Особенно его силу испытал Грязнуля. Ему показалось, что эти глаза прямо пригвоздили его к креслу. Он не мог сдвинуться с места и уклониться от пронзительного взгляда.

— Уверен, что я где-то видел эти глаза, — пробормотал Нюх.

— Уважаемые зрители, дамы и господа! — заговорил ласка на сцене. — Сегодня вы увидите то, чего не видели никогда. Я продемонстрирую силу внушения.

— И голос этот я знаю, — снова пробормотал Нюх.

— …и вы уйдете домой, убедившись, что в мире действительно существует магия. Темная магия. Магия может заставить вас делать то, чего на самом деле вы совершенно не хотите. Это магия, при которой кто-то, например я, может контролировать другого. А теперь… Где-то здесь, в зале, есть собака. Где же она? Догоняй, Догоняй, где ты?

Зрители начали нервно озираться. Никто тут не любил «домашних животных». Люди держали кошек и собак, а вот ласки, горностаи и прочие звери терпеть их не могли. И хотя магу не особенно поверили, все равно зрители побаивались, что его слова окажутся правдой.

— Ну, иди ко мне, мой милый песик, я же знаю, что ты где-то здесь, — произнес маг низким голосом. — Где же ты, Догоняй?

Бриония фыркнула. Плакса щелкнул зубами. Серебряк скептически пожал плечами, он все еще пытался вспомнить, откуда ему известен этот голос.

— Гав! — залаял вдруг Грязнуля. — Гав-гав-гав!

— Это ты, Догоняй? — воскликнул маг, уставившись прямо на ласку. — Хорошая моя собака. Молодец! Иди ко мне!

— Гав! — снова залаял Грязнуля. Он опустился на четвереньки и пополз между сиденьями, высунув язык.

— Прекрати сейчас же! — сердитым шепотом потребовал. Плакса. — Подумают, что ты и в самом деле вообразил себя собакой. Хватит дурачиться!

Но Грязнуля не слышал своего друга. Он слышал только голос ласки на сцене, и этот голос приказывал ему подойти.

— Иди сюда, песик! Ко мне! Ко мне!

Грязнуля пополз по проходу на сцену. Он то и дело наступал кому-нибудь на лапу, и зрители отодвигались, чтобы дать ему пробраться. Все смеялись, щелкали зубами: этот маг действительно загипнотизировал ласку и тот вообразил себя собакой!

— Гау-вау-ау, — подвывал Грязнуля, подбираясь к сцене. Наконец он взобрался наверх и остановился рядом с магом. — Гав-гав.

— Ну, вот и он, — объявил волшебник, — мой верный Догоняй.

Зрители хлопали и смеялись. Все, кроме Нюха. Он наконец-то узнал этот голос.

На сцене стоял его кузен-анархист Баламут.

10

Нюх вскочил с места и завопил, указывая тростью на фигуру на сцене.

— Взять его! Ату! Грязнуля, хватай этого ласку!

— Гав! Гав! Гав! — оглушительно лаял Грязнуля, путаясь в лапах у ласки на сцене. — Р-ррр! Bay!

Нюх стоял посреди ряда и понимал, что никто не пропустит его, чтобы он мог быстро добраться до сцены и помешать своему сумасшедшему братцу сбежать.

— Этот негодяй в маске и есть мой кузен, — проинформировал он Брионию и Плаксу. — Я узнал его по голосу.

Баламут, который понял, что его узнали, снял маску, и все увидели у него на носу такую же светлую отметину, как и у Нюха.

— Так-так-так, — произнес он. — В маскараде больше нет нужды, раз уж мы все равно знаем, кто есть кто.

— Грязнуля! — завопил теперь Плакса. — Хватай его! Держи этого мерзавца!

Грязнуля сидел на сцене, высунув язык, и смотрел в зал. Правда, он ничего не видел из-за слепящих огней рампы. Откуда-то доносился знакомый голос. Ему казалось, что он уже слышал его, но этот голос не доходил до его сознания. Может, это голос его хозяина? Грязнуля знал, что он — собака, а значит, у него есть хозяин, который кормит и поит его. И если при звуках этого голоса он чувствует приятное волнение, значит, его и вправду зовет хозяин, он ищет своего верного пса и беспокоится о нем. Что он приказывает сделать? Схватить кого-то? Но кого? Рядом с Грязнулей было всего одно существо, и до его лапы легко дотянуться.

Баламут как раз говорил:

— …итак, кузен Остронюх, расследование привело тебя в театр, верно? Весьма разумно. Я полагал, что хорошо замел следы, но, похоже, недооценил твой талант детектива. Хотя нет, по твоему изумленному виду можно понять, что ты вовсе не ожидал меня здесь встретить. Должно быть, ты пришел сюда случайно… А раз так, то ты не знаешь и о моих планах, верно?

Зрители с открытыми ртами следили за этим диалогом. Впрочем, они полагали, что на самом деле все это продолжение представления, и с минуты на минуту ожидали развязки.

— Ну а теперь я вас покину, — с усмешкой заявил Баламут. — Удачного расследования, кузен. А-аа! Ой-ой-ой!

Вопль огласил весь зал — Грязнуля наконец-то решился и вцепился зубами в лапу ласки. Он намертво сжал челюсти, и теперь гипнотизер-анархист прыгал по сцене, пытаясь стряхнуть с себя Грязнулю, который считал себя настоящим псом.

— Убирайся, облезлая шавка! Отстань! Отпусти мою лапу!

Все зрители вскочили и стоя аплодировали. Такой овации в этом зале не слышали уже давно. Впрочем, все считали, что представление продолжается, и маг не только заставил ласку вообразить себя собакой, но и смог загипнотизировать его друзей, которые теперь думают, что все они — родственники и охотятся на какого-то анархиста. Никогда еще зрители не видели такого замечательного представления! А глядя на то, как ласка, вообразившая себя собакой, терзает лапу ласки-мага, а тот притворяется, словно ему действительно больно, зрители вопили от восторга.

— Хватай этого анархиста! — завопил Плакса, пытаясь прорваться через ряды лапоплещущих зрителей. — Не позволяйте ему бросить бомбу!

Нюх поморщился, представляя, что последует за этой неосторожной фразой.

Бомба?

В ту же секунду аплодисменты смолкли — слово «бомба» было услышано. Рядом с Плаксой в панике завопила какая-то землеройка.

— В театре бомба! — визжала она.

И началась неразбериха. Все в панике опустились на четвереньки и понеслись к выходу. В воздухе мелькали хвосты и лапы, то и дело раздавался сдавленный писк, когда кому-то наступали на лапу или дергали за ухо. Впрочем, несколько зрителей остались на местах и спокойно наблюдали за происходящим. Но большинство в мгновение ока превратилось в неуправляемую толпу, страх гнал их прочь, и они были готовы во что бы то ни стало прорваться наружу. Билетеры стояли у дверей, пытаясь навести порядок и успокоить их. Что и говорить, выполнение обязанностей сегодня потребовало от них немало мужества. Они спокойно увещевали зрителей:

— Проходите по одному, пожалуйста. Не толпитесь в дверях. Без паники. Продвигайтесь вперед. Не волнуйтесь.

Нюх тоже встал в проходе, пытаясь помочь билетерам и направить поток зрителей к выходу. Бриония делала то же самое. Да и Плакса тоже призывал к порядку. Постепенно дела пошли лучше — конечно, все по-прежнему толкались, но увещевания билетеров возымели действие.

В конце концов Нюх и его друзья сумели пробраться на сцену, где в одиночестве стоял Грязнуля. Он растерянно моргал.

— С тобой все в порядке? — сочувственно спросил Плакса. — Ты уже очухался?

И он помахал лапой перед глазами своего друга.

Грязнуля кивнул.

— Разумеется, со мной все в порядке. А что все так суетятся? Кто-то потерял монету и обещал наградить того, кто ее найдет?

— А куда делся Баламут? — спросил Нюх.

— Баламут? — удивленно воскликнул Грязнуля, оглядываясь по сторонам. — Он что, был здесь?

— Ладно, неважно, — сказала Бриония. — Пойдемте лучше узнаем, что нам скажет чистильщик обуви.

А тот как раз говорил с кем-то из леммингов. Тут чистильщик обуви увидел Нюха и помахал ему. Лемминг повернулся, и Нюх увидел, что это — прекрасная Свелтлана. Их глаза встретились.

Нюх тут же бросился вперед, зная, чего можно ожидать от такой особы: жизнь другого существа для нее не значила ничего. А она внезапно толкнула маленького чистильщика на дорогу, прямо под колеса проезжающего экипажа. Щетки, вакса и бархотки упали на мостовую. На мгновение все замерли и в ужасе уставились на чистильщика, который через секунду окажется под колесами.

Однако Нюх успел вовремя. Он прыгнул и успел прикрыть малыша своим телом — экипаж прогремел прямо у них над головами. Нюх рассчитал все правильно, и повозка не задела их. Лишь одно из колес проехало ему по кончику хвоста. Через мгновение прохожие уже поднимали их с земли и отряхивали пыль с их одежды. Чистильщик обуви стоял рядом с Нюхом, он выглядел потрясенным. Серебряк ощупал свой хвост, убедился, что тот цел, и поспешил к друзьям успокоить их. Свелтланы же и след простыл.

— Ты был великолепен! — сказала Бриония. — Какой храбрец! Ты не ранен? О, тебе придавили хвост. Дай я…

— Ничего страшного. Пустяки. Что с нашим чистильщиком?

Но с тем все было в порядке — конечно, он перепугался, но ничуть не пострадал.

— Но зачем она это сделала? — воскликнул он. — Зачем вытолкнула меня на дорогу?

— Не хотела, чтобы я узнал, что чужая жизнь для нее ничего не значит, — ответил Нюх.

Ласка дал ему монетку, после чего ласки направились к реке и пошли по набережной. Вдали виднелся освещенный газовыми фонарями мост. Отсюда было видно, что на сторону, где жили люди, переходили несколько животных. Они очень торопились, потому что мост уже начали разводить.

— Лемминги перебрались через реку, — пробормотал Нюх.

— Интересно, что они собираются делать? — спросила Бриония. — И зачем им понадобилось это представление в театре?

— Полагаю, — отозвался ее друг, — они надеялись, что принц явится туда. Насколько я знаю, он любит оперу. Может, он не прочь посмотреть и на такое представление.

— Но как вы об этом узнали? — изумился Плакса.

— Это моя работа. А теперь, полагаю, нам придется отправиться за леммингами в людскую часть города.

— Но мост уже разведен. — Бриония махнула лапой, указывая на реку.

— Это верно, — ответил Нюх. — Так что переберемся другим способом.

Он засунул в рот два когтя и пронзительно засвистел. Этот резкий свист заставил трех ласок заткнуть уши и присесть на корточки.

Потом все в недоумении уставились на Нюха, а он невозмутимо произнес:

— Вот к нам уже плывет мой друг. Привет, Возила! Греби сюда! — крикнул он в туман, который покрывал всю поверхность реки. Потом ласка повернулся к друзьям и добавил: — У меня неплохой слух. Вдобавок у Возилы совершенно особая манера грести, так что я ни с кем его не перепутаю. И еще, он везет груз. Боюсь, что это очередной утопленник.

— Откуда ты это знаешь? — поразилась Бриония.

— Видишь ли, весла опускаются в воду через определенные промежутки времени. А на сей раз промежутки эти чуть больше обычного. Значит, лодка перегружена и в воде. Да все это элементарно.

— Да, — улыбнулась Бриония. — Действительно элементарно.

Через некоторое время и до ушей Брионии донеслись мерные удары весел о воду. Потом в тумане появилось светлое пятно, отражавшееся в темной воде, и, наконец, она различила приближающуюся лодку. Да, к ним плыл Возила собственной персоной. Нюх спустился к воде.

— Что надо делать? — спросил Возила. — Я слышал, как вы свистели, и сразу поплыл сюда.

— Ты можешь переправить нас на тот берег? Мост уже развели. Вот тебе полкроны.

— Даже не знаю, стоит ли брать деньги, вы мне и так столько помогали, — отозвался выдра.

— Нет-нет, возьми. В конце концов, нас четверо. Садитесь в лодку! — крикнул Нюх, задрав голову к невидимым в тумане ласкам. — Возила переправит нас.

Бриония и Плакса осторожно спустились по скользким ступенькам. Оба они поддерживали за лапы Грязнулю. Несчастный все еще был в шоке — он не вполне понимал, что происходит. Гипноз еще не выветрился у него из головы.

— Придется вам помочь мне вытащить из лодки одного горностая, — сказал Возила. — Мы положим его на берег, а позже я его заберу. Этот пассажир уже никуда не торопится. Так что я вполне могу отвезти его и попозже.

Ласки заметили, что на дне лодки лежит тело горностая. Мех его был мокрым и склизким, а глаза неподвижно уставились в небо, скрытое туманом. Черты его искажал страх неминуемой смерти, и это напугало ласок даже больше, чем сам труп. Плакса и Нюх подняли горностая и осторожно вытащили на берег.

— Вовсе ни к чему такие нежности, — недовольно проворчал Возила. — Он все равно уже ничего не чувствует.

Выдра уселся на весла и, выгребая на середину реки, объяснил сидящим в лодке:

— Самоубийство, самое настоящее самоубийство. Этот парень спрыгнул прямо с моста. Я сам видел, как он вскочил на перила и сиганул вниз.

— Ужасно, — пробормотала Бриония, содрогнувшись всем телом.

— Ну да, — согласился Возила. — Он крикнул что-то вроде: «Ненавижу критиков» — и тут же бросился вниз головой. А вода-то холодная, да еще течение тут сильное. Так его отнесло чуть не на километр. Ну а когда я его нашел, было уже поздно. Бедняга и дышать перестал, да оно и понятно — кто бы столько времени продержался?

— Он писал пьесы, — объяснил Нюх. — Это сценарист Донклин Свейт. Вчера появились отзывы на его новую драму «Речные истории», и критики его сильно изругали. Бедняга. Хотя теперь ему все равно.

Пока они обсуждали смерть несчастного драмодела, Грязнуля оглядывался по сторонам. Он еще не отошел от гипноза и чувствовал себя по меньшей мере странно: мысли у него разбредались и он никак не мог сосредоточиться на чем-то одном.

Плакса тоже чувствовал себя неуютно. Он обнаружил, что сидит на какой-то палке и она больно впивается ему в зад. Не раздумывая, он швырнул палку в воду, и та с громким всплеском упала неподалеку.

— Вуф! — гавкнул Грязнуля и, перемахнув через борт лодки, поплыл за палкой.

Плакса в ужасе вскочил.

— Что он делает? — завопил он.

— А ну-ка сядь, глупец безмозглый! — крикнул Возила. — Ты сейчас лодку перевернешь!

Лодка и впрямь дала угрожающий крен. Плаксу уговорили сесть, а Грязнуля, не обращая внимания на возникший по его милости переполох, по-собачьи плыл к палке. Он добрался до нее, схватил в зубы и поплыл обратно. Радуясь тому, что он не утонул, Нюх и Возила втащили его в лодку, где он не замедлил отряхнуться, окатив всех с головы до пят. Потом, дрожа от холода, он уселся на скамью и смущенно оглядел друзей.

— Я ничего не мог с собой поделать, — пробормотал он.

11

— А мне, пожалуй, пригодился бы такой ласка-пес, — усмехнулся Возила. Он снова спокойно греб, уже приближаясь к противоположному берегу. — Может, ты уступишь его мне? Я бы с удовольствием его нанял. Он бы притаскивал ко мне в лодку всякую дрянь, какая плавает в реке.

— П-п-получишь п-п-по уху, — пообещал, стуча зубами, Грязнуля.

Бриония пыталась растереть замерзшего после купания в ледяной воде ласку тряпкой, которую нашла на дне лодки.

— Оставь Грязнулю в покое, — хмуро сказала она. — Его и без тебя уже достаточно унизили и расстроили.

— М-м-меня н-не то чтобы унизили, — возразил Грязнуля, по-прежнему стуча зубами, — а п-просто н-напугали. Т-то есть к-к-когда эт-то п-п-пройдет?

Но никто не мог ему ответить.

Вскоре ласки оказались на берегу, где жили люди. Наши друзья тотчас поднялись по ступенькам наверх и обнаружили, что стоят на набережной, которая почти ничем не отличалась от набережной на их стороне реки. Туман тут был таким же густым, и фонари светили так же тускло. Правда, тут и там прогуливались люди, а не животные. Ласкам люди казались неуклюжими великанами, да, впрочем, и на самом деле они были неуклюжими великанами.

Подолгу не встречаясь с людьми, Нюх каждый раз забывал, какие они огромные. Одни ноги у них были длиннее, чем вся ласка целиком — от кончика носа до хвоста. А весили они, наверное, в тысячу раз больше, чем самая толстая из ласок. Людей считали не слишком умными, да и обоняние у них, можно сказать, отсутствовало. А что до наблюдательности, так они вообще не замечали никого, кто по размерам был меньше собаки.

— Кстати говоря, — озвучил Нюх свои мысли, — нам следует остерегаться кошек и собак.

— Спасибо, что напомнил, — пробормотал Плакса, от страха шерсть у него вздыбилась, и он принялся с удвоенным вниманием оглядываться по сторонам, пытаясь выяснить, откуда может исходить опасность. — Я и забыл об этих мерзких созданиях.

— Ладно, не беспокойся, — заметил Грязнуля. — Я ведь тоже один из них.

Люди ходили, не глядя себе под ноги, поэтому они и не замечали ласок. То и дело мимо грохотали ботинки или сапоги, камни звенели от цокота каблуков. Нюх очередной раз отпрянул в сторону и взял курс на Истминстерский дворец. Остальные потянулись за ним. Серебряк попытался представить, что бы он сделал на месте Свелтланы. Принц острова Статтленд принадлежал королевской династии, следовательно, он вполне мог бы нанести визит королеве Крошке. Ведь королей осталось не так уж много, и им ничего не остается, кроме как общаться друг с другом. И если принц оказался на этой стороне реки, то наверняка отправился во дворец.

Казалось, ласки вдруг перенеслись в страну великанов, а то, что туман приглушал звуки и приносил их в виде рычания, гула и грохота, лишь усиливало это впечатление. Впрочем, здесь по улицам сновали не только гигантские лошади, но и крысы, которые ничем не отличались от тех, что жили по соседству с ласками. Их люди тоже не замечали. А крысы выскакивали из мусорных баков, перепрыгивали через водосточные желоба, по которым неслась вода. Они с изумлением смотрели на ласок и пищали:

— Смотрите! Смотрите!

— Не обращай на них внимания, — сказала Бриония. — Они просто хотят подраться.

Мимо ласок прогрохотал огромный экипаж, его колеса высекали искры из каменной мостовой.

— Просто удивительно, что у них тут фонарей ничуть не больше, чем в нашей части города, — задумчиво сказал Грязнуля. — Я всегда с ужасом думаю, что же случится, если все они вдруг погаснут.

Ласки миновали Монетный Конец, в это время пустынный и безлюдный. Затем они добрались до Элеганта, района богатых или просто обеспеченных людей. Там-то и находился Истминстерский дворец, освещенный фонарями. Его окна сияли золотым светом. Ласки проскользнули в ворота мимо скучающих часовых, которые не обратили на них никакого внимания.

— Я здесь уже был однажды, — сообщил Нюх остальным. — Когда на троне сидел старый король.

— А зачем ты сюда приходил? — спросил Плакса.

— Я тогда отрекался от титула. А отречение должно обязательно происходить перед королем. Мне он понравился — приятный старик. Ну а теперь страной правит его дочь. О ней мало что известно, потому что старый король скрывал ее существование. Никто не знал, когда она родилась и кто ее мать. Как известно, у старого короля было шесть жен и все они умерли — в основном от скуки, я полагаю. Все знают, что она взошла на трон после смерти короля в прошлом году, но до сих пор никто не видел ее. Дворцовые слуги молчат и скрывают, как она выглядит.

— Возможно, у них есть причины так поступать, — предположила Бриония. — Может, с ней что-то не так, и они не хотят, чтобы об этом узнала вся страна.

— Не знаю, — ответил Нюх, — но нам предстоит это выяснить. Смотрите, вот и ее апартаменты — на двери герб. Как видите, на нем нет крокетных бит. Мы проберемся в покои королевы через мышиную нору, это лучше, чем тревожить часовых.

В коридоре у самого пола виднелись две мышиные норы, и ласки проскользнули в одну из них. Часовой, который стоял совсем рядом, разумеется, никого не заметил.

А ласки с трудом протискивались через узкий для них лаз — ведь мыши были куда меньше ласок. Какая-то обитательница этой мышиной обители заметила пришельцев и с испуганным писком помчалась прочь. Вскоре она выскользнула через дыру в стене, а ласкам не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ней. Через мгновение ласки оказались в покоях королевы. В комнате на диване сидела молодая женщина, рядом с которой примостилась девочка — она смотрела в окно на лодки и корабли, плывущие по реке. Возле дивана, глядя на молодую женщину — ласки решили, что это королева, — сидели кошки. Кошки, а их было не меньше шести десятков, пристально смотрели на королеву не моргая.

— Простите, ваше величество, — откашлявшись, сказал Нюх.

— О Боже! — воскликнула девочка и испуганно привскочила с места. — Ласки!

— Прости, дитя, я вовсе не хотел тебя напугать. Хотя, конечно, мы явились сюда без доклада. Но нам совершенно необходимо поговорить с королевой.

Все это время королева сидела неподвижно. Затем внезапно раздалось жужжание, несколько щелчков, и королева рывками повернула голову. После этого в комнате раздался металлический голос.

— При-вет! Кто это тут?

Ее лицо оставалось неподвижным, и Нюх с ужасом увидел, что рот, который открывался и закрывался при каждом слове, издает металлические щелчки.

— Вы… королева? — несколько неуверенно спросил он.

— Да. Я королева, — ответила механическая кукла. — Что вы хотите?

Нюх, как и остальные ласки, изумленно уставился на нее. Королева оказалась не настоящей живой женщиной, а автоматом! И король оставил эту заводную куклу управлять страной! На мгновение Нюх смутился, но потом пришел в себя.

— Вы не королева, — уверенно сказал он механической женщине. — Это вы — королева.

Последние слова относились к золотоволосой девочке лет шести, которая вдруг сердито нахмурилась и помотала головой:

— Нет! Я не королева. Как вы могли подумать такую глупость? Оставьте нас немедленно, или я позову стражу. Вас бросят в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. Я сейчас завизжу.

— Пожалуйста, не делайте этого, ваше величество, — продолжал Нюх, глядя на девочку. — Если вы дадите мне всего лишь минуту, я объясню, почему я решил, что именно вы и есть королева. Это из-за кошек. Они любят смотреть на королевских особ. Я помню, как эти кошки смотрели на короля.

— О, — сказала девочка, и по щеке ее скатилась слезинка. — Вы знали моего папочку?

— Я имел случай познакомиться с ним. И как раз во время моего визита кошки бродили возле трона, все время повторяя одну и ту же фразу: «Кошка имеет право смотреть на короля!» Больше они ничего не добавляли, и подозреваю, что они и сами не знают, почему так получается.

Грязнуля повернулся к одной из кошек и спросил:

— Зачем ты здесь?

— Кошка имеет право смотреть на королеву, — ответила кошка.

— Кошки никогда не стали бы смотреть на механическую королеву, — продолжал Нюх. — Это всего лишь железная кукла, которая жужжит и издает металлические щелчки. Только настоящий человек из плоти и крови, правящий монарх, может заставить кошек прийти и сидеть у его ног. Поэтому я считаю, что именно вы и есть настоящая королева, ваше величество, несмотря на то, что вы еще совсем дитя.

Девочка тихонько вздохнула:

— Вы ведь никому про это не скажете, правда? Люди, которые приходят во дворец каждый день, думают, что этот автомат и есть настоящая королева. Вы же понимаете, что так лучше?

— Хм, думаю, вы правы, — согласился Нюх. — Найдутся люди, которые захотят извлечь выгоду из того, что вы еще так малы. Так что действительно лучше, чтобы об этом знало как можно меньше народа. А эти ласки сохранят вашу тайну, ваше величество, могу обещать.

— Правда? — переспросила девочка. — Тогда представьтесь, пожалуйста.

— Остронюх Серебряк к вашим услугам, ваше величество, — сказал Нюх, низко кланяясь.

— Ветеринарный хирург Бриония Живорез.

— Грязнуля, самый лучший в городе бывший фонарщик, секретарь, помощник детектива и многое другое, ваше величество.

— Плакса, отставной страж.

— Очень рада всех вас видеть. — Девочка слезла с дивана и опустилась на пол, чтобы поближе всех рассмотреть. — Я нечасто встречалась с животными — помимо этих кошек, разумеется.

Пушистые создания довольно заурчали — королева говорит о них! Они были польщены и уставились на нее еще пристальнее. К слову сказать, больше всего они походили на мягкие пушистые подушки, разложенные на полу.

— Чем я могу вам помочь, ласки?

— Мы хотели узнать, не наносил ли вам визит лемминг королевского рода, наследный принц с острова Статтленд, — пояснил Нюх, — но раз вы прячетесь от посетителей, вряд ли наш вопрос имеет смысл.

— Сюда приходили лемминги и задавали тот же вопрос, — сказала королева. — Я слышала, как в соседней комнате с ними говорил мой дядя. Он ответил, что мне не наносила визит ни одна особа королевской крови. Он позволил им взглянуть на мою большую куклу у окна, и они ушли. Так вы обещаете, что никому не скажете обо мне? Мой дядя ужасно рассердится, если узнает, что кому-то стало известно, что мне всего лишь шесть лет. Он, конечно, не станет кричать на меня или еще что-нибудь, но я не люблю, когда он хмурится, а потом говорит: «Какая досада!»

— Не беспокойтесь, ваше величество. А теперь, думаю, нам пора уходить…

— Но вы придете снова, правда? — улыбнулась девочка. — Мне здесь так одиноко. И мне очень нравятся ласки.

— Конечно, ваше величество. Мы непременно вернемся. Мы обязательно нанесем вам визит, как только сможем.

Девочка радостно захлопала в ладоши, подошла к автомату, открыла дверцу в животе у огромной куклы и запустила туда руку.

— Это мой сладкий тайник, — пояснила она немного смущенно. — Вы ведь не проговоритесь дяде? Он боится, что я испорчу зубы… — Она улыбнулась. — Но для чего же нужны зубы, если не для поедания конфет? Кто-нибудь хочет лакрицы? Или сладких шариков? Или лимонных карамелек? А еще у меня есть леденцы…

— Я возьму лимонных карамелек, — сказал Плакса, выступая вперед. — Спасибо, ваше величество. И может, еще пару сладких шариков… И кусочек лакрицы. А еще…

— Плакса! — одернула его Бриония.

— Да? Ну ладно. Хватит и лимонной карамельки. Благодарю вас, ваше величество.

Внезапно все кошки дружно замяукали:

— И мы хотим конфет! Мы тоже хотим конфет!

Звуки кошачьего мяуканья произвели на несчастного Грязнулю совершенно неожиданное действие. Он опустился на четыре лапы, уставился на ближайшую кошку и грозно зарычал. Еще мгновение, и он принялся бы гонять кошек по всей комнате, гавкая, как настоящий пес. К счастью, Бриония вовремя заметила происходящее. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы королева догадалась, что Грязнуля слегка рехнулся.

— Успокойся, Грязнуля, — резко приказала она. — Уймись!

И Бриония пошла к мышиному лазу, а Грязнуля, за которым неотступно следовали Нюх и Плакса, отправился вслед за ней.

— До свидания, ваше величество, — сказали ласки. — Долгих вам лет.

— Думаю, в этом не может быть никаких сомнений, — сказал Плакса. — Ведь ей всего шесть.

12

Толстопуз Недоум, мэр Туманного, сидел в кресле и потихоньку попивал медовую росу с сиропом. Его тело походило на расползшееся по тарелке желе. Одежда скрывала развалину — а именно в развалину превратился горностай, который нисколько не ограничивал себя в еде и не утруждал никакими физическими упражнениями. Он не думал о своем здоровье за исключением тех случаев, когда у него шалила печенка или болела голова.

Впрочем, сегодня утром он чувствовал себя неплохо. Его хвост с черным хвостиком подергивался, мэру казалось, что его прямо-таки переполняет энергия. Он наслаждался своим богатством и думал о том, как это прекрасно — иметь много денег.

Недоумы испокон века считали, что в жизни есть лишь две вещи, которые стоит иметь, — это богатство и еще раз богатство. Всего можно достичь при помощи денег, в том числе и обрести власть. Именно ради власти Недоумы и отказались в свое время от короны и превратились в обыкновенных граждан, если слово «обыкновенный» вообще приложимо к семейству Недоумов — слишком уж они были пронырливы и хитры.

Кто-то может подумать, что они напрасно отказались от королевского титула, но еще дедушка нынешнего мэра понял, что короли и королевы в наши дни не имеют никакой реальной власти. Они превратились в своеобразный аттракцион для туристов. Над королевским величием стало принято слегка посмеиваться, ведь даже деньги на собственные нужды королям приходится просить у правительства.

А вот у мэра гораздо больше возможностей обогатиться. Только тот, кто имеет реальную власть, способен наполнять золотом свои сундуки. Если ты наследный принц, то никогда не сможешь стать мэром. Зато во всех злоупотреблениях мэра будет виновата королевская семья. Поэтому-то дальновидный Вильям Недоум отказался от короны.

В комнату вошли Однолюб Врун и шеф полиции.

— Мэр, я получил точные сведения, что сегодня ночью эти несносные ласки побывали в королевском дворце. Сведения из достоверных источников… Вы не думаете, что это как-то связано с вашим гостем?

Недоум нажал на рычажок в подлокотнике кресла, и оно, выпустив облачко пара, развернулось в сторону двери и понеслось вперед, словно пушечное ядро. К счастью, слуга, который за секунду до этого проскользнул в дверь, уже успел отойти на безопасное расстояние. Мэр нажал на другой рычажок, и кресло обдало горячим паром несчастного полицейского. Тот отскочил в сторону, слегка ошпаренный.

— Врун, — мрачно заметил мэр, — ты всегда ухитряешься выкладывать важные новости, не заботясь о том, что тебя могут подслушать.

— Простите, мэр, — смущенно пробормотал Врун, — но ведь, кроме нас, тут никого нет.

— Никогда не известно, кто может подслушать. Вот, например, этот таракан… Откуда ты знаешь, может, это специально созданный для такого дела механический жучок, который записывает весь наш разговор?

— Но это же невозможно.

— Ну, может, сегодня и невозможно, но уже завтра…

— Я пришел сказать вам, — прокашлялся Врун, не желая обсуждать дальновидность мэра, — что эта Бриония Живорез, ветеринар, агитирует в защиту ласок-трубочистов.

Мэр выпрямился в своем кресле.

— Что?

— Она утверждает, что, если мы способны сделать механических и паровых барменов, то можно и трубы чистить без помощи ласок. Так что незачем, дескать, посылать на крыши этих малышей.

— Неужели? — в ярости воскликнул мэр. — И что же делать, если у нее это получится? Мой хор маленьких ласок известен всей стране! В чью пользу я буду устраивать благотворительные вечера, которые дают неплохой доход? И вообще, что она о себе возомнила?

— И многие прислушиваются к ее словам. А что, может, нам устроить обычный хор? Пойти в школу и набрать там малышей — вряд ли они будут петь хуже трубочистов?

— Разумеется! — взревел мэр Недоум. — Разумеется, они будут петь ничуть не хуже, но кто на них будет смотреть? Вся соль в том, что бедные малютки пришли на вечеринку, спустившись прямо с крыш. Они покрыты сажей с головы до пят, и она хлопьями падает на пол. Это производит впечатление. Ты что, Врун, ничего не понимаешь? Кому нужны чистые, ухоженные ласки из приличных семей? Чтобы произвести впечатление, нужно что-то, от чего все бы умилялись, ахали и охали, а потом раскошеливались. А как, по-твоему, я буду добывать деньги на всех этих благотворительных вечерах, если никто не станет умиляться и охать над судьбой несчастных маленьких трубочистов?

— Я об этом не подумал, — вздрогнул Врун.

— А ты подумай! — приказал Недоум. — Это должно быть что-то, что вызовет не меньше слез умиления, понял?

— Что? — испугался Врун. — Но я в этом ничего не понимаю, мэр. Только Сибил сумела бы что-нибудь такое придумать.

— Да, но Сибил теперь отказывается заниматься чем-либо связанным с ласками. Она утверждает, что у них тоже есть право на личную жизнь, как и у любого из нас. Я просто поверить этому не могу: кто-то из Недоумов защищает права каких-то ласок!

— Неужели? — воскликнул Врун. — Это ужасно! Она не понимает, что делает!

— Ну, от моей сестры можно ожидать чего угодно. Впрочем, не знаю, откуда она нахваталась таких сумасбродных идей. Ласки затем и существуют, чтобы обеспечивать спокойную жизнь горностаям, вот и весь сказ. А любой, кто считает иначе, должен пойти к врачу и провериться, все ли у него в порядке с головой.

— К Брионии? Забавно.

— Мда, — пробормотал мэр и влил в себя еще один стакан медовой росы с сиропом. — Ну, так что ты можешь предложить вместо наших трубочистов?

— Пока еще не могу! — в ужасе воскликнул Врун. — Мне нужно еще немножко подумать, мэр.

— Так думай! А я пока допью росу.

Врун переминался с лапы на лапу, лихорадочно пытаясь придумать что-нибудь стоящее, но ничего не приходило ему в голову. Наконец, когда мэр Недоум принялся, сопя и хлюпая, высасывать из стакана последние капли, Вруна осенило. Трубочисты работают внутри домов. А что если использовать тех, кто работает снаружи?!

— Верхолазы! — воскликнул он.

— Что верхолазы? — переспросил мэр.

— Мы можем издать закон, по которому все верхолазы должны будут сдавать экзамен, чтобы получить лицензию. Для этого им придется влезть на часовую башню. Мы можем собрать толпу зрителей, которые заплатят за это зрелище, и не надо будет врать, толкуя о благотворительности! Мы просто устроим экзамен на право быть верхолазом и чистить высотные здания!

Мэр содрогнулся:

— Могу сказать только одно — не стоит употреблять слово «вранье». Мы никогда не врем, Врун. Но твой план мне нравится. Дай-ка я подумаю. — Недоум помолчал минутку. — Да, это может сработать. Отлично. Но нужно сделать так, чтобы время от времени какой-нибудь из этих верхолазов срывался и падал.

— Падал?

— Ну да, с верхушки башни или, по крайней мере, со стены. Но лучше, конечно, с самого верха. Это будет более зрелищно и драматично. Представь себе: маленький невинный ласка летит вниз с пронзительным криком и разбивается насмерть! Зрители тут же полезут за кошельками, и мы соберем немало пожертвований на похороны несчастного…

— И оставим большую часть денег себе? — спросил Врун, прозревая.

Врун пожалел, что Сибил не слышит своего брата. Возможно, она согласилась бы с его планом, но вряд ли одобрила бы дополнения брата. Что ни говори, а до такой жестокости Врун никогда бы не додумался.

— …а если никто не упадет после первых восхождений, нужно будет намазать башню чем-нибудь скользким. Без падений зрителям станет скучно, и они перестанут ходить.

— А если кто-нибудь узнает об этом? — спросил Врун.

— Ну, вряд ли. А потом я просто предлагаю возможные варианты. О, придумал! Можно будет устроить так, чтобы восхождение начиналось незадолго до полудня. С одной стороны, это обеденное время и к башне придет много зевак, а с другой — всем известно, что, когда часы звонят, вся башня прямо-таки сотрясается. Так что двенадцати ударов будет достаточно, чтобы кто-нибудь из наших малышей свалился. Ну, что скажешь, Врун? Правда, я гений?

— Гений, — пробормотал Врун слабым голосом. — Разумеется.

— Ну и отлично. С завтрашнего дня моя строительная фирма начнет повсюду строить ненужные высоченные трубы, чтобы оправдать увеличение количества верхолазов. Ну а поскольку всегда найдутся желающие подзаработать, даже если работа и опасна, то у нас не будет отбоя в малышах, желающих сдать наш экзамен. А постройка труб обойдется недорого, ведь работать будут ласки. Максимум прибыли, минимум затрат — вот мой девиз!

— Да, ваша строительная фирма, — подхватил Врун. — Как она сейчас называется? Вы все время меняете название, и я никак не могу запомнить.

— «Ласкастрой». Ну разве кому-то придет в голову, что такая фирма связана с мэром? А если что-то пойдет не так, всегда можно сказать, что в этом виноваты сами ласки, ведь у меня с этой фирмой нет ничего общего. Управляющий там ласка, строители и рабочие тоже ласки. Так что вся вина падет на их головы. Всем известно, что все проблемы в мире связаны с ласками и ни с кем иным.

13

— Как только мы сколотим группу, то присвоим всем клички. Меня вот будут звать Вторник, — заявил Баламут.

Один из слушающих его мужчин кивнул:

— Хорошо, тогда моя кличка Суббота. — Человек возвышался над Баламутом подобно башне, даже несмотря на то, что он сидел на стуле, а не стоял. Впрочем, на самого Баламута величина его собеседников не производила ровным счетом никакого впечатления. Он был из тех, кого не удивишь такими пустяками.

— А я буду Август, — сказал второй.

Баламут замотал головой:

— Ты не можешь быть Августом, это ведь месяц, а не день недели. Ты должен подобрать себе другую кличку. Среди анархистов принято, чтобы прозвища членов группы были связаны с днями недели.

— Ну ладно, тогда пусть будет Воскресенье.

— Нет, — вмешался его приятель. — Думаю, воскресенье не подойдет. Что ни говори, а это святой день.

— Но мы же анархисты, — возмутился Август-Воскресенье. — А стало быть, и атеисты, и не верим во всякие там святые дни.

— Я-то не верю, а вот моя мамочка верила, и я не хочу оскорбить ее память.

— Ладно, пускай тогда я буду Пятницей, — смирился желающий обрести кличку.

— Тебе не следует быть Пятницей, — снова выступил Баламут. — Пятницей называли человека-слугу. Но ты ведь вряд ли хочешь, чтобы тебя звали как лакея. Именно с такого рода вещами мы и боремся.

— Ну, тогда пусть Среда.

— Люди могут подумать, что ты член футбольной команды, — сказал его компаньон. — Или по крайней мере болельщик. Игры-то у нас происходят по средам.

— А Четверг?

— Слишком похоже на «четверть». Если кто-нибудь ослышится, когда ты представляешься, то решит, будто ты говоришь о времени. Например, четверть десятого. Или, еще хуже, школьная четверть!

Анархист не на шутку испугался:

— Но ведь уже и дней-то почти не осталось! Мне что же, так и ходить без имени? Уж пусть меня зовут Понедельник. Надеюсь, никто не станет возражать. Это не потревожит ни футбольных болельщиков, ни память твоей мамочки, ни каких-нибудь книжных героев, которых на необитаемом острове кому-то вздумалось назвать Пятницами?

— Понедельник подойдет, — согласился Баламут, он переглянулся с другим человеком и кивнул. — Да, будь отныне Понедельником.

— Отлично, рад, что я наконец-то вам угодил, — с облегчением выдохнул Понедельник.

Баламут перебрался через реку и встретился с двумя людьми в подземельях собора Святого Помпона. Оба мужчины были в черном — черные широкие балахоны, черные шляпы, черные ботинки. По стенам усыпальниц, расположенных в подземелье, двигались их не менее черные тени.

— Итак, товарищи анархисты, — начал Баламут, — можете ли вы посодействовать мне создать бомбу, мощности которой хватило бы, чтобы взорвать весь город?

— Все зависит от того, сколько людей и животных ты хочешь отправить на тот свет, — грубо сказал Суббота. — Если ты ответишь на этот вопрос, я скажу, сколько пороха понадобится для твоей бомбы и как его следует уложить, чтобы от взрыва все полетело вверх тормашками.

— Нет, я собираюсь уничтожить собственность, а убийства мне ни к чему. Я хочу, чтобы все вернулись к естественной жизни среди тенистых лесов и зеленых полей, чтобы никакое правительство не приказывало нам, что делать, а библиотекари не дурили бы нам головы.

Понедельник покачал головой, его шляпа соскользнула на затылок.

— Никого не убивать? Ну ты выдумал!

— Именно так и должно быть. Как только бомба окажется на месте, я объявлю о ней, и все покинут город.

— А что если они найдут ее и обезвредят? — спросил Суббота. — Я бы на их месте именно так и поступил.

— А мы скажем, что у них всего десять минут в запасе — только на то, чтобы убежать из города.

— Такое может сработать, — согласился Понедельник. — Особенно если объявить, что иначе их всех разорвет в клочья. Не знаю, как на зверей, но на людей подобные угрозы всегда производят впечатление.

— А если они не уйдут? — настаивал Суббота.

— Тогда, — объявил Баламут, — я потушу фитиль.

— Если ты это сделаешь, — заметил Понедельник, — к тебе потеряют доверие. Больше никто не станет верить анархисту, который обещает взорвать бомбу, а потом не делает этого. Тебе придется расстаться с черной одеждой и снова носить обычные брюки, плащ и жилет. И в кругу анархистов тебя станут презирать.

— Я и так ношу обычную одежду, — возразил Баламут, — это вы, люди, одеваетесь в черное. И давайте ближе к делу. Что вы скажете о порохе? Вы сумеете достать столько, сколько нужно?

— Понадобится семнадцать бочек. Их нужно сложить в одном месте где-нибудь под землей, и можно не сомневаться — все взлетит на воздух. — Подумав, он добавил: — Мне всегда было интересно, как это будет выглядеть.

— Меня никогда особенно не интересовало, на сколько клочков разорвет горожан или куда именно все взлетит, — сообщил Баламут. — Я просто хочу, чтобы все получилось как надо.

— Так и будет, — заверил его Суббота. — Порох у нас сухой и очень качественный.

— А где он?

— А где деньги? — усмехнулся Понедельник нетерпению Баламута.

Ласка ответил недоверчивым взглядом. Как бы эти двое ни притворялись анархистами и убийцами, но больше всего их интересовали деньги. Что и говорить, сам Баламут предпочел бы иметь дело с такими же, как он сам, идеалистами, которые хотят перевернуть мир, а не с людьми, мечтающими услышать звон монет в кошельке.

— Деньги при мне.

— Ну а порох тоже здесь.

Сделка состоялась, и, получив деньги, люди, выкатив из соседнего подземелья ровно семнадцать бочек, отправились восвояси.

— Эй! — крикнул Баламут им вслед. — Подождите! Суббота!

Понедельник повернулся, думая, что Баламут хочет назначить на этот день следующую встречу.

— Я не смогу, — ответил он, и его слова эхом отразились от стен усыпальницы. — Никак.

Баламут, в свою очередь, решил, что у человека что-то случилось со спиной или с ногами, поэтому он и не может.

— Ну а понедельник?

— И в понедельник я занят, — ответил Суббота. — Иду к зубному врачу.

— Да при чем здесь это? — взревел Баламут. — Я говорю совсем о другом!

Людям не очень понравился тон ласки. К тому же усыпальница — не самое лучшее место для заключения сделок. Если уж встречаешься в таком месте, то лучше проявлять уважение друг к другу, а то, кто знает, вдруг мертвецы поднимутся из своих могил и сотворят что-нибудь с нарушителями их покоя.

— Ладно, вторник подойдет, — мрачно сказал Суббота.

— Куда это я подойду? — удивился Баламут.

— Откуда нам знать? — возмутился Понедельник. — Мы говорим о том что мы можем сделать, а что нет.

— Я же не прошу вас зажигать фитиль! Просто помогите мне переправить бочки на тот берег! — воскликнул Баламут.

— Так что же ты сразу об этом не сказал? — проворчал Суббота. — Надо было так и объяснить вместо того, чтобы назначать какие-то встречи!

Для Баламута бочки были огромными, почти такими же огромными, как и сами люди. Ему нужна была помощь, чтобы подкатить их к зарешеченному окну, которое выходило прямо на реку. Люди подняли решетку и подозвали лодочника. Им оказался не кто иной, как наш знакомый — выдра Возила. Он подплыл поближе и осведомился:

— Что надо?

— Нужно перевезти эти бочки на другую сторону реки, — пояснил Баламут. — Так что греби сюда и помоги нам.

Выдра покачал головой:

— Сначала скажите, что в бочках. Селедку я перевозить не стану. У меня от нее вся лодка провоняет.

— Нет там никакой селедки, — нетерпеливо бросил Баламут.

— А что там?

— Перец. Всего лишь черный перец.

— Так, говорите, черный перец? — все еще недоверчиво переспросил Возила. — А они большие, эти бочки. Я смогу перевозить по одной. И на что вам столько черного перца?

— А тебе что за дело? — прорычал один из людей в черном. — Просто с корабля по ошибке сгрузили их на другом берегу.

— Ага, и прямо в усыпальницу, — саркастически продолжил Возила. — Решили порадовать мертвецов, чтобы они проперчились хорошенько.

— Нет, просто ошиблись немножко, — пробормотал Баламут. — Ошиблись, вот и все. А мы перетащили эти бочки сюда — поближе к реке, чтобы легче было грузить. Так ты собираешься нам помочь? Ну давай, а то мы тут провозимся еще три дня.

— Ладно, плата — по монете с бочонка.

— Что? — завопил Баламут, но, опомнившись, быстренько сбавил тон — поблизости не было видно ни единой лодки. — Ладно, пускай будет шиллинг за бочку. Хотя это, конечно, грабеж. А теперь подводи лодку ближе, и мы спустим бочку.

Возила сделал, что ему было велено, и, привязав лодку к железному кольцу в стене, стал ждать. Пока люди и ласка боролись с бочкой, спуская ее, он, усевшись поудобнее, достал трубку и закурил.

— Нет! — крикнул Баламут, чуть не отпустив бочку. — Сейчас же погаси огонь!

— Чего? — не понял выдра.

— Я хотел сказать, погаси трубку, пожалуйста, — вежливо попросил Баламут, краем глаза замечая, что оба человека внезапно растворились в темноте. — Э-э-э, дело в том, что перец легко впитывает все посторонние запахи. Не хотелось бы, чтобы такая дорогая приправа оказалась испорчена запахом табака. Надеюсь, ты не будешь возражать?

— Что же ты раньше не сказал, приятель? — спросил Возила, выбивая табак из трубки и засовывая ее в карман. — Только не кричи так больше.

Люди вернулись и помогли сгрузить бочку. Правда, они с подозрением смотрели на рассыпанный по дну лодки табак, но уже стало понятно, что драгоценному пороху ничего не грозит.

Следующие два часа, пока Возила переправлял бочки с порохом через реку, Баламут чувствовал себя самой несчастной лаской на свете. Ему пришлось заплатить целых семнадцать новеньких шиллингов за перевозку. Но в конце концов его бочки оказались на противоположном берегу.

14

— Ничего не поделаешь. Видимо, придется отправляться на север и узнавать, не вступил ли принц в армию, — сказал Нюх. — Он мог это сделать под чужим именем, но в наших полках вряд ли так уж много леммингов. Лучше всего нам присмотреться к гусарам.

Все четверо друзей собрались на Хлебной улице. За окнами уже стемнело. Клубился туман, и мутными пятнами светлели фонари. Дневная суматоха улеглась, и звуки стали мягче и приглушеннее. По мостовым громыхали повозки, запряженные мышами, жужжали редкие механические экипажи.

Овощные ряды уже закрылись — торговцы увезли свои товары, и теперь нищие подбирали то, что осталось: капустные листья, случайно обороненные луковицы, яблоки с подгнившими боками и тому подобные «деликатесы». Все это съедалось быстро и с большим аппетитом.

А дальше шумел мясной рынок. Лишь к полуночи там все умолкало, а через три-четыре часа все начиналось сначала: привозили туши, которые надо было разрубить на куски, чтобы придирчивые хозяйки утром могли выбрать то, что им понравится.

А на другой стороне реки в типографии смазывали прессы, готовясь к новому дню. Репортеры уже собрали материал, и теперь верстались утренние выпуски газет. У животных своих газет не было. Они вообще не очень любили читать, хотя вполне могли это делать. Правда, им приходилось при этом шевелить губами — так они лучше понимали прочитанное. Нюх покупал специально отпечатанный «Таймс» — эта газета выходила в небольшом формате и печаталась крупным шрифтом специально для животных. Впрочем, некоторые — например, лорд Мудрый и другие ученые горностаи — отличались от прочих представителей своего мира необычайной любовью к книгам.

— Бриония, — сказал Нюх, — я попрошу тебя остаться здесь, в городе, и последить за обстановкой. Может, принц все-таки здесь. Мои источники информации не могут сказать об этом ничего определенного. Так что, если не возражаешь, ты останешься, а мы сядем на поезд и отправимся на север, туда, где сейчас находится наша армия.

— Совершенно не возражаю, — отозвалась Бриония. — У меня нет ни малейшего желания смотреть, как по крысам палят из пушек.

— Ух ты! — воскликнул Плакса. — Я всегда хотел стать военным. Наверняка из меня бы получился отличный кавалерийский офицер. Ах какие у гусар кивера! Я бы великолепно выглядел, точно?

— Увы, — ответил Грязнуля, — мне бы ты казался предателем. Ведь я-то наверняка был бы рядовым и сидел бы в окопе. Хотя ты, Плакса, в гусарском доломане вполне бы мог сойти за настоящего принца.

— Ну, еще бы!

В это время в дверь постучали, и Нюх немедленно открыл, надеясь, что это пришла джисс Хлопотуша с шоколадными булочками или еще чем-нибудь не менее вкусным. Однако перед ним оказался Возила. Выдра стоял, переминаясь с лапы на лапу и крутя кепку, и всем своим видом показывал, что желает поговорить с Нюхом с глазу на глаз. Тот все понял и, затворив за собой дверь, вышел к посетителю. За дверью слышалось приглушенное шушуканье, но суть разговора никто из сидевших в комнате не уловил. Наконец Нюх и выдра попрощались, и ласка вернулся к друзьям.

— И что ему было нужно? — спросила Бриония.

— Потом расскажу, — пообещал Нюх. — Не хочу сказать, чтобы это было тайной, просто небольшие семейные неурядицы.

— Это справедливо, — согласился Грязнуля, отлавливая блоху, — семейные дела — личное дело каждого, и никто не имеет права совать туда свой нос.

— Нет, это неправильно, — возмутился Плакса. Он секреты ненавидел. Знать, что рядом что-то происходит, и не иметь понятия, что именно затевается, было выше его сил. К тому же ему все время казалось, что ему угрожает неведомая опасность, которую он может предотвратить. — Если мы делаем одно дело, то имеем право знать, что происходит?

— В этом нет необходимости, — попытался утихомирить его Нюх. — К тебе лично это не имеет никакого отношения.

Но еще больше Плакса не любил, если секреты и тайны не имели к нему отношения.

— В таком случае удивительно, что вообще понадобилось что-то нам рассказывать, — сказал он с сарказмом. — Полагаю, мы чересчур уж просты и годимся только для черной работы. Нас можно использовать, а потом выбросить, когда мы окажемся не нужны!

— Ну-ну, Плакса, — Грязнуля положил лапу на плечо друга, — не надо так драматизировать. Нас никто не отодвигает в сторону. Пусть джер Остронюх поступает так, как считает нужным. А нам с тобой вовсе ни к чему знать абсолютно все. Лучше подумай о том, что совсем скоро мы увидим армию на марше! Вот будет здорово, а?

Плакса немного успокоился. Конечно, армия — это здорово. Кроме того, он ни разу в жизни не ездил по железной дороге. А такое путешествие тоже должно быть невероятно интересным.

На следующее утро наши ласки направились на вокзал, где на путях стояли огромные паровозы, окутанные клубами пара и дыма. Главным образом поезда перевозили людей, но имелись и небольшие паровозы с вагонами, которые люди называли «игрушечными». Они предназначались как раз для животных. Эти поезда двигались по специальным узкоколейным путям и обслуживались ласками — машинистами и кочегарами. Как правило, сам паровоз был выкрашен красной или зеленой краской, а вагоны — кремовой или желтой с черными полосами. Паровозы сверкали начищенными латунными заклепками, ручками и трубами, что произвело на Плаксу неизгладимое впечатление.

— Какая красота! — выдохнул он.

— Полностью с тобой согласен, — сказал Нюх. — И самое главное, что красота в нем сочетается с силой, а это доставляет особое удовольствие.

Они подошли к кочегару и стали смотреть, как тот лопатой швыряет в железную топку уголь. Из трубы паровоза клубами поднимался черный дым, оседая на всех предметах и пассажирах, отчего последние слегка меняли свою окраску. Топка раскалилась докрасна, машинист то открывал, то закрывал трубу, стравливая лишний пар. На панели перед ним располагались приборы, которые показывали величину давления в котле. Пройдет совсем немного времени, и пар по сложному лабиринту труб направится к металлическим колесам и приведет в движение шатуны.

Кочегар оглянулся на ласок и усмехнулся:

— Хотите узнать, как все это называется? Я всегда считал, что эти названия — чем-то сродни магии: и звучат необычно, и обозначают непонятно что… Ну, смотрите…

И он принялся показывать на всякие трубы и клапаны, каждый раз называя их, так что скоро у ласок закружились головы и они перестали понимать, о чем идет речь.

Каких только труб там не было! И трубы для пара, и для дыма, и для масла, а разные кранчики и вентили! В общем, настоящий рай для любителей металла.

— О, локомотивы! — воскликнул в упоении Плакса. — Я потрясен их красотой. Правда, до глубины души потрясен! Побывать в недрах паровоза, узнать, как все двигается! Подумать только, мне это и в самых смелых мечтах не могло привидеться! Локомотив мчится, как ветер, выдыхает клубы черного дыма, как страшное чудовище, а блестящие колеса сверкают и отстукивают ритм. В этом грохоте слышится голос божества, и я преклоняюсь перед твоей мощью, о железнобокий дракон!

— Отлично, — одобрительно посмотрев на гостя, заявил кочегар. — Я бы и сам лучше не смог сказать.

Тут машинист потянул за какую-то цепочку, и воздух огласил пронзительный гудок.

Для трех наших ласок этот звук послужил сигналом к тому, чтобы занять свои места в вагоне. Они тут же поспешили на платформу и вошли в купе. Там уже сидели их попутчики — горностай-епископ, куница с парой детишек и ласка-торговец с огромным баулом, который то и дело нервно оглядывался по сторонам. Епископ сидел прямо, словно проглотил палку, и смотрел только вперед, куница приглядывала за своими отпрысками и ни на что другое не обращала внимания, а вот ласка-торговец успевал следить за всем происходящим: он то смотрел в окно, то шарил взглядом по чемоданам и вещам, то останавливал взгляд на мордочке Плаксы.

Раздался второй гудок, ласка-проводник махнул зеленым флажком, и со скрежетом и грохотом поезд отошел от платформы. Вскоре они уже неслись на северо-запад под уютный и усыпляющий стук колес. Пройдет не так много времени, и они окажутся в болотах, где их доблестная армия ведет бои с бесчисленными полчищами крыс.

Плакса немедленно распахнул окно и высунул голову наружу, чтобы посмотреть, где они едут.

— А вот этого делать нельзя, — тотчас заметил один из малышей-куниц. — Там даже надпись есть.

Плакса посмотрел на малыша, а потом туда, куда тот показывал лапкой. Действительно, под окном была табличка, гласившая:

Высовывать голову из окна строго запрещается!

— He понимаю почему, — пробурчал себе под нос Плакса.

— Потому, — пояснил малыш с самым серьезным видом, — что тебе может снести голову встречным поездом или когда мы будем проезжать через мост. Правда, мама?

— Конечно, котеночек, — энергично кивнула мама-куница.

— Но это же моя голова, — возмутился Плакса. — И я могу делать с ней что угодно. Может, мне даже хочется, чтобы ее снесло.

И он снова высунул голову в окно, навстречу ветру. Тут же его окутало дымом, вылетевшим из трубы паровоза, и Плаксе пришлось, кашляя и задыхаясь, терпеть, потому что всовывать голову обратно означало признать свое поражение. Так что пока у него хватало дыхания, Плакса стоял и делал вид, что наслаждается пейзажами, хотя на самом деле весь рот и нос у него были забиты сажей, а воротник покрывал толстый слой копоти.

Здесь, за городом, уже началась весна: на деревьях и кустах проклюнулись почки, начали цвести первые цветы.

В общем, за окном царила красота, единственное, что ее омрачало, — это отвратительный дым. Когда он стал совершенно уже невыносимым, Плакса сунул голову обратно в вагон и уселся на место. Оба малыша-куницы удивленно переглянулись и рассмеялись. Нюх посмотрел на Плаксу и покачал головой, а Грязнуля подмигнул ему, словно желая ободрить. Когда, не выдержав всех этих непонятных переглядываний, смеха и сочувственных взглядов, Плакса посмотрел на себя в овальное зеркало, висевшее на стене, он ужаснулся. Все лицо у него было покрыто сажей, только глаза сверкали — казалось, он только что выбрался из трубы.

— Так тебе и надо, Плакса, — сказал он своему отражению. — Поделом. Это научит тебя обращать внимание на предупреждения.

Они проехали несколько мрачноватых городков, в которых тут и там торчали фабричные трубы, а дома из грязного красного кирпича выстроились угрюмыми рядами. В них жили ласки, которые зарабатывали себе на хлеб, трудясь на этих фабриках. Когда кирпичные дома заканчивались, на окраинах виднелись уже совершенно жалкие лачуги, в которых ютились ласки, только совсем уж нищие.

15

Так они ехали до самой ночи. Епископ так ничего и не сказал — он молчал всю дорогу, просто сидел, изредка посматривая на трех ласок. Мать-куница со своими малышами вышла на станции со смешным названием «Попрыгайнаоднойлапе». Нюх и Грязнуля вышли в коридор размять лапы. Ни тот ни другой не привыкли сидеть так долго на одном месте и без всякого дела. А к Плаксе тут же обратился ласка-торговец. Он поклонился и спросил, не интересуется ли Плакса игрой на окарине. Вид у торговца был какой-то затравленный. Казалось, он не спал уже целый месяц — глаза у него были красные, а лапы дрожали. Плакса про себя подумал, что бедняга, должно быть, не слишком преуспел в торговле.

— Окарина? — переспросил Плакса, выглянув в окно, — там уже темнело. — А что это такое? — Ему вдруг показалось, что баул продавца битком набит этими самыми таинственными окаринами, о которых он не имеет никакого представления.

Дрожа, как лист на ветру, торговец уставился на Плаксу с безумной надеждой в глазах. Плакса подумал даже, что в этом взгляде есть что-то ненормальное: наверное, этому продавцу его работа явно не подходит, и ее нужно менять как можно скорее.

А продавец прохрипел:

— Окарина — это такой музыкальный инструмент. Похоже, что у тебя есть музыкальный слух. Ты умеешь играть?

— Во что?

— Не во что, а на чем — на каком-нибудь музыкальном инструменте.

— Я умею свистеть в два когтя. Получается очень громко, — похвастался Плакса.

— Отлично. Прекрасно. — Торговец бухнул на пол свой дорожный сундук. — Так как насчет окарины? Они сейчас в моде. Все играют на окаринах.

С этими словами он открыл баул и вытащил оттуда странный музыкальный инструмент. Он был сделан из необожженной глины и больше всего походил на грубо сделанный глиняный горшок. Ласка объяснил Плаксе, что нужно дуть в трубку, а пальцами нажимать на дырочки, расположенные в нижней части глиняного горшка. Торговец сыграл несколько нот, а потом, опасливо оглядевшись, отнял инструмент от губ. Он, казалось, чего-то ждет, но, обнаружив, что ничего не произошло, он снова повернулся к Плаксе и продолжил:

— На нем играть очень легко. А научиться можно просто мгновенно. Еще две недели назад я не мог сыграть ни единой ноты. Как только начнешь играть, сразу научишься.

— Правда? — спросил Плакса. — Можно я попробую?

— Нет. Это негигиенично, — возразил продавец и опасливо посмотрел на дверь. Нюх и Грязнуля прогуливались, что-то оживленно обсуждая. — Послушай, если ты хочешь получить окарину, бери. Мне ничего не надо взамен. Так ты хочешь? — В голосе ласки слышалось самая настоящая тревога, Плакса даже немного забеспокоился. — Так скажи, что ты хочешь взять эту окарину, и я ее тебе тотчас отдам.

— Хорошо, — сказал Плакса, протягивая лапу.

— Нет, — продавец отступил назад, — ты должен сказать: «Я хочу взять эту окарину». Скажи так!

В его голосе слышалось самое настоящее отчаяние. Казалось, что он находится на грани истерики. Он с таким умоляющим видом смотрел на Плаксу, что тот содрогнулся.

Он почувствовал жалость к бедняге и произнес:

— Ладно, хорошо, «я хочу взять эту окарину». Ну вот, я сказал все, что нужно. — Ласка взял инструмент из ослабевшей лапы продавца. — Но должен сказать, что тебе, дружище, стоит сменить работу. Ты все принимаешь слишком близко к сердцу, так нельзя. Нужно быть поспокойнее. Наверняка не все стали бы говорить с тобой так вежливо, но… — Плакса вытащил из кармана несколько монет, собираясь вручить их продавцу, но с изумлением обнаружил, что тот исчез. — Эй, сколько я тебе должен? — с недоумением спросил ласка, но странного малого уже не было.

— Куда он делся? — спросил Плакса у епископа.

Епископ читал какую-то книгу в черном переплете, медленно шевеля губами и иногда странно поводя лапой. Плакса, конечно, знал, что священники не любят, когда их отрывают от дела, но удержаться от вопроса не мог.

— Кто? — переспросил епископ.

— Этот продавец Он дал мне окарину, а потом словно испарился… Вы видели ласку, который прошел мимо вас? — тотчас спросил Плакса у своих друзей, которые только что зашли в купе.

— Кого? — не понял Нюх. — Ах, этого продавца. Да, он промчался по коридору, задевая своим баулом за стены. А почему ты спрашиваешь?

— Он всучил мне эту штуку, а когда я полез в карман за деньгами, его и след простыл.

Плакса показал окарину.

Грязнуля фыркнул:

— Опять ты транжиришь деньги! Помнишь, что случилось, когда ты купил ту глупую завывалку?

— Никакая это не завывалка, а губная гармошка! — возмутился Плакса. — Ну да ладно, речь не о том.

— Как раз о том! — не успокаивался Грязнуля. — Ты помнишь, чем все закончилось в прошлый раз?

— Я не виноват!

— Нет, виноват! У тебя нет слуха! В прошлый раз я целых три недели терпел завывания твоей гармошки, но так ни разу и не услышал какой-нибудь осмысленной мелодии.

— Уф! — не выдержал Плакса. — В конце концов, за окарину я ни гроша не заплатил! Продавец просто отдал ее мне.

— А что это тут написано? — поинтересовался Грязнуля. — Вон, прямо под дырочками?

Плакса, который не видел надписи, перевернул свое приобретение и разглядел маленькие буквы на боку инструмента. «Сыграй разок, спущу поводок», — гласила таинственная надпись.

— Что еще за поводок? — удивился Грязнуля.

— Наверное, на котором держат охотничьих собак, — предположил епископ, довольный тем, что может быть чем-то полезен.

— Спустит поводок? Наверное, спустит кого-то с поводка, — пробормотал Нюх. — Звучит как-то тревожно, вы не находите?

— Вовсе нет, — бодро отозвался Грязнуля. — Просто если Плакса заиграет, окружающие сразу захотят спустить на него собак, лишь бы он замолчал.

— Да ну тебя! — возмутился Плакса. — Вечно ты какие-нибудь гадости говоришь!

Он поднес окарину к губам и дунул. Потом, сам не понимая хорошенько, как это у него получается, ласка приложил пальцы к дырочкам и принялся перебирать, извлекая странную мелодию. Звуки, вылетающие из окарины, казалось, доносятся откуда-то из потустороннего мира — такие они были заунывные и мрачные. Они сами складывались в примитивную мелодию — древнюю и таинственную. Народная музыка, сложенная в незапамятные времена и дошедшая до наших дней? Непонятно почему, но у всех присутствующих встала дыбом шерсть и почувствовали, как кровь похолодела в жилах. Все хотели, чтобы эта странная музыка прекратилась, но никто не мог ее остановить. Наконец один из них нашел в себе силы и прервал странную мелодию.

— Хватит! — выдохнул епископ. — Это музыка темных сил! Я чувствую это всеми фибрами души. Мы играем с огнем, слушая такое…

— Эй! — воскликнул Плакса, отнимая окарину от губ. — Я и не знал, что умею так здорово играть! Должно быть, это врожденное. Наверное, у моего отца был талант и я унаследовал его. А может, моя бабушка тоже играла на окарине?

Он явно гордился собой.

Но, пока он говорил, откуда-то вынырнуло нечто черное, похожее на огромное одеяло, — и прицепилось к окну. Странное существо трепал ветер, но оно не отлипало от стекла, казалось, оно пытается пробраться внутрь. Вид у него был столь ужасен, что, наверное, даже человек упал бы замертво, завидев страшилище. Впрочем, наши ласки оказались покрепче некоторых людей. Они просто закричали и принялись швырять в окно всем, что попадало под лапу, чтобы напугать кошмарное создание и заставить его убраться.

— Кто это? — верещал Плакса. — Он пришел за мной?

Нюх, который единственный из всех сохранял спокойствие, сообщил:

— Полагаю, он хочет сожрать всех нас, вне зависимости от того, кто есть кто. Мне еще не доводилось видеть сверхъестественных созданий, ну, если не считать, конечно, того случая, когда пришлось разгадывать тайну пса-демона Оккервильских болот. Нет, смотрите, как эта тварь разевает пасть! В ее глазах могильный холод. Слышите, как она воет и бьется за окном! Она ведь не отстает от поезда!

— Да-а, я вижу, — простучал зубами Плакса. — Какой ужас!

— Ладно, — сказал всегда практичный Грязнуля. — Но как же нам избавиться от этой твари?

— Нужен свет, — пробормотал епископ, — и довольно яркий.

Действительно, в купе было темновато, лишь над багажной полкой горел небольшой и неяркий газовый фонарь. Грязнуля выскочил в коридор, а все остальные снова уставились на страшное создание за окном. Все время, пока он ходил за светом, тварь терзала оконную раму, пытаясь прорваться внутрь. К счастью, она оказалась не настолько сильна, чтобы разбить стекло или выломать деревянную раму. Тварь вперила взгляд в несчастных ласок и епископа-горностая, она разевала страшную пасть и вопила. Больше всего она походила на рваное черное покрывало с облезлой бахромой.

Наконец вернулся Грязнуля и принес лампу, которую ему дал проводник. Она горела гораздо ярче, нежели та, что висела у них в купе. Грязнуля поспешил к окну и поднес лампу к стеклу, прямо к глазам чудовища. Тварь завопила громче, а потом отлепилась от окна и улетела прочь. И вдруг уже весь поезд окутала зловещая тьма. Плакса заорал от страха. Но оказалось, что поезд всего-навсего въехал в туннель. Конечно, здесь царил такой мрак, что можно было подумать, что они спустились в преисподнюю, но, с другой стороны, страшная тварь вроде бы отстала.

Епископ бессильно опустился на свое место, лапы у него дрожали. Он был уже довольно стар для подобных приключений, и вряд ли его сердце могло выдержать такие переживания. Грязнуля пожал плечами и отправился вернуть лампу проводнику. Плакса забился в угол и затравленно смотрел оттуда на своих спутников. Нюх раздумывал над создавшимся положением.

— Надо избавиться от окарины, — сказал он Плаксе. — Из-за этой мелодии и появилось привидение.

— Так ты думаешь, это привидение? — воскликнул несчастный Плакса.

— Я уверен. Его вызвала к жизни древняя мелодия, которую сочинили, должно быть, в незапамятные времена. Наверное, еще ласки костяной эры, вернее, их шаманы вызывали его из мира мертвых. Кто знает? Они раскрашивали себе шкуры ягодным соком, а потом танцевали специальные танцы, входили в транс и колдовали в полнолуние. Я слышал, что такие племена населяли Поднебесный в далеком прошлом. Должно быть, они и сделали эту окарину, чтобы вызывать духов и привидения из подземного мира, такого далекого, что цивилизованные ласки и представить не могут.

— Боюсь, вы правы, — отозвался епископ, пытаясь пригладить вставший от ужаса дыбом мех. — Я уверен, что вы правы. — Он пожал плечами. — На вашем месте я бы вышвырнул этот злосчастный инструмент в окно.

Плакса тотчас достал окарину, а епископ помог ему открыть окно. Ласка выкинул инструмент в непроглядную темень и собрался уже было сесть на место, как вдруг заметил, что окарина как ни в чем не бывало лежит на полке. Он попытался выбросить ее еще раз, однако, как быстро он ни захлопывал окно, злополучный инструмент возвращался.

— Тогда, — разозлился Плакса, — я разобью ее!

И он изо всей силы швырнул окарину об пол, а потом растоптал осколки. Грязнуля к этому времени вернулся и помог другу расшвырять кусочки по углам. Но уже в следующую минуту они наблюдали, как разбитые куски окарины сползаются на середину купе и снова соединяются в целое. Ласки пытались разделаться с окариной еще дважды, но безуспешно.

— Я понял, — наконец убитым голосом произнес Плакса. — Ее дали мне. И теперь я могу только передать ее кому-то другому.

— Нельзя так поступать, — сказал Грязнуля.

— Это нечестно, — подтвердил епископ.

— Неэтично, — добавил Нюх.

Но Плакса не слушал их. Он попытался вручить окарину пассажиру, который проходил по коридору. Этим пассажиром оказался ласка, но он сразу заподозрил, что дело нечисто, и наотрез отказался брать окарину. Нет и нет. Он бы еще понял, если бы Плакса пытался ее продать, но когда тебе отдают что-то даром и еще упрашивают взять — нет. Прошло еще три пассажира. Все они отнекивались и старались побыстрее ускользнуть от назойливого Плаксы. В конце концов он не выдержал и просто запихнул надоевшую окарину в сумку проходящего мимо купе горностая.

— Ну вот, — с удовлетворением объявил он, плюхаясь на свое место. — Избавился.

— Бедняга, — сказал Грязнуля, имея в виду горностая, в сумку которого перекочевал ненавистный предмет, — он до смерти перепугается.

Но, когда Плакса достал свой вещевой мешок и зачем-то полез в него, оказалось, что окарина преспокойно лежит там.

— Полагаю, — мрачно заметил он, — что животные, которым я пытался ее отдать, не хотели ее получить. — Он вспомнил, при каких обстоятельствах сам получил музыкальный инструмент. — Пускай она останется со мной. Но я ни за что больше не стану на ней играть. Никогда. Пусть она просто лежит у меня в сумке. Однако со всеми этими волнениями я ужасно проголодался. У нас есть что-нибудь перекусить?

— У меня есть печенье, — отозвался епископ, раскладывая на коленях платок, — угощайтесь.

С этими словами он достал печенье и только хотел отправить его себе в рот, как в дело вмешался Грязнуля.

— Гав-гав, — сказал он и уселся перед епископом, умильно глядя на печенье в его лапе. — Гав. — А потом, к вящему изумлению бедняги епископа, Грязнуля подпрыгнул и, выхватив у него из пальцев печенье, весело им захрустел.

— Боже всемогущий! — воскликнул епископ. Он никак не ожидал такого от ласки.

— Ох, нет, — простонал Плакса. — Только не это.

— Успокойся, Грязнуля, — строго приказал Нюх. — Фу!

Епископ испуганно переводил взгляд с одного ласки на другого. «Неужели все они ненормальные?» — эта мысль явно читалась у него в глазах. Что и говорить, с попутчиками ему явно не повезло.

16

Следующая станция была конечной. Местечко, где они оказались, называлось Воющие Холмы — когда-то здесь водились волки, которые собирались стаями и выли по ночам в низине за маленькой деревушкой. Разумеется, волки давным-давно перебрались в более спокойное и безопасное место, ведь всего в трех километрах отсюда проходила линия фронта, а постоянная стрельба и грохот орудий мало способствуют упражнениям в хоровом пении. А к нему волки относились весьма серьезно.

Волки принадлежали к тем созданиям, которые искренне полагают, что обладают замечательными голосами и врожденным слухом. Как выразился мудрейший из них, философ За-Гры-Зу: «Каждый волк обладает голосом ангела и лишь по причине отсутствия крыльев оказался на земле». Разумеется, что все остальные обитатели близлежащих лесов и полей были просто счастливы, что у волков нет крыльев, иначе они могли бы бросаться на мирных зверей еще и с неба, как орлы, коршуны и прочие хищники. Особенно радовались этому обстоятельству овцы, ибо ягнятам нередко приходилось служить обедом для этих любителей хорового пения.

Едва поезд подъехал к станции, Плаксу осенила блестящая идея.

— Эй, послушайте-ка, — обратился он к епископу, который снимал с багажной полки потрепанный саквояж, — а почему бы вам не освятить окарину? Тогда бы мы сразу избавились от этого привидения, духа или что это было?

— Освятить? — с недоумением спросил епископ, поставив на пол саквояж. — И как, по-вашему, я бы смог это сделать?

— Ну, — вмешался Грязнуля, оправившийся от первого удивления, вызванного словами Плаксы, — вы же священник, а значит, лучше нашего знаете, как такое делается. Вы освящаете и изгоняете злых духов. Тем более что у вас в лапах священная книга, так неужели в ней нет подходящей молитвы? Вы можете зажечь свечи и побрызгать святой водой на окарину, вот и все.

— Но я не настолько религиозен, — возразил горностай. — Да и по правде сказать, я вообще не имею права проводить никаких церковных обрядов.

— Грязнуля, Плакса, — прервал его Нюх, — вы ошибаетесь. Никогда не судите о книге по ее обложке, а о священнике по его одеждам. Этот горностай ни в коей мере не является священником, он вообще никак не связан с церковью. Думаю, вы заметили, что у него даже митра надета задом наперед. Ни один настоящий епископ не допустил бы такой оплошности.

— Неужели? — воскликнул горностай, поворачивая свой головной убор в надлежащее положение. — Спасибо, что сказали. Я и не знал, что перевернул митру.

— Стыдитесь! — с возмущением вскричал Грязнуля. — Как вы осмелились притворяться священником!

— Нет-нет, вы ошибаетесь, — сказал епископ, который на самом деле совсем и не был епископом. — Так уж получилось случайно, и все из-за моего хобби.

— Говорите понятнее, — фыркнул Плакса.

— Он хочет сказать, — пояснил Нюх, которого совершенно не удивляло происходящее, — что его епископские одежды совершенно не означают того, что он священник.

— И как же такое может быть? — произнес Грязнуля тоном заядлого полицейского.

— Очень просто — все дело в шахматах, — дрожащим голосом пояснил горностай. — Я изображаю шахматную фигуру[1]. Я принадлежу к обществу любителей шахмат. Каждый год мы здесь собираемся, чтобы отметить очередную годовщину существования нашего общества. Как вы понимаете, шахматы — это тоже своего рода война, поэтому мы и выбрали место достаточно близкое к линии фронта. Посмотрите в окно…

Поезд как раз подошел к станции, и, выглянув в окно, ласки обнаружили, что по платформе прогуливаются горностаи, одетые в средневековые латы рыцарей, горностаи-короли в коронах и мантиях и простые солдаты, правда носящие форму давно минувших времен.

— Собрание шахматных фигур, — пробормотал пораженный до глубины души Грязнуля. — Но что за книгу вы читали?

— Если бы вы пригляделись получше, — ответил Нюх, — то увидели бы, что это книга по теории шахматных дебютов. Полагаю, что наш попутчик изучал различные защиты. Я прав?

— Да, — отозвался пораженный горностай, глядя на Нюха с изумлением. — Но как вы догадались?

— Элементарно, мой дорогой друг, совершенно элементарно. Во время чтения вы скрещивали когти, как это обычно делают галлийские ласки. Ну а поскольку я имел с ними дело, то знаю, что такой жест означает «защита». Все объясняется очень просто, не так ли?

— Замечательно, — пробормотал горностай, на которого объяснение произвело неизгладимое впечатление.

Плакса до сих пор смотрел в окно — он никак не мог оторвать глаз от горностая-шахматиста, несущего на себе не то какой-то ящик, не то гроб.

— А этот-то что здесь делает? Он что, перепутал костюмы? Или что?

Нюх покачал головой:

— Думаю, он одет ладьей в соответствии с прямым значением этого слова. Хотя шахматная ладья сделана в виде башни, а отнюдь не лодки. Похоже, что остальным «фигурам» это не очень-то нравится.

Они вышли на платформу. Епископ поспешил к своим друзьям и принялся энергично обмениваться приветствиями с теми, кого не видел целый год. Один из горностаев был в королевской мантии и короне.

— Шах тебе! Как же я рад тебя видеть, дружище, — донеслось до ласок.

— Шах и мат! Не встречались целую вечность! Но ты нисколько не изменился!

— Вот уж лорды в анораках, — пробормотал Грязнуля.

— Это что еще за «анорак»? — спросил Плакса.

— Пингвинье слово, обозначающее тех, которые собираются немалой компанией, чтобы потолковать о значении царапин на костях мертвого лося, — мрачно отозвался Грязнуля.

А Нюх тем временем решил, что коль скоро в городке всего одна гостиница, то надо остановиться именно там.

— Можно, конечно, заночевать и в лесу, — пояснил он своим спутникам, — но, по-моему, не стоит этого делать. Мне рассказали о призрачной лошадиной голове, которая прогуливается по здешним местам ночами. Обычно истории о подобных сверхъестественных явлениях — выдумки, но кто знает, вдруг именно эта окажется правдой.

— Что еще за лошадиная голова?

— Это голова лошади, но без туловища Она парит в воздухе и кусает путников, которым взбрело в голову выйти на улицу после полуночи. У этой головы глаза как горящие плошки и железные зубы, а из пасти валит дым, который пахнет серой, как и все в подземном мире. Говорят, что как только голова укусит кого-нибудь, тот сам превращается в такую же лошадиную голову и скитается по болотам в поисках жертвы.

— Ну, в таком случае, — сказал Грязнуля, — несомненно следует остановиться в гостинице. Это очень дорого?

— Можешь не беспокоиться, — отозвался Нюх. — Счета оплачиваю я.

— Весьма любезно.

— Вовсе нет, но ведь я пригласил вас отправиться со мной. Не могу же я теперь оставить вас на улице, а сам отправиться в гостиницу.

Вскоре они добрались до гостиницы. Там уже было полно гостей, любителей шахмат. Наши ласки заказали две комнаты: одну для Нюха, а вторую для Грязнули и Плаксы. Все трое настолько устали, что, поужинав, решили сразу же отправиться спать, несмотря на то что шахматисты устроили внизу вечеринку, на которую приглашали всех желающих. Впрочем, справедливости ради надо отметить, что Плакса проворчал, что при таком шуме вряд ли сможет заснуть.

— Завтра, — объявил Нюх, — мы отправимся на поиски принца. Уверен, что если он и в самом деле так любит армию, то мы найдем его в гуще сражения. Я встречал таких чудаков — им мало того бремени, которое налагает королевская власть, им обязательно надо быть героями и чтобы их мундир украшали медали и ордена…

Ласки разошлись по своим комнатам и улеглись.

Но поскольку они рано легли, то и проснулись тоже рано. Было всего три часа утра, когда Грязнуля открыл глаза, да так и не смог заснуть снова. Он лежал и смотрел в потолок, освещенный луной.

— Ты спишь? — спросил он Плаксу, который вздрогнул и перестал храпеть.

— Теперь нет, — проворчал тот в ответ.

— Хочешь прогуляться?

— Прогуляться? — Плакса приподнялся на локтях. — Ты что, спятил?

— Нисколько. Я просто подумал, что мы вполне могли бы сэкономить массу времени для Нюха. Мы можем пройтись к линии фронта, она всего-то в трех километрах отсюда. Там мы поищем этого самого принца. А потом перед завтраком расскажем обо всем Нюху. Вот будет сюрприз.

— Не знаю. А как насчет лошадиной головы?

— Да ну. Ерунда. Просто глупые сказки. К тому же Нюх сказал, что она появляется в полночь. А полночь давно миновала.

— Он сказал, что она появляется после полуночи.

— Ну все равно уже почти утро.

— Вообще-то я тоже хотел поскорее закончить это путешествие, — пожал плечами Плакса. — Не очень-то мне нравится здесь. Так что ладно, пошли.

Наша парочка оделась и потихоньку выскользнула из гостиницы, пройдя мимо мирно храпящего хорька-портье, который даже не заметил их ухода. Плакса закинул на спину вещевой мешок с флягой воды и бутербродами, оставшимися от ужина, — он не любил оставаться без припасов, тем более что тут поблизости проходит линия фронта. Грязнуля пошел впереди, Плакса поплелся за ним — прогулка все-таки не доставляла ему особого удовольствия. На краю городка стоял пост, возле которого виднелся вкопанный в землю колышек с табличкой: «Зона военных действий — кровь льется рекой». Дальше дорога была в рытвинах и выбоинах, оставленных колесами пушек, которые протащили тут накануне. Так что друзьям пришлось изрядно выпачкаться, пробираясь по грязи и глубоким лужам.

Когда они выходили из гостиницы, на небе светила яркая луна, и поэтому некоторое время Грязнуля и Плакса шли спокойно. Но вскоре небо закрыли плотные облака, поднялся туман, и друзья зашагали в мутной белой пелене, уже не различая дороги.

— С тобой все в порядке, Плакса? — время от времени спрашивал Грязнуля. — Ночь уже скоро закончится, и снова выйдет солнце. Ночь, по-моему, похожа на летучую мышь…

— Не говори мне о летучих мышах, — содрогнувшись, сказал Плакса и опасливо огляделся по сторонам. — Я слышал, что они вполне могут вцепиться в мех, да так и остаться там.

Наконец они добрались до мостика через какую-то реку. Он был таким ветхим, что казалось, вот-вот развалится. Здесь туман стал густым, как кисель, плотный и ужасно холодный. Стояла такая тишина, что Плакса и Грязнуля слышали шелест листвы на деревьях. Дойдя до середины моста, Грязнуля неожиданно остановился и поднял лапу.

— Тихо! — прошептал он. — Ты что-нибудь слышишь?

— Что такое? — испуганно спросил Плакса.

Они оба застыли, прислушиваясь.

— Мне показалось, что я слышал лошадиное ржание, — спустя некоторое время сказал Грязнуля. — Такое тихое, что можно подумать, мне почудилось. Ну, ты знаешь, что я имею в виду.

— Нет, не знаю, — заявил перепуганный Плакса. — Да и не желаю знать.

В этот миг луна вышла из-за облаков и осветила все вокруг. Плакса заметил табличку, криво висевшую на перилах моста. Она гласила «Бессонная лощина».

А из леса прямо на ласок стремительно неслась лошадиная голова. Ее глаза горели огнем, мышцы на шее натянулись, челюсти раскрылись, демонстрируя страшные зубы. Ласки в ужасе замерли, глядя на приближающееся чудовище, и, как ни странно, слышали стук невидимых копыт.

Оказавшись всего в паре метров от друзей, голова вдруг заржала. Если бы вам довелось увидеть, как из тумана на вас надвигается лошадиная голова, вы бы испугались ничуть не меньше, чем наши ласки. А они замерли, не в силах сдвинуться с места.

17

— Быстро! — закричал Грязнуля. — Доставай свой горшок!

— Что? — не понимая, завопил Плакса в ответ.

— Да скорее! — С этими словами Грязнуля сорвал с его плеча мешок и, выхватив оттуда окарину, сунул ее Плаксе. — Играй на своей свистульке!

Лошадиная голова была уже совсем рядом. Плакса понятия не имел, чего хочет его друг, но сейчас было не до споров. Он поднес окарину к губам и дунул. Тут же раздались те самые таинственные звуки, которые им уже доводилось слышать, древняя мелодия унеслась в небо. Туман дрогнул, и на противоположной стороне моста показался уже знакомый ласкам фантом. Казалось, что ласок атакуют с обеих сторон.

— И что нам теперь делать? — заверещал Плакса. — Если нас не сожрет один, то проглотит другой!

— Или они сожрут друг друга, — заметил Грязнуля.

И оказался прав. Как только привидения увидели друг друга, меж ними началась битва. Привидения ревностно охраняют свою территорию и не терпят, когда в их владения вторгаются чужаки. Поэтому, едва завидев непрошеного гостя, лошадиная голова ринулась вперед. Но и дух из окарины тоже не оплошал: черная тварь метнулась на лошадиную голову. В какое-то мгновение показалось, что дух из окарины одолевает местное привидение, но тут лошадиная голова распахнула пасть во всю ширь и проглотила черную тварь. Потом горящие глаза снова уставились на ласок.

— Не сработало! — в панике крикнул Плакса. — Сейчас она примется за нас!

— Подожди немного! — спокойно сказал Грязнуля.

И действительно, тут же проглоченное привидение выскользнуло из шеи лошади — ведь у нее не было туловища, а соответственно и желудка, чтобы удержать там проглоченного врага. И опять лошадиная голова проглотила привидение из окарины, но снова оно вылетело из шеи лошади с той же легкостью, как шелковый платок из рукава фокусника.

Плакса и Грязнуля тем временем благоразумно дали деру, предоставив привидениям в одиночестве вести битву, в которой никто из них не сможет победить. Вернувшись к себе в номер, ласки без сил рухнули на постели. Да, общаться с привидениями — очень непростое дело, и они вполне заслужили полноценный отдых.

Нюх едва сумел разбудить их в половине девятого. После умывания ласки спустились позавтракать, поздоровавшись по дороге по меньшей мере с полудюжиной шахматистов. О своих ночных приключениях Грязнуля и Плакса решили ничего не рассказывать — им не хотелось выглядеть дураками в глазах друга и работодателя.

Они заказали плотный завтрак: сосиски, ветчину и яичницу с поджаренными хлебцами. Плакса попросил себе еще сок из одуванчиков, а Грязнуля отказался от него, сказав, что после такого питья набегается в уборную, и ограничился чашечкой кофе. Нюх заказал на десерт фрукты. В общем, позавтракали они хорошо и теперь могли спокойно отправляться в расположение армии.

Нюх нанял тележку, запряженную мышами, чтобы добраться до линии фронта. Плакса и Грязнуля очень удивились подобному расточительству, вдобавок ночью они успели посмотреть, в каком состоянии находятся окрестные дороги. Но Нюх был сугубо городским жителем, да еще из благородных, так что привык путешествовать с известным комфортом. Когда они переезжали через мостик, на котором наша парочка успела побывать рано утром, Нюх поднял голову и, увидев не прекративших до сих пор сражение привидений, заметил:

— Похоже, у вас двоих сегодня выдалась веселая ночка.

— Как ты узнал? — воскликнул Плакса.

— Ну, это не так уж и трудно. Полагаю, что если сейчас ты желаешь избавиться от окарины, то вполне можешь это сделать. Хотя, по-моему, теперь ты не очень-то хочешь с ней расстаться.

— Не хочу, — подтвердил Плакса. — Она еще может пригодиться.

Извозчик, пожилой деревенский ласка, обернулся.

— Вы, городские, приехали, чтобы поглядеть войну? — поинтересовался он.

— Да, мы едем на фронт, — подтвердил Нюх.

— А, — с удовлетворением сказал ласка и усмехнулся, — я так и думал.

Вдоль дороги лежали сваленные в кучи ветки, которые подкладывали под колеса пушек, а теперь они гнили, не нужные никому. Там и сям виднелись вырванные с корнем деревья и воронки, на земле лежали неразорвавшиеся снаряды. В воздухе пахло порохом. Мимо скользнули две тени.

— Дезертиры, — пояснил ласкам возница. — Каждый день ласки, хорьки и горностаи бегут отсюда. Сыты войной по горло.

Такого ласки не ожидали.

Когда они прибыли на позиции, то обнаружили огромное строение из бревен, где собрались хорошо одетые животные. На самом краю болот веселилась толпа, все смотрели на военные действия, то и дело указывая зонтиками на поле битвы. Дамы попискивали от восторга, господа снисходительно смотрели и делали быстрые наброски или записи в блокнотах с золотым обрезом.

Впереди виднелся ряд медных пушек, некоторые были с пружинным механизмом, а другие — с паровым, в зависимости от того, какой генерал командовал тем или иным полком. Все они стреляли в сторону болот. Правда, крыс видно не было. Оттуда доносились лишь крики. Нечто вроде:

— Мим-м-м-м-мо! С-с-совс-сем с-стлять не умеете!

Эти крики нисколько не тревожили генералов, которые спокойно расхаживали возле своих батарей, позвякивая бесчисленными медалями. Их шляпы украшали воробьиные перья, а сапоги сверкали на солнце так, что глазам становилось больно. Эти генералы выкрикивали приказ полковникам, те кричали на капитанов, которые передавали его лейтенантам, а те, в свою очередь, принимались орать на сержантов. Сержанты, пожалуй, единственные, кто понимал, что к чему, выкатывали глаза от натуги и пытались втолковать рядовым, что тем надлежит делать.

Туда и сюда пробегали адъютанты. Они держали в лапах длинные свитки, похожие на списки покупок в магазине. Немного в стороне стояли резервные части: пехота и кавалерия. У кавалеристов, разумеется, не было лошадей, но предполагалось, что они побегут в битву быстрее, чем пехота, которая продвигается красивыми стройными рядами — красные мундиры видны издалека, а направленные на врагов штыки сверкают на солнце.

Все это более напоминало парад, пока к полудню с противоположной стороны не стали появляться крысы. Они выныривали из-за укреплений, стреляли из мушкетов и снова прятались. Нюх понаблюдал за ними некоторое время и заметил, что ни одна из их пуль не попадает в цель. За весь день никто не был даже ранен.

— Войну в незапамятные времена начал горностай по имени Тростяник, — пояснил Нюх своим спутникам. — Он собрал армию из корабельных крыс, которые жили в болотах, и они пошли на Поднебесное королевство войной. Крысы тогда захватили почти весь юг острова, потом их отогнали, но с тех пор война на границе так и не прекращается. Вообще-то это очень глупо, поскольку нам ни к чему болота, в которых обитают крысы, а им, я уверен, не нужны города, где вдобавок живут обычные серые крысы. Но ни одна сторона не знает, как прекратить войну.

— А кто сейчас командует крысами? — спросил Грязнуля. — У них есть командир?

— Да, его зовут Черрный Бушшлат. Это крыс среднего возраста и огромных размеров. Он носит на голове розовую бандану. Черрный Бушшлат поклялся, что изгонит с острова всех его обитателей, но вряд ли на самом деле он так уж кровожаден. Если бы это было возможно, он, я полагаю, с удовольствием заключил бы мир.

Нюх посмотрел на генералов-горностаев и снующих туда-сюда офицеров-порученцев пехоты. Вряд ли им захочется бросить военную карьеру ради сохранения жизни нескольких крыс. Им нужны военные действия хотя бы для того, чтобы демонстрировать свои яркие мундиры с блестящими пуговицами. Им нужна война для того, чтобы палить из пушек. Есть горностаи, да и ласки, которым нравится гром орудий и запах пороха, стрельба из мушкетов по утрам, бивуачная жизнь с едой у костра. Да, есть те, кому все это по душе. А заключение мира станет концом такой замечательной жизни.

— Нет, вы только полюбуйтесь на них, — произнес Нюх. — Да они ни за что не захотят покончить со всей этой мишурой.

Он вышел из павильона и направился к ближайшему генералу.

— Сэр, — обратился он к военному, — меня зовут Остронюх. Я почетный гражданин. С вашего позволения я переберусь через реку и проведу переговоры с Черрным Бушшлатом. Уверен, что он — вполне разумный крыс. Возможно, мне удастся уговорить его приступить к мирным переговорам…

Генерал встревоженно повернулся к Нюху, ордена на его мундире дружно зазвенели.

— О, — протянул он, поджав губы, и, запнувшись, продолжил: — Нет. Это слишком опасно. Вы ведь не военный, сэр. Мирный горожанин, штатский. Вы не можете отправиться на переговоры без сертификатов Министерства обороны, а их целых семнадцать штук, и все должны быть заверены подписями и печатями. Так что я не могу пустить вас через реку. — Он смерил Нюха с головы до лап пристальным взглядом. — Даже если вы ласка, сэр. Даже если вы всего лишь ласка. Нет и нет. Это невозможно.

— Но что вы теряете? — продолжал настаивать Нюх. — Если я не вернусь, вы можете сказать, что никогда меня не видели. А если мне удастся задуманное, вы войдете в историю, как генерал, положивший войне конец.

— Это не мое личное решение. Вам нужно обратиться в Министерство обороны, которое даст вам соответствующие сертификаты. А затем, если к тому времени вы успеете, приезжайте, и я позволю вам перебраться через реку.

— Что значит «успею»?

— Сертификаты действительны двадцать четыре часа.

— Но для того чтобы добраться сюда, мне потребовалось тридцать шесть!

— Это не мое дело. Поговорите с кем-нибудь в министерстве.

Нюх вернулся к друзьям.

— Теперь вы понимаете, о чем я говорил? Они не хотят окончания войны. Им нужно, чтобы война продолжалась как можно дольше, чтобы они могли прикручивать себе на грудь новые и новые награды и наслаждаться привычной жизнью среди таких же помешанных на военных действиях.

Вечером, когда все офицеры разошлись по своим палаткам, ласки бродили по лагерю и расспрашивали о леммингах. Действительно, в кавалерийский полк недавно прибыл новенький. Это оказался высокий крепкий парень, который странно наклонялся, глядя на тех, кто ниже его ростом.

Когда Нюх посмотрел его документы, выяснилось, что они поддельные. Впрочем, он не был принцем. Он оказался сыном простого сапожника с острова Статтленд, но штабному капитану соврал, что происходит из благородной семьи, чтобы получить офицерское звание. Теперь, когда узнали, что он не дворянин, его немедленно разжаловали, и он превратился в сержанта. Из-за этого он порядком разозлился на Нюха и его друзей.

— И зачем вы сюда явились? Мне было так хорошо. Я просто рожден для армии. А теперь все выяснилось, и я больше не офицер!

— Мне очень жаль, что так получилось, — сказал Нюх. — Но не нужно было врать с самого начала. Мы ищем принца твоего острова. Ты не знаешь, где его искать?

— Этого идиота, помешанного на опере?

— Мы слышали, что армию он тоже любит.

— Ну да, но ведь это же совсем разные вещи. Опера — это для дамочек и для тех тугоухих, которые любят поспать в тепле и им все равно, куда для этого пойти. Ну а армия… Нет, с армией ничто не сравнится. Пушки гремят! Ночью сидишь у костра с товарищами и поешь песни! Идешь в штыковую атаку. Только такую жизнь и можно назвать настоящей.

Однако вскоре лемминг успокоился: его заверили, что он по-прежнему будет оставаться в расположении армии и сражаться с крысами. А единственное, что ему было нужно от жизни, — это выкрикивать приказы и маршировать. Да еще чтобы за это платили.

Он пригласил ласок зайти к нему в палатку, где он готовился к завтрашнему параду.

— Я слышал о том, что принц Мизка собирается на Поднебесный, — сказал бывший лейтенант, а ныне сержант, надраивая пуговицы на мундире. — И ходили слухи, что он собирается отречься от престола.

— И почему он хотел так поступить? — поинтересовался Нюх.

Лемминг встряхнул мундир и полюбовался на дело своих лап — пуговицы блестели, как золотые.

— Что-то там с политикой. Кто знает, о чем эти аристократы думают? Я-то ведь сын простого сапожника и поэтому не могу судить, почему принцы решают поступить так или иначе. Знаю только одно, что, если ничего не предпринять, на острове случится революция. Низшие классы слишком долго были нищими и теперь хотят обогатиться. Говорят, что кое-кто может воспользоваться ситуацией и захватить власть.

— Графиня Боггински?

Лемминг на мгновение широко раскрыл глаза, а потом уставился на свои сапоги, в которых отражался словно в зеркале.

— Так вы ее знаете? Она сумасшедшая. Совершенно сумасшедшая. Говорят, что она отравила всех своих братьев и даже кузенов, потому что дама может стать наследницей только в том случае, если в семье не осталось никого из мужчин. Конечно, никто ничего не сумел доказать, но ходили слухи, будто она послала им всем приглашения на обед, в которые были вложены конверты, чтобы гости могли послать ответ…

— И яд был в клее, которым должен заклеиваться конверт? И едва они лизнули свои конверты, у них начались судороги и они умерли в страшных мучениях?

— Откуда вы знаете?

— Я просто догадался, — ответил Нюх. — И это единственное ее преступление?

— Нет, их великое множество. Когда она была еще совсем маленькой, она утопила свою гувернантку, сбросив ее в глубокий колодец. Она очень плохая. И ненавидит Поднебесный. Она считает, что эта страна в ответе за все несчастья, приключившиеся на ее острове. Говорит, что именно из-за Поднебесного на Статтленде угасла торговля, поскольку вы контролируете моря. Если она окажется у власти, между вашей страной и моей наверняка начнется война.

— И в какой армии ты окажешься? — полюбопытствовал Плакса. — В нашей или в своей?

Лемминг сделал вид, что не услышал вопроса.

Ласки решили не оставаться на ночлег в расположении армии из-за нашествия комаров. Завсегдатаи павильона, откуда наблюдались военные действия, нацепили шляпы, которыми обычно пользуются пчеловоды, опустили длинные сетки и оказались в безопасности от атак насекомых. Комары налетали с болот, они крепко вцеплялись в мех и добирались до кожи, а там кусались так, что наши ласки вскоре уже чесались как ненормальные. Да и как было утерпеть? С каждым вздохом в нос влетало на меньше десятка мерзких насекомых, они попадали в глаза, лезли в уши.

Ласки ушли с позиций вечером и сразу отправились в гостиницу. Все еще раздавался грохот пушек. Канонада не смолкла даже в сумерки, хотя куда стреляли артиллеристы, было совершенно непонятно. В темном небе снаряды прочерчивали красивые дуги и взрывались, вздымая фонтаны земли. С обеих сторон доносились восторженные крики — по всей видимости, крысы тоже наслаждались пиротехническими эффектами.

— Да, — сказал Нюх, когда возница перевозил их через памятный Грязнуле и Плаксе по ночным приключениям мостик, — по крайней мере мы узнали, что принца в армии нет. Придется искать его в другом месте.

В кустах лежали оба привидения, судя по всему обессилевшие от битвы, которая продолжалась целый день.

В этот миг раздался пронзительный свисток паровоза, а вслед за ним испуганный вопль.

— Волки возвращаются! Волки возвращаются!

18

Когда ласки добрались до городка, они увидели, что горожане спешно покидают Воющие Холмы. Таща на себе торопливо собранные чемоданы, все устремились к поезду и фургонам, запряженным мышами. Шахматисты тоже старались убраться из городка как можно скорее. Матери прижимали к груди малышей, предприниматели — набитые деньгами саквояжи. Молодежь удирала из города на велосипедах. В общем, царил настоящий хаос. В суматохе звери отдавливали друг другу лапы и хвосты, но даже не извинялись. Из-за холмов донесся волчий вой. Они выли на далекую луну, жалуясь, что не могут ее достать. Скоро их песня достигнет самых высоких нот, а это будет значить, что они осознали всю бесплодность попыток получить прекрасный золотой диск с неба. И тогда волки ринутся на город. Они разрушат все, что попадется у них на пути. Конечно, потом они будут сожалеть о содеянном, но во время полнолуния они ничего не понимают и никто не в состоянии их образумить.

Поэтому-то и горожане, и приехавшие в городок гости стремились как можно быстрее убраться отсюда.

— За этим кроется что-то большее, — заявил Нюх. — Думаю, нам надо отправиться к холмам и выяснить, что там происходит.

— Отправиться к холмам? — выбил зубами дробь Плакса. — Зачем это? Пусть туда кто-нибудь другой идет. К нам все это не имеет ни малейшего отношения. Мы ведь даже не здешние, верно?

— Это он так шутит, — сказал Грязнуля, обнимая друга за плечи. — Ты же храбрец, Плакса. Мы это знаем лучше тебя самого. Но как мы туда доберемся? — Последний вопрос относился уже к Нюху, который погрузился в глубокую задумчивость.

— Полагаю, нам стоит воспользоваться велосипедами, — наконец сказал он. — И узнать, что это за звуки.

— Да ведь это волки воют, — быстро ответил Плакса. — Все так говорят.

— Никогда не полагайся на то, что говорят другие, — заметил Нюх. — Ты должен обо всем составить собственное мнение. Пойдемте, я вижу велосипедный магазин. Нам надо взять три машины.

Магазин оказался пуст, входная дверь широко распахнута, а владелец магазина, вероятно, уже сидел в переполненном поезде и с нетерпением ждал отправки. Нюх предложил своим друзьям выбрать себе велосипеды по вкусу, а сам оставил записку, в которой говорилось, что машины взяты напрокат джером Остронюхом Серебряком, проживающим в городе Туманном по адресу Хлебная улица, дом 7. Затем он оставил в конверте деньги за взятые машины.

Грязнуля, который никогда раньше на велосипеде не ездил, страшно волновался. Велосипеды были превосходны — с удобными кожаными сиденьями, с фонариками на руле, смазанные лучшим машинным маслом и сверкающие спицами колес. Грязнуля немедленно вскочил в седло и попытался проехать хоть немного, но тут же свалился. Впрочем, это его не остановило, и он снова уселся в седло. Падал он не меньше дюжины раз, но каждый раз вставал и влезал на велосипед. Через двадцать минут он уже мог проехать сотню метров, ни разу не свалившись. Правда, его велосипед вилял из стороны в сторону, но, главное, он ехал. Нюх ездить умел, поскольку частенько проводил выходные в парке, катаясь по дорожкам. А Плакса когда-то служил почтальоном и развозил почту на велосипеде.

Вскоре они уже направлялись к холмам, откуда доносился тоскливый вой, эхом отдававшийся в долине.

На руле каждого велосипеда висел маленький звонок, так что передвижение трех ласок то и дело сопровождал мелодичный звон. Грязнуля в восторге от нового способа передвижения при каждом случае звонил в колокольчик, пока Нюх наконец не попросил его прекратить.

— Но на дороге были пешеходы, — возразил Грязнуля. — Мы же не хотим кого-нибудь переехать, верно?

— Уверен, что тот жук, о котором ты так беспокоишься, успел убраться с дороги еще до того, как ты подъехал к нему на пару метров, — сказал Нюх. — И в любом случае о твоем приближении он узнал не меньше чем за милю.

— Но он мог забыть, что мы едем по тропинке, или мог заглядеться на наши сверкающие новенькие велосипеды…

— Вряд ли, — скептически заверил его Нюх. — К тому же я буду тебе очень благодарен, если ты перестанешь трезвонить на всю округу.

— Но это же половина удовольствия, — проворчал Грязнуля.

— Должен напомнить, — прервал его Нюх, — что речь идет не об удовольствиях. Мы на территории волков, тем более в полнолуние. Так что нам очень повезет, если удастся выбраться отсюда целыми и невредимыми. А то перегрызут горло — и поминай как звали. Ночью, когда на небе полная луна, волки совершенно не понимают, что делают.

Грязнуля внял увещеваниям Нюха. Не то чтобы он сильно беспокоился о том, что ему могут перегрызть горло, но предупреждать волков о своем приближении ему не хотелось. Естественно, Нюх хотел застать волков врасплох. А если колокольчики будут постоянно звенеть, то еще неизвестно, кто кого застанет врасплох. Волки умеют отлично маскироваться — спрячутся так, что ты и в двух шагах никого не заметишь. А потом набросятся — и конец. Так что лучше, чтобы они не знали о твоем приближении.

Когда наши велосипедисты подъехали ближе, они обнаружили, что на поляне стоит здоровенный волчище и, запрокинув голову к небу, вдохновенно выводит свою песнь. Глаза у него были закрыты, а нос обращен к луне. Вой был такой пронзительный и тоскливый, какого им никогда не доводилось слышать. Из леса доносились и другие голоса, волки и волчата подвывали вожаку, кто во что горазд. Ни о какой стройности или гармонии и речи не было. Самым главным было выть как можно громче, а в перерывах между воем еще и скулить.

Что и говорить, зрелище было устрашающее, ибо нет ничего страшнее взрослого волка, такого огромного, что он легко мог бы проглотить всех трех ласок вместе с их велосипедами. Широкая грудь, сильные лапы, которые опирались на камень и легко удерживали громадное тело. На его шкуре поблескивали капельки вечерней росы. А с земли поднимался туман, делая волка немного призрачным.

Плакса вздрогнул.

— Только посмотрите на него! — прошептал он. — В жизни такого громилу не видел. Может, лучше вернуться и сесть на поезд?

— Я бы с тобой согласился, — мрачно признал Нюх, — если бы в этом волке не было чего-то странного. Взгляните-ка на него повнимательнее. За все время, что мы наблюдаем за ним, он не шевельнул ни единым мускулом, ни разу не переступил лапами, а ведь такое пение отнимает много сил. Он ни разу не вдохнул воздуха, не опустил голову между руладами, чтобы захлопнуть пасть и выбрать лучшее положение для пения…

— Вот захлопнет он пасть и проглотит нас, если мы сейчас же не уберемся, — предостерег Плакса. — Попомните мои слова.

Но Нюх настоял на том, чтобы они двинулись вперед. Ласки спрятали велосипеды в кустах и дальше пошли пешком. Добравшись до деревьев, они тотчас ощутили запах дыма. Немного дальше между деревьями виднелся костер. А вокруг него сидели странные фигуры. И фигуры эти никак не могли быть волками — слишком уж они были малы, даже меньше ласок, которые сейчас осторожно подползали к ним.

Вокруг костра их сидело десятка два, они смеялись и болтали, но такими пронзительными голосами, что, казалось, не привыкли сидеть у костра в компании и обсуждать что-то. Да и вообще им не очень-то нравится быть вместе. Эти животные, в отличие от волков, собирались лишь в случае крайней необходимости.

— Землеройки, — пробормотал Грязнуля. — И сколько их тут! Интересно, ведь они не переносят друг друга, так что же тут делает вся эта толпа?

В древние времена считалось, что землеройки нисколько не умнее мышей и разум у них отсутствует. Но недавно Нюх прочел в газете, что какой-то профессор из университета Туманного обнаружил в тех местах, где живут землеройки, глиняные таблички со странными царапинами. Он объявил, что это не что иное, как победные песни землероек и того периода, когда нынешние животные не умели даже говорить.

Ну а «волк», стоящий на поляне, был всего-навсего чучелом. Теперь, когда ласки подобрались ближе, Нюх отчетливо это видел. Его тело было связано из снопа соломы, лапы — из картофельной ботвы, хвост — из осоки, а уши — из сухих листьев.

Вскоре ласки поняли и происхождение «волчьего» воя.

В кустах между двумя ветками была укреплена длинная раковина, и одна из землероек, прикладывая губы к узкому концу этой ракушки, дула в нее. Звук получался точь-в-точь как волчий вой — такой же жалобный и пронзительный. Итак, землеройки изображали волков. Но зачем? Для чего нужно было вводить в заблуждение весь городок?

Скоро ласки узнали и это.

Постанывая и кряхтя, землеройки поднялись на лапы и, отойдя от костра, надели маски, которые спереди выглядели в точности как волчьи морды. Издалека наверняка казалось, что из лесу вышли настоящие волки и медленно спускаются с холма.

— Так, — сказал Нюх, уже догадавшийся, для чего задуман весь этот маскарад. — Мы не можем оставить это. Идите-ка за мной.

С этими словами он снял с себя пиджак и пополз в сторону землеройки, который упоенно трубил в раковину. Добравшись до него, Нюх хлопнул «волка» по плечу. Землеройка так и взвился в воздух. Он взвизгнул, и, усиленный раковиной, этот звук долетел, наверное, до самого Туманного, не то что до каких-то там Воющих Холмов.

— Что ты делаешь? — оскорбленно завопил землеройка. — У меня чуть сердце не разорвалось! Ты что, не знаешь, что нельзя так подкрадываться к ничего не подозревающим животным? — С этими словами маленький злючка сжал кулаки и стал наступать на Нюха. — Вот как дам в нос, так будешь знать… — Но тут он увидел двух других ласок и, нахмурившись, несколько сбавил тон. — Что происходит?

В это мгновение Нюх накинул ему на голову свой пиджак, а Грязнуля и Плакса бросились на подмогу. Если бы не пиджак, ласкам пришлось бы туго — землеройки умеют драться. Но в конце концов они справились с ним и повалили на землю, связав рукавами.

— Я вас всех поубиваю! — бесновался пленник. — Я оторву вам хвосты! Я отгрызу вам уши! Я вас всех перекусаю! — вопил он, и плотная ткань пиджака едва приглушала его крики. — Вы у меня сбежите на другой остров! Узнаете, как нападать на землероек! Землеройки обид не прощают! Вы у меня еще попляшете! Я вам задам!

— Быстро, — сказал Нюх Грязнуле. — Приложи раковину ко рту.

— Зачем?

— Делай, что я говорю!

Грязнуля пожал плечами, но повиновался.

— Ищи их! — завопил Нюх прямо в ухо Грязнуле. — Ату!

Собачьи команды сделали свое дело.

Грязнуля немедленно залаял и грозно зарычал. Звук, многократно усиленный раковиной, разнесся над холмами и долинами. Землеройка внутри пиджака немедленно затихла и замерла Отряд землероек тоже замер. Собаки! На свете существует немного такого, чего боятся землеройки. Но собак они действительно боятся. К тому же появление собак почти всегда означает появление людей с ружьями и прочим оружием. А лай Грязнули становился все громче и громче — уж Нюх старался на совесть.

Землеройки не выдержали, они побросали награбленное добро и бросились вон из городка. Они бежали в болота — единственное место, куда, как они знали, не пойдут ни люди, ни собаки. Последним убегал предводитель шайки, в лапе у него был пакет с печеньем — ведь предводитель не может уйти совсем без добычи, иначе какой же он предводитель?

Лишь после этого ласки освободили неугомонного пленника, который тотчас кинулся на них с кулаками. Впрочем, они предвидели такой оборот и подготовились к нему. Они отгоняли землеройку ветками, пока тот наконец не выдохся и не убрался в лес, на ходу выкрикивая угрозы:

— Мы еще встретимся! В другой раз вы не отделаетесь так просто! Я вам головы оторву! И носы пооткусываю!

Наконец он взмахнул хвостом и исчез.

— Ну, вот и все, — с удовлетворением в голосе сказал Грязнуля. — Теперь можно вернуться в гостиницу. Думаю, нам будут безмерно благодарны за то, что мы спасли городок от разграбления.

— Животные — создания неблагодарные, Грязнуля, — отозвался Нюх. — Это следует помнить. Но мы сделали то, что должны были сделать.

Ласки уселись на велосипеды и поехали обратно.

Едва они спустились с холма, как обнаружили, что на них надвигается толпа: ласки, куницы, горностаи, хорьки — все яростно махали кулаками и что-то выкрикивали. В толпе наши ласки заметили и землеройку, которого так неосторожно отпустили. Он что-то быстро говорил, указывая на ласок. При виде их он пронзительно завопил:

— Вот они! Едут на украденных велосипедах! Говорю же вам, они обманули вас, изображая из себя волков. Они хотели ограбить ваши лавки и магазины…

Нюх, Грязнуля и Плакса замерли на месте, а толпа надвигалась на них.

19

Толпа жаждала крови. Как известно, возбужденные и взбудораженные животные никогда не прислушиваются к голосу разума и не хотят, чтобы им что-либо объясняли. А землеройка подстрекал их, заставляя забыть о том, что всегда следует выслушать и противоположную сторону. Толпа видела трех ласок на велосипедах, и все решили, что машины украдены (хотя, как мы отлично знаем, дело было совсем не так). Ну а коль скоро неизвестные украли велосипеды, они запросто могут и что-нибудь другое стащить, а то и похуже что-нибудь учинить! Итак, было ясно, что эти ласки — отъявленные мерзавцы, воры, убийцы и грабители.

— Бейте их! — вопил тем временем землеройка из самой середины толпы. — Забейте их до смерти, прежде чем они успеют придумать какие-нибудь оправдания!

— Они ничем не могут оправдаться! — крикнул в ответ толстый горностай, владелец велосипедного магазина. — Мы поймали их с поличным. И вместо того чтобы идти в полицию, их надо бросить в пруд. Если они утонут — значит, невиновны, а если всплывут — виноваты. Вот и все.

Остальные животные дружно поддержали это предложение.

Нюх оглядел толпу сузившимися глазами.

— Ничего хорошего не привидится. Нет смысла пытаться им что-либо растолковать. Они все равно ничего не услышат и не хотят услышать. Так что давайте-ка убираться отсюда поживей!

Его товарищей не надо было убеждать в этом. Они стремительно развернули велосипеды и помчались прочь. Толпа завопила и рванула за ними. Не меньше тридцати зверей пустились в погоню за Нюхом. Он вращал педали с такой скоростью, что казалось, будто у него не две задние лапы, а по меньшей мере десяток. А по дороге за ним неслась толпа животных с красными от ярости глазами. К счастью, на дороге не было рытвин, и Нюху удалось благополучно ускользнуть от преследователей. Они отставали один за другим, пока наконец не остался один землеройка.

Тогда Нюх остановился и слез с велосипеда. Затем он вышел на середину дороги и стал ждать.

— Эй! — заорал землеройка, приближаясь. — Вот сейчас-то мы тебе и зададим жару, наглый вор!

— Мы? — ехидно переспросил Нюх.

Землеройка, пыхтя и отдуваясь, оглянулся и обнаружил, что остался один.

— Ладно, — сказал он. — Я тебе задам!

И он кинулся к Нюху, норовя пнуть его в живот. Но ласка быстро отскочил и сильно дернул землеройку за ухо, когда тот по инерции пролетал мимо. Землеройка взревел и попытался повторить атаку, но Нюх невозмутимо отступил в сторону, а землеройка снова промахнулся. То же самое произошло еще и еще раз. Как землеройка ни старался, как он ни хотел пнуть, лягнуть или укусить своего противника, все его атаки оканчивались ничем — Нюх неизменно ускользал от его зубов и когтей. Он прекрасно усвоил тактику Грязнули и теперь успешно применял ее на практике.

— Как ты это делаешь? — испуганно спросил землеройка.

— В свое время я брал уроки у лучшего боксера Поднебесного. Думаю, тебе бы тоже не помешало у него поучиться. Ты слишком неуклюжий и совершенно не умеешь сохранять равновесие. Я мог бы справиться с тобой одной лапой — легкое движение, и ты уже валяешься в грязи. Только в этом нет никакого артистизма.

Землеройке ничего не оставалось, как согласиться и поскорее убраться восвояси. Но прежде чем уйти, он крикнул через плечо:

— Вы помешали нашему набегу. Уверен, что за вами пошлют полицию. Так что тебе нигде не спрятаться, ласка. Ты кончишь свои дни в тюремной камере, а я приду туда, чтобы посмотреть, как ты мучаешься. Запомни мои слова. Вся банда Огрибакета узнает, кто оказался причиной ее бегства. И все они будут тебя искать, а когда найдут, они сдерут с тебя шкуру и бросят крысам. Они отрежут твой хвост и сделают из него метелку. Они отгрызут тебе уши…

Землеройка продолжал выкрикивать угрозы, пока его голос не затих вдалеке, и ветер приносил лишь неразборчивые звуки.

Делать было нечего: Нюх, понимая, что у него нет иного выбора, снова уселся в седло и поехал в направлении Туманного. Город был далеко, и ласка понимал, что сумеет добраться до него не раньше чем через три-четыре дня. Фонарь на руле его велосипеда погас, но при свете луны он видел дорогу. Через два часа он решил, что удалился от Воющих Холмов на достаточное расстояние и теперь может немного передохнуть.

Как раз неподалеку располагался небольшой постоялый двор, где на ночь останавливались путешественники и почтальоны, которые развозили письма и редкие в здешних местах газеты. Нюх прислонил велосипед к стене и подошел к двери, из-за которой доносились смех, звяканье кружек и веселые выкрики. Ласка открыл дверь и тотчас ощутил восхитительный запах жареного мяса. Желудок у него немедленно заурчал. Оставалось надеяться, что его друзья тоже оторвались от преследователей и сумели найти ночлег.

Нюх шагнул за порог и оказался в зале, набитом веселящимися постояльцами.

И в то же мгновение стало тихо. Все головы повернулись к нему, все посетители замерли, уставившись на чужака. Еще минуту все молчали, не в силах поверить в такую удачу.

Нюх тоже застыл на месте. Веселившиеся постояльцы оказались не кем иным, как бандой землероек. Из толпы вылетел дротик и, пролетев через весь зал, поразил лампу над головой Нюха.

Землеройка, который метнул дротик, уставился на чужака.

— Хватайте его! — прорычал он.

— Не давайте ему сбежать! — завопил другой, вскакивая из-за стола.

Землеройки метнули еще два или три дротика, но, к счастью, они не попали в ласку, а вонзились в толстые бревна рядом с дверью.

Нюх выскочил из зала и, бросив велосипед, побежал к густому лесу, который рос прямо перед постоялым двором.

Землеройки ринулись за ним. Однако в лесу было темно и страшно. Пьяные землеройки тут же потеряли ласку из виду. К тому же они то и дело натыкались на ветки и корни. Через несколько минут крики ярости и проклятия сменились воплями страха и боли.

— Помогите! Я заблудился!

— Ай! Где же он?

— Не знаю, но я провалился в кроличью нору и не могу выбраться.

— Кто там? Это ты, Филлипут?

— Дай пройти, тупица! Ты меня поймал, а вовсе не его!

— Мне плохо!

— Ты слишком много съел, Смакер. Зачем тебе потребовалось сожрать целый пирог?

— Да отстань ты со своими упреками! Не выбрасывать же пирог, раз вы его не стали есть!

— У меня в мех набились колючки!

— А я никак не могу выбраться!

Нюх осторожно отполз в сторону. Он нашел тропинку скорее благодаря удаче, нежели особому умению ориентироваться. Ветки хлестали его по голове и хватали за полы пиджака, но, к счастью, никто его не преследовал. Единственное, о чем он думал, это о том, сколько еще несчастий свалится на его голову. Он быстро выбился из сил, что было неудивительно. Он жил в городе, а умение раскрывать преступления и разрешать разные тайны здесь не могло ему помочь. Лес не слишком дружелюбен к тому, чьи предки поселились в городе много поколений назад. В свое время прапрадед Нюха пытался уговорить ласок вернуться жить в леса, но оказалось, что ласки слишком привыкли жить в уютных домах и спать в теплых и мягких постелях.

Нюх подумал, что было бы неплохо найти какое-нибудь дерево с дуплом, свернуться в этом дупле в клубочек и поспать. Но все подходящие деревья были полны холодной дождевой воды и спать в таком дупле для того, кто привык к мягкой постели, не представлялось возможным. Нюх попытался забраться в кроличью нору, но оказалось, что она уже занята, и постоялец в самых грубых выражениях посоветовал ласке убираться и искать ночлег в каком-нибудь другом месте.

Это было ужасно. Он, Нюх, вынужден бродить по лесу, когда ему совершенно необходимо быть в Туманном и искать принца. Нюх чувствовал, что над принцем нависла серьезная опасность, и опасностью этой была Свелтлана. Нужно найти его, прежде чем она доберется до наследника престола.

То и дело раздавалось уханье сов и филинов. Впрочем, совы-то как раз не ухали, а пронзительно кричали, предупреждая о своем приближении. Нюх знал, что обычно эти птицы питаются падалью, но и на живую ласку они вполне могут напасть. Повсюду валялись совиные перья, и он подумал, что лорд Мудрый был бы просто счастлив оказаться в этом лесу днем — его коллекция тут же пополнилась бы множеством новых экземпляров.

Наконец совершенно измученный Нюх увидел огни лагеря и ярко раскрашенные фургоны. Вокруг костров сидели существа, о которых он прежде только слышал, но никогда не встречал.

— Заблудился, да? — спросил один из них, подойдя к едва стоящему на лапах ласке. — Вокруг шеи у него был повязан яркий красный платок в белый горошек. — И что же нам с тобой делать?

Незнакомец, заговоривший с лаской, был ежом. Его соплеменники продолжали сидеть у костров, с любопытством поглядывая на Нюха. Среди животных ежи были странниками, как цыгане у людей. Их частенько обвиняли в воровстве и прочих грехах, но, по правде сказать, среди них воров было не больше, чем среди прочих обитателей Поднебесного. Просто из-за кочевого образа жизни, который они вели, оседлые жители посматривали на них с недоверием и называли бродягами.

— Прошу прощения за неожиданное вторжение, — откашлявшись, начал он. — Но я уже на лапах не стою от усталости.

— Проходи к огню, — тотчас предложила упитанная ежиха, которая помешивала в котле ложкой какое-то варево. — Чувствуй себя как дома.

— Прежде чем я присоединюсь к вам, — сказал ласка, — а, честно говоря, мне ужасно хочется это сделать, должен признаться, что за мной гонится полиция. И еще по лесу бродит шайка землероек, которые тоже меня ищут. Так что, боюсь, мое появление может принести вам немалые неприятности.

— Ничего, — спокойно заявила ежиха. — Нас подобные пустяки мало волнуют. Тем более если ты на самом деле ничего плохого не делал. Ну иди же садись к костру. Ночь-то вон какая холодная. Поешь лучше супа, чтобы не простудиться. Я только что его сварила. Хороший суп — из жуков. Только когда будешь есть, крылышки и лапки выплевывай в миску — они жесткие. Ну а мусор после себя мы оставлять не хотим.

— Спасибо, спасибо. Я с удовольствием сяду к огню, но, если вы не возражаете, есть не буду — я не голоден.

И Нюх устроился на большом бревне возле костра рядом с ярко одетыми ежихами, которые с любопытством рассматривали незнакомца.

— По виду ласка из городских, — сказала одна, как будто Нюх был глухим или не понимал ни слова из того, что она говорит. — Вон как одежду-то изорвал.

— Ничего-ничего, — снова заговорила старая ежиха. Она засунула ложку в карман своего передника и продолжила: — Я и сама поняла, что из городских. Ты, наверное, не ешь такого супа. Может, хочешь каши?

— Благодарю вас, — с чувством произнес Нюх — живот у него подводило от голода. Потом он обернулся к молоденьким ежихам и сказал: — Да, я из города. И моя одежда совсем не предназначена для того, чтобы бродить в ней по лесу. Если бы у вас нашлось что-нибудь подходящее, я бы с удовольствием переоделся.

— Оденем тебя, не беспокойся, — заговорила другая ежиха. — Это одежда жабы, она некоторое время путешествовала с нами, но потом померла — старая уже была. Но она все время мылась, так что одежки чистые.

— Вот и прекрасно. Думаю, там можно прорезать дырку для моего хвоста?

— По-моему, там и без того достаточно дырок. Жаба-то была не из богатых.

Ему принесли жабий наряд. Он напялил на себя платье и передник, нацепил старую шляпку и всунул лапы в стоптанные башмаки. Одежда действительно была не новая, но тем не менее оказалась вполне чистой и даже пахла мылом.

Переодевшись, он успокоился. Правда, ежих ужасно развеселил его вид. Ласка в костюме жабы — такое нечасто увидишь! Но Нюха это не волновало. Он спокойно ел кашу, когда из лесу вышли несколько горностаев с фонарями.

— Полиция! — выкрикнул один из них. — Оставайтесь на местах, пока мы не обыщем лагерь.

Ежиха, сидевшая возле Нюха, быстренько ухватила его городскую одежду и бросила в костер. Та тотчас занялась пламенем.

20

А Грязнуля выбрал для спасения дорогу, ведущую через холмы. Он решил, что так преследователи устанут гораздо скорее: ведь наверх бежать не в пример труднее, чем по ровной дороге. Впрочем, он не учел того, что и ему придется ехать в гору, а это занятие не из легких. Так что пока Нюх несся по шоссе, уводя за собой большую часть преследователей, Грязнуля с трудом вертел педали, медленно поднимаясь на холм. Его преследователи тоже двигались шагом, но вскоре им это надоело — они отстали один за другим. Только владелец магазина велосипедов со своими подлапными все еще пытался догнать вора.

Вот Грязнуля проехал мимо того места, где стоял, задрав голову к небу, фальшивый волк. И внезапно дорога кончилась. Перед ним высились железные ворота. За оградой виднелся особняк, вокруг которого простирался прекрасный сад.

Табличка на воротах гласила: «Осторожно: злая собака!» Судя по всему, тут жил какой-то богач — может, человек, а может, и горностай. Грязнуля уже собирался попытаться объехать поместье стороной, как вдруг взгляд его упал на велосипед, стоящий у стены. Ласка тотчас же узнал машину Плаксы. На стене виднелось несколько грязных следов — явно кто-то перелезал через нее.

— Не иначе это Плакса, — пробормотал Грязнуля. — Пожалуй, мне стоит сделать то же самое…

Его преследователи были уже совсем рядом. Грязнуля прислонил свой велосипед к стене и попробовал протиснуться через прутья ограды. И поскольку он был достаточно худ, это ему удалось проделать без особого труда. К этому времени горностай и его друзья добрались до ворот. Они вели спокойную и размеренную жизнь, и успели отрастить себе изрядные животы, поэтому только что проделанное Грязнулей было для них невозможно. Вместо этого владелец магазина протянул лапу к звонку на воротах.

— На вашем месте я бы не стал так поступать, — сказал Грязнуля.

— Почему еще? — удивился горностай.

— Почитайте-ка! — Ласка указал на табличку.

— «Осторожно: злая собака!» — прочел вслух один из них.

— Она мой закадычный друг, — сообщил Грязнуля. — А теперь послушайте добрый совет. Вы можете забрать эти два велосипеда и успокоиться. Когда вы вернетесь в магазин, то найдете записку и деньги, что доказывает, что никто не собирался красть ваши велосипеды. Совсем наоборот, мы собирались внести за них полную плату, как только доберемся до Туманного. Если бы вместо того, чтобы выслушивать басни землеройки, вы прочли записку, вы бы поняли, что ваш город собирались ограбить именно землеройки, а не ласки. Но вы, горностаи, всегда туго соображали.

— Послушай-ка, ласка, я сейчас задам тебе трепку, несмотря ни на каких собак.

Внезапно из-за кустов слева показалась тень. И вот прямо перед Грязнулей оказался здоровенный пес. Как и большинство собак, он ходил на четырех лапах и носил ошейник — очень красивый, кстати сказать, красный с блестящими медными бляхами. В душе Грязнуля позавидовал — он и сам бы не отказался от такого. Пес подошел к Грязнуле и посмотрел на ласку сверху вниз.

При виде его Грязнуля вдруг вспомнил загипнотизировавшего его Баламута. Когда-то он, Грязнуля, считал себя настоящей собакой, и вот теперь перед ним стоит еще один представитель собачьего племени. Грязнуля немедленно захотел подружиться с этим псом, и его язык помимо воли принялся за дело.

— Гав! — сказал, Грязнуля. — Гр-р-р-р-р! Гау-гау!

— А мы больше так не делаем, — вежливо произнес пес, прикрыв глаза.

Этот вежливый ответ снова вернул Грязнулю в нормальное состояние. Он снова чувствовал себя лаской.

— Что?

— Мы больше не гавкаем. Конечно, не все. Но лично я считаю, что это унижает мое собачье достоинство. Я вообще не понимаю, почему нас должны считать лишь «четвероногими друзьями человека», его «верными помощниками». Как будто мы сами ничего собой не представляем. Просто отвратительно.

— О, — растерянно сказал Грязнуля. — Понятно.

— А теперь, — продолжал пес, — скажи, что ты тут делаешь? Я уже провел в дом одну ласку, теперь твоя очередь? Что произошло? — И он повернул голову в сторону горностаев, которые, вцепившись в решетку, завороженно следили за происходящим. — Чего хотят эти горностаи?

— Они украли у меня велосипеды, — пожаловался владелец магазина через решетку. — И я хочу, чтобы хотя бы этого вора отправили в тюрьму.

— Ты украл его велосипед? — спросил пес у Грязнули.

— Я взял его взаймы. Мы оставили в магазине деньги в конверте. А землеройки начали мутить воду и сказали, что мы велосипеды украли. Никто, конечно, разбираться не захотел — все жаждали крови.

— Да, горностаи никогда не отличались долготерпением. — Пес повернулся к горностаю. — Так забирай свой велосипед!

— Но тут только два из них. Да и вообще дело не в этом. Их украли.

— Иди отсюда, — прервал его пес. — Они целы и невредимы, верно? Так что иди.

— Но…

— Иди!

Горностаев точно ветром сдуло. Они схватили велосипеды и были таковы. Отбежав на некоторое расстояние, горностаи мудро рассудили, что проще уж ехать, чем тащить велосипеды на себе, и двое уселись в седла, а двоим пришлось путешествовать на багажниках.

Так, на перегруженных велосипедах, горностаи с пугающей скоростью понеслись вниз с холма. Разумеется, они жали на тормоза, но у Грязнули и у его нового знакомого возникло ощущение, что скоро они свалятся и у подножия холма возникнет замечательная куча мала. Грязнуля даже пожалел, что ему не удастся увидеть ее.

— Мы взяли эти велосипеды только для того, чтобы добраться до холмов и посмотреть, что тут делают волки, — пояснил Грязнуля псу, когда горностаи удалились. — Но это оказались совсем не волки, а землеройки, которые изображали из себя волков. Мы освободили от них город — и где благодарность? Вместо этого нас чуть не убили. Горностаям куда больше нравится махать кулаками, нежели на минутку присесть и немного подумать.

— Да, я тоже это замечал, — сказал пес. — А теперь ты, наверное, хочешь присоединиться к своему другу? Он в доме. Полагаю, что сейчас он как раз пьет чай с владельцем поместья.

— Так, значит, это не вы владелец?

— Нет, конечно! Я только его компаньон. — Пес огляделся. — Надеюсь, вас тут больше нет? Я имею в виду ласок.

— Был еще один, но он поехал по другой дороге.

— Понятно. Но, может, он тоже успеет к чаю?

— Вряд ли, — сказал Грязнуля, почесав в затылке. — Когда я видел Нюха в последний раз, он крутил педали изо всех сил, пытаясь оторваться от толпы, и направлялся он дальше по равнине.

— Нюха?

— Да, его честь Остронюх Серебряк, детектив. Он живет в столице и весьма знаменит. Среди ласок, разумеется.

— Ага! — воскликнул пес. — Ну конечно. Я слышал о нем. У моей кузины были неприятности в связи с ним.

— Неприятности? — Грязнуля недоверчиво уставился на пса.

— Да. Видишь ли, этот детектив, Остронюх Серебряк, расправился с моей дорогой кузиной. Должен отметить, что у нас весьма отдаленное родство, но она мне всегда нравилась. Ее называли Оккервильской собакой. Она жила на Оккервильских болотах и страшно выла безлунными ночами, а если по болотам проходил припозднившийся путешественник, она разрывала ему горло. Когда по ночам она выходила на охоту, ее глаза пылали, как угли. И это неудивительно, ведь в нее вселился злой дух этих болот.

— И что? — спросил Грязнуля.

— Ее боялись все, она втрое крупней меня, и, конечно, обретенные сверхъестественные способности тоже помогали ей — ни одна жертва не ускользнула от ее клыков. Но потом обитателям болот надоело, что она убивает невинных путников, и они послали за твоим дружком. Он прыснул на нее какой-то снотворной жидкостью. И когда она уснула, надел на нее серебряный ошейник. Злой дух, разумеется, не вынес постоянного присутствия рядом с собой серебра и покинул ее. И вот она превратилась в самую обычную собаку. Стала такой же, как все остальные. Теперь она живет у моря, неподалеку от Черномурского пирса.

По мере того как рассказ подходил к концу, пес становился все мрачнее. Но Грязнуля счел себя обязанным защитить друга.

— Уверен, что Нюх делал только то, что было необходимо в такой непростой ситуации.

— Да? — Пес, казалось, несколько призадумался. — Наверное. Но мне не приходило в голову взглянуть на это с другой стороны. Конечно, сам я не был свидетелем этих событий и узнал обо всем от других. Так что некоторые факты могут быть искажены. Но если ты говоришь, что твой друг защищал интересы тех, кто позвал его на помощь, то, вероятно, ты прав.

Они подошли к дому. Через открытые окна Грязнуля видел Плаксу, который сидел на диванчике и пил чай. Его собеседника не было видно за занавеской.

Пес вошел в комнату первым и объявил:

— Нигель, еще одна ласка.

— Ясно, — послышался голос с сильным северным акцентом. — Вот Синтия удивится.

Грязнуля вошел следом и увидел, что напротив Плаксы сидит весьма респектабельный норка. Он удобно расположился в большом кресле и пил чай, роняя крошки от булочек на свой прекрасный блестящий мех. Норка махнул лапой, приглашая Грязнулю к столу.

— Присаживайся, дружище, — сказал радушный хозяин. — И наливай себе чаю.

— Большое спасибо, — произнес Плакса. — Мы вам так благодарны. — Он повернулся к Грязнуле. — Рад, что тебе тоже удалось ускользнуть от этих гнусных горностаев. Я как раз говорил Нигелю, что пора горностаям признать, что мир создан не только для них, но и для ласок и норок.

С ковра, на котором расположился пес, послышалось деликатное покашливание.

— Ой, ну я имел в виду и всех остальных животных, — тотчас исправился Плакса.

В эту минуту в комнату вошла еще одна норка, на сей раз женского пола. На подносе она несла целую гору свежевыпеченных булочек.

— А, Синтия! Посмотри-ка, — сказал Нигель, — у нас еще один гость. Нам повезло. Очень повезло. Садись попей с нами чаю.

— Прекрасно, — отозвалась Синтия, водружая поднос на стол. — Ну просто замечательно.

Грязнуля уселся и принялся за угощение.

21

Пока они ели, Синтия встала, подошла к шкафу в дальнем конце комнаты и открыла дверцу. Это показалось Грязнуле почему-то подозрительным, но он не успел додумать эту мысль до конца. Он смотрел на Нигеля и пса. Синтия тотчас вернулась и спросила:

— Хотите еще булочек?

Плакса и Грязнуля одновременно протянули лапы к тарелке. В то же мгновение Синтия наклонилась и защелкнула на их запястьях наручники. Ласки оказались прикованы друг к другу. Грязнуля с изумлением взглянул вниз, на свою лапу — та действительно оказалась в браслете наручников, а второй браслет так же плотно обхватывал запястье Плаксы. Несчастные ласки оказались на короткой, но очень прочной цепи.

— Эй! — воскликнул Плакса вскакивая.

— Что все это значит? — спросил более уравновешенный Грязнуля.

Пес поднялся и встал на задние лапы. Это было пугающее зрелище: ростом он ничуть не уступал человеку. Он подошел к ласкам и посмотрел на них сверху вниз. Ею добродушие мгновенно улетучилось — он сжал огромные челюсти и стал мрачным и угрюмым. Потом пес зевнул, обнажив огромные белые клыки, и облизнулся.

— Ну, поднимайтесь, — прорычал он.

Норки отреагировали на это так: Нигель откинулся на спинку кресла и захлопал в ладоши, Синтия слегка усмехнулась.

— Отличная работа, Синтия, — сказал Нигель. — Великолепно проделано.

— Эй вы, двое, — прорычал пес, — отложите-ка в сторону булочки и идите со мной. Снаружи — тележка. Вы сядете в нее. Ну, шевелитесь.

— Пока мне не объяснят, что происходит, я никуда не пойду, — заявил Грязнуля. — Я могу пойти спокойно, но, если мне не скажут, что с нами будет, я начну орать и кусаться.

— Вы отправитесь в литейный цех, — сказал пес. — Мы с Синтией и Нигелем — владельцы чугуноплавильного завода, и нам нужны рабочие. Предупреждаю: работа там трудная и опасная, но кормить вас будут. — Пес усмехнулся. — Не так хорошо, как сейчас, — всяких там булочек вам никто предлагать не станет, но и с голоду не помрете. А теперь ступайте через заднюю дверь и забирайтесь в тележку.

Грязнуля пошел к двери. Плакса покорно потащился за ним. Они вышли из дома, и пес втолкнул их в тележку. Затем он сам впрягся в нее и повез ласок в неизвестном направлении. Через несколько минут они уже ехали по дороге, вдоль которой росли вязы, переехали через каменный мостик и оказались в небольшой зеленой долине.

Посреди долины виднелось огромное темное здание с высокими трубами, из которых валил густой черный дым. Это и была фабрика. Из тележки несчастные узники видели лишь окна, которые то темнели, то светлели, словно кто-то внутри то зажигал фонарь, то снова гасил его. Внутри мелькали темные силуэты ласок, которые тащили на себе что-то тяжелое, сновали туда и сюда. Их темные фигуры двигались, словно в театре теней.

— Рабы, — пробормотал Грязнуля.

— Что? — переспросил Плакса, но Грязнуля не ответил — он не хотел пугать своего друга.

Вскоре тележка въехала во двор, по сторонам которого тянулись длинные бараки. Повсюду виднелись высоченные, как горы, кучи угля. У одной из них работал конвейер с корзинами, который через отверстие в стене отправлял корзины на фабрику. На угольной горе копошились ласки, которые быстро наполняли корзины. На секунду они остановились, чтобы посмотреть на тележку с впряженным в нее псом, но удары надсмотрщика-норки тотчас вернули их к работе. Самое ужасное, что ласки, казалось, даже не обратили на эти удары внимания. Они двигались так апатично, равнодушно ко всему происходящему вокруг, что становилось ясно — их ничто уже не интересует.

Тележка остановилась. Из здания фабрики вышел еще один надсмотрщик-норка.

— Тут тебе пополнение, — сообщил пес.

— Вылезайте! — скомандовал норка. — Живее!

Грязнуля и Плакса послушно выполнили приказ. Они неловко спотыкались на каждом шагу, потому что слишком короткая цепь мешала им двигаться. Пес, не промолвив больше ни слова, развернулся и отправился прочь. Грязнулю и Плаксу провели на фабрику — это место напоминало ад. Там были такие же тьма и жар. Посреди зала высилась громадная печь. Огонь пылал в ней так ярко, что глазам было больно. Поблизости суетились ласки, которые, швырнув в печь уголь из корзины, стремительно отскакивали в сторону. Из печи вырывались сверкающие потоки искр, которые иногда попадали на мех ласок. У большинства рабочих тут и там на шубках виднелись проплешины, а по залу плыл отвратительный запах паленой шерсти.

Другие ласки таскали куски металла к печи, где третьи закидывали эти куски в огромный котел, где кипел металл. Смотреть на это было и интересно, и страшно одновременно. Плакса буквально не мог отвести глаз от этого зрелища — не каждый день увидишь кипящий металл, который играет всеми красками — белой, желтой, красной и оранжевой, затем темнеет и становится вишневого цвета, чтобы потом снова раскалиться добела.

— Шевелитесь, — приказал норка-надсмотрщик, подталкивая Плаксу. — Не зевай по сторонам.

— А что мы будем делать? — поинтересовался Грязнуля. — Чем мы будем заниматься? Должен вас предупредить, что непременно расскажу властям об этом местечке, и вам придется провести в тюрьме не меньше сотни лет. Мне вас жаль. Но если нас немедленно отпустят, я готов замолвить за вас словечко.

Надсмотрщик ткнул его палкой:

— Пошевеливайся! Я не собираюсь терять время на глупую болтовню! — А потом, обращаясь к Плаксе, добавил: — Вижу, тебе понравилось смотреть на металл, так что поднимайся, будешь кидать куски железа в большой котел. Но берегись. Это — самая опасная работа. Если на тебя попадет раскаленный металл, он прожжет в тебе здоровенную дыру, и к утру ты помрешь. Это как заработать пулю, только пуля маленькая, а дыра от металла будет куда больше.

— Я не хочу, — задрожав, заскулил Плакса. — Лучше я буду грузить уголь.

— Ты будешь делать то, что тебе прикажут, — отрезал норка. — Иначе получишь палкой по спине.

— Я буду бросать металл в котел, — прорычал Грязнуля. — Я пойду наверх. А он пускай грузит уголь. Думаю, он вполне может поднять корзину. Только постарайся не подходить к нам слишком близко, чтобы я не вылил тебе на голову немножко жидкого железа.

Норка вытаращил глаза и побледнел, видимо представив, как ему на голову выливается расплавленный металл.

— Только попробуй сделать что-нибудь подобное, и ты сильно об этом пожалеешь.

— Может, и пожалею, только ты-то это уже вряд ли увидишь, — ответил неугомонный Грязнуля.

И ласки приступили к работе. В цеху было невыносимо жарко, но никто из рабочих не жаловался. Если кто-то пытался выразить недовольство, неумолимый горностай-надсмотрщик тотчас пресекал подобные попытки своей дубинкой. Плакса попытался разузнать, как сюда попали другие.

— Мы попали сюда через работный дом, — объяснил один из ласок, оглядевшись по сторонам, чтобы надсмотрщик не заметил, что он болтает. — Мы все обнищали, но однажды утром к нам пришли горностаи и предложили «подходящую работу». Подходящую! Ха! Посмотри, чем это закончилось!

— Но как вы оказались в такой нищете?

— Все очень просто. Я работал в порту, но на мое место взяли племянника одного из начальников, а меня выкинули на улицу. А потом я уже никак не мог найти работу, как ни старался. Мне угрожала долговая тюрьма, так я и попал в работный дом. А оттуда на эту проклятую фабрику. И теперь я отсюда никуда уже не денусь.

— Ужасно, — пробормотал Плакса.

— Ну, моему брату пришлось еще хуже. Он настолько оголодал, что пошел и украл кусок хлеба. За это его отправили на остров Южный, где серные рудники. Хуже тамошней работы и быть ничего не может. Пыль все время летит в глаза, забивается в нос и рот и разъедает их. Так что лучше уж быть рабом тут, чем заживо гнить на серных рудниках.

— Наверное, — сказал Плакса, яростно вонзая лопату в уголь, — к ним как раз приближался надсмотрщик. — Только я бы предпочел сидеть у себя дома в Туманном.

— Можешь распрощаться со своими мечтами. Отсюда выбраться невозможно. Нигель и Синтия никому не позволят ускользнуть.

Плакса перекидывал уголь и злился. Он то и дело посматривал на Грязнулю, который работал наверху, вываливая куски металла в котел. Плакса видел, насколько это опасно. В нескольких местах мех Грязнули уже дымился. И Плакса чувствовал себя виноватым — ведь из-за него Грязнуля попал на такую опасную работу.

В другом конце огромного цеха ласки собирали паровые и заводные механизмы. Тут были и снегоуборочные, и поливальные машины, плуги и бетономешалки, и многое другое.

Удивительно, но, несмотря на то что ласки были здесь рабами, они точно так же соперничали, как и свободные приверженцы пружинных и паровых механизмов в Туманном. Ласки-сборщики постоянно спорили и ругались, выясняя, чьи механизмы лучше.

Это соперничество перешло, казалось, даже на сами машины, хотя они и были неживыми. Иногда какая-нибудь из машин как бы сходила с ума и начинала крушить своих соперников. Плакса и Грязнуля сами видели, как одна из паровых машин для перемешивания патоки взревела, словно раненый зверь, и, разбрызгивая горячий сироп, бросилась на пружинные механизмы, давя их. Это продолжалось до тех пор, пока более крупная и тяжелая пружинная машина не положила конец бесчинству, просто-напросто раздавив назойливого врага.

— Ну и глупость, — проворчал Плакса, глядя, как хлещет пар из труб, трубок и трубочек раздавленного механизма. — Кто только придумал это соперничество? Совершенная ерунда.

Когда их смена наконец закончилась, ласок сковали друг с другом и отвели в длинный барак. Оттуда как раз выходили те, кому предстояло работать в ночную смену. Выглядели они такими же утомленными и изнуренными, как и их только что закончившие работу товарищи по несчастью. Через весь барак у самого пола тянулся длинный металлический прут, к которому пленников приковали на ночь.

На полу валялись нагретые ушедшими в ночную смену тонкие соломенные матрасы и жалкие одеяла. Плаксе и Грязнуле приказали сесть на «кровати» и ждать ужина, который подавал механический повар.

— Прекрасно, — сказал Грязнуля, взяв в лапы миску с баландой. — Просто отлично.

— Шутишь? — осведомился один из норок-надсмотрщиков. Он недоуменно посмотрел на второго своего товарища, но тот лишь пожал плечами.

— Шучу? Вовсе нет. Я совершенно серьезен. Мне довелось побывать в таком месте, по сравнению с которым это покажется настоящим раем. Там было в тысячу раз хуже. Так что я весьма рад, что оказался в этом санатории.

— И где же такое местечко? — заинтересовался норка.

— Нет, тебе я этого сказать не могу. Тебе станет плохо. Я собственными глазами видел, как взрослые здоровые горностаи падали в обморок, едва я начинал рассказывать им о том, где побывал. Тебе бы тошно стало, вздумай я поделиться с тобой воспоминаниями. Ты вот думаешь, что ты очень жестокий, но на самом деле ты даже не представляешь, что такое настоящая жестокость.

— Ха! — пробормотал норка, хотя было видно, что его заинтриговало, где же находится такое ужасное место и что в нем такого ужасного. Впрочем, он понимал, что если начнет настаивать на том, чтобы ему немедленно все сообщили, то потеряет всякое уважение заключенных. Так что он решил, что подождет, пока ласка сам ему все не расскажет. А ласка тем временем уплетал скудный ужин с таким аппетитом, словно ему предложили отобедать в лучшем ресторане. Поев, он растянулся на матрасе и, уставившись в потолок, со счастливым вздохом сообщил:

— Вот это жизнь! Ну и повезло же мне!

А надсмотрщик посмотрел на своего напарника и сказал:

— Я из него сегодня же вытрясу, где он побывал. Помяни мои слова, он будет умолять, чтобы я его выслушал!

22

А пока наши друзья бедствовали на севере Поднебесного, Бриония занималась самыми обычными делами в столице. Она принимала больных в работном доме в самой бедной части Туманного. Конечно, у нее были и богатые пациенты из Шквалистого Поместья, которые платили ей за услуги, и платили весьма неплохо. Вот на эти-то деньги она и смогла устроить бесплатную клинику для бедняков. Разумеется, она работала не одна, но с двумя такими же бескорыстными, как и она, врачами, которых звали Роза и Медуница. Бедняки выстраивались в огромную очередь, чтобы попасть в их клинику. С какими только жалобами сюда не приходили! У одного распухла лапа так, что бедняга не мог ходить, у другого воспалился глаз, у третьего болело ухо. В общем, что бы ни случилось, все спешили в клинику Брионии.

Она любила свою работу, каждый день ласка с радостью принимала больных, лечила воспаления, накладывала швы и перевязывала раны. Единственным, что раздражало ее в клинике, был ласка-помощник, выполнявший обязанности регистратора. Нет, он отлично справлялся с работой, и в общем-то все три врача были бы им довольны, если бы не его ужасная привычка свистеть сквозь зубы. А если он не свистел, то напевал вполголоса или по меньшей мере мурлыкал себе под нос. С этим можно было бы смириться — у кого из нас нет недостатков? — но дело в том, что он знал всего лишь одну песню «Все хорошо, прекрасная маркиза», а в этой песне помнил только последнюю строчку. И повторял ее снова и снова. В итоге ласки-врачи ставили компрессы и пластыри, мерили температуру и осматривали больных под непрерывный аккомпанемент: «Все хорошо, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо!» Вместо остальных слов, которых помощник не помнил, он мурлыкал нечто вроде «ля-ля-ля».

Когда ему приказывали прекратить пение, он начинал насвистывать. Но надо отметить, что ласки свистят не так, как другие животные. У них при свисте получается такой пронзительный звук, который далеко не всякий может вытерпеть. Вот и этот ласка оглашал приемную таким свистом, который можно было сравнить лишь со скрежетом гвоздя по стеклу или с визгом тормозящего поезда.

— Когда-нибудь настанет день, — сказала Бриония Розе и Медунице, — когда я выдерну нашему регистратору зубы и выкину их в реку. Только тогда, наверное, он перестанет терзать наш слух.

— А мы тебе охотно поможем. Будем держать его за лапы, — хором ответили ее подруги.

Когда в этот день очередь подошла к концу, Бриония со своими коллегами устроила перерыв. Есть они не хотели — Бриония вообще считала, что обработка ран, вросших когтей и чистка фурункулов не способствует аппетиту, — зато все трое с удовольствием начали пить какао. Бриония как раз маленькими глоточками пила горячий напиток и наслаждалась относительной тишиной и покоем, когда в комнату вошел их ласка-регистратор и сообщил:

— С вами хочет поговорить какой-то крыс.

Бриония вспомнила, что Нюх со своими помощниками имел встречу с крысами, так что, наверное, ей теперь хотят сообщить что-то важное. Она вышла и обнаружила, что у крыльца и впрямь стоит создание с голым хвостом, лежащим на мостовой. На крысе была одета белая шелковая рубашка с лентами и кружевами, изящные панталоны и пара высоких сапог, которые люди называют ботфортами. На поясе у него висела короткая шпага, а голову прикрывала черная широкополая шляпа, украшенная воробьиными перьями, которые задорно торчали под самым невероятным углом.

Придерживая шпагу, крыс изящно снял шляпу и отвесил низкий поклон — в лучших манерах Средневековья. Плюмаж его шляпы подмел мостовую, кружева манжет взметнулись вверх — Бриония слегка поклонилась в ответ. Она была совершенно очарована — после перевязок и прочих лечебных процедур вежливость и грация этого посетителя были как глоток свежего воздуха.

— Миледи, — вежливо сказал крыс, — мое имя Тоддлебек, и я предводитель всех крыс, живущих под этим прекрасным городом. Я понимаю, что пришел к вам без приглашения, но единственным оправданием моему нежданному визиту может служить то, что я пришел сообщить вам о таинственных деяниях, кои совершаются в канализационных туннелях и колодцах города.

— Деяниях? — с некоторым недоумением переспросила Бриония, она вовсе не была уверена, что правильно поняла витиеватую речь крыса.

— Деяниях, свершениях, действиях — словом, о том, что происходит внизу. Джер Остронюх Серебряк просил меня сообщить ему, если внизу вдруг начнется какая-либо подозрительная активность. Как я выяснил, он уже успел покинуть пределы нашего города, который можно сравнить лишь с драгоценной жемчужиной в короне Поднебесного королевства, и отправился на север. Но я помню, о чем он просил меня перед отъездом. А он предупреждал, что в случае необходимости я могу обратиться к вам, миледи, искусной врачевательнице больных и страждущих. Вот поэтому я и здесь.

— Как мило с вашей стороны, — сказала Бриония, ловя себя на мысли, что с трудом удерживается от того, чтобы не перейти на такую же витиеватую речь. — И что же вы хотите мне сообщить?

— Под городом строят какие-то инженерные сооружения — протягивают металлические трубы. Опасаюсь, что в конце концов они окажутся подведены под все дома и во все уголки города, так что могут пострадать все сооружения: башни и стены, шпили и шпицы… Кстати, вы не можете мне объяснить, какая разница между шпилем и шпицем? Мы неоднократно обсуждали этот вопрос на наших заседаниях по пятницам, во время званых ужинов с пряностями и блюдами восточной кухни. Но так и не пришли к единому мнению. Некоторые полагают, будто шпиль — гладкий, а шпиц — многогранный, но точно никто не может сказать. А что вы думаете?

— М-м-м, — глубокомысленно отозвалась Бриония.

Он вздохнул:

— Вы тоже не знаете. Печально. Я был уверен, что дама с таким замечательным образованием сумеет разрешить этот важнейший вопрос раз и навсегда, чтобы мы больше не мучились над его решением. Но ничего. Нам необходимо сконцентрировать внимание на том, что происходит под улицами города.

— Да, — пробормотала Бриония, думая о Баламуте. — Интересно, что там на самом деле происходит. И кто строит эти коммуникации? Не один ласка, полагаю?

— По нашим трубам бродит целая армия инженеров и рабочих, и они бесчисленны, как звезды в небе над Туманным. Они трудятся над созданием адской машины, протягивая все новые и новые трубы, которые исходят из пышущего паром котла. Я слышал лишь два имени, которые эти животные часто упоминали, это — Эдди Сон и Джо Уль. Как я понял, эти особы — самые главные и именно они наблюдают за созданием всей конструкции.

— Паровой и пружинный двигатели работают вместе? — изумилась Бриония. — Как странно. Благодарю вас, мастер Тоддлебек. Я весьма признательна вам за помощь.

Крыс снова снял с головы шляпу и низко поклонился в ответ.

— Ваш покорный слуга, — церемонно отозвался он.

— Вы собираетесь вернуться туда прямо сейчас?

— Разумеется, ведь под землей — мой дом.

— Неужели вам там никогда не надоедает? — с любопытством спросила Бриония. — Я хочу сказать, что там ведь очень мало места. Вы не чувствуете себя заключенными в тюрьме?

— Как сказал наш замечательный поэт Трясохвост: «Подземный ход не кажется тюрьмой, когда мне камни эти — дом родной».

— Очень прочувствованно.

И Тоддлебек ушел, оставив Брионию размышлять о том, что за странную машину сооружают под городом заклятые враги и соперники. Строительство это происходит в полной тайне, поскольку Бриония каждый день читала газеты, но ей ни разу не встретилось упоминание о подобном проекте. Впрочем, она не сомневалась, что идея подземного строительства принадлежит мэру Недоуму и он собирается на нем поживиться. Оставалось только надеяться, что он не решил в одночасье выселить из канализации всех крыс. Повстречавшись с одним из представителей этого рода, Бриония чувствовала, что должна расследовать дело о подземном строительстве — крыс произвел на нее самое благоприятное впечатление. В наше время редко встретишь такого вежливого и обходительного зверя.

Чтобы выяснить, что происходит, ласка первым делом отправилась к лорду Мудрому. Дверь открыл величественный дворецкий, он взял визитную карточку и попросил подождать. Вскоре перед ней появился сам лорд Мудрый с неизменным моноклем в глазу.

— А, так это ты! Подружка моего приятеля, как там его зовут? Вы соседи, насколько я помню. И чем я могу быть полезен?

— Я хотела спросить, не слышали ли вы о том, что мэр Недоум что-то намерен строить под городом?

Лорд Мудрый нахмурил бровь:

— Что-то? А что именно?

— Какое-то сооружение. Машину. С пружинным и паровым двигателями одновременно. Вы ничего об этом не знаете?

Лорд Мудрый принялся вышагивать по коридору, опустив голову и размышляя. Наконец он распрямился и сказал:

— Ну конечно, Нюх упоминал об этом. Разве он вам ничего не сказал? Нет, должно быть нет, иначе бы вы не стали спрашивать. Мужские темы, сами понимаете, — машины и все такое прочее. Совершенно не для нежных ушек прекрасных дам. Поэтому он и не говорил об этом с вами, а рассказал только мне. Дамы не разбираются в механике, верно? Думаю, она не входит в курс их обучения в школе. Куклы и платья — совсем другое дело, дамы обожают подобные темы, но заговори с ними об отвертках, шурупах и тому подобном — они умрут от скуки. Я помню, что с самого детства нам с сестрой дарили совершенно разные подарки: наборы инструментов и разные модели предназначались для меня, ленты и кружева — для нее. Полагаю, у нас по-разному устроены мозги.

— Ничего подобного! — возмутилась обиженная до глубины души Бриония. — Я ничуть не хуже вас разбираюсь в механике и подобных науках. Так что вы скажете мне о машине?

Лорд Мудрый внимательно осмотрел свою посетительницу через монокль:

— Хм, да, вы, возможно, и вправду разбираетесь в механике. Вы не похожи на прочих дам. Я считаю их довольно безмозглыми созданиями. Вечно бродят по магазинам и болтают о всяких пустяках, вроде того, какую шляпку надеть и какие к ней прикрепить перья — красные или зеленые. А если пытаешься поговорить с ними о чем-нибудь серьезном, например о живописи, они тотчас переводят разговор на пастель. Ну скажите, разве можно счесть рисование пастелью — предметом, заслуживающим серьезного обсуждения?

Бриония поджала губы:

— Мне кажется, что мы немного отошли от темы, лорд Мудрый. Так что, если не возражаете, я бы все-таки хотела услышать ответ на свой вопрос. К тому же позвольте вам напомнить, что в истории встречается немало упоминаний о дамах, которые ничуть не уступали сильной половине.

— Не могу сказать, что полностью с вами согласен, но мы поговорим об этом как-нибудь в другой раз. Да. Итак, машина под городом… Нюх говорил, что там собираются устроить отопление, чтобы обогревать весь город зимой. Вы же сами отлично знаете, как Недоум ненавидит холод. На первый взгляд это может показаться и неплохой идеей, но на самом деле ничего хорошего в ней нет. Не помню, какие доводы против нее приводил Нюх, но тогда я с ним вполне согласился. А теперь не могу ли я предложить вам чашечку чая? Печенье? Новую шляпку?

— Вы невозможны, лорд Мудрый! — сказала Бриония. — Спасибо за информацию. Я спрошу Нюха, почему он ничего не сказал, мне об этой идее Недоума, но я абсолютно уверена, что вовсе не потому, что я не разбираюсь в механике.

— Если вы так говорите, значит, так и есть.

Бриония скрипнула зубами и удалилась.

Затем она отправилась по другому адресу. Она хотела выяснить, действительно ли предположения Нюха — правда. Часы на башне пробили пять раз, когда она подошла к зданию в южной части Шквалистого Поместья и остановилась перед зеленой дверью с большим медным колокольчиком. Бриония позвонила, и спустя некоторое время дверь открыл горностай, в котором она тотчас узнала Джо Уля. За ним стоял другой знаменитый изобретатель — ласка Эдди Сон.

— Да? Что вам угодно? — спросил Джо Уль, оглядывая Брионию с головы до лап.

— Я… э-э-э-э… Кто-нибудь посылал за врачом?

Уль казался озадаченным. Он повернулся, посмотрел на Сона и снова повернулся к Брионии.

— Здесь врач никому не нужен.

— О? Наверное, я перепутала адрес. — Бриония отступила на шаг и посмотрела на номер, прибитый к двери. — Да, значит, я ошиблась. Так вы уходите?

— Да, мы как раз собирались уходить, — нетерпеливо отозвался Уль.

— Вы пойдете со мной?

— С вами? Куда это?

— Ну, мне сообщили, что вы можете мне помочь. Дело в том, что сегодня в канализационных трубах произошла авария. Кого-то обварило паром и ударило распрямившейся пружиной. Я не уверена, что смогу сама найти дорогу к месту происшествия. Взрыв котла или что-то в этом роде, а потом развалился пружинный механизм, и зубчатые колеса так и разлетелись во все стороны.

Уль выступил вперед, на крылечко и уставился на Брионию во все глаза. По пятам за ним следовал Сон.

— Несчастный случай? — воскликнул он.

— Происшествие? — вторил ему Уль.

— Отопительный проект!

На обоих лицах отразилась паника, граничащая с ужасом. Испуг сказал Брионии все, что она хотела узнать.

— Хотя вы знаете, — попыталась она успокоить их, — может быть, просто кто-то глупо пошутил.

Но изобретатели уже перебегали на другую сторону улицы к ближайшему люку, через который можно было попасть в канализационную систему.

23

А у Нюха тоже не все было благополучно. К огню подошел один из полицейских. Нюх сидел у костра и смотрел на языки пламени, закутавшись в жабье платье. На нос он поглубже натянул капор. К счастью, жаба была довольно тучной, так что в ее наряде Нюху тесно не было. К тому же платье закрывало его от шеи до щиколоток, а там уж красовались грубые деревянные башмаки. Что же касается капора, то он сползал на нос, так что под ним никто не смог бы разглядеть ласочью мордочку Нюха. Оставалось надеяться, что полицейским не придет в голову рассматривать всех ежей слишком уж пристально.

В это мгновение в ночи раздались ужасающий гром, грохот, лязг и скрежет. Все, в том числе и сами полицейские, уставились в сторону, откуда доносились эти звуки. Из темноты к ним направлялось нечто. У чудовища был один ярко-желтый глаз и огромный темный хвост, который тянулся за ним наподобие шлейфа. Сзади рассыпались красные искры. Все инстинктивно придвинулись поближе к кибиткам и телегам, так казалось безопаснее.

— Что это? — взвизгнула какая-то ежиха. — Дракон?

По мере того как чудовище приближалось к лагерю, шум становился громче. Наконец монстр ворвался в лагерь ежей, разбрызгивая вокруг себя горячую воду и выпуская клубы пара. Во все стороны сыпались горящие угли и валил густой едкий дым. Перед испуганными зрителями оказалась слегка напоминающая велосипед машина на двух колесах. Под сиденьем виднелся маленький цилиндрический котел, в котором булькала и шипела вода. Повсюду торчали трубки разного диаметра и длины, из некоторых вываливался пепел, тотчас сжигая траву. В седле сидело создание, затянутое в одежду из черной кожи: высокие черные сапоги, черный кожаный шлем, куртка, очки и сверх того белый развевающийся шарф.

— Хо! — провозгласил водитель, отряхивая с себя листья. — Вот и я.

После этого он принялся нажимать на разные рычажки и рукоятки, проверять уровень жидкостей по непонятным приборам, что-то подкручивать и выключать. Наконец погас фонарь на руле, а из боков со щелчком выскочили две подпорки, которые позволили водителю спокойно сойти на землю, не уронив машину. Чудовищный механизм стоял, еще немного побулькивая и выпуская струйки пара, словно был готов снова ринуться вперед, как только его владелец дотронется до него. И вот таинственный незнакомец слез с седла и потянулся.

Затем он медленно обошел свою машину. Шел он при этом широко расставляя лапы, словно ехал по меньшей мере неделю и теперь никак не мог идти нормально. Чувствовалось, что он испытывает довольно сильную боль в том месте, которое пришлось поместить на седло.

— Что это? — храбро спросила одна из ежих, решительно подойдя к незнакомому механизму и обследуя его со всех сторон.

Водитель поднял очки на лоб, и стали видны светлые круги вокруг глаз — единственное место, которое не было испачкано пеплом и машинным маслом.

— Это, — с гордостью объявил он, — новый полицейский пароцикл, изобретенный лично для меня не кем иным, как Джо Улем. — Он похлопал ладонью по седлу, от которого поднимался легкий пар. — Немного жарковато сидеть — седло слишком уж близко к паровому котлу, — но как только я вернусь в город, сразу предложу несколько усовершенствований.

— Пароцикл! — с восхищением произнес полицейский. — А можно мне такой?

— Нет, — холодно ответил водитель. — Такой пароцикл предоставляется только шефу полиции, то есть мне.

Полицейские-горностаи тотчас вытянулись в струнку и сделались невероятно официальными и деятельными. Перед ними стоял сам начальник полиции — едва ли не самое главное лицо в стране. И он приехал на их участок! Может, они и были слегка неотесанными, но отнюдь не хотели казаться такими перед мордой начальства. Поэтому все они выпятили грудь, а некоторые даже подпрыгнули, думая, вероятно, что именно так и надо себя вести перед начальством.

Нюха сильно встревожило прибытие Вруна. Он поглубже натянул на себя жабий капор. Да, перед ним был Однолюб Врун собственной персоной — несколько запыленный и испачканный, с подпалинами на усах, но тем не менее это был именно он.

Нюх остался на месте, раздумывая над тем, что в таких обстоятельствах сбежать будет не так уж и сложно. Врун, несомненно, проехал большое расстояние и сильно устал. Глаза у горностая покраснели из-за дыма и копоти.

— Итак, — сказал Врун, любовно оглаживая свои кожаные штаны, — что же у нас тут происходит? Насколько я понял из послания, которое получил, вы разыскиваете трех ласок. Я этих мерзавцев знаю. Отъявленные плуты и преступники, скажу я вам. Особенно тот, которого зовут Остронюх Серебряк. Я хочу поймать его и посадить в тюрьму до конца дней. Он сгниет у меня там.

— Вы получили сообщение? — с изумлением спросил местный полицейский. — Но мы только-только сами узнали о том, что надо искать этих ласок.

— Телеграф! — победным тоном объявил Врун. — Еще одно изобретение. Мышиный код — точки и тире. Все, что нужно, — провод, который тянется от одного места до другого. Получая точки и тире, телеграфист переводит их в буквы, и вы получаете послание, отправленное из другого конца страны. Несколько секунд — и вам известно, что там происходит. Невероятно, не правда ли? Теперь преступники не сбегут от представителей закона — их везде настигнут предупрежденные через телеграф полицейские! Мы сможем пересекать горы, моря и океаны в поисках нарушителей. До них везде дотянется лапа закона.

Полицейские принялись бурно аплодировать.

— Ну а теперь, — спросил Врун, — вы уже осмотрели это место?

Он оглядел лагерь, полицейские тотчас энергично принялись обыскивать телеги и осматривать все вокруг, в том числе и кроличьи норы, безжалостно вытаскивая на свет их обитателей. Все это время Нюх сидел у костра и, притворяясь, что очень занят, помешивал ложкой не слишком аппетитно пахнущее варево. Наконец Врун заметил его.

— А это еще кто?

— Это? — переспросил еж. — О, эта жаба пришла к нам совсем недавно. — Нюх понимал, что еж пытается защитить своих, но и выдавать на расправу полиции незнакомого он тоже не хочет. Поэтому еж притворился, что ничего не знает. — Это — жаба-прачка. Насколько я понял, она жила где-то в долине, а к нам пришла, чтобы спросить, не надо ли что-нибудь постирать. Но я сказал, что мы все делаем сами. Ну, мы предложили ей немного супа. Мне показалось, что она голодна.

— Хм-м-м, — промычал. Врун. — Слушай, жаба. Ты видела тут в округе бродячих ласок?

Нюх еще ниже наклонил голову, так что его мордочка оказалась полностью скрыта от шефа полиции.

— Нет, сэр, — проквакал он. — Никаких ласок, сэр. А что они сделали?

— Сделали? — воскликнул Врун. Нюх почти зримо представлял, как закрутились колесики в мозгу шефа полиции, когда тот подыскивал подходящий предлог, для того чтобы арестовать ни в чем не повинных ласок. — Сделали? Они… Они совершили убийство! Вот что они сделали! А их главарь, Остронюх Серебряк, он… он… Он убил принца острова Статтленд и спрятал где-то его тело. — Казалось, Врун и сам доволен своей неожиданной выдумкой. Он яростно закивал, подтверждая собственные слова.

Нюх же почувствовал, как к его лицу приливает кровь, — это чудовищное обвинение привело его в ярость.

— Я… я слышала про Остронюха Серебряка, — заявил переодетый Нюх. — Как-то не похоже, чтобы он решил вдруг совершить подобное преступление. Насколько я знаю, он, наоборот, помогает полиции расследовать преступления.

— Иногда животные сходят с ума и заболевают бешенством, — тихо и немного злорадно сообщил Врун. — Ты лягушка, и тебе этого не понять, но порой на ласок — и даже на горностаев — находит затмение, кровь приливает к голове и они начинают бросаться на всех и вся. Так что порой мы забываем о том, что мы — цивилизованные существа, и снова превращаемся в яростных берсерков, какими были когда-то наши дикие предки…

— Жаба, — пробормотал Нюх, — я жаба, а не лягушка.

— Встань, когда говоришь с представителем закона, — приказал сержант-полицейский. — Тебя что, никто не учил, как надо себя вести?

Нюх встал, по-прежнему не поднимая головы.

— Хм-м? Значит, жаба? — переспросил Врун. — А ты что же, носишь меховые носки?

Нюх посмотрел вниз и с ужасом убедился, что платье жабы оказалось слишком коротким и из-под него действительно торчит его лапа. Понимая, что его инкогнито раскрыто, ласка вскинул голову.

— А теперь проверим, хорошо ли вы умеете управляться с этой машиной! — крикнул он и стремглав помчался к деревьям.

Врун тут же ринулся за ним. Он мгновенно нацепил очки и, уверенно нажав на всякие нужные рычажки, прыгнул в седло. Пароцикл взревел, выплюнул целый сноп искр и понесся. В баке булькала и кипела вода, колеса врывались в мягкую землю, обдавая бегущих следом полицейских грязью. Если бы под слоем грязи кто-то смог разглядеть выражения их морд, он сразу бы понял, что они полны решимости во что бы то ни стало захватить мерзавца, осмелившегося появиться на вверенной им территории.

А Врун, который до этого долго и упорно тренировался и поэтому чувствовал себя в седле пароцикла вполне уверенно, легко петлял между деревьями, приближаясь к беглецу. Что и говорить, он вполне освоился с новой машиной и теперь выжимал из двигателя все, на что тот был способен.

Нюх понял, что его единственный шанс — река. Если он успеет добраться до моста — он спасен, мост не выдержит веса пароцикла. Поэтому ласка во весь дух несся к воде. Он уже выскочил из-под деревьев и теперь бежал по лугу.

Врун тоже выехал из лесу и мчался за беглецом, за пароциклом шлейфом летели искры. В лунном свете колеса глянцевито поблескивали, он — весь в черном — восседал на машине, которая казалась настоящим демоном — выходцем из подземного мира!

Нюх задыхаясь бежал по лугу — что и говорить, бегать он не привык. К тому же ему ужасно мешало платье: оборки хлопали на ветру, а широкая юбка раздувалась за спиной наподобие паруса, затрудняя движение. В тяжелые деревянные башмаки набились мелкие камешки и песок, и они больно кололи лапы. А огромный капор свалился за спину и теперь бился там, как парашют, тоже не слишком помогая бежать.

— Я поймаю тебя! — взревел Врун — ему погоня за преступником, пусть даже мнимым, очень нравилась. — Я загоню тебя, как крысу! И можешь не мечтать о суде! Держать ласку в тюрьме стоит денег, так что я просто-напросто раздавлю тебя, как букашку, и окажу тем самым обществу неоценимую услугу.

На лугу стоял небольшой столбик, указывавший на границу владений. Врун пронесся мимо него, даже не заметив, однако его длинный белый шарф зацепился за этот указатель, и через мгновение Врун вылетел из седла и грузно приземлился на спину, пропахав в каменистой почве глубокую борозду. Потом он тяжело сел, в недоумении тряся головой.

Пароцикл промчался мимо Нюха уже без водителя, а затем драгоценная машина на полной скорости понеслась в реку.

Колеса прогрохотали по камням, потом раздался всплеск. Послышался свист пара, шипение, и еще через мгновение воздух сотряс страшный взрыв — это взорвался паровой котел. Взрыв был настолько силен, что и Нюха, и Вруна окатило водой вперемешку с песком и водорослями, поднятыми со дна.

— Мой пароцикл! — завопил Врун. — Мэр меня убьет!

— Искренне на это надеюсь, — сообщил Нюх, пятясь к мосту. — И рассчитываю, что он вычтет его стоимость из вашего жалованья.

Разъяренный Врун сорвал с шеи злополучный шарф, через секунду он уже стоял на лапах. Полицейские наконец сумели нагнать своего шефа и его жертву. Нюх побежал к мосту — до него оставалось совсем немного. Впрочем, похоже, он опоздал — с одной стороны на него несся Врун, а с другой — местные полицейские. Ласка оказался зажат в клещи. У него не оставалось никакого выхода, кроме как прыгнуть через перила в воду.

Не колеблясь ни секунды, он это и сделал. Но, как ни странно, в воду он не упал. Вместо этого он приземлился на что-то мягкое. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы сообразить, что он угодил на баржу с мусором. Река тут текла быстро, и течение вскоре унесло его от преследователей. Прежде чем баржа свернула за излучину, он увидел Вруна, который, глядя вслед беглецу, в ярости сорвал с себя очки и швырнул в реку, только что отобравшую у него жертву.

24

Сэр Недоум и его сестра Сибил сидели в своем любимом ресторанчике «Кольцо сердца». Его владельцем был выдра по имени Тарка, а ресторанчик специализировался на блюдах из птицы. Сибил обожала выбирать кушанья, когда брат прочитывал ей все меню. Что же касается самого мэра, то ему настолько нравилось слышать звуки собственного голоса, что он никогда не отказывался от возможности почитать вслух.

— Амазонская ласточка в ежевичном соусе, — провозгласил он, — зажаренная до золотистой корочки и политая соусом из ягод ежевики с добавкой из потрошков жаворонка.

— Прекрасно, — сказала Сибил. — Звучит весьма заманчиво, но я не уверена, что мне понравятся потроха жаворонка.

— Ты всегда говоришь одно и то же, так ни разу и не попробовав, Сиб.

— Я знаю, что мне нравится, а что нет, братец. Лучше что-нибудь другое.

Толстопуз пожал плечами и продолжил чтение:

— Водные птенчики — птенцы краснозобой казарки, только что вылупившиеся из яйца. Подаются с деликатесным сыром и гарниром из морских водорослей.

— А что такое «казарка»?

— По-моему, что-то вроде морской утки.

Тут к их столу подошел сам Тарка и, грациозно поклонившись, поставил на стол бутылку вина из розовых лепестков — за счет заведения.

— Совершенно верно, мэр, — сказал Тарка. — Это морская утка, но, к счастью, она откладывает до восемнадцати яиц. Мы собираем их и отправляем в наш инкубатор. Птенцов кладут в кипящую воду, и они оказываются у вас на тарелке через несколько минут после того, как они вылупились из яйца. Свежайшее блюдо. Очень рекомендую.

Мэр снова посмотрел в меню:

— Но они стоят пять золотых за порцию! Если у вас так много яиц в этом самом инкубаторе, почему блюдо такое дорогое?

— Потому что казарка — вымирающий вид, мэр.

— А, ну тогда понятно. Но я, пожалуй, все-таки закажу ласточку. И включите отопление в зале! Я замерзаю.

На мэре был шерстяной черный костюм, но, как мы знаем, он мерз даже в самую теплую погоду.

— Но ведь тут жарко, — попытался возразить Тарка. — На кухне поварам просто дышать нечем.

— Плевать мне на поваров! Включите отопление. Здесь такой холод, словно мы живем в Арктике. У вас, должно быть, открыт холодильник.

— Я сейчас же прикажу включить отопление.

— Прекрасно. Сиб, что ты собираешься заказать?

— Просто тост с сыром, — сообщила Сибил. — Полагаю, что после сегодняшнего обеда я стану вегетарианкой.

— Почему это?

— Просто так, Толстик, — вздохнула Сибил. — Ты все равно не поймешь. — Потом она указала пальчиком на вино. — Оно вкусное?

— О, великолепное, принцесса, — заверил ее Тарка. — Два года выдержки, а лепестки — самые сладкие — с только распустившихся бутонов.

В отличие от брата Сибил не отказывалась от титула, ей нравилось, когда ее называли принцессой.

— Отлично, — усмехнулся мэр, который любил, когда его угощали бесплатно. Казалось, что на дармовщину он готов выпить даже рвотное. Он всегда говорил в таких случаях, что отказываться просто неприлично и он не может обижать горожан, которые хотят сделать ему приятное. — Ставь свое пойло на стол, а мы уж сами нальем себе по бокалу.

— Пойло? Ха, мне это нравится, мэр, вы такой остроумный сегодня.

— Сегодня? Я всегда остроумен. А пока нам готовят наш заказ, мы выберем закуски. — И он снова взялся за меню. — Садовые слизни, фаршированные мухами, — нет уж! Говорят, жирное вредно для печени. Так. Кишечные паразиты из трупов мышей с приправами. На мой взгляд, это чересчур уж экзотичное блюдо. Крылышки тараканов в соусе ласок — нет. Ага, вот то, что надо! Парная кровь кролика. Принеси большой стакан с двумя соломинками.

— Я не хочу, — объявила Сибил.

— Ладно, тогда одну соломинку.

Тарка прищелкнул пальцами, подзывая официанта, сделал одному ему понятный знак, и перед мэром на подносе появился стакан с дымящейся кровью.

Мэр снова уткнулся носом в меню, не забывая, впрочем, об угощении.

— Толстик! — с укоризной сказала Сибил. — Не хлюпай!

На мгновение он оторвался от соломинки и поднял голову. С его усов на стол сорвалось несколько тяжелых красных капель. Мэр с удовольствием вздохнул и сказал:

— Но ты же понимаешь, Сиб, этот напиток надо пить быстро, пока он не остыл, а то весь вкус пропадает.

— Может, ты мне нальешь бокал вина, Недоум?

Мэр отложил меню и налил сестре вина. Сибил пригубила и кивнула. То и дело мимо их стола проходили посетители, приветствуя мэра и его сестру. В ресторане было полно народу. Сегодня в театре «Сфера» давали представление, но поскольку пьеса была сатирой на горностаев, то коротать вечер им пришлось в ресторане. Впрочем, мэр терпеть не мог все эти пьесы и представления. Он считал, что там слишком много говорят.

Сегодняшнюю пьесу под названием «Ветер в нивах» написал барсук. В ней речь шла о каких-то обитателях леса, питающихся орехами, которых выгнали из домов жадные лорды-горностаи. Короче говоря, гнусная пропаганда.

В уголке тихонько играл какую-то довольно мелодичную пьесу квинтет ласок. Горностаи не испытывали особой склонности к игре на музыкальных инструментах, они могли слушать игру, критиковать того или иного исполнителя, но сами играли крайне редко. Один из ласок играл на клампикорде — инструменте, звучание которого напоминало стук созревших плодов по земле, трое других дули в небольшие рожки, издававшие звуки, похожие на свист сокола, а пятый мягко пощипывал струны инструмента, сделанного из высушенной половинки тыквы, на которую натянули прочную паутину.

Предоставленные сами себе, музыканты играли народные песни ласок, которые горностаи считали слишком грубыми. Эти напевы представляли собой не что иное, как древние сказания о свободе и тому подобном. Разумеется, горностаям не очень нравилось, когда низы общества распевали песни о таких опасных вещах. Они предпочитали коротенькие веселые песенки о том, как поварята на кухне моют посуду, чистят печи и выпекают вкусные булочки, которые покупатели потом охотно берут в магазине, а самим поварятам достаются лишь крошки. Такие песенки горностаям очень нравились, они веселились и хлопали, считая их весьма забавными.

Внезапно мэр Недоум повел носом. Его сестра подняла глаза от бокала вина и спросила:

— Что случилось?

Толстопуз кивнул в сторону двери. В эту секунду в ресторане появился еще один горностай. Растрепанный и весь в синяках, он казался здесь совершенно неуместным.

— Мой шеф полиции, — пробормотал мэр. — Я даже знаю, что он сейчас скажет. Наверняка он сообщит, что так и не сумел арестовать этого мерзавца Остронюха Серебряка.

Как только Врун добрался до стола, он произнес именно эту фразу:

— Я так и не сумел арестовать этого мерзавца Остронюха Серебряка.

На морде мэра появилось выражение злорадного торжества: он сумел слово в слово предсказать то, что скажет его подчиненный.

— И, — мрачно продолжил Врун, — я потерял пароцикл.

— Что? — взревел мэр, вскакивая со стула. Все разговоры в зале тотчас стихли. — Как это потерял?

— На самом деле все обстоит еще хуже. Он взорвался. Упал, в реку. Я ничего не мог поделать. Этот мерзкий ласка одурачил меня. Там была целая банда, честное слово. И мне едва удалось вырваться из их лап и спастись. Просто повезло, что я остался цел и невредим.

— Я бы не стал этого утверждать, — процедил мэр сквозь зубы. — О твоем везении мы поговорим позже. И что же случилось с лаской?

— Он сбежал на речном судне.

— Каком еще судне?

— На барже.

Мэр выпучил глаза:

— На барже? Ее что, тянули подводные мыши? Она неслась как стрела? Ты что, не мог ее догнать?

— По берегу невозможно было за ней угнаться — там нет тропинок, — мрачно пояснил шеф полиции. — К тому же течением ее сразу же отнесло на середину реки, да еще на ней стоял пружинный двигатель. А по бортам стояли орудия, так что с берега вообще невозможно было подобраться. Это было просто непосильной задачей.

— Непосильной, — пробормотала себе под нос Сибил. — Мне нравится это слово. Слегка похоже на мое имя.

— У вас — восхитительное имя, — отозвался Врун, поворачиваясь к спутнице мэра и переключая внимание на нее. — Сибилант. Мне оно всегда казалось прекрасным.

Мэр фыркнул. Он терпеть не мог, когда Врун говорил длинные и сложные слова, заставляя его, Толстопуза Недоума, чувствовать себя неотесанным увальнем.

— Обычное имя. Ничего особенного. Впрочем, нечего рассуждать об именах. Давай-ка вернемся к моему пароциклу. Ты заплатишь за него из своего кармана, Врун. В прежние времена за гораздо меньшее тебя бы повесили на мосту вниз головой. Бог знает почему сейчас нельзя так поступить. Хотя, должен признаться, ужасно хочется тебя казнить.

— Прошу прощения, — сказал Врун, понурив голову, и уселся на свободный стул.

— Кто тебя приглашал? — раздраженно воскликнул мэр. — Ты стал слишком много себе позволять, Врун. К тому же вид у тебя как у мертвеца, выбравшегося из могилы. Может, тебе стоит принять ванну?

— Я уже мылся, мэр. Это просто синяки и порезы.

— Как бы то ни было, я не желаю, чтобы ты портил мне аппетит своими синяками.

Сибил прервала брата:

— Не ругай его. Думаю, будет неплохо, если у нас появится компания. — Она посмотрела на шефа полиции. — Шеф Врун…

— Однолюб, — пробормотал он.

— Однолюб, — повторила она и улыбнулась, — должно быть, вы чувствуете себя очень одиноким, работая шефом полиции.

— Вы даже не представляете! Все меня буквально ненавидят.

— Даже твой начальник! — прорычал Недоум.

Но тут принесли заказанное мэром блюдо — жареную ласточку, и Толстопуз несколько успокоился. Кроме того, в зале заметно потеплело, правда, теперь остальные посетители и официанты обливались потом, но мэра это мало занимало.

— Ага!

Ласточка выглядела великолепно. Повар расположил ее на небольшой подставке, и теперь казалось, что она парит над тарелкой, как живая. Правда, впечатление немного портило то, что на ней совсем не было перьев, а красноватый ежевичный соус придавал ей какой-то сырой вид. Больше всего обед мэра походил на произведение современного искусства.

— Да, — произнесла Сибил, — превосходно.

— Точно, — согласился мэр, отламывая крылышко и вгрызаясь в него.

Сибил поморщилась и снова повернулась к Вруну:

— Водите, какой некультурный у меня брат. И с таким грубияном мне приходится иметь дело, Однолюб. Он — совершенно черствый и бездушный и абсолютно не разбирается в искусстве.

Врун оказался в трудном положении. Если он согласится с Сибил, ему достанется от Недоума, который, что ни говори, является его начальником. Но не ответить принцессе тоже нельзя. Поэтому вместо ответа он уронил вилку и полез за ней под стол. К тому времени как он выбрался и вытер вилку салфеткой, для Сибил уже принесли сыр на тоненьком кусочке хлеба.

Откусив кусочек, она продолжила прерванный разговор:

— Так вы чувствуете себя одиноким?

— Ну, понимаете, — философски спокойно ответил Врун, — такая работа, как у меня, предполагает нечто подобное. Даже моя собственная семья… все они меня боятся. Меня ненавидят и боятся все, кроме вас и мэра, разумеется. Вы же сами знаете, какой я принципиальный. Я собственную бабушку арестую, если понадобится, — с гордостью добавил он.

— У тебя нет бабушки, — заметил мэр, обгрызая грудку ласточки. Он весь перемазался в ежевичном соусе, а за воротник зацепилась маленькая косточка. Понятно, что блюдо ему понравилось. — А если бы была, то я бы назначил шефом полиции ее вместо такого тупицы, как ты! Ты собираешься что-нибудь заказать? Если да, то решай побыстрее, а то у меня что-то сегодня аппетит разыгрался.

— Ты никогда не страдал от отсутствия аппетита, — сказала Сибил. — И становишься все толще и толще. Посмотри, какие складки у тебя на брюхе! Просто отвратительно. Если хочешь еще что-то заказать, возьми лучше салат. По крайней мере, он не очень калорийный.

И тут в ресторане появился секретарь Вруна — сержант-ласка по имени Помпон. Он получил свое имя в честь святого Помпона — придворного шута, который был одним из его предков. Помпон выглядел расстроенным.

Извинившись перед мэром, которой смотрел на него так, словно перед ним оказалось какое-то насекомое, Помпон тревожно сообщил Вруну:

— В городе объявился Джек Потрошитель.

— Джек Потрошитель? — переспросила Сибил. — Кто это?

Врун вздохнул и встал со стула.

— Это ласка, который нападает на прохожих, — неохотно объяснил он. — Некоторые говорят, что он, должно быть, работал в прачечной, где и натренировался.

— Но что же он делает?

— Это несколько неприлично, принцесса, — пробормотал Врун. — Право же, я не знаю…

— Ради бога, Врун, — вмешался мэр, обгладывая хвост ласточки. — Прекрати вести себя как идиот. Ничего особенного, Сибил, этот преступник просто бродит по городу, срывает с веревок сохнущее нижнее белье и разрывает его на лоскутки. Больше всего ему нравятся трусы. По-моему, он просто сумасшедший, вот и все. Надо его поскорее изловить и отправить в тюрьму. Так что иди и лови его скорее. А то на прошлой неделе у меня как раз пропали две пары любимых трусов.

Врун щелкнул каблуками:

— Да, мэр. Принцесса, мне было очень приятно поговорить…

— Ну, иди же! — прорычал мэр.

Но Сибил спокойно сказала:

— До свидания, Однолюб. И если вам станет вдруг одиноко, можете составить мне компанию в игре в карты.

— Хватит, — простонал ее брат, швыряя обглоданный скелет ласточки на тарелку. — Хватит этих глупостей!

25

Если бы владелец баржи не помог Нюху выбраться из отбросов, тот наверняка бы утонул. Что и говорить, вряд ли кому-то понравится смерть в куче мусора среди остатков пищи, помоев, отбросов и просто старых вещей. Перед кончиной он бы успел вдоволь наглотаться этой гадости.

Владельцем баржи, вернее, владелицей оказалась барсучиха, на морде у которой были темные полосы, так что она больше всего напоминала вора, надевшего маску, чтобы его никто не узнал. Она несколько удивилась, когда на ее суденышко свалился незнакомец. Впрочем, вытащив Нюха из отходов, она поприветствовала его словами:

— Привет, жаба. Должна сказать, что недовольна работой ваших прачек — за эту неделю они потеряли два моих воротничка. Надеюсь, такое не повторится.

— Очень смешно, — ответил Нюх, выплевывая кусок прокисшей булочки. На ухе у него повисла картофельная шелуха, так что вид у него был не совсем такой аккуратный, как обычно. — Буду вам весьма признателен, джисс, если вы поможете мне встать. И нет ли у вас ведра воды, чтобы я мог смыть с себя помои? Полагаю, немалая часть вашего груза осела на моем платье, и мне не терпится от нее избавиться.

А его спасительница не выпускала из лап здоровенную палку, ухватившись за которую Нюх и выбрался из мусора несколько мгновений назад. И барсучиха очень хотела получить ответы на некоторые вопросы.

— Послушай-ка, приятель, — сказала она, — я понимаю, что ты прыгнул на мою баржу, потому что за тобой гнались полицейские, да еще с такой машиной. Паровой двигатель, как я понимаю? Терпеть их не могу. Лично я сторонница пружинных механизмов. И баржа у меня с таким двигателем, и вообще все приспособления — только механические. Ни за что бы не поставила паровой двигатель, даже если бы мне заплатили. Но все-таки мне хотелось бы кое-что узнать. С чего это, например, ты вырядился в жабий костюм, а?

— Так уж получилось…

— Ты еще скажи, что собрался на маскарад.

— Нет, вы сами видели, я убегал от полиции. Они решили, что я похитил или убил принца леммингов. Хотя это неправда.

Барсучиха, судя по всему, не особо жаловала полицию, которая за взятку была готова на что угодно. Но кто знает, может, на ее барже оказался настоящий убийца? Барсучиха подозрительно посмотрела на Нюха и сказала:

— Это ты так говоришь.

— Меня зовут Остронюх Серебряк, — сообщил Нюх с некоторым апломбом. — А семья Серебряков издавна пользовалась уважением как среди ласок, так и среди других животных, населяющих Поднебесный.

— Это лишь слова.

— Уверяю вас, джисс, я — вполне уважаемый гражданин. Как сказала бы моя знакомая Бриония Живорез…

— Это… Постой-ка. Ты говоришь, Бриония Живорез? Не она ли работает врачом? Опиши-ка мне ее.

Нюх старательно описал свою приятельницу.

Только теперь барсучиха опустила свою тяжелую палку.

— Да, — сказала она, — некоторое время назад доктор Бриония лечила меня, и, как видишь, я поправилась. А ее друзья — мои друзья. Я дам тебе все, что нужно. Подожди минутку. Стой тут, а если баржу станет прибивать к берегу, просто направь ее в противоположную сторону. Не считай ворон — смотри в оба. — И барсучиха рассмеялась, довольная немудреной шуткой. — Это я сегодня придумала, у меня много времени.

Потом она спустилась в трюм.

Нюх смотрел по сторонам. На небе светила луна, так что в лунном свете можно было различить темные силуэты кустов, которые росли по берегам реки. Вечер был великолепен. Иногда раздавался плеск — играла рыба, поднимаясь к самой поверхности воды и выпрыгивая из реки. По укромным тропинкам бесшумно пробирались ночные животные. Пролетела сова, на мгновение закрыв крыльями луну и заставив ласку замереть от неприятного чувства: Нюх ощутил себя охотничьей добычей, совершенно беззащитный здесь, на палубе.

В ночной тишине раздавались и другие звуки — попискивания и жалобные крики, как будто кого-то уже схватил хищник и бедолаге только и остается, что беспомощно вскрикнуть, чтобы потом замолчать навсегда. Шуршание листьев, шелест травы, легкое поскрипывание днища баржи, когда она подходила слишком близко к берегу. Всякие похрюкивания и пофыркивания, храп и причмокивания — словом, все звуки, на которые в дневной суматохе никто не обращает внимания.

— Да уж, сельского жителя из меня не получится, что уж тут говорить, — пробормотал Нюх себе под нос. — Я слишком долго живу в городе.

Потом он задумался, что случилось с двумя его друзьями.

Он понадеялся, что полиция преследовала лишь его, а Грязнулю и Плаксу оставила в покое, так что сейчас они, должно быть, уже направляются обратно в город. Разумеется, им придется объясняться, чтобы очиститься от подозрений в воровстве. На Поднебесном кража велосипеда считалась лишь немногим хуже убийства, ведь велосипед стал главным средством передвижения. Тех, кто крал велосипеды, предавали в лапы закона и карали со всей суровостью. Им не грозило заключение в тюрьму, потому что их просто-напросто вешали на ближайшем суку в какой-нибудь роще.

В эту минуту баржа как раз проплывала мимо небольшой фермы — на берегу выступали темные силуэты домов, а сады тянулись до самого берега. Внезапно течение повлекло баржу вправо, прямо на лодочный сарай, стоящий на сваях и нависающий над водой. Нюх заметил опасность слишком поздно. Правда, он вцепился в руль и успел его дернуть в сторону, баржа резко отвернула и едва не уткнулась носом в противоположный берег. Ласка в панике снова дернул руль, баржа резко изменила курс и врезалась в небольшую теплицу, которая стояла у самого берега.

Там она и застряла. В ночной тишине послышались звон и грохот — это рушилась теплица и разбивались стекла, осыпая нос баржи осколками.

— Что тут происходит?! — завопила из трюма барсучиха. — Я упала и вывихнула ногу!

— Извините, — пробормотал Нюх, с ужасом глядя на разрушения, которые он учинил. От ухоженной и аккуратной теплицы остались одни обломки. Ласка поднял шест и попытался оттолкнуться от берега. Впрочем, оказалось, что это не так-то просто: днище баржи крепко застряло в илистом дне, да и мох, растущий по берегу, как будто вцепился в несчастную баржу. В доме зажегся свет, весь этот шум разбудил хозяев, что и неудивительно: от такого грохота кто угодно бы проснулся. К берегу приближался человек с фонарем. При виде огромного разъяренного мужчины у Нюха сердце ушло в пятки. Тем более что в другой руке у хозяина теплицы было ружье.

— Кто здесь? — грозно спросил он.

— Извините, — снова пробормотал Нюх, изо всех сил налегая на шест, чтобы поскорее столкнуть застрявшую баржу. — Я заплачу за причиненный ущерб.

Человек подошел еще ближе. Теперь он возвышался над лаской, как башня, освещая Нюха ярким светом.

— Это что еще такое? — спросил он. — Какая-то жаба сломала мою теплицу?

— Это случайно, — прошелестел в ответ Нюх, для которого, как и для большинства других животных, запах человека был устрашающим. — Но ничего. Пришлите счет в Туманный на Хлебную улицу, семь, на имя Остронюха Серебряка.

— Так ты из горожан? И что же, интересно знать, делает жаба в таком богатом районе? А пахнет от тебя, как от свинарника.

Наконец на палубу выбралась барсучиха с ведром воды.

— Предоставь это мне, — сказала она Нюху, а потом обратилась к человеку, по-видимому не испытывая перед ним никакого страха. — Тебе сказали, куда прислать счет? Вот и все, а теперь можешь спокойно отправляться спать.

— Ты с кем так разговариваешь? — оскорбился владелец разгромленной теплицы.

— Откуда мне знать? — сварливо отозвалась барсучиха. — На тебе не написано, кто ты такой.

— Ну, я тебе сейчас задам!

— Ой, иди-ка лучше и поиграй со своим ружьем где-нибудь в другом месте, и нечего мешать занятым животным.

Все это время Нюх с ужасом смотрел на ружье. Впрочем, барсучиха, судя по всему, нисколько его не боялась. Она знала, как себя вести с сельскими жителями, даже если это люди. Затем она выхватила из лап Нюха шест и сноровисто оттолкнулась от берега. Баржа сразу же отвалила. Человек стоял и смотрел на них в немом изумлении — никогда прежде ему не приходилось иметь дело с такими наглецами. Потом он погрозил кулаком вслед уплывающей по течению барже и заорал:

— И не надейся, что я не пришлю счет!

— Надеюсь, вы именно так и поступите! — завопил в ответ Нюх, счастливый оттого, что его не подстрелили. — И я, разумеется, его оплачу.

— Лучше бы тебе так и сделать, иначе я пошлю этот счет Динсдалю, а уж он-то разыщет тебя!

— А кто такой Динсдаль? — спросил Нюх у барсучихи.

— Наверное, какой-нибудь сборщик налогов и податей.

Они медленно проплывали мимо какой-то деревни. Нюх видел, как за церковной оградой два человека что-то выкапывают, и слышал стук их лопат. Похоже, не только барсуки Шиш и Кыш копаются на кладбищах. Брионии не раз доставляли трупы ласок и горностаев, и она практиковалась на них, изучая анатомию. Но эти трупы попадали к ней по завещанию. Звери заранее оговаривали, что после смерти их тела попадут в анатомический театр. А вот барсуков обвиняли в осквернении могил, но за отсутствием улик их пришлось отпустить. Странно, что люди занимаются тем же самым.

Течение медленно несло баржу вперед, и вскоре они уже добрались до города. Нюх видел свет газовых фонарей на улицах Туманного. А вот и старый его знакомый Возила. Тот выгружал что-то из своей лодки.

— Добавить немного бобов, и выйдет отличная похлебка, — сказал Возила, показывая на свой груз, это было мясо. — Если хотите, немного позже я угощу вас отличным ужином. Кстати, вы, того и гляди, вывалитесь из своего наряда. А кстати, почему, на вас такое платье? В нем вы похожи на жабу-прачку.

— Так уж получилось, Возила.

— А вы не хотите задержаться на минутку и помыться?

— Нет, — решительно отозвался Нюх.

— Жаль, а то вашей одежде не повредила бы небольшая чистка.

Но Нюх поспешил домой. Все встречные прохожие с изумлением смотрели на ласку, вырядившегося в жабье платье, который вдобавок со всех лап несся по аллеям и мостовым, через рынок, переулками и широкими площадями. Наконец он добрался до Хлебной улицы. Перед его домом расхаживал полицейский — похоже, он дожидался именно нашего героя. Нюх перескочил через изгородь, пробрался к черному ходу и осторожно вскарабкался по водосточной трубе в окно, выходящее в коридор. Затем, облегченно вздохнув, он прокрался к двери своей квартиры и вошел.

Там он не стал зажигать свет, чтобы его не увидел полицейский. Вместо этого он просто стащил с себя платье и, швырнув его в одно из кресел, рухнул в постель. В ту же секунду он почувствовал, что прикасается к чему-то холодному и склизкому. К тому же это что-то ужасно воняло. Внезапно зажегся свет, и Нюх обнаружил, что лежит лицом к лицу с отвратительным трупом.

— А-а! — завопил Нюх, спрыгивая с кровати.

— Не надо так кричать, — раздался позади него ласковый голос. — Это всего-навсего мы.

Нюх обернулся. Это были два барсука. Один из них сидел в кресле, и с головы у него наподобие фаты свешивалось жабье платье. Второй стоял и держал в лапе лампу. Оба они насмешливо смотрели на перепуганного ласку.

— Это всего лишь мы. И нечему удивляться. — Барсуки переглянулись и обменялись усмешками. — Тебе не кажется, что платье немного великовато? Да и пахнет оно как-то странно. Что ты им делал? Чистил сортир?

26

— А что вы тут делаете? — возмутился Нюх. Он уже немного пришел в себя. — Шиш и Кыш, верно? Теперь вы решили заняться грабежом? И что делает в моей кровати труп горностая?

— Мы слыхали, что тебе нужны трупы, — сообщил Шиш. — Этот мы нашли в развалинах старого дома. Так что всего пара гиней — и он твой.

— Даже если бы я и считал, что гробокопательство — нормальное занятие и даже если бы мне понадобились трупы, этот я бы брать не стал. Вы только посмотрите, на что он похож?

— Ну, немножко испортился, — ответил спокойно Кыш, — но, по-моему, это не так уж важно. Только легче резать будет. А кости и клыки такие же твердые, как в тот день, когда ее убили.

— Убили?

— Ну да. Но не мы, — пояснил Шиш. — Ее прирезал какой-то нищий в парке, когда никто не видел. Но жалко, если труп пропадет впустую, точно? Я хочу сказать, что зачем добру пропадать понапрасну, если его еще можно использовать? Мы просто не могли оставить ее там, где нашли.

— Вы все время говорите «она», а по-моему, так это «он».

— Просто фигура речи, — пробормотал Кыш.

— Фигура речи — это гипербола или метафора, — нравоучительно заметил Нюх, который кое-что понимал в подобных вещах.

— Гипербола? — поразился Кыш. — Это еще что за штука? Болезнь такая, что ли?

Нюх начал объяснять, но в этот момент послышался стук в дверь. Уверенный, что явилась полиция, Нюх тем не менее направился к двери — он уже устал бегать. Но, к счастью, на пороге стояла Бриония. Она вошла со словами:

— Я услышала какой-то шум… Нюх, ты вернулся!

— С большими приключениями, — отозвался Нюх. Потом он повернулся к Шишу и Кышу и добавил: — Вот врач, который вам нужен. А я — Остронюх Серебряк и к хирургии не имею ни малейшего отношения.

Шиш выдвинул вперед свое объемистое пузо и с разочарованием прогудел:

— Так вы не врач! — потом, глядя на платье, которое теперь валялось на полу, добавил. — А еще говорил о каких-то гиперболах! И платье носит! И чепчик!

Нюх сорвал с головы капор, лишь сейчас ласка понял, что так и не снял этот предмет жабьего туалета.

А Кыш тем временем повернулся к Брионии:

— Так, значит, это вы врач. Та самая Бриония Живорез. Позвольте познакомиться…

— Что вам нужно? — спросила Бриония.

— У нас есть для вас тело. Оно, правда, немного подпортилось, но все равно там еще можно многое использовать.

Бриония посмотрела на труп, поморщилась и сказала:

— Полкроны. Но прежде чем вы отнесете его ко мне в больницу, приведите его в порядок. Я хочу, чтобы вы этот труп вымыли, чтобы до него можно было дотронуться.

— Пять монет! — возразил Кыш. — Меньше нельзя, ведь его придется мыть, а это непростая работа.

Нюх почувствовал, что ему пора вмешаться.

— Бриония, — мягко сказал он, — этого горностая убили, а потом спрятали в развалинах. И ты отлично знаешь, что развалины рядом со старым прудом — самое удобное место для того, чтобы избавиться от трупа.

— О, — только и пробормотала Бриония, нахмурив брови.

— Да, — ответил Нюх.

— В таком случае отнесите сначала труп в полицию, расскажите, где и как вы его нашли, а уже потом вымойте тело и приносите в мою клинику. Вы знаете, где это. Я заплачу вам четыре шиллинга. Это гораздо больше, чем вы заслуживаете.

Барсуки, ворча и препираясь, завернули труп в одеяло и вышли из квартиры. Запах разнесся по всему дому. Джисс Хлопотуша открыла дверь на улицу:

— Тут чей-то труп!

— Всего лишь старый горностай, — пояснил Кыш.

Он отогнул краешек одеяла и продемонстрировал ношу хозяйке дома.

— Вот видите, ничего страшного.

— Все равно, несите его аккуратнее, это не мешок с капустой. Мертвые достойны уважения.

Когда неожиданные посетители наконец удалились, Нюх направился в ванную и хорошенько вымылся. Он соскреб с себя всю грязь и переоделся в чистую одежду. Только после этого он вышел в гостиную, где его ждала Бриония. Там он достал трубку и задумчиво сунул ее в рот.

— Просто поверить не могу, что ты это сделала, — произнес он наконец. — Как ты могла купить тело убитого горностая у этих гробокопателей?

— Очень легко, за четыре шиллинга.

— Да, но, Бриония…

— Если ты можешь нацепить на себя платье жабы и разгуливать в нем по городу, почему я не могу купить труп, чтобы тренироваться на нем и продолжать изучать анатомию?

Похоже, по этому поводу они никогда не смогут прийти к одному мнению. Поэтому Нюх решил оставить тему трупов и их использования.

Он откинулся на спинку кресла, пососал трубку и произнес:

— Как я уже сказал, мне пришлось пережить немало приключений. И мне до сих пор неизвестно, что случилось с моими спутниками. Надеюсь, им удалось сбежать от толпы.

— Вас преследовала толпа?

— А потом полиция. Во главе с шефом Вруном.

— Полиция! — воскликнула Бриония.

— Врун заявил, будто я убил принца леммингов. Разумеется, тела они не нашли, а любые свидетельства будут сфабрикованы, но если они меня поймают, то отправят в тюрьму, так что я не смогу ни оправдаться и обелить свое честное имя, ни найти принца.

— А как тебе удалось сбежать?

— Я переоделся в платье жабы, которое мне дали ежи, а потом прыгнул с моста прямо на баржу. Перевозившую целую помойку, к слову сказать.

— Так вот откуда этот отвратительный запах! А я-то думала, что это от тебя самого так пахнет. И что же ты такого натворил, что тобой занялись полиция и толпа?

— Мы всего-навсего позаимствовали несколько велосипедов. Ничего особенного. Но все слишком запуталось, а потом стало совершенно невозможно что-нибудь объяснить. Хотел бы я знать, где сейчас Плакса и Грязнуля. Они отправились в противоположном направлении. Ты их не видела?

— Нет, — ответила Бриония довольно холодно. — Я всего лишь встретилась с другим твоим другом, лордом Мудрым. Почему ты ничего не сказал мне об отопительном проекте нашего дорогого мэра? Мне пришлось терпеть, когда лорд Мудрый рассматривал меня в монокль, словно какое-нибудь диковинное насекомое. Это уж слишком, Нюх.

— Прости, но на самом деле он не так уж плох.

— Мне так не кажется. И почему он не носит очки, если действительно плохо видит?

— Думаю, что моноклем он пользуется просто для того, чтобы произвести впечатление.

— Это уж точно, — фыркнула Бриония. — Он делает все, чтобы произвести впечатление. — Потом она чуточку смягчилась. — Так или иначе, твоих приятелей я не видела. Надеюсь, впрочем, что с ними все в порядке. Зато я встречалась с крысом из канализации. Его зовут Тоддлебек. Настоящий придворный! Он то и дело раскланивался. Мы говорили об отопительной системе, которую строят под городом. О бомбах не было сказано ни слова. Может, Баламут раздумал взрывать город?

— Он никогда не отказывается от задуманного, — покачал головой Нюх. — Баламут не умеет быть гибким. Вот уж совершенно не наша фамильная черта.

— Неужели? — переспросила Бриония, поднимая с пола платье жабы.

— Ты можешь взять эту одежду, — щедро предложил Нюх.

— Думаю, лучше предложить ее джисс Хлопотуше.

— Поступай как хочешь. Знаешь, я не думаю, что стоит отправляться на поиски Плаксы и Грязнули. Я только еще больше все запутаю. Лучше подождать, пока они сами не появятся. Насколько я успел узнать Грязнулю, он непременно отыщет дорогу обратно. А ты ничего не узнала о пропавшем принце?

— Нет, а ты?

— Тоже ничего, кроме того, что на военную службу он не поступил. Весьма странно, что он вот так просто взял и исчез. Можно даже подумать, что его где-то удерживают силой…

В эту секунду в дверь забарабанили. Нюх подошел к окну и выглянул на улицу. Прямо под фонарем стоял полицейский в форме и с серебряным свистком на цепочке. Чуть подальше виднелась черная карета без окон, запряженная двумя мышами. Колокол на башне пробил час. Снова повторился стук в дверь.

— Кто-то стучит, — напомнила Бриония.

— Я знаю, просто я кое-что проверял.

Нюх подошел к двери и распахнул ее. На пороге стоял торжествующий шеф полиции. Он указал на ласку лапой, облаченной в черную кожаную перчатку.

— Ага!

— Прошу прощения?

— Я сказал «ага»! — повторил Врун слегка потише. — Это чтобы напугать тебя. Твоя карта бита, Серебряк. Ну-ка протяни вперед лапы, и я подарю тебе пару блестящих браслетов. Карета ждет, пора на бал. Тебе пора переходить на овсянку — привыкай к тюремному рациону. Если уж решаешься на преступление, будь готов и к наказанию. Все вы, преступники, одинаковы, думаете, что вас-то уж полиция не поймает, ан нет! Все вы в конце концов оказываетесь у нас в лапах. И нечего прятаться за даму. На этот раз ты не улизнешь!

— И в чем же меня обвиняют? — спокойно спросил Нюх.

— В убийстве! — драматично воскликнул Врун. — А еще в краже велосипедов. Дом окружен. Теперь тебе не удастся сбежать. Так-то, гнусный убийца и вор.

— Велосипеды я позаимствовал. Полагаю, если вы займетесь этим делом, то обнаружите, что я оставил, записку и деньги за прокат машин. Не делайте из себя посмешище.

— Делаю посмешище? — прошипел Врун. — А как насчет пропавшего принца? Полагаю, вы о нем ничего не знаете?

— О его исчезновении я знаю очень мало. Я пытался его найти, но его ищет и еще одна дама-лемминг. И если мы не найдем его в самое ближайшее время, его действительно могут убить.

— Не морочь мне голову! Сейчас ты готов наговорить все, что угодно, лишь бы не попасть в тюрьму.

— Шеф, — выступила вперед Бриония, — если вы арестуете джера Серебряка, вашей карьере придет конец в мгновение ока, что бы вам ни обещал мэр.

Врун переминался с лапы на лапу. Конечно, мэр сказал, что этот арест ничем не повредит шефу полиции, но…

— Как… что вы хотите сказать?

— Вы отлично знаете, что джер Серебряк не имеет никакого отношения к исчезновению принца. И если вы арестуете джера Серебряка, то когда принца найдут — живым или мертвым, — мы выщиплем у вас весь мех волосок за волоском. Ваше имя будут склонять во всех газетах, а остаток жизни вам придется работать чистильщиком сапог, потому что у вас не останется ни гроша, после того как вы заплатите за моральный ущерб. Вы потеряете абсолютно все, можете не сомневаться.

— Я… я так не думаю, джисс Живорез.

— Нет, все будет именно так. Вы прекрасно понимаете, что, когда выяснится правда, мэр вас уволит. Он подставит вас, чтобы самому остаться чистым. Вас обвинят в фабриковании улик, незаконном аресте и так далее. Сначала с вас потребуют компенсацию за моральный ущерб, потом отправят в тюрьму, а там найдется немало ласок и горностаев, которые будут счастливы увидеть вас в камере, шеф Врун. Я уверена, вам приготовят теплую встречу.

Ласки видели, что в мозгу шефа происходит трудная работа — там словно закрутились разные шестеренки, заставляя мысли шевелиться. Действительно, мэру Недоуму доверять нельзя, он всегда будет делать все, чтобы остаться в стороне, если дела пойдут не так, как предполагалось. Так что ему, Вруну, лучше отложить арест Серебряка — по крайней мере до тех пор, пока он не удостоверится, что может произвести его на законных основаниях.

Наконец Врун покосился на дверь и сказал:

— Вы меня не видели. — Он произнес это таким же драматическим тоном, что и обвинение Нюха в убийстве. — Меня здесь не было. Я собираюсь сказать полицейским, что Остронюха Серебряка в квартире нет. — Врун перевел дыхание. — А если вы меня выдадите, я клянусь, что покончу с вами обоими. И месть Вруна обрушится на ваши головы.

— Как мы понимаем, — с готовностью подхватил Нюх, — этого разговора тоже не было.

Врун кивнул.

— Я ухожу. Но когда-нибудь, джер Серебряк, я до вас доберусь и отправлю вас на корм червям.

— В таком случае не забудьте надеть резиновые перчатки, чтобы не испачкаться.

— Об этом я позабочусь.

Больше говорить было не о чем. И шеф полиции удалился, сохраняя достоинство, по меньшей мере в глазах двух полицейских, которые ожидали его на лестничной площадке.

Один из блюстителей закона задумчиво произнес:

— Такое ощущение, что тут пахнет трупами…

Но джисс Хлопотуша, которая стояла у двери, ожидая, пока посторонние не уберутся из ее дома, сурово отрезала:

— В следующий раз, входя в приличный дом, вытирайте грязные лапы о коврик! — И лишние мысли быстренько улетучились из головы бедняги, который съежился под строгим взглядом хозяйки, стоящей, грозно скрестив лапы на груди.

Нюх из окна смотрел на то, как шеф полиции выходит из дома.

Как только Врун вышел на улицу, он заметил, что третий полицейский, который стоял под фонарем, играет со своим серебряным свистком. Строгое начальство тотчас обрушилось на нерадивого работника:

— Это тебе не игрушка! — донесся до Нюха грозный рык Вруна. — Я забираю у тебя этот свисток до тех пор, пока ты не научишься использовать его по назначению, а не для развлечений! — С этими словами шеф полиции вырвал у незадачливого подчиненного свисток и пошел дальше.

— Ох, — только и сумел вымолвить бедолага, совершенно ошеломленный суровостью начальника.

27

— Ну, скажи, — просил норка-надсмотрщик. — Расскажи мне.

Пока Плакса таскал уголь, а Грязнуля работал с раскаленным металлом, надсмотрщики то и дело приставали с расспросами. Им не терпелось узнать, где же может быть хуже, чем на их фабрике. Что же это за такое жуткое место!

А на шкурке Грязнули уже появились проплешины — там, где на густой мех попали капли раскаленного металла. Плакса с ужасом заметил, что на тех работягах, которые сменяют Грязнулю, почти совсем не осталось меха — он весь выжжен. Плакса чувствовал себя ужасно — он помнил, что именно он должен был оказаться на этом месте, а Грязнуля спас его — вот что значит настоящий друг! Но, как Плакса понял из разговоров, срок жизни тех, кто работает с металлом, не больше двух недель. Всего лишь две недели! А потом одно неосторожное движение, всплеск — и нет больше ласки. Впрочем, Грязнуля не унывал. Он по-прежнему подшучивал над надсмотрщиками и то и дело намекал на место, где даже хуже, чем на фабрике. Надо признать, что Плакса ничуть не меньше надсмотрщиков хотел узнать, что же это за таинственное место.

— Ты подскажи чуть-чуть, — продолжал надсмотрщик, — это место на Поднебесном?

— Хо-хо, да, на Поднебесном, — отвечал Грязнуля, весело посверкивая глазами.

Остальные ласки-рабы были благодарны Грязнуле за то, что он держит надсмотрщиков в напряжении. Они нашли себе занятие и гораздо меньше придирались к рабочим и даже почти не били тех. Разумеется, работа все равно ни на минуту не прекращалась — отовсюду раздавался стук молотков и скрежет металла, однако теперь норки не расхаживали между рабами и не размахивали плетями просто для собственного удовольствия. И рабы спокойно занимались подъемом грузов или разливкой металла, не дрожа от страха каждую секунду.

— Разумеется, дело происходило на Поднебесном, — ухмылялся Грязнуля.

— Возле Туманного?

— В самом Туманном!

Сквозь щели и узкие оконца начал пробиваться рассвет. Как раз в такое время из углов выползают пауки, чтобы проверить, не попала ли в их тенета добыча — неосторожный мотылек или муха, — которые сейчас бьются в паутине, пытаясь высвободиться. В такое время начинают поскрипывать половицы и двери, словно по комнате ходит кто-то невидимый. В такое время раздаются печальные вздохи из ниоткуда, а сны и кошмары кажутся явью. Странное время. Настоящее безвременье.

— Ну ладно, — наконец смилостивился Грязнуля. — Скажу. Самое худшее на свете место это… детский приют.

— Детский приют! — в изумлении фыркнул норка. — И там, по-твоему, хуже, чем здесь?

— Дело не в самом месте. Дело в том, кто командует.

— И кто же там командовал?

— Учительница по имени джисс Ломоворот — ласка, с которой тебе, дружок, никогда не захотелось бы встретиться, особенно если тебе всего-навсего три года и ты невинен, как новорожденный младенец.

— Думаю, понадобится нечто посильнее, чем просто какая-то учительница, чтобы напугать меня!

— В таком случае ты будешь покрепче меня, — заявил Грязнуля, даже не вздрогнув, когда на его мех попало две или три капли раскаленного металла. — Что же касается меня, то я ни за что на свете не хотел бы снова оказаться в том приюте. Мне удалось сбежать оттуда, забравшись в пустую коробку из-под игрушек, которую выкинули на свалку. Но на всю жизнь я запомню свое пребывание в этом приюте. Ломоворот! У меня до сих пор при упоминании ее имени по всему телу мурашки бегут!

— Ха! — сказал надсмотрщик, на которого жаркая речь Грязнули не произвела особого впечатления. — И что же она делала, если ее так все боялись?

— Например, она выставляла на мороз горшки для малышей. Приблизительно за час до того, как высаживать всех на горшки, она выставляла те на мороз, а горшки-то металлические! Так что когда малыши садились на них, то примерзали. У меня до сих пор остался такой след. Могу показать…

— Нет уж, не надо, — отказался норка. — И это все?

— Разумеется нет. Она связывала нам на ночь лапы, чтобы мы не могли засунуть коготь в рот и пососать его.

Норка кивнул:

— Да, это действительно неприятно.

— А носы она нам вытирала наждачной бумагой вместо салфеток.

— О-о-о, это просто ужасно.

— А если она заставала нас, когда мы ковыряли в носу, она смачивала нам когти уксусом, так что когда мы пытались засунуть их в нос в следующий раз, то нос краснел и раздувался.

— А она не мазала вам язык горчицей, если вы ругались? Я помню, что однажды меня заставили так сделать, и до сих пор, когда я слышу брань, мне кажется, что у меня язык и живот горят огнем.

— У меня к тебе тоже есть вопрос, — сказал Грязнуля. — Кто на самом деле владелец этой фабрики? То есть я, конечно, знаю и Синтию, и Нигеля, и этого пса, который привез нас сюда, но кто стоит за ними? Ведь понятно, что есть «большой босс». Кто же заправляет тут всеми делами?

Норка насторожился:

— Меньше знаешь — крепче спишь. Тебе это знать совсем не обязательно.

— Лучше бы мне это знать, — шепотом сообщил Грязнуля, косясь на Плаксу, который как раз в эту минуту проносил мимо корзину с углем.

Норка был довольно глуп.

— Ты что, угрожаешь мне? — воскликнул он.

— Нет, — прошептал Грязнуля, — я пытаюсь подкупить тебя, идиот.

— Подкупить? — широко распахнул глаза норка и подошел к Грязнуле поближе. — Почему же ты сразу не сказал? Что у тебя есть?

— Окарина! — Грязнуля произнес это слово так, словно предмет, о котором он говорил, был самым драгоценным из всего, что когда-либо существовало на земле.

— Да? — удивился норка в радостном предвкушении. — А что это такое?

— Это очень редкий музыкальный инструмент.

— Но я не умею играть, — померк норка.

— Нет-нет, для этого совсем не нужен талант. Ты просто подносишь инструмент к губам, а оттуда сама собой раздается мелодия. А еще, — Грязнуля воровато оглянулся по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь, — с неба начинают падать драгоценности и золото.

— Как это?

— Я говорю о волшебном инструменте. Ты играешь мелодию, и на тебя сверху падают бриллианты. Они падают с неба, как настоящий дождь.

Но тут норка спросил:

— А почему же тогда вы не разбогатели?

— Как это не разбогатели! У нас — у меня, у Плаксы — богатые поместья в Шутландии и в Игрландии. У меня целый флот ходит в восточных морях и все корабли нагружены слоновой костью, обезьянами и павлинами, сандалом и драгоценными винами. У Плаксы корабли — в западных морях с грузом бриллиантов, изумрудов, аметистов и топазов, золота и пряностей.

— Ух ты! А что мне делать с обезьянами и павлинами?

— Они так, для красоты. Я хотел украсить ими свои поместья, чтобы гости — всякие лорды и графы — смотрели и удивлялись. «Ого! — скажут они, когда приедут ко мне, — какие красивые птицы и звери из дальних земель. Должно быть, они стоят целую кучу денег».

Норка скептически покачал головой:

— Я бы предпочел что-нибудь, что могло бы пригодиться в современном мире. Что ценится на рынке. Что-нибудь солидное.

Грязнуля с энтузиазмом кивнул.

— Окарина может дать тебе и это. Точно-точно. Значит, что-то более приземленное? Вроде угольных копей или железных дорог, чугуна, месторождений полезных ископаемых или скобяных товаров.

— Ну, вот вроде этого, — согласился норка. — На самом деле, этой фабрикой и многим другим владеет Толстопуз Недоум, мэр Туманного. А троица, заманившая вас сюда, всего лишь работает на него.

— Так я и думал, — прищурившись сказал Грязнуля и поджал губы. — А ты, дружище, теперь будешь богат. Вон тот ласка — мой приятель, Плакса. У него и хранится окарина. Жаль, что мне придется его предать, но это — вопрос выживания. Просто подойди к нему и потребуй, чтобы он отдал тебе окарину. Он отдаст, не беспокойся.

Норка покрепче ухватился за хлыст и решительным шагом направился к Плаксе, который спокойно наваливал уголь в свою корзину. Увидев, что к нему приближается надсмотрщик, бедняга решил, что тот собирается его наказать, и прикрыл лапами голову. Остальные ласки с сочувствием смотрели на него, они знали, что от норок не стоит ждать ничего хорошего.

— А ну-ка отдай ее мне! — прошипел норка озираясь, он боялся, что другие надсмотрщики увидят его. — Давай живо!

— Что отдать? — пролепетал перепуганный Плакса.

— Эту самую окарину!

Плакса поднял голову и посмотрел на Грязнулю. Тот кивнул ему.

— Ах, вот в чем дело? — сказал Плакса. — Этот мерзавец наверху сказал, что у меня есть окарина, чтобы спасти собственную шкуру?

— А ну, быстро давай ее сюда, — прошипел норка, — иначе я из тебя дух вышибу!

Стараясь выглядеть раздосадованным, Плакса полез в карман и достал окарину. Норка в то же мгновение выхватил ее из лап раба, приложил к губам и подул. В воздухе раздалась заунывная мелодия. Все замерли на своих местах.

По фабрике разносились мрачные звуки — казалось, под такую мелодию танцуют ведьмы на шабаше, некоторые звуки были такими пронзительными, что закладывало уши, а из глаз катились слезы, от других сводило живот. Пальцы норки стремительно носились по дырочкам инструмента. Когда наконец мелодия закончилась и норка опустил инструмент, к нему подошли удивленные надсмотрщики.

— А я и не знал, что ты так здорово умеешь играть, — сказал один из них. — Сыграй-ка еще…

Но не успел он договорить, как в воздухе мелькнуло что-то черное — какая-то темная тень проскользнула в разбитое стекло и закружилась над головами. Казалось, в этом создании слились воедино темные тени и зеленый туман, его глаза были бездонными дырами на бесформенной голове, а рот напоминал самую глубокую и страшную пещеру, из которой нет возврата. Там виднелась измученная долгой борьбой лошадиная голова, но еще хватило бы места для многих других жертв. С тех пор как Грязнуля и Плакса видели фантом в последний раз, он стал еще больше и выглядел еще более устрашающим.

Привидение закружилось над головами норок и ласок, оглядывая замерших внизу зверей и выбирая себе жертву. В первую очередь оно решило напасть на норок — у них в лапах виднелись хлысты и палки, что выглядело угрожающе, а чудовищу не нравилось, когда ему угрожали.

Кто-то из ласок от ужаса выронил лопату, и та с грохотом упала на пол. Этот звук послужил сигналом — привидение взмыло вверх, а потом, словно сокол, ринулось на свою добычу — норку-надсмотрщика.

Все с воплями ринулись к дверям.

А привидение набросилось на норок. Пока оно расправлялось с надсмотрщиками, которых глотало, словно сладкоежка шоколадные конфеты, ласки разбили на дверях замки и вырвались на свободу.

Но нужно было еще выбраться за ворота. Норки-надсмотрщики были настолько ошеломлены тем, что всегда покорные рабы ласки, как сумасшедшие, выбегают из дверей фабрики и изо всех сил несутся к воротам, что не сразу пришли в себя. Впрочем, через несколько секунд они опомнились и принялись орать, чтобы ласки немедленно вернулись на места. Но никто не обратил на них внимания.

В этот момент из открытой двери фабрики выскользнуло привидение. Здесь, во дворе, оно казалось еще больше. Стало видно, что с его крыльев свисают водоросли, а набитое норками брюхо похоже на бледное брюшко лягушки, если ее перевернуть на спину. Увидев еще порцию надсмотрщиков, оно набросилось на них и принялось глотать.

В это время из бараков вышла другая смена ласок. Быстро оценив ситуацию, они разбежались и попрятались, ибо никто не умеет прятаться лучше, чем ласки. Они ухитряются находить такие щели, куда не догадается забраться никто другой. Вот и дух из окарины, когда покончил с надсмотрщиками, обнаружил, что поблизости не осталось никого. Плакса и Грязнуля всегда умели отлично прятаться и маскироваться, вот и сейчас они укрылись в дупле старого дуба.

Выбрались из своего укрытия они, только когда снова стемнело. В дупле было сыро, так что задремать им так и не удалось. Уже почти сутки они не спали. Наши ласки отправились через болота на юг. По дороге они освободили от обносков несколько чучел на огородах и завернулись в добытые тряпки. Они были благодарны за каждый найденный клочок — ночи стали холодны и ласки дрожали от пронизывающего ветра.

— Я так рад, что мы наконец избавились от этой окарины, — сказал Плакса. — Отлично придумано, Грязнуля.

— Это ты заставил меня задуматься над тем, как избавиться от нее.

— Я?

— Ну да Ты вдохновляешь меня, Плакса. Смотри-ка, вон там виднеется свет. Вроде бы это домик моей тетушки Нэлли. Пойдем-ка узнаем, не угостит ли она нас завтраком и не даст ли поспать хоть несколько часов. Я ужасно устал и, кажется, могу проспать целую неделю.

Плакса зевнул.

— Да и я тоже. А еще бы я с удовольствием поел. Вот бы сейчас яичницу с ветчиной!

— Думаю, тетушка нас хорошо встретит. Она считает, что гостей всегда надо как следует накормить, а потом уже вести светские беседы. Говорит она, правда, немного смешно, но тут все так говорят — местный диалект.

— Неважно, как она говорит, главное, чтобы кровати были мягкими.

28

В конце концов парочка измученных ласок выбралась из болота и подошла к домику тетушки Нэлли. Грязнуля, впрочем, сказал, что вроде бы раньше за домом виднелась мельница, но, похоже, теперь ее снесли. На этом месте виднелась заросшая травой полянка и ничего больше. Это, разумеется, показалось ему странным, но чего на свете не бывает — можно и фундамент убрать, было бы желание.

А вдова как раз готовила ужин. Она управилась со всеми делами — вымыла пол, выстирала белье, отскребла ступеньки крыльца и начистила до блеска дверную ручку. Дом был невероятно чистым — про такие говорят «ни пятнышка». И действительно, всю свою жизнь тетушка Нэлли посвятила борьбе с разными пятнами. Едва обнаружив пятно на стене или на полу, она немедленно вооружалась тряпкой, шваброй и стиральным порошком и начинала чистить и драить до тех пор, пока от пятна не оставалось и мокрого места. С пятнами она была совершенно безжалостна, хотя в остальном никто не мог бы назвать ее жестокой.

Тетушка Нэлли как раз опустилась в мягкое кресло, когда раздался стук в дверь. В заднюю дверь. Только знакомые торговцы и родственники стучали в заднюю дверь. Неужели угольщик забыл свою корзину?

— Тетушка! — воскликнул Грязнуля, когда дверь отворилась.

Тетушка Нэлли стояла на пороге и недоверчиво смотрела на подозрительного вида бродяг.

— Кто вы такие и что вам нужно? Я не подаю милостыню в такое время. И откуда вы взяли такие жуткие шляпы и пальто — ветошь, да и только? Если хотите знать мое мнение, выглядите вы просто отвратительно — настоящие пугала. Если вы хотите получить деньги, сначала поработайте — нечего таким молодым и здоровым лоботрясам болтаться по дорогам и попрошайничать!

— Это я. Грязнуля. Твой племянник.

Наконец она узнала его:

— Ах, это ты. Что же ты так долго не появлялся? Совсем забыл обо мне? Тысячу лет тебя не видела!

— Но вот я и пришел, тетушка. Смотри, я тут.

Ее лицо просветлело.

— Точно, ты наконец-то явился проведать свою старую тетушку.

— А что такое ветошь? — шепотом поинтересовался Плакса, вытирая лапы о коврик, лежащий у двери.

— Старая тряпка, которая годится только на то, чтобы мыть ею пол, — объяснил Грязнуля. — Это диалект, я же тебе говорил.

— Да?

— Да.

— Ну, входите же, входите, — бормотала тетушка Нэлли, ведя гостей через чистейшую прихожую, отмытую до блеска. — Садитесь сюда, на диванчик. Похоже, у вас были трудные дни, а? — усмехнулась она. — Похоже, эти вещи раньше висели на чучеле.

— Так и есть, тетушка. Мы нашли их в поле. Не знаю, сможет ли теперь это чучело отпугивать воробьев.

— У вас даже собственной одежды нет, — с сочувствием вздохнула тетушка Нэлли. — Но зато вы пришли навестить старушку. Вы добирались на поезде или в карете?

— На поезде.

— Ну, это слишком шикарно для вас. А что это с твоим другом? У него вид, как будто на нем поле пахали.

— Просто он голоден и устал — как и я.

— Голоден? — Она тотчас отправилась на кухню. — Ну, это мы сейчас исправим. Через полчасика вы будете жаловаться, что объелись. Смотрите только, чтобы животы не пучило.

— Что значит «пучило»? — с недоумением переспросил Плакса, когда тетушка Нэлли исчезла на кухне.

— Живот болит.

— А…

И действительно, через полчаса стол буквально ломился. Яичница, голубцы, завернутые в ежевичные листья, ветчина, запеченные потроха, черный пудинг, бисквит, гренки, молоко и чай и много всего другого — словом, таким количеством еды можно было накормить всех ласок, которые работали на фабрике мэра.

Плакса попробовал всего, кроме темных колбасок, которые он осторожно отложил на краешек тарелки. Тетушка Нэлли тотчас заметила этот маневр.

— Попробуй колбаски, — приветливо предложила она. — Я мариновала мясо в уксусе почти целую неделю.

— Я… я не очень люблю маринады, — сказал Плакса.

— Съешь колбаски, — приказала она, сурово глядя на Плаксу.

Тот испуганно наколол колбаску на вилку и поднес ко рту, стараясь не морщиться.

— Вот и умничка, — пропела вновь просветлевшая тетушка Нэлли. — Хороший ласка. А что у тебя такой кислый вид?

— Что? — спросил несчастный Плакса.

— Колбаски — слишком острые?

— Д-да, немного.

— Ничего. А теперь — в кровать. В шкафу чистые простыни и одеяла. Застелите матрасы — я их недавно купила на ярмарке. Интересно, они на самом деле такие твердые, как кажется, или нет? Твердые матрасы, как говорят, очень полезны для спины. Ну а теперь ступайте и не путайтесь у меня под лапами. Я тоже пойду спать, как только наведу тут порядок. Просто удивительно, как вы на лапах еще держитесь после такого путешествия — сначала на поезде, а потом пешком до моего дома. Ну да ладно, сейчас идите отдыхать, а завтра наносите мне воды. Спокойной ночи!

— Кстати, тетушка, — сказал Грязнуля, — а что случилось с ветряной мельницей, которая стояла у соседей прямо за твоим домом?

— С мельницей? — Она фыркнула. — Они решили, что ветер для них недостаточно хорош. Как они сказали, слишком медленно и старомодно. Поэтому они и купили один из этих новомодных механизмов — пружинную мельницу, чтобы молоть муку быстрее. Жаль только, они не догадались сначала накрыть ее брезентом, потому что, когда ее включили, пружины их механизма так и полетели во все стороны — только их и видели. Так и стоит теперь испорченная.

Друзья поднялись по лестнице на второй этаж, нашли одеяла, простыни и подушки и застелили кровати. Матрасы, и вправду, оказались жесткими, как доски. Но ласки были слишком измучены, чтобы обращать на это внимание. Перед тем как заснуть под убаюкивающий звон тарелок внизу, Плакса сказал Грязнуле:

— Твоя тетушка обращается с нами, как с неразумными малышами.

— Это потому, что она не видела меня с тех пор, как мне исполнилось шесть. Так что она по-прежнему считает меня непослушным малышом.

— А-а-а.

— Но ты ей понравился. Ей вообще нравятся ласки. — Впрочем, после небольшой паузы он добавил: — Если они, конечно, не скукоживаются над ее угощением.

— Скукоживаются?

— Ну корчат рожи, гримасничают, морщатся и кривят рот. Забавные словечки бывают в этих диалектах. Спокойной ночи, Плакса.

— Спокойной ночи. И спасибо, что ты вытащил нас с этой кошмарной фабрики.

Но Грязнуля уже спал. Впрочем, он все равно не любил комплиментов. Они отскакивали от него, как мяч от стены. Через несколько секунд он уже видел сны, в которых он снова превратился в шестилетнего малыша, который вырезает себе из тростника свирель, лазит по деревьям за фруктами и всеми правдами и неправдами пытается избежать мытья в ванне. В стране сновидений — всегда светит яркое солнце, летние дни — всегда теплые и длинные, зимние ночи — теплые и уютные, как мягкое одеяло, а снег сверкает на крыше, как россыпь бриллиантов. В этой стране всегда все сердца полны радостью.

Обоих ласок разбудил грохот металлической ложки по сковороде.

— Вставайте, лодыри! Поднимайтесь! Нечего мять подушки!

Плакса еще несколько мгновений лежал, глядя в белоснежный потолок, он чувствовал себя совершенно счастливым. Ему казалось, что вокруг него порхают феи. Наконец он встал с кровати и спустился вниз, чтобы узнать, где находится уборная.

— Во дворе, — ответила на его вопрос тетушка Нэлли.

Он спустился во двор и направился по тропинке к небольшому деревянному строеньицу. Через щели внутрь проникали лучики солнца, а на двери висел кусок мяса. Конечно, Плакса знал, что мясо лучше провялить перед употреблением, но дверь уборной, пожалуй, не самое лучшее для этого место. Все-таки сельские жители относятся к некоторым вещам не так, как городские. Но кто он такой, чтобы жаловаться?

Когда он вернулся в дом, тетушка Нэлли уже приготовила завтрак. Потом вместе с Грязнулей они принялись обсуждать, как же им вернуться в столицу, не имея ни гроша.

— А мы не можем немножко занять у тетушки Нэлли? — предложил Плакса.

Грязнуля нахмурился и решительно покачал головой:

— Нет, только не у тетушки. Если доходит до денег, она сама не своя делается. И ее нельзя за это винить — тут иначе не выживешь. Нет, надо придумать что-то другое. Наверное, нужно пойти в деревню к старому другу моего отца, профессору Джайду. Он добрый. Немного эксцентричный, но хороший и невероятно умный. Может, он изобрел какую-нибудь машину, которая доставит нас в Туманный. Я помогал ему проверять некоторые его изобретения. Чуть не убился пару раз, — весело добавил Грязнуля. — Однажды прямо подо мной взорвался паровой котел. К счастью, я упал в пруд и отделался лишь синяками и царапинами.

— И где он живет?

— Возле старой водяной мельницы. Он может показаться немного странным, но уверен, что тебе понравится. Пойдем-ка посмотрим, дома ли он.

И наши друзья оставили тетушку Нэлли искать пятна (если, конечно, в ее доме таковые еще остались), а сами пошли в деревню. Тут жили ласки, большинство из них знали Грязнулю и здоровались с ним.

— Привет, Грязнуля. Давненько тебя не видали. Уезжал?

— Да, — неизменно отвечал Грязнуля. — Проведывал своего кузена в столице.

— Я думал, что ты не был здесь с самого детства, — прошептал Плакса.

— Так и есть, — ответил Грязнуля, — но, понимаешь, для сельских жителей время течет совершенно иначе. Здесь год от года ничего не меняется. Они помнят, что довольно давно тебя не видели — и все. Так что лучше всего отвечать именно так, как это делаю я. По крайней мере, избавляет от долгих и ненужных разговоров и объяснений. Тем более когда на них совсем нет времени.

Они перешли деревенскую площадь. Плакса был совершенно очарован тем, что увидел. На площади располагались таверна, ратуша, дамский и мужской клубы и сельский фермерский банк. Посреди площади стоял водяной насос.

Сейчас на площади начинали разворачивать лотки — судя по всему, сегодня был рыночный день. На площадь вели скот — целое стадо полевок. Подъезжали тележки, груженные зерном, их везли тягловые мыши. В карете, запряженной парой мышей, приехал какой-то щеголь помещик. Повсюду мелькали яркие цветастые юбки дам. Вся площадь бурлила и кипела.

— Пошли, Плакса, — потянул его Грязнуля за лапу. — Перестань глазеть. У нас нет для этого времени.

29

Профессор Джайд мог служить образцом хороших манер и умения вести себя в обществе. Впрочем, сам он от этого всю жизнь страдал. Он мечтал быть совершенно другим. Ему хотелось шокировать окружающих своим поведением, уметь напиваться на вечеринках и орать дурным голосом песни, взобравшись на стол, кидаться посудой и вообще вести себя как заправский хулиган. Ему хотелось, чтобы при его появлении гости возмущались и пожимали плечами.

Но он знал, что никогда не сможет вести себя так, а потому и решил вести совершенно иной образ жизни. Он поселился в уединенном месте — на холме, где стояла ветряная мельница и откуда была видна вся деревня. Правда, старая мельница сильно скрипела — жернова терлись друг о друга. И скрип этот мешал ему думать.

А думал он об очень важных вещах. Например, о том, как отделить плохие привычки от хороших. А это было действительно очень важно: ведь внутри его, глубоко в душе, живет совершенно не похожий на него джер Хэкил.

Однажды профессор выпустил его на свободу, и тотчас с Джайдом случилось невероятное: он упал на пол в конвульсиях, разбил несколько реторт и колб, сломал деревянную полку и обстриг собственные усы. То, что случилось потом, он совершенно не помнил, зато после такого припадка, когда он снова ощутил себя профессором Джайдом, чувствовал себя великолепно.

Поэтому он и пришел к выводу о том, что нужно отделить плохие привычки от хороших.

Значит, с помощью науки можно повлиять на дурно ведущих себя животных. Для этого надо лишь как следует разобраться в себе и провести подобный эксперимент еще раз. Хотя не стоит делать это слишком часто — что и говорить, порезанная об осколки лапа болела до сих пор.

— Профессор, вы тут?

Профессор открыл дверь и на пороге обнаружил своего старого друга.

— Грязнуля! Неужели это ты? Как же я рад тебя видеть!

Профессор попытался пожать лапу приятелю, но забыл, что держит чашку с горячим чаем. В результате чашка опрокинулась, и кипяток вылился на пол.

— О, простите, — сказал он. — Ты не хочешь представить мне своего друга?

— Плакса, познакомься, это профессор.

— Здравствуйте, профессор. Я Плакса. Мы с Грязнулей работали в Муниципальной службе Туманного, но в последнее время перешли к джеру Серебряку: Шквалистое Поместье, Хлебная улица, семь.

— Серебряк? Тот самый знаменитый детектив? Разумеется, я слышал об этом прославленном сыщике. Как вам повезло. Он очень талантливый и необычный ласка. А его подход к решению проблем совершенно уникален. По-моему, он частенько произносит словечко «элементарно».

— Да, и у него есть помощница. Они живут у одной хозяйки, так что они соседи и друзья. Она врач.

Плакса хотел как можно быстрее покончить с делом.

— Знаете, профессор, у нас есть проблема. Денег почти нет, а нам надо попасть в Туманный как можно скорее…

Джайд смущенно принялся расхаживать туда-сюда.

— Но и у меня нынче совсем нет денег, я не могу вам ничего одолжить. Я довольно беден.

— Мы знаем, профессор, — сказал Грязнуля. — Но мы подумали, может, вы предложите что-нибудь еще. Вот вы изобретали летающий велосипед, у вас получилось?

Джайд моргнул:

— Нет, Грязнуля. Полнейший провал. Ты же сам его пилотировал. Ты забыл, как приземлился прямо в старый пруд? Какой-то ласка в древности тоже сделал себе крылья из воска и попытался взлететь, но воск растаял и он упал на землю. Так что тебе повезло больше. Думаю… О, подождите минутку. Да-да, похоже, я могу вам помочь.

— Правда? — в восторге воскликнул Плакса.

Профессор задумался:

— Да-да, хм-м. У подножия холма стоит старый сарайчик. Спускайтесь туда, я приду через минуту.

Грязнуля и Плакса спустились с холма. Там действительно нашелся сарай-развалюха, и когда ласки открыли дверь, то обнаружили корзину, привязанную к огромной разноцветной простыне, которая валялась на полу. Ласки озадаченно уставились на корзину, а потом друг на друга как это поможет им добраться до Туманного?

Через минуту к ним присоединился — нет, не профессор, а землеройка.

— Ну, чего уставились, как дураки? — пронзительным голосом спросил тот. — Никогда корзин не видали?

С этими словами он плюнул прямо им под лапы.

— Но… — начал было Плакса.

— Я тебе не лошадь, так что нечего нокать да нукать, — заметил землеройка и пребольно царапнул когтем ласку по носу. — Ну и дураки. Я — джер Хэкил, корзинщик.

С этими словами он взмахнул палкой и огрел Грязнулю по спине.

Грязнуля отступил на шаг, а потом ударил нахала по носу. Землеройка упал, и вдруг его черты стали изменяться, словно плавился на солнце воск. И вот перед ошеломленными ласками предстал профессор Джайд собственной персоной. Он сел и ощупал свой нос.

— Как больно, — сказал он. Потом он посмотрел на изумленных друзей. — О Боже, я опять менялся? Ну конечно, я же налил себе в чай микстуру.

— В чем дело, профессор? — спросил Грязнуля, помогая ему подняться с пола.

Профессор объяснил, что совершил новое открытие.

— Если хотите добрый совет, профессор, — сказал Плакса, — оставайтесь сами собой. Ни к чему принимать всякие микстуры, от которых вы меняетесь. Незачем изображать из себя Творца. А то в следующий раз вы решите выкапывать из могил мертвецов и оживлять их.

— Жуткая идея! — пробормотал профессор, теперь он полностью пришел в себя. — Так вот, перед вами воздушный шар. Нам нужно немного денег, чтобы купить угля, тогда мы разведем огонь, наполним шар горячим воздухом и шар поднимется вверх. И поднимет корзину вместе с теми, кто в ней находится. Прекрасно, правда? — Профессор расхаживал по сараю, внимательно рассматривая шар. — Можно пролететь над всем Поднебесным. Поля с высоты будут похожи на разноцветные заплатки, а животные — на муравьев. Хотел бы я полететь с вами!

— Но как нам раздобыть угля? — спросил Грязнуля.

— Да-да, но я знаю, где можно занять немного денег. Насколько я знаю, наш помещик собирается устроить отстрел воробьев. На вашем месте я бы пошел к нему и предложил свои услуги. К слову сказать, в прошлом году охотники настреляли больше двухсот штук.

— Не уверен, что мне понравится такой кровавый спорт, — заметил Плакса поеживаясь.

— Это не спорт, — пояснил профессор. — Воробьев пустят на мясо, их раздадут местным жителям из тех, кто победнее, и отправят в дома престарелых. Правда, на мой взгляд, помещик мог бы и другую помощь оказывать, но это уже другой вопрос. На днях он мне сказал, что вообще-то такая забава ему надоела и он подумывает о том, чтобы избавиться от стрелков.

— И что же с ними будет? — спросил Грязнуля.

— Их тоже, наверное, подстрелят.

— О да. Вот этого нам только и не хватало! — воскликнул Плакса. — Хорошенькое дело!

Но Грязнуля сказал, что у них все равно нет другого выхода.

— Нам же надо где-то достать деньги.

— Ладно, — со вздохом согласился Плакса. — Какая разница — подстрелят тебя или ты сам свалишься с неба на землю и разобьешься? Так или иначе, все равно не приходится рассчитывать, что будешь жить долго и счастливо.

Грязнуля хлопнул друга по плечу.

— Да ты шутник, Мод, — жизнерадостно воскликнул он.

И они пошли к дому тетушки Нэлли, чтобы подкрепиться.

— Сегодня у нас на обед вяленое мясо, — объявила тетушка Нэлли. — Мягкое и выдержанное — целую неделю висело и проветривалось.

«Да, — подумал Плакса, пытаясь подавить бунт своего желудка. — Оно целую неделю провисело на двери уборной».

30

К счастью, главным загонщиком в поместье оказался ласка. Грязнуля давно заметил, что ему гораздо легче найти общий язык с лаской, чем с горностаем, и поэтому они с Плаксой решительно направились не к парадному входу, а к двери для прислуги. Из кухни вышла кухарка, взглянула на них, вытерла лапы о цветастый передник и послала за загонщиком. Загонщика звали Джон Чернопят, и он осознавал собственную значимость, всячески подчеркивая свое положение. Это выражалось в том, что он тщательно смазывал усы салом и слегка подкручивал их концы вверх, а уши всегда держал торчком. Увидев его, вы скорее всего подумали бы, что перед вами майор какой-нибудь неизвестной армии.

— Итак, — произнес он, окинув придирчивым взглядом стоящую перед ним парочку, — вы когда-нибудь прежде занимались охотой?

— Нет, — отозвался Грязнуля, — но, по-моему, это не так уж и трудно.

— Не трудно? — возмущенно присвистнул загонщик. — Со стороны, может, так и кажется, но вот когда ты идешь впереди всех и загоняешь дичь, это трудно. Или когда ты на правом фланге, где у тебя над головой так и шныряют воробьи. Или когда один из стрелков взял прицел слишком низко и едва не отстрелил тебе голову…

— Ну в таком случае это действительно нелегко, — согласился Грязнуля. — Но поскольку мы загонщики начинающие, то вы, вероятно, поставите нас куда-нибудь в середину и в задний ряд, пока мы не поймем, что именно нужно делать.

— Вы будете стоять там, куда я решу вас поставить, — высокомерно ответил Джон Чернопят. — Оплата — шиллинг в час, и ни грошом больше, даже и не спорьте.

— Отлично. Куда мы должны прийти и когда?

— Приходите на луг, в конце Змеиной аллеи, в два часа дня.

— Хорошо.

В два часа охотники и загонщики собрались на лугу. Чуть подальше виднелись заросли, в которых, вероятно, и обитали воробьи. Загонщики и стрелки держались поодаль, не смешиваясь друг с другом. У одних на головах были старые потрепанные кепки, а одежда видела времена и получше, другие, судя по всему, одевались у лучших портных Туманного. Грязнуля и Плакса слышали разговоры обеих групп.

— Уж эти горностаи, — говорили одни. — Можно подумать, что нет дел важнее, чем устраивать охоту на несчастных пичуг.

— Уж эти ласки, — морща нос, говорили другие. — Ни на что не годятся, кроме как загонять воробьев.

Грязнуля и Плакса ни в какие разговоры не вступали. Они пришли сюда с одной-единственной целью — заработать несколько шиллингов.

Плаксе очень понравилось поместье.

— Хотел бы я, чтобы у меня тоже был такой особняк, — мечтательно сказал он, глядя на дом и сад, над которым кружились красивые бабочки. — Я бы всех друзей приглашал сюда на выходные.

— У тебя нет никаких друзей, кроме меня, а я бы сюда не поехал. Тут слишком пахнет цветами, травой и семенами, а я привык к запаху городских улиц. Мне нравятся запах угля и ночной туман у реки. Так что меня сюда и калачом не заманишь.

— Стройтесь! — раздался голос главного загонщика. — Двигайтесь к кустам! Все взяли палки? Вперед!

Ласки пошли вперед, держа палки наготове. Когда они добрались до кустов, загонщик снова закричал:

— А теперь шумите как можно больше! Колотите палками по кустам и гоните воробьев, чтобы их можно было застрелить! Готовы? Вперед!

— Это совсем не похоже на охоту, — пробормотал Плакса. — Вот помню…

В костяную эру запах крови был хорошо знаком ласкам. И тогда Плакса-Острый-Глаз пел песни для своего племени. Он пел о силе ласок, об их бесстрашии и мужестве. А еще он пел об их страхах. Такие песни он пел ночью, когда ласки сидели у костров, тесно прижавшись друг к другу, а их окружала темнота — непроглядный мрак, в котором могли прятаться враги. Там могли таиться страшные духи, которые рады украсть душу у любого, кто уступит темным силам.

Но хотя Плакса и пел песни, в первую очередь он был охотником. Вместе со всеми он выходил рано поутру, когда после дождя все запахи особенно сильны. Тогда ласки были намного сильнее и проворнее, чем сейчас. Они чувствовали малейшие изменения в запахах, которые достигали их ноздрей. А Плакса был лучше всех. Иногда его называли шаманом и требовали, чтобы он рисовал осколком камня знаки, которые могли бы защитить его племя.

Да, у его племени были враги — совы, орлы, соколы, рыси и собаки. Создания из плоти и крови — дети ветра и перьев, когтей и зубов. Ласкам приходилось быть очень осторожными. Но если птицы набрасывались всегда внезапно и никто не мог предугадать их появления, то о приближении других хищников говорили запахи. Сокол падал с неба, как молния — стремительный и неотвратимый, но о других врагах ласки узнавали и по возможности старались избегать встреч с ними.

Но хуже всех был еще один враг — человек. Он ходил на двух ногах и носил оружие — острые палки, ножи и топоры, огонь и камни, которые кидал из пращи. Он был огромным и неуклюжим, и мозгов у него было мало — просто удивительно, как он ухитрился выжить и преуспеть в этом мире.

Тело человека не покрывал мех, только на голове у него росла жесткая шерсть, у него не было ни клыков, ни когтей. Все животные думали, что такое неуклюжее и неприспособленное создание исчезнет с лица земли очень скоро — не успеет подойти к концу костяная эра.

Плакса укрылся в развилке старого дерева, где рос мох и куда доносились всевозможные запахи — и хищников, и их жертв. Наконец с наступлением темноты он ощутил запах кролика. На полянку выскочило несколько зверьков, которые с жадностью принялись поедать траву. Плакса неслышно соскользнул с дерева и начал подкрадываться к добыче. Он двигался совершенно неслышно, прижимался к земле и крался между стеблей цветов, лишь на мгновение поднимая над травой голову, чтобы убедиться, что кролики по-прежнему не слышат его приближения и продолжают спокойно есть.

Но вот они забеспокоились, что-то почуяв. Сам он слышал лишь грохот своего сердца и ток крови. В ушах у него звенело. Он нес смерть. Прыжок, и вот уже кролик бьется у него под лапами. Плакса схватил его за горло, и вскоре несчастное создание затихло.

Закатное солнце окрасило лес красным светом. Кровь. Плакса ощущал ее вкус и запах. Перед ним была добыча, и он съел ее всю, без остатка. В те времена никто не готовил мяса впрок — не вялил и не сушил, добычу съедали прямо на месте.

Но вот Плакса вернулся к костру, где сидело его племя. Он был весь в крови, счастливый и сытый. Если и возникло у него чувство вины, то кровь смыла его куда-то в глубину души. Он наелся, а это — самое главное.

«Я наелся и омыл свои клыки в крови жертвы», — пел он.

Его соплеменники тоже охотились и так же омывали свои клыки в крови добычи, но они не умели складывать песни.

Они оставляли ему петь о том, что они чувствовали. Они слушали, как он выражает их страхи, и уважали его за то, что он знал о них все и мог выразить это словами. И в песнях они представали такими, какими были на самом деле, — сильными и ловкими, мужественными и умными.

А потом он начал петь о страшных духах тьмы и мрака, и ласки снова почувствовали себя маленькими и беззащитными. В темноте таились опасности, которым не было дела до храбрости ласок. Как хорошо было бы забраться в уютную нору и свернуться в клубок рядом с друзьями — в тепле и безопасности.

Плакса закончил песню и высунул розовый язык между двумя белоснежными клыками, которые совсем недавно были окрашены красной кровью…

— Держитесь в линию! — взревел один из охотников.

Плакса пришел в себя. В воздухе повсюду летали птицы. Они взвивались вверх и падали, сраженные пулями. Бам! Бам! Бам! Бам! — раздавалось со всех сторон. Теперь смерть не подкрадывалась к своей жертве бесшумно и тайно. Она обрушивалась на свою добычу с грохотом выстрелов, разрывая воздух и барабанные перепонки. Плаксе хотелось лишь одного — упасть на землю, закрыть глаза и закрыть уши лапами, чтобы не слышать этого грохота и не видеть урагана смерти. Так он и сделал.

В конце дня убитых птиц собрали и выложили на траве в длинный ряд. Их оказалось двести голов. Плаксе и Грязнуле заплатили обещанное.

— Ты отлично поработал, — сказал старший загонщик, глядя на Грязнулю и отдавая ему деньги. — Не то что некоторые, кто свалился от страха на землю и зажал уши лапами. — При этих словах он уничижительно посмотрел на Плаксу.

— Это не от страха, — сказал Грязнуля. — Просто он выполнил свою работу и ему стало скучно. Мне тоже было скучно, как и всем остальным, кому пришлось смотреть, как другие балуются со своими огнестрельными игрушками.

После этого ласки отправились к тетушке Нэлли.

31

На следующий день Грязнуля сходил в деревню и купил уголь, спички и все, что им еще могло понадобиться. Потом ласки попрощались с тетушкой Нэлли. Пожилая дама от избытка чувств все время сморкалась в носовой платок, прощаясь с молодыми ласками.

— Как замечательно, что вы приехали навестить меня, — всхлипывала она. — Как жаль, что вы так скоро уезжаете. Не забывайте одинокую старую тетушку.

— Ни за что, тетушка Нэлли, — ответил Грязнуля. — Мы еще обязательно вернемся.

— Но если мне придется дожидаться твоего визита опять столько времени, то ты вряд ли застанешь меня в живых.

Ласки уверили ее, что приедут гораздо раньше и обязательно застанут ее в живых. Грязнуля даже пообещал, что приедет весной. Похоже, это обещание немного успокоило тетушку Нэлли. Она даже отправилась в сад, чтобы прополоть цветы, — в доме не осталось ни одного пятнышка, которым она могла бы заняться. Так что наши друзья ушли спокойно — тетушка Нэлли снова вернулась к привычным занятиям.

Возле сарая их ждал профессор Джайд, он уже вытащил наружу шар и корзину. Выхватив из лап Грязнули уголь и спички, он разжег горелку и принялся наполнять шар теплым воздухом. Через некоторое время шар стал выглядеть намного приятнее, чем когда они впервые увидели его. Теперь он напоминал огромную грушу, колыхавшуюся в воздухе. Поскольку стало ясно, что вскоре он сможет взлететь, ласки подошли к корзине поближе, а профессор объяснил им, как обращаться с горелкой и куда направлять струю теплого воздуха.

Профессор вытащил из кармана маленький флюгер, поднял его над головой, посмотрел и сказал:

— Ветер благоприятный, — сказал он. — Юго-юго-западный. Домчит вас прямо до Туманного. Единственное, о чем я беспокоюсь, так это о посадке. Там, где есть высокие дома, это может быть небезопасно. А в городе случайно нет какого-нибудь большого парка?

— Ничего, мы отыщем какой-нибудь свободный клочок земли, — уверил его Грязнуля. — Правда, Плакса?

— Ты думаешь? — с некоторым сомнением протянул тот.

— Ну конечно найдем. Давай, Плакса, нам уже пора.

Действительно, шар уже качался в воздухе. Плакса перелез через борт, вслед за ним туда вскарабкался и Грязнуля. Профессор отвязал одну из веревок, удерживающих шар. Вдруг из сарая раздался непонятный звук, больше всего похожий на громкий зевок. Профессор Джайд беспокойно глянул в том направлении.

— Что это? — спросил Грязнуля. — Похоже, там кто-то проснулся.

— Очнулся от долгого сна, — пробормотал профессор. — Нужно пойти к нему, пока он не вышел сам.

— Кто? — испуганно спросил Плакса.

— Ну, понимаете, я сделал его из разных кусков, какие только нашлись на нашем кладбище, — пояснил профессор Джайд, отвязывая вторую веревку. — По крайней мере, тело. А мозг я нашел в одной из старых лавчонок. Дама, которая продала его мне, уверяла, что этому мозгу не меньше сотни лет. Говорят, что он принадлежал какому-то маньяку-убийце и попал в лавку из музея криминальной полиции. Лично я думаю, что там он оказался после того, как его владелец скончался в сумасшедшем доме. У этого мозга странный серовато-зеленый цвет с красными прожилками и пузырями.

Раздался новый стон и треск, как будто в сарае что-то ломали.

— Ушам своим не верю! — воскликнул Плакса, с ужасом глядя на сарай. — Вы все-таки сделали это! Вы оживили мертвеца! И кто же этот маньяк? Горностай?

Шар начал рваться вверх, но Грязнуля держался за последнюю веревку, удерживающую корзину на земле.

— Нет, мозг принадлежал кунице. Ну, то есть я так думаю, что кунице. Хотя мозг больше похож на старый орех…

Тут дверь распахнулась, и на пороге оказался зверь, похожий непонятно на что. Он был составлен из разных кусков — передние лапы когда-то принадлежали норке, задние — барсуку, голова — выдре, а траченный молью хвост — белке. Кто знает, чье у него было сердце, но мозг, как уже говорилось, принадлежал сумасшедшему кунице.

Угрожающе размахивая лапами, монстр направился к ним. Профессор Хайд подбежал к нему и, размахивая палочкой, принялся кричать:

— А ну-ка назад, Станкенштейн! Возвращайся обратно! Назад! Зачем ты опять порвал цепи? Фу! Плохой мальчик! Сколько раз я тебе говорил…

Наши ласки увидели, как маленький профессор своей маленькой и совершенно не опасной палочкой пытается загнать обратно в сарай свое страшное творение.

И тут шар взлетел.

— Не уверен, что мы снова когда-нибудь увидимся с профессором, — сказал Плакса, глядя вниз. — Этот монстр только что перекусил его палочку.

Но у ласок хватало забот и помимо оживленных чудовищ. Воздушный шар уносил их, а под ними простирались поля, похожие на залатанное одеяло. К счастью, они уже взлетели выше деревьев, так что можно было не опасаться того, что шар напорется на острый сук. К тому же тут не было гор, о которые они могли разбиться. Поэтому им оставалось только сидеть и любоваться проплывающими внизу видами. Плакса попытался так и сделать, но у него закружилась голова, и он предпочел устроиться на дне корзины — он боялся высоты. А вот Грязнуле все было нипочем.

Вокруг воздушного шара летали птицы, но они вовсе не собирались нападать на путешественников — они удивленно смотрели на огромный нелепый предмет, который двигался по территории, которую птицы издавна привыкли считать своей. А в корзине спокойно горел огонь, Грязнуля иногда подкладывал уголь, чтобы пламя не потухло. Вообще-то огонь еще и согревал ласок, потому что чем выше они поднимались, тем холоднее становилось. Теперь, с высоты птичьего полета, земля казалась совершенно не такой, какой они привыкли ее видеть.

Ласки пролетали над деревнями и городами, и все бросали дела, чтобы посмотреть на невиданное доселе зрелище. Люди и животные останавливались и глазели на чудо. Фермеры на полях провожали путешественников взглядами — наверное, им тоже хотелось улететь. Несколько раз отважные ласки снижались, и тогда целые стада мышей, которые замечали, что на них сверху летит что-то непонятное, пускались наутек. Один раз шар едва не врезался в водонапорную башню, но Грязнуля сумел быстро разжечь огонь, и шар взмыл вверх, едва не коснувшись крыши строения.

Поздно вечером на горизонте показались дома и башни Туманного. Солнце уже коснулось горизонта одним краешком, но было еще довольно светло, и ласки отлично видели знакомые места. По улицам сновали экипажи, тележки и просто прохожие. Сверху был виден фруктовый и мясной рынок, магазинчики и лавчонки, в которых продавались всякие мелочи.

— Прямо сердце щемит, — сказал Грязнуля при виде города. — Как же я скучал по этим улицам!

— А вот я — нисколько! — заявил Плакса. — Думаю, я вполне мог бы жить в деревне.

— Нет, Плакса, тебе бы там не понравилось. Туда хорошо приехать в гости, но жить все время… Нет, ты бы не смог.

— А вот и смог бы!

— Нет, не смог.

— Смог!

— Ну хорошо-хорошо, не надо так кричать, но могу поспорить, ты бы не смог жить в деревне.

Плакса вздохнул и замолчал. Сейчас не время для споров — гораздо важнее найти место, где они смогут приземлиться.

— Грязнуля, как ты думаешь, нельзя ли приземлиться за Истминстерским дворцом? — предложил он. — Там ведь большущий парк.

— Но мы не можем приземлиться на этой стороне реки, она — для людей! И потом нам придется перебираться на свою сторону по мосту или на лодке. Нет, надо приземляться на нашей стороне. У нас тоже есть парки.

— Но они намного меньше.

— Ничего страшного. И смотри, что я придумал: я сейчас потяну за веревку, чтобы немного выпустить из шара воздух, а ты тем временем скинешь за борт уголь.

— Бросать горящий уголь на город? Так нельзя!

Грязнуля кивнул:

— Да, ты прав. Мы скинем его над рекой. Гляди, ветер несет нас прямо на башню. Бросаю!

И он вышвырнул за борт угли, которые, как метеоры, полетели вниз и с шипением коснулись поверхности воды. Шар начал снижаться. Внезапно он развернулся и понесся прямо над частью города, где жили животные.

— Ура! — завопил Грязнуля. — Кричи «ура!». Я доставил нас прямо по месту назначения!

— Но нас относит прямо на башню с часами! — в ужасе заверещал Плакса.

И правда, башня надвигалась на них — четырехугольная и очень большая. Циферблат часов поблескивал в лучах заходящего солнца, стрелки застыли на четверти десятого. Внизу проплывали парки, в которых мог бы приземлиться их шар, если бы ласкам удалось хоть как-то заставить его спуститься. Впрочем, у них не было времени на то, чтобы выкинуть лишний уголь, даже если не думать о том, что они выкидывают его на город.

— Похоже, мы просто слегка заденем башню! — жизнерадостно прокричал Грязнуля. — И пролетим мимо!

— Нет, мы влетим прямо в середину!

— Если только мне удастся немного отвернуть в сторону! — еще немножко! Нет, не вышло!

— Сейчас мы разобьемся! — заорал Плакса. — Я лучше выпрыгну!

— Успокойся! Все будет хорошо!

Но ничего хорошего быть не могло. Животные внизу останавливались и смотрели на воздушный шар, который, того и гляди, врежется в башню. Как раз в тот миг, когда они проплывали над городской ратушей, Грязнуля заметил нечто в саду позади фабрики, которой владел мэр Недоум.

— Ты только посмотри! — прошептал он. — За всем этим все время стоял именно он.

— Да что ты там бормочешь? — заорал Плакса. — Мы сейчас разобьемся насмерть!

— А…

И тут воздушный шар со всей силы налетел на шпиль. Тонкая ткань порвалась, из шара мгновенно вышел горячий воздух, и корзина рухнула вниз. Ласок выбросило из корзины, какую-то секунду они летели вперед, а потом вцепились во что-то на циферблате. Корзина еще кувыркалась, а потом зацепилась за одну из фигур, украшавших башню, и застряла там.

Четверть десятого. Девять часов пятнадцать минут.

— С тобой все в порядке, Плакса? — поинтересовался Грязнуля.

Он висел, вцепившись в часовую стрелку.

— Разумеется нет, — прохныкал Плакса.

Он повис на минутной стрелке, которая, как известно, двигается куда быстрее, чем часовая.

— Все будет в порядке, — попытался подбодрить его Грязнуля.

— С тобой, может, и будет. Твоя-то стрелка пойдет вверх, а моя вот — вниз.

— Ну да, так и есть. А ты не мог бы подтянуться и попробовать перебраться на мою?

— Ты что, серьезно?

— Если бы я был на твоем месте, Плакса, я бы постарался сделать это как можно быстрее. Иначе ровно в половину десятого ты свалишься со своей стрелки прямо на копье короля Красноуса — его статуя находится прямо под нами. Так что продвигайся-ка лучше понемногу к середине, а потом перелезай ко мне. Иначе…

— Я и так все понял, — прорычал Плакса. С каждой секундой он злился на своего друга все сильнее. Впрочем, он понимал, что Грязнуля абсолютно прав.

32

— Который час? — спросила Бриония.

— Половина десятого, — отозвался Нюх. — А почему ты спрашиваешь?

— Не знаю. Мне просто показалось, что я что-то слышала. Какой-то звук, похоже на вскрик.

Она поежилась.

— Ну и зачем тебе знать время?

— Темнеет. Как раз в такое время сороки летают и крадут мячи для гольфа, а потом забрасывают ими белок.

— И те кричат?

— Это зависит от того, успела белка заметить то, что в нее кидают мяч, или нет.

— Слушай, — сказал Нюх. — Уже наступили сумерки. Я почти ничего не вижу. Может, лучше пойти домой? Я только и думаю о том, что Свелтлана разгуливает на свободе и придумывает новые планы.

— Ну ладно, — пробормотала Бриония, не особенно прислушиваясь к тому, что он говорит. — Осталось-то всего ничего.

— И ты думаешь, что мы все равно можем победить? И как же ты пришла к такому выводу?

— Элементарно, мой дорогой друг. Все механические машины когда-нибудь да ломаются. И чаще всего в самый критический момент. Это закон природы, и он действует всегда.

— Давайте! — крикнул лорд Мудрый, сделав бросок. — Мы пришли сюда играть, а не болтовней заниматься. Осмелюсь напомнить, что на кону сотня гиней.

Партнер лорда Мудрого глубоко вздохнул, и изо рта у него вырвалось облачко пара.

Они находились на окраине города, на площадке для игры в фьлог. Эта игра почти ничем не отличается от гольфа, только отсчет лунок, в которые нужно попасть, ведется в обратном порядке. Сначала восемнадцатая, потом семнадцатая и так до первой. Фьлог изобрели животные, которые полюбили игру в гольф ничуть не меньше людей, но, чтобы о них никто не мог сказать, что они просто копируют то, что делают люди, коренные обитатели Поднебесного слегка изменили и саму игру, и ее название. Вообще-то некоторые историки утверждают, что как раз сначала изобрели фьлог, в который животные играли еще в костяную эру, а люди лишь скопировали и переиначили игру. Этой гипотезе даже нашли подтверждение — в пещерах обнаружили кости кроликов и деревянные колобашки, которые походят на мячи и, вероятно, служили для игры.

Бриония эту игру обожала. Впрочем, если уж быть совсем честным, такое времяпрепровождение позволяло ей отдохнуть от хирургической практики. Она считала, что ничто не расслабляет лучше, чем серьезные расчеты того, куда должен полететь мяч, чтобы попасть точно в лунку. А вот Нюх играл только ради компании. Сам же он терпеть не мог спорт, и игра его раздражала. Впрочем, Бриония говорила, что, когда Нюх злится и говорит, что понапрасну теряет время, он лучше соображает. Но Нюх считал, что он мог бы провести время с большей пользой.

— Отлично, — объявил он, когда Бриония попала точно в лунку.

Бриония уговорила Нюха сыграть в паре с ней против лорда Мудрого и его партнера, которым оказался паровой автомат. Тот играл идеально и теперь помогал лорду Мудрому выиграть матч.

Нюх ударил по мячу, но делал это так неловко, что тот полетел в сторону и с невероятной точностью угодил прямо в голову партнеру лорда. Раздался металлический лязг, автомат повернулся налево, голова у него откинулась, там что-то щелкнуло, звякнуло, от его груди отлетела металлическая пластина, и изнутри вывалилось несколько пружин и винтиков. Потом автомат затрясся, и из него во все стороны полетели детали механизма, напугав сорок, которые сидели на деревьях и лениво смотрели за игрой. В конце концов раздалось последнее шипение, и автомат ринулся за холм по направлению к реке.

— Смотри, что ты наделал! — сердито воскликнул лорд Мудрый, глядя вслед исчезнувшему за деревьями партнеру. — Что с ним теперь будет?

Раздался отдаленный звук взрыва.

— Прыгнул в реку, — прокомментировала Бриония. — Там ему самое место.

— Мы уже почти выиграли, — проворчал лорд Мудрый. — Это нечестно! Эту игру нельзя засчитывать!

— В правилах об этом нет ни слова, — возразила Бриония. — Напротив, вы проиграли, поскольку ваш напарник отказался от своего удара.

— Только потому, что ему разбили шаром голову! — С этими словами лорд Мудрый направился к зданию клуба.

Нюх тоже был сыт по горло этой игрой.

— Ну, теперь-то мы, наконец, пойдем домой? — спросил он Брионию. — Я беспокоюсь за Грязнулю и Плаксу. Пора бы им уже приехать в город.

— Ну, за Грязнулю беспокоиться не стоит. Он вполне может за себя постоять и сумеет выбраться из любой ситуации. Полагаю, он заглянул к кому-нибудь в гости и поэтому задержался. — Бриония достала из травы еще один мяч и положила его в корзину. — Ну, вот почти все. А где твой мяч?

— Потерялся, — пробурчал Нюх, обшаривая заросли клевера. — Прячется где-то тут.

— Мячи не живые и не могут прятаться.

— Ха! Это ты так думаешь.

Через все поле к ним бежал горностай — секретарь клуба. Он взволнованно махал лапами.

— Джисс Живорез, джер Серебряк! На башне с часами, прямо на часовой стрелке, висят две ласки. Просто чудо, что они еще не свалились. Они уже пятнадцать минут там висят! Это фонарщик и ночной страж. Они прилетели на огромном воздушном шаре. Говорят, что они работают на вас!

— Да почему же ты раньше это не сказал? — воскликнул Нюх, отшвыривая клюшки для игры в фьлог.

Секретарь смутился:

— Я знаю, как лорд Мудрый не любит, когда его прерывают. Тем более когда игра идет на деньги. Я видел, как он пошел в клуб, и он был просто в ярости. Полагаю, вы выиграли? Он так разозлился, что пнул шкафчик для одежды. Если бы не лорд Мудрый, я, конечно, пришел бы раньше. Но вы же знаете, что он владелец этого клуба.

— Но ведь это дело особой важности, — возмутился Нюх. — Ладно, соберите наши мячи и клюшки.

Ласки выбежали из клуба и тотчас наняли экипаж. Он подвез их прямо к башне. Похоже, сам возница хотел взглянуть на висящих на стрелках часов ласок ничуть не меньше, чем его пассажиры.

— А, вон они, — весело воскликнул он, направляя мышей к башне. — Прямо на часовой стрелке висят. Похоже, лапы у них уже устали. Не удивлюсь, если кто-нибудь из них прямо сейчас свалится. А внизу-то — король Красноус со своим копьем. Так что бедолага-ласка угодит прямехонько на острие.

Бриония и Нюх выглянули из окна экипажа и увидели своих друзей, которые цеплялись за часовую стрелку. До десяти часов оставалось несколько секунд, а к тому времени, как ласки выбрались из экипажа, Звенящий Роджер начал отбивать десять. Грязнуля и Плакса содрогались от ушей до хвостов от мощных ударов колокола.

На шпиле башни стояли рабочие, которые пытались бросить им веревку. Однако ласки, повисшие на часовой стрелке, не могли ее поймать. Внизу, у подножия башни, собралась целая толпа зрителей. Такого спектакля им не доводилось видеть уже давно. Конечно, все надеялись, что бедолаг удастся спасти, что они не упадут вниз на копье короля Красноуса. Даже с противоположного берега за спасательными работами наблюдали люди. Им тоже не приходилось видеть ничего подобного. Вероятно, после того как все кончится, разговоров об этом хватит на несколько недель.

Нюх и Бриония помчались к башне. Они открыли небольшую дверку и по узкой крутой лестнице побежали наверх. Лестница привела их на площадку прямо под часами, другие ступеньки вели к часовому механизму. Ласки преодолели тридцать девять ступеней одним махом. Теперь они оказались внутри часового механизма и через стеклянный циферблат видели силуэты друзей.

Тик-так-тик-так-тик-так.

Здесь, внутри часов, тиканье звучало необычайно громко. Отовсюду раздавались поскрипывание колес и клацанье шестеренок.

И Нюх, и Бриония были одними из самых сообразительных ласок Поднебесного. Поэтому, увидев, что огромное стекло, служащее циферблатом, состоит из двух половин, которые открываются внутрь, они тотчас догадались, что если откроют ту часть, где находится цифра «10», то смогут добраться до Грязнули и Плаксы. А то у бедных висельцев уже, должно быть, затекли лапы.

— Заклепки, — сказала Бриония, делая шаг вперед.

— Стекло, — согласился Нюх.

Они отодвинули задвижку и осторожно отворили стеклянные «ворота».

— Как я рад вас видеть! — с восторгом сообщил Грязнуля.

— Как хорошо! — вторил ему Плакса.

Грязнуля первым осторожно соскользнул вниз и через мгновение сидел на полу в целости и сохранности.

Плакса последовал его примеру, правда, не столь успешно поначалу — когти у него соскользнули и несколько томительных секунд он висел на одной лапе, а снизу раздавались испуганные возгласы толпы. Но в конце концов и он тоже оказался внутри механизма.

Никто не ушел с площади разочарованным — все прекрасно провели время: посмотрели великолепный спектакль, поволновались за несчастных, попавших в такую переделку, и насладились их счастливым спасением. Разносчики и продавцы мороженого тоже остались довольны — они продали конфет, тянучек и мороженого в несколько раз больше чем обычно.

Стекло вернули на место, рабочие спустились со шпиля, поздравили спасенных и разошлись по домам. Плакса и Грязнуля с трясущимися и онемевшими лапами вслед за Брионией и Нюхом отправились на Хлебную улицу, где горячая ванна и ужин вернули их в нормальное расположение духа.

— Ну а теперь, — сказал Нюх, когда все расселись в гостиной, — расскажите нам с Брионией о своих приключениях.

И ласки принялись рассказывать. Однако самое интересное Грязнуля припас напоследок.

— И вот, когда наш шар пролетал над городом, я посмотрел вниз, и угадайте, что я увидел?

— И что же ты увидел? — заинтересовалась Бриония.

— Скрещенные крокетные биты! — торжественно объявил Грязнуля.

Нюх подскочил на месте:

— Экипаж, который увез принца Геральдический знак! Вы нашли его?

— Только это вовсе не геральдический знак, — ответил Грязнуля, энергично кивнув. — Вовсе нет, это торговая марка. Мы увидели перекрещенные крокетные биты перед фабрикой, этот символ был сделан из цветов на клумбе, а под ним… Угадайте, чье имя там было?

— Неужели Недоум? — потрясенно выдохнула Бриония.

— Точно, — кивнул Грязнуля.

— Ну конечно же, — пробормотал Нюх, яростно грызя трубку. — «Крокетные биты Недоума! Искусство и наука в одном флаконе!» — процитировал он рекламное объявление из газеты. — Итак, именно наш мэр увез принца. Но было ли это сделано с согласия лемминга или против воли? Мне кажется, что принц был похищен. Но его ищет еще и Свелтлана, а она, вне всяких сомнений, хочет убить принца. Я в этом абсолютно уверен.

— Откуда ты знаешь, Нюх? — спросила Бриония.

— Потому что в Статтленде сейчас происходят большие перемены. Настоящая революция. Там есть роялисты, которые постепенно теряют власть, и демократы, которые хотят устроить в стране парламентское правление. Думаю, принц Мизка, отказавшись от титула, хочет выставить свою кандидатуру на выборах. С другой стороны, если мои догадки верны, Свелтлана — анархистка. Она хочет устроить в стране настоящий хаос, а потом взять власть в свои лапы и стать диктатором.

— Но зачем принц приехал сюда? — спросил Плакса.

— Все очень просто. Ему был нужен совет. Он хотел знать, как отказаться от королевского титула и начать политическую карьеру. И на Поднебесном есть тот, кто может дать такой совет. Тот, кто сам отказался от титула и занялся политикой, получив настоящую власть. Вы его отлично знаете.

33

Врун был недоволен собой.

Он стоял перед мэром, который сидел за столом и распекал своего подчиненного. А Врун раздумывал над тем, что только что увидел. А увидел он, как после аудиенции у мэра из его кабинета выходила дама-лемминг. Аромат ее духов все еще витал в воздухе. Дама была очень красивой, с яркими выразительными глазами, в глубине которых тлело что-то такое, от чего Вруну захотелось спрятаться подальше.

— Врун! — вернул его к действительности голос мэра, который содрогался от холода, хотя день был довольно теплым. — Серебряк был в клубе и играл в фьлог с лордом Мудрым. Почему этот мерзкий ласка все еще не арестован? Почему он не болтается на виселице? А ну, отвечай!

— Э-э-э, я и не знал, что он играет в фьлог.

— Полагаю, что ты не знал и то, что он лазал на башню Звенящего Роджера?

— Я и не слыхивал об этом, мэр.

— Это потому, что у тебя совершенно нет мозгов. Ты — безмозглый тип!

Надеясь хоть немного обелить себя в глазах мэра, Врун торопливо сообщил:

— Мы поймали главаря банды землероек, орудовавшей на севере Поднебесного. Он сейчас в камере предварительного заключения. Когда мы назначим суд?

— Какой еще суд? — взревел мэр. — Если бы ты поймал ласку, можно было бы устроить суд, но землеройки обеспечивают мне большинство на выборах, так что ни о каких судах и речи быть не может! Просто отправь его в тюрьму, да и дело с концом.

Шеф полиции несколько растерялся:

— Э-э-э, но разве мы не будем его судить? Я хочу сказать, суд присяжных и тому подобное… Ведь существуют законы и их надо выполнять. Даже мэры должны исполнять закон.

— Чтобы отправить его в долговую тюрьму, не нужно устраивать суд присяжных. Допустим, он должен тебе сто гиней. Он ведь не может их заплатить? Так что отправляй его в камеру, и пусть сидит, пока не заплатит. А он не заплатит никогда. И будет сидеть там вечно, а оспорить нашего решения он не сможет — кто поверит должнику? Лучше сберечь деньги, которые пришлось бы потратить на его суд, для нужд города.

— Но дело в том, — поежился Врун, — что он не должен мне ни пенни.

— Ты что, собираешься со мной спорить?

Врун покачал головой:

— Нет, но если мои враги прознают про то, что я отправил в долговую тюрьму того, кто не должен мне ничего, они устроят скандал. А то еще упекут в тюрьму меня самого. А там со мной церемониться не станут. Я слишком многих отправил за решетку, и там меня разорвут в клочья.

Мэр привстал, чтобы достать из жилетного кармана часы.

— Если мы не спорим, то почему ты тут до сих пор стоишь? Смотри, сколько уже времени! Иди и посмотри, наверное, мои изобретатели сидят в приемной и ждут!

Шеф понял, что тема закрыта Ему придется отправить землеройку в долговую тюрьму. Единственный способ сделать это — действительно одолжить ему сотню гиней и отпустить на ночь, чтобы тот растратил их, а утром потребовать деньги обратно. А когда землеройка не сможет их вернуть, Врун арестует его снова, на сей раз уже на законных основаниях. Разумеется, с деньгами придется расстаться, а шеф полиции не настолько богат, чтобы подобная потеря его не огорчила. Но мэр не оставил ему выбора. К тому же Вруну придется всю ночь следить за проклятым землеройкой, чтобы тот не вздумал, удрать с деньгами, вместо того чтобы со вкусом потратить их.

Он выглянул за дверь — в приемной действительно ожидали, старательно не замечая друг друга, два врага-изобретателя.

— Мэр ждет вас, — сказал Врун. — Входите.

Горностай и ласка поднялись и, не глядя один на другого, протиснулись в дверь.

— Ага, — сказал Недоум, поднимая на них взгляд. — Как там продвигается мой проект отопления? Он уже готов?

Проект заключался в том, чтобы построить под городом паро-пружинную отопительную систему, которая могла бы обогревать город и летом, и зимой.

— Двигатель на месте, — сообщил Сон.

— Можно приступать к работе, — добавил Уль.

— Отлично, отлично. — Недоум потер лапы. — Великолепно. Врун, а ты уже поймал этого анархиста, Баламута? Если уж мы не можем прижать его кузена, мерзавца Серебряка, то надо поймать хотя бы кого-нибудь из этой ужасной семейки.

— Я не в состоянии его искать, — упрямо сказал Врун, считая, что мэр и так уже дал ему достаточно поручений. — Если хотите, можете искать его сами.

Недоум нахмурился:

— Что-что?

— Ничего особенного, — пожал плечами Врун. — Просто я собираюсь отправиться в ближайший трактир и напиться.

С этими словами он направился к двери и нос к носу столкнулся с Сибил, которая как раз входила в кабинет братца.

Лапы у Вруна подогнулись, а на лице засияла глупая улыбка — красота принцессы всегда действовала на него подобным образом. Сибил одарила Вруна взглядом прекрасных лучистых глаз, и он глубоко вздохнул.

— Здравствуйте, принцесса.

— Здравствуй, Врун. Ну что, многих сегодня арестовал по ложному обвинению?

Он покраснел:

— Я никогда не арестовываю по ложному обвинению, ваше высочество.

— Неужели? Я так подумала, что раз уж ты работаешь на моего брата, то, значит, такой же продажный, как и вся его креатура.

— Я — не креатура.

— Рада слышать. А что вы делаете сегодня вечером, Врун? У меня есть два билета в оперу. Гравелотти исполняет партию Мыши.

Врун терпеть не мог оперу.

— Я… я ничего не делаю, — пробормотал он. — Обожаю оперу.

— Тогда возьмите. — Она протянула ему пару билетов. — Я-то сама оперу терпеть не могу — все воют и ноют, а слов не разобрать. А если и разберешь хоть словечко, то все какие-то глупости. «Твои крохотные лапки озябли»! — а по сцене носится здоровенная барсучиха с лапами со сковороду каждая. Вряд ли кто-нибудь ей поверит, правда? Хотя если вам нравится, то, наверное, вам так не кажется. Потом расскажете, как сходили в театр. Я обязательно вас расспрошу, чтобы убедиться, что вы не проспали все представление.

И Сибил ушла, оставив после себя запах духов. Врун с тоской посмотрел ей вслед.

«О принцесса Сибил, ангел в теле горностая. О прекраснейшая из всех, кто когда-либо жил на земле. Ваш хвост — как облако, ваши клыки — как белоснежное пламя, ваша шубка — шелк, созданный в далекой восточной стране. А запах ваш восхитителен. — Врун застонал. — И где же мне найти друга, с которым я мог бы пойти в оперу? Просто смешно! Сколько друзей может быть у шефа полиции? Особенно у продажного шефа полиции? Который к тому же работает у продажного мэра. Ни одного! Жизнь — дурацкая штука»!

Врун шел по улице и нес в вытянутой лапе билеты в оперу, искренне надеясь, что налетит порыв ветра и унесет их куда-нибудь далеко-далеко.

— Неужели это билеты в оперу? — раздался чей-то голос.

Перед ним стояла Бриония Живорез.

— Да, — ответил шеф полиции, глядя на нее сверху вниз. Что-то в ее голосе заставило его спросить: — А вы… хотели бы пойти?

— В оперу? На Гравелотти? И на примадонну Шу Браун? Я ее обожаю.

— Тогда вот, — сказал Врун, протягивая ей билеты. — Возьмите. А когда встретимся в следующий раз, расскажете мне сюжет. Я хотел пойти, но… но я занят.

Бриония так и осталась на тротуаре, держа в протянутой лапе так неожиданно доставшиеся ей билеты. Шеф полиции свернул за угол и исчез. Бриония нахмурилась: что значит «встретиться в другой раз и рассказать сюжет»? Чего он хочет на самом деле? Теперь она получила билеты, которые, в общем-то, были ей совершенно не нужны. Конечно, она может сходить в театр с Розой или с Медуницей — они обе любят оперу. Не пропадать же билетам?

Оказалось, что Медуница сегодня свободна. Ласки переоделись в соответствующие наряды и отправились в оперу. В театре главным образом были горностаи, и признаться честно, нечасто ласки могли оказаться в таком обществе. А общество было самое великосветское.

Меж тем Бриония и Медуница как ни в чем не бывало вооружились биноклями и с интересом разглядывали нарядную публику.

Они оказались в правительственной ложе возле самой сцены — лучшие места в театре!

— И где только шеф Врун ухитрился достать такие билеты? — прошептала Медуница. — Даже для него такое непросто.

— Не знаю, — отозвалась Бриония, разглядывая проплывающих внизу зрителей. — И это неважно. Посмотри, какая красота. О, взгляни, вон — владелец банка «Крукский дом», а вон — джисс Точилло Хоу, у нее самая большая коллекция бриллиантов. А у той дамы целый взвод телохранителей. Выглядит она как вдовствующая герцогиня, хотя, может, так оно и есть. Ой, ты посмотри только, какие она себе плечи сделала! Наверное, ей кажется, что так она выглядит внушительнее. А у той какое платье!

В эту минуту занавес поднялся, на сцене появилась Шу Браун и огласила театр первой трелью.

После представления, которым ласки наслаждались от души, Бриония снова принялась осматривать зрителей в бинокль, и вдруг взгляд ее остановился на даме-лемминге. Неужели это действительно она? Нет никаких сомнений. На галерке сидела Свелтлана. На ней был ярко-красный плащ, отороченный мехом, а у горла застегнутый брошью-кинжалом.

Лемминг увидела Брионию в ту же секунду и уставилась на нее с не меньшим изумлением Бриония, извинившись перед подругой, тотчас выбежала из ложи и бросилась по ступеням вниз, надеясь найти Свелтлану.

А лемминг действительно уходила. Увидев преследовательницу, она хотела было бежать, но вдруг передумала и, дождавшись, пока Бриония окажется рядом, заговорила первой.

— Итак, принца Мизки тут нет, — фыркнула она. — Вы его не нашли.

— Как и вы, судя по всему, — парировала Бриония, слегка запыхавшаяся от быстрого бега.

— Теперь, — усмехнулась Свелтлана, — нет надобности его искать. Я только что убедилась, что он больше не вернется на Статтленд. Полагаю, кто-то выполнил за меня всю работу. Если бы он был в городе, то, несомненно, пришел бы сюда сегодня. Он любит оперу больше всего на свете, а уж Гравелотти — его герой. Если бы Мизка был жив, он бы ни за что не пропустил это представление. — Она снова улыбнулась. — Так что сегодня я отплываю на Статтленд. Можете передать своему другу джеру Серебряку, что он — самый неудачливый детектив, с которым я когда-либо работала.

— Я передам, хотя думаю, что вы глубоко заблуждаетесь.

Свелтлана расхохоталась:

— Можете думать все, что угодно. Я уезжаю…

— Не уедете, если я прямо тут произведу арест, — решительно сказала Бриония.

Свелтлана резко повернулись, ее когти коснулись смертоносного кинжала-броши. Потом она снова усмехнулась. Ее лапа скользнула вниз, так и не взявшись за оружие.

— Это невозможно, — сказала она. — Ваш мэр дал мне охранную грамоту. Так что ни вы, ни кто-то другой не может меня арестовать. — И она помахала у Брионии перед носом какой-то бумагой.

— Он не мог! — воскликнула Бриония.

— Очень даже мог, — возразила Свелтлана. — Я просто посмотрела ему в глаза и сказала, что, когда меня выберут президентом Статтленда, он может рассчитывать на вознаграждение за оказанное мне гостеприимство. Я сказала, что бедная, беспомощная дама вроде меня не способна никому причинить вред. А потом я пообещала, что фирмы, принадлежащие ему, получат контракты на восстановление портов и городов Статтленда, его дорог и мостов, кораблей и железнодорожных путей. Полагаю, что последние слова его убедили полностью. У него прямо-таки колени подогнулись от жадности — глупый белый червяк. Какие слабаки ваши соотечественники! Когда я стану президентом Статтленда…

— Скорее уж диктатором!

— Называйте как хотите. Когда я стану править Статтлендом, мои армии отправятся на ваш милый остров. И тогда мы встретимся снова при более благоприятных для меня обстоятельствах. И тогда ты будешь молить меня о пощаде!

— Я никого не буду молить!

— Это мы еще посмотрим, — усмехнулась Свелтлана.

С этими словами лемминг исчезла в толпе, выходящей из театра. Тут подоспела и Медуница.

— Что случилось? — тревожно спросила она.

— Ничего особенного, — попыталась успокоить ее Бриония. — Просто неприятный разговор с неприятной особой.

— Ладно, пошли домой. Смотри, на улицы уже наползает туман, а я терпеть не могу бродить по улицам в темноте. Даже фонарей почти не видно! Не люблю я ночь… Ой, гляди-ка, старая герцогиня садится в карету. Подожди, да это же экипаж нашего мэра! Точно, и это его слуги, Бриония. Что же тут происходит?

Внезапно Бриония сообразила, что именно тут происходит.

— Постойте! — крикнула она, пытаясь пробиться к экипажу через толпу слуг и телохранителей. — Подождите! Куда вы везете этого лемминга? Да подождите же!

Но телохранители оттеснили ее в сторону, подсадили толстуху-герцогиню в экипаж, прыгнули на запятки, возница хлестнул мышей кнутом, и карета понеслась прочь, грохоча колесами по булыжной мостовой. Она направлялась к реке.

34

— Так, значит, ты считаешь, что это был принц, переодетый в женское платье? — спросил у Брионии Нюх, посасывая трубку. Вместе с ними в комнате сидели Грязнуля и Плакса. Поскольку стульев в комнате не хватало, Бриония присела на краешек стола и теперь болтала лапами, которые не доставали до пола. Не обращая внимания на разговор, Грязнуля, не отрывая глаз, следил только за их движением.

— Я совершенно уверена, что в женском платье был лемминг. Он сел в карету, вернее сказать, его туда затолкнули телохранители мэра, а потом карета поехала к реке. Мы с Медуницей преследовали их, но добрались до берега слишком поздно — и горностаи, и лемминг к тому времени уже сидели в лодке посреди реки и направлялись к правительственным зданиям ниже по течению. Похоже, они гребли к Башне.

— Башне Предателей? — Еще в древние времена принц Недоум и король Красноус заключали в эту башню своих врагов или просто неугодных им животных. Потом их чаще всего вешали на городской виселице или казнили каким-то другим способом. Однако те времена миновали, и теперь башня стояла без дела. — Нужно поговорить с Возилой. Он знает все, что творится на реке. Что ты об этом думаешь, Грязнуля?

А Грязнуля следил за движениями ног Брионии.

— Гав! — внезапно рявкнул он. — Гав! Гав!

Плакса застонал:

— Ну вот, опять! Опять он впал в транс. Похоже, ваш кузен Баламут — отличный гипнотизер. Как только Грязнуля видит качающийся предмет, так снова воображает себя собакой. Ему нельзя смотреть даже на часы с маятником.

— Грязнуля! — крикнула прямо ему в ухо Бриония, которая уже спрыгнула со стола.

— Что? — вздрогнул он. Его глаза снова стали нормальными. — Что случилось?

— Ничего, — ответил Нюх. Он взял свою трость-шпагу и шляпу. — Пойдемте-ка прогуляемся к реке.

Стоял прохладный вечер. Улицы окутали сумерки, превращая дома в призрачные тени или, наоборот, в неприступные крепости, сложенные из гранита. Заходящее солнце окрашивало небо в красноватый цвет, но из-за домов и башен самого солнца наши друзья не видели.

Они вышли из Шквалистого Поместья и оказались в бедной части города. Здесь стояли жалкие хибары, в которых жили торговцы рыбой, разносчики и другие бедняки. Навстречу нашим ласкам попадались грязные и оборванные существа, жалкие, с потухшими глазами, в которых не было надежды на перемены. Посреди улицы прошел торговец пирожками, держа на голове поднос с аппетитно пахнущей снедью. Паренек с танцующей мышкой собрал вокруг себя небольшую толпу, которая тотчас же рассеялась, как только он протянул шляпу с просьбой заплатить за представление. Протащил свою тележку точильщик. Он печально кричал: «Точу ножницы, ножи, чтобы были хороши!», но в этой части города ножи и ножницы для многих были недоступной роскошью, а если у кого-то они и были, то их владельцы точили их сами о каменные ступеньки.

Точильщик протащил тележку мимо долговой тюрьмы. Ее обитатели просовывали лапы сквозь решетку, пытаясь выдернуть из обуви прохожих шнурки.

Нюх остановился, потому что и в его ботинок вцепилась чья-то лапа.

— А ну-ка отпусти немедленно! — приказал ласка тоном, не терпящим возражений.

Потом он уставился на существо, которое пыталось ограбить его, и тотчас узнал узника.

— Да это же Огрибакет! — воскликнул Нюх. — Ну и ну! Как же ты сюда попал?

Только сейчас землеройка посмотрел на говорившего — до этого он был слишком занят тем, что пытался развязать узел на шнурке. Никогда прежде ему не приходилось красть шнурки, поэтому у него не было необходимых навыков. А вот некоторые его товарищи по несчастью, которые сидели в тюрьме уже давно, стали настоящими виртуозами в этом нелегком деле. Они ухитрялись развязывать шнурки у прохожих прямо на ходу, так что те ничего не замечали до тех пор, пока с них не начинали сваливаться ботинки. Впрочем, Огрибакет уже успел заработать фартинг у торговца крадеными шнурками, потому что с несколькими прохожими ему все же повезло.

— Да, — плачевно сказал он. — Теперь-то надо мной можно смеяться и потешаться! Ведь я ничем не могу ответить, раз я попал в такие обстоятельства.

— Да я и не собираюсь смеяться над тобой, — спокойно заметил Нюх. — Но где же твоя банда, и как ты сам здесь оказался?

— С бандой покончено, — злобно сказал землеройка. — Всех поймали, когда они пытались стащить поднос с пирожками из окна второго этажа. Теперь их отправили в колонии, и моего младшего брата вместе с ними! А ведь я обещал маме, что буду присматривать за ним, чтобы с ним ничего не случилось! А вместо этого я попал в тюрьму, а его отправили на каторжные работы в такое место, где он очень скоро умрет или от укусов насекомых, или от болотной лихорадки, или еще от какой-нибудь напасти. Теперь-то вы можете смело смеяться надо мной, и над ним, и над всей нашей бандой. Такова расплата за преступную жизнь, и ничего тут не поделаешь. Хотя, по правде сказать, я попал в тюрьму не из-за тех преступлений, которые совершил на севере или в других местах Поднебесного, а из-за шефа полиции.

— Он тебя на чем-то поймал? — поинтересовался Плакса.

— Нет, он ссудил мне сто гиней. Мне! Ха-ха! Разумеется, я сразу же пошел и потратил их — для чего же еще существуют деньги? Купил немного медовой росы, потом проиграл изрядную сумму в казино, купил мышь, которую хотел выгодно продать, но она сдохла через три минуты после того, как стала моей собственностью. В конце концов у меня осталось всего три фартинга и я решил купить на них еды, потому что к тому времени уже здорово проголодался. И тут-то меня схватил Врун и потребовал обратно свои деньги. А у меня ничего не осталось, и я не мог ему заплатить. Поэтому он и отправил меня в эту тюрьму.

— Неужели он так поступил? — воскликнула Бриония.

— Ну да, — простонал землеройка. — Правда, я вполне это заслужил. Всю жизнь я был очень плохим, но никогда мне и в голову не приходило, что все так кончится. Хотя не могу сказать, что меня не в чем обвинить. Ну зачем он предложил мне так много денег? Если бы он дал десять шиллингов, я бы купил себе красивую одежду и пинту медовой росы, а потом сел бы на ночной поезд и уехал обратно в Воющие Холмы, А я вместо этого все потерял, а сам оказался за решеткой! От денег все несчастья! Эти сто гиней принесли мне одни неприятности.

— Когда-то ты был гордым землеройкой. Задирой и хвастуном, забиякой и вором, — сказал Грязнуля. — Но должен признаться, что сейчас я испытываю к тебе лишь жалость.

— Гордым? Верно. Задирой? Тоже правильно. Вором? Именно им я и был. Что я могу сказать? Завтра или послезавтра я умру, я уже продал большую часть своего меха за еду. — Землеройка отступил от оконца на шаг и продемонстрировал то, что осталось от его шкурки. — Так что скоро я начну замерзать и умру. Никто обо мне и не вспомнит, да я и не хочу, чтобы кто-то горевал или оплакивал меня. Я вполне заслужил свою участь. Я сожалею о том, что был таким плохим, но теперь уже слишком поздно что-то менять.

— Не поздно, — сказал Нюх; он принял решение. — Я заплачу твой долг. Мне понадобятся твои услуги.

И Нюх направился к тюремным воротам и потребовал, чтобы его впустили. Его друзья следовали за ним по пятам, не отставая ни на шаг. После того как в лапу здоровенного горностая перекочевала маленькая блестящая монетка, ласок впустили внутрь. Все четверо вошли в здание тюрьмы. То, что они увидели, заставило бы прослезиться любого, даже самого жестокосердного. Все обитатели этого печального места были изможденными и худыми, с запавшими глазами и равнодушным взглядом. Они сидели на полуистлевшей соломе и больше походили на бесплотные тени, чем на животных из плоти и крови. Впрочем, увидев хорошо одетых посетителей, несчастные бросились к ним в надежде выпросить хоть фартинг. Но Нюх не мог помочь им всем. Конечно, он раздал все, что было у него в карманах, но больше он ничего не мог поделать. Если даже он опустошит свой счет в банке и выпустит из тюрьмы всех, через неделю камеры снова будут полны — в Туманном всегда найдутся те, кто не может вернуть долги.

Землеройку они обнаружили в маленькой камере, кишевшей блохами. Они были на соломе, на всех обитателях — словом, повсюду. А сокамерники землеройки были едва живы — они стонали и жаловались, кашляли и чихали, некоторые тряслись в лихорадке, другие сидели на полу, ни на что не обращая внимания. В общем, это было мрачное место, совершенно недостойное славного Туманного.

— Мэр и городской совет в ответе за то, что творится в таких заведениях, — сказала Бриония. — Это просто отвратительно.

— Наверное, они не знают, что здесь творится, — предположил Огрибакет.

— А должен знать! — вмешался Грязнуля. — Как-никак это их работа. Когда я был фонарщиком, я следил за тем, чтобы в моей части города горели все фонари, чтобы ни один не коптил и не чадил, а свет был ровным и ярким. И мэр тоже должен инспектировать такие места, чтобы знать, что тут творится.

— Если ты думаешь, что здесь плохо, тебе стоит съездить в Грачатник, где «лечат» сумасшедших, — заметил Нюх.

Нюх оставил письменное заявление о том, что в течение двадцати четырех часов обязуется выплатить сто гиней (и проценты) за землеройку по имени Огрибакет.

— А если вы этого не сделаете, — сурово предупредил его горностай-тюремщик, — то сами окажетесь на месте этой землеройки.

— Мой банк перешлет деньги немедленно, — процедил сквозь зубы Нюх, стараясь не злиться.

Все пятеро покинули отвратительное здание тюрьмы, оставив позади блох и вонь. Потом ласки немного задержались, чтобы накормить землеройку, и направились к реке. Найдя Возилу, который занимался разгрузкой каких-то товаров, они принялись расспрашивать его о лодке, которая вчера вечером отчалила от берега. Выдра подтвердил слова Брионии.

— Точно! Видел я вчера лодку со здоровенными горностаями и дамой-леммингом. Плечи — чуть не с мое весло шириной! А отправились они к башне. Причалили, а потом лемминга запихнули внутрь. Ну и сами зашли, конечно. Я уж хотел было их дождаться, чтобы сказать, что не следует так обращаться с дамой, даже если она и преступница и совершила что-то плохое, да так и не дождался. Мне-то пришлось из реки утопленника вытаскивать. По крайней мере, я сперва подумал, что это утопленник, а оказалось, он еще жив. Я ему искусственное дыхание сделал — все как положено. Из него воды вылилось целое ведро, не меньше. Ну да ничего, очнулся он, отлежался у меня в лодке. Землеройка, на вашего похож, только не такой лысый. — Возила на мгновение умолк, а потом снова продолжил: — Сказал, что сиганул с полицейской лодки, когда стражники отвернулись.

— Похож на меня? — не выдержал Огрибакет, глаза у него засветились. — А за левым ухом у него не было белой отметины? Вот как у меня?

Выдра внимательно исследовал ухо землеройки:

— Да, была. Этот маленький нищенка похож на тебя, как родной брат. А когда мы причалили к берегу, он выпрыгнул из лодки и пустился бежать со всех лап, словно заяц, за которым гонится ласка… Прошу прощения, Нюх.

— Все нормально, Возила. Спасибо за информацию. Ты нам очень помог.

— Мой брат! — с облегчением в голосе прошептал Огрибакет. — Так он сбежал! Он не попал в колонии! Думаю, он вернется в Воющие Холмы. Слава Богу! Я просто представить себе не мог, как я буду смотреть в глаза матери, когда мы встретимся с ней на небесах. Она бы никогда мне не простила, что я не сумел вызволить брата из беды.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — подытожила Бриония.

35

Понедельника и Субботу арестовали. Им предъявили обвинение в незаконном хранении взрывчатых веществ, и теперь они дожидались суда. Они послали Вторнику записку с просьбой взорвать человеческую тюрьму, вместо того чтобы взрывать часть города, где жили животные. Но Вторник отказался. Тюрьма людей его не интересовала. Он хотел бороться против власти в части Туманного, населенной животными. Для этого он нанялся монтировать под землей городскую отопительную систему. Это позволило ему беспрепятственно ходить по канализационным трубам и колодцам под всем городом.

Так что Баламут мог спокойно устанавливать свою бомбу. На чердаке, который он снимал в доме на Мокрой улице, он не покладая лап работал при свете свечи. На чердаке другого освещения не было, так что свеча была необходимостью. К тому же Баламут не доверял современным изобретениям, да и для проверки пороха ему то и дело нужно было поджигать небольшие порции смертоносного порошка, чтобы узнать, насколько быстро они срабатывают.

— Да, вот такая смесь подходит лучше всего, — бормотал он себе под нос, смешивая истолченные в порошок минералы в разных пропорциях.

Он поджег шнур длиной в полметра и засек время на карманных часах своего отца.

Но не успел шнур догореть до середины, как послышался громкий стук.

— Вы хотите на завтрак рыбные палочки? — раздался голос хозяйки. — Или поджарить вам яичницу?

Завтрак? Баламут распахнул шторы, и в окно тотчас ударили солнечные лучи. Действительно, уже наступило утро. Он проработал всю ночь и даже не заметил этого. Именно такую работу он и любил: когда ты увлечен настолько, что не обращаешь внимания ни на время суток, ни на еду, ни на что другое. К тому же он достиг неплохих результатов — последняя смесь оказалась весьма удачной. Баламут (то есть ласка, который был Вторником) уже небезосновательно считал себя специалистом в данной области. Он обожал составлять гремучие смеси и смотреть, как они взрываются. Да, это было опасно, но зато так увлекательно. А сами взрывы! Нет, не те, которые он совершает «на пробу», а настоящие! Вот это зрелище! Он даже прикрыл глаза, представив себе большой взрыв.

— Так что вы хотите — палочки или яичницу? Или, может быть, пудинг? Ну давайте выходите, а то у меня нет времени тут стоять. Мне еще нужно постирать и погладить кучу вещей. Да еще и полы вымыть…

— Пожалуй, рыбные палочки, джисс Брюхонг. Да, именно так. Благодарю вас. Надеюсь, они не слишком сильно пахнут…

— Не больше обычного. Рыбные палочки всегда пахнут рыбой, иначе они бы не были рыбными.

— Прекрасно. Просто великолепно. Я буду через минуту.

Он услышал, как хозяйка тяжело спускается по деревянным ступеням — пролет за пролетом — вниз, на кухню и на свою половину дома. О, он не успел засечь точное время! Шнур уже догорел, а ласка так и не заметил, сколько времени это заняло. Ну ничего. Он может повторить свой опыт еще раз и еще — столько раз, сколько потребуется. Баламут откинулся на спинку стула и задумчиво почесал усы. Хотя времени остается мало. Он подумал о том, какая в городе воцарится паника после того, как он взорвет бомбу. Нет, на самом деле он не был кровожадным существом, которому нравятся жертвы и страдания. Более того, он чрезвычайно ценил жизнь. Но чрезвычайное время требует чрезвычайных действий. Он должен убедить всех, что он прав, а они — нет. Баламут не сомневался в своей правоте ни на мгновение. Именно так: он прав, а все остальные нет.

Он оглядел чердак. С потолка свисали шнуры, пронумерованные и с отдельными бирками на каждом, где указывалось, какая смесь и с какими пропорциями использовалась для каждого. Результаты были аккуратно записаны в блокноте. В дальнем углу, под кроватью, стояли пустые бочки из-под пороха, на которых красовалась грозная надпись: «Взрывоопасно! Беречь от огня! Зажигать свечи не ближе чем в двадцати метрах!» Увидев надпись, он вернулся к столу и задул свечу. На подоконнике красовалось несколько блюдец, в которых лежали головки спичек, железные опилки и разные порошки — результаты его первоначальных попыток создать взрывчатое вещество, не уступающее пороху. Его первые материалы. Баламут улыбнулся — в розоватом солнечном свете металлические опилки поблескивали, и это было прекрасное зрелище. Потом ласка нахмурился: в одном блюдце лежал дохлый паук, это было некрасиво и негигиенично.

Топот снизу подсказал ему, что квартирная хозяйка собирается опять подняться к нему, чтобы убедиться, что жилец не заснул снова. Поэтому он выглянул за дверь и крикнул:

— Уже иду, джисс Брюхонг. Одну минуточку!

Он достал связку ключей и крепко запер дверь, ведущую в его лабораторию. Только подергав за ручку и убедившись, что все действительно закрыто и никто не сможет к нему войти, Баламут начал, спускаться. На лестнице он встретил хорошенькую ласку-актрису, которая жила этажом ниже. Она улыбнулась, когда он проходил мимо, и пожелала ему доброго утра.

— Хороший сегодня денек, — сказала она.

— Прекрасный, — согласился Баламут. — Послушай, Вивия, а в вашей новой пьесе нет роли для гипнотизера? Кстати, как эта пьеса называется?

— «Ветер уносит всех». Ее написал совсем молодой драматург, но она очень хорошая. Однако вряд ли там потребуется гипнотизер. Там должен быть пианист. Вы, случайно, не умеете играть на пианино?

Позавтракав, Баламут вышел из дому. Он шел по улицам, на которые изо всех щелей выползали всякие бродяги и бедняки в поисках пропитания. Он терпеть не мог этих нищих — они были такие грязные и противные. Как они ухитрялись выживать, оставалось загадкой. Впрочем, он пообещал про себя, что после того, как он совершит революцию, все будет совершенно иначе. Все они станут работать в банках и получать солидную зарплату.

Наконец он подошел к открытому люку, огороженному небольшим заборчиком — чтобы никто не свалился. Рядом с люком стоял охранник.

— Доброе утро, — поздоровался Баламут. — Уже кто-нибудь пришел?

— Еще нет, вы первый. Вы всегда на работу первый приходите. Наверное, энтузиаст своего дела, да? Думаете, босс вас заметит и вы получите повышение?

— Да, повышение мне бы не помешало, — солгал Баламут. — Тогда бы я получал достаточно, чтобы прокормить своих малышей. У меня их семнадцать, да еще жена. Просто не представляю, как накормить всю эту ораву!

— Да уж, надо же — такое невезение, — согласился охранник, толстый горностай с закрученными вверх усами. — Не позавидуешь тебе, приятель!

Баламут спустился вниз, к нагревающему механизму. Вечером он приходил сюда через другой люк и принес последнюю порцию пороха. Он наполнил несколько трубок серым порошком, и теперь все было готово — в любой момент можно было взрывать систему отопления. Он еще раз проверил, не осталось ли следов пороха или еще чего-нибудь, что могло бы привлечь внимание, и оглядел огромный механизм. Поблизости никого не было. Никто ничего не заметил. Теперь нужно лишь поджечь бумагу и уйти. Главное — правильно рассчитать время. А сегодня — как раз подходящий день.

В этот день в саду мэра ежегодно устраивали праздник.

36

«Ежегодный праздник в саду! — гласил плакат над входом в сад городского совета. — Вход только по приглашениям!»

Праздник обычно длился три дня. На самом деле это был день рождения Сибил, но мэр пользовался им, чтобы продемонстрировать избранным свою благосклонность. Разумеется, все приглашенные были богачами, и особенно приветствовались те, кто поддерживал его на выборах. Но Сибил любила устраивать подобные приемы, а Вруну, с другой стороны, нравилось ей помогать. Она заставляла его носиться туда-сюда, переставляя стулья и столики, отдавала приказания ласкам-помощникам и запрещала полицейским впускать простых горожан, чтобы те не испортили приготовленных сюрпризов.

— А что у нас в городе с преступностью? — проворчал мэр, наблюдая за Вруном. — Что, все преступления в одночасье прекратились?

— Мэр?

— Должно быть, преступники вымерли, раз у тебя есть время носиться здесь, расставляя стулья под руководством моей сестрицы. Ты не забыл, что у нас был план, касающийся верхолазов? Совет только что принял закон о необходимости квалификационного экзамена, который ласки сдадут, забравшись на Звенящего Роджера? Ты не забыл об этом? Толпы, которые готовы заплатить за такое зрелище и похороны, на которые требуется собрать деньги? Давай, Врун, займись делом! У тебя полно работы!

— Какой работы, мэр?

Мэр жестом приказал убираться ласке-рабочему, который подошел слишком близко и мог подслушать разговор.

— Ты должен собрать толпу на площади, Врун, потому что первый экзамен состоится через час. И я хочу, чтобы твои полицейские прошли по улицам, сгоняя на площадь всех зевак и туристов. А тебе надо перекрыть движение и заставить пассажиров выйти из экипажей, чтобы те тоже полюбовались на это зрелище. Я хочу, чтобы ты занялся организацией всего этого, Врун. Именно за это я тебе и плачу, так ведь?

— Но не вы мне платите, мэр. Мне платят из общественных фондов.

— Общественные фонды… — Толстопуз плюнул на пол и растер лапкой. — Общественные фонды контролирую я!

— Да, мэр. Я все понял.

И Врун предоставил ласкам-слугам самостоятельно устанавливать и накрывать столы, а сам отправился выполнять задание мэра. Он уже собирался выйти, когда в сад вошла Сибил. Прекраснейшая, божественная Сибил! Если уж в мире бывает совершенство, то оно воплотилось именно в ней, в ее изящных движениях, в ее шелковистой шубке, в ее прекрасных глазах.

— О шеф, неужели вы собираетесь нас покинуть?

— Принцесса, — Врун растаял от звука ее голоса, как снег на солнце, он был готов растечься в лужицу прямо на мостовой, — прошу прощения, но я должен выполнить задание мэра. Э-э-э, на фруктовом рынке обнаружена банда воришек, и я должен организовать рейд по их задержанию. Но чтобы быть уверенным, что все пройдет как надо, я должен лично возглавить эту операцию.

Сибил вздохнула:

— Ну, раз так… Долг есть долг. Но ведь вы вернетесь, как только арестуете их, правда? Вы мне нужны, шеф. Вы мне просто необходимы. — От запаха ее духов у Вруна кружилась голова и подгибались лапы. Он был готов рухнуть на землю и замахать хвостом, как неразумный малыш. Когда она прошла мимо, ее усы пощекотали его плечо, и Врун чуть не лишился чувств.

— Я сразу же вернусь, — пообещал он, пожирая ее глазами. — Как только закончу с делами в городе, я немедленно буду здесь. Ничто не сможет меня задержать!

Сибил слегка кивнула, показывая, что рада этому, и ушла.

Как только принцесса исчезла из виду, унеся с собой запах духов, Врун немедленно пришел в себя. В конце концов, работа есть работа, и ее надо выполнять. Он согнал к площади, на которой возвышался Звенящий Роджер, огромную толпу, ее пригнали с близлежащих улиц, и теперь слуги мэра ходили и собирали плату за развлечение. И кому какое дело, что у некоторых были сегодня совсем другие планы!

А у подножия башни уже собрались юные ласки, которым сегодня предстояло сдавать экзамен. Сейчас они в последний раз проверяли свое снаряжение. У всех были тонкие, но прочные веревки из сплетенного пауками шелка, который, как известно, удивительно прочен. На ласках были надеты специальные ботинки и перчатки с длинными когтями. В кармане у каждого лежал молитвенник, к которому они время от времени прикасались в надежде, что молитва защитит их от всего дурного.

Ласок было шестеро — три мальчика и три девочки, и они готовились к восхождению. Как только выяснилось, что площадь заполнена зрителями, подали знак, и первая группа, состоящая из четверых ласок, начала подъем. Каждый из «альпинистов» забирался по своей стороне башни. Толпа следила за ними затаив дыхание. Совсем недавно горожане были свидетелями того, как две ласки повисли прямо на циферблате часов, а вот теперь они следят за восхождением на башню снизу, от самого ее основания. Ласки пробирались вверх, кирпич за кирпичом. Похоже, теперь Звенящий Роджер станет важным объектом в скалолазании, и вместо того чтобы подниматься в горы, можно будет влезать на башню, не выезжая из города.

Ласки двигались великолепно — надо отдать должное их учителям: их прекрасно научили лазать. Они уверенно и спокойно взбирались на башню. В отличие от мэра, который надеялся, что кто-нибудь из них упадет и разобьется, Врун втайне был очень рад, что ничего подобного не происходит. Тем не менее он довольно громко шептал:

— Ну давай, ласка, давай свались скорее, упади.

Шеф полиции надеялся, что кто-нибудь из стоящих поблизости шпионов мэра услышит его слова и доложит о них Недоуму, чтобы тот лишний раз уверился в его, Вруна, лояльности.

Когда ласки проделали уже половину пути, часы начали отзванивать полдень. В Туманном наступил полдень! Бом! Бом! Бом! Башня содрогалась от каждого удара. В часовом механизме гигантский молот бил по огромному колоколу. С карниза сорвалось птичье гнездо и рухнуло вниз, в толпе зрителей раздались испуганные охи и ахи.

Но отважные ласки крепко вцепились в кирпичные стены башни и замерли, ожидая, когда стихнет бой часов. Как только удары колокола стихли, ласки быстро одолели оставшиеся до верха башни метры. Снизу раздались приветственные возгласы. Правда, даже сквозь шум гомонящей толпы был слышен скрип зубов Вруна, который беспокоился о плане мэра, который шел насмарку. А ласки приветственно помахали лапами и принялись спускаться к своим товарищам, которые ожидали их внизу.

Один из двух еще не сдавших экзамен отказался подниматься, но вторая — маленькая ласка по имени Дафна, решительно подошла к башне. Ей предстояло подниматься одной, а это намного сложнее, нежели когда ты поднимаешься с товарищами, слышишь их голоса и шутки, когда они готовы поддержать тебя и помочь, если твоя лапа вдруг соскользнет. К тому же ей придется подниматься без страховки — ведь предыдущая четверка связывалась между собой веревками, так что вряд ли кто-нибудь из них рисковал так, как она. Но Дафна отказалась перенести восхождение на другой день, она хотела сдать экзамен как можно скорее.

И вот она начала восхождение. Звенящий Роджер пробил половину первого, тридцать минут он отбивал нежным перезвоном, от которого не дрожали стены и не содрогалось все живое. А четверть часа он вообще отмечал одной нежной нотой, еще тише, чем перезвон, которым отмечалась половина часа. Так что у Дафны было двадцать девять минут на то, чтобы спокойно подняться наверх. По крайней мере, ей не надо бояться, что бой часов заставит ее слететь с башни, словно осенний лист. Но подъем все равно предстоял трудный — по отвесной стене и в совершенном одиночестве, без друзей и помощи.

— Пожалуйста, ну пусть она упадет, — пробормотал Врун, и на сей раз вполне искренне. Он отлично понимал, что мэр придет в ярость, если никто не пострадает во время экзамена. Недоум, несомненно, предпочел бы, чтобы чье-нибудь тело, неподвижное и бездыханное, уже лежало на мостовой. Тогда мэр причитал бы и суетился, хотя в глубине души был бы страшно доволен. Но сам Врун отнюдь не был таким кровожадным, как его хозяин. Он притворялся лишь ради того, чтобы самому не оказаться на месте какого-нибудь бедолаги, не угодившего всесильному мэру. Но если все-таки она упадет, то пусть это произойдет быстро и безболезненно — раз, и все кончено. Никаких долгих мучений, переломов, криков боли. Один удар — и все. Конец.

А маленькая ласка по имени Дафна карабкалась вверх. Она поднималась по гладкой стене Звенящего Роджера, цепляясь когтями за малейшие выбоины и щели между кирпичами. Иногда она даже цеплялась зубами за деревянные штыри, торчавшие из стены, чтобы дать лапам отдых. Ее хвост дергался из стороны в сторону, помогая сохранять равновесие, а уши — то плотно прижимались к голове, то снова вставали торчком, показывая настроение их владелицы.

А внизу за восхождением ласки следили ее друзья — ласки, которые уже побывали на высоте, которую никто прежде не покорял. Они, конечно, переживали за Дафну, но знали, что она умелый скалолаз, и поэтому верили, что все будет в порядке.

Но собравшаяся на площади толпа не знала о ее ловкости и сноровке, и все с ужасом смотрели, как она карабкается вверх, каждый раз замирая, когда она переставляла лапу или цеплялась зубами, чтобы немного передохнуть.

— Только бы не сорвалась, — шептали зрители. — Только бы не посмотрела вниз!

Они уже представляли, как она смотрит вниз, у нее кружится голова и она с криком падает, судорожно пытаясь ухватиться за гладкую стену.

Однако Дафна упорно продвигалась вперед.

Когда она уже одолела семь восьмых пути, стрелка часов внезапно скакнула на единицу. До этого никто и не смотрел на время — все не отрываясь следили за маленькой отважной лаской. Все так переживали за нее, что совершенно забыли о времени. Дафна почувствовала, как механизм часов внутри башни заскрежетал, как колеса, колесики и шестеренки на мгновение замерли, потом заскрипели… Что же будет? Ласка оказалась в критическом положении. Правда, удар колокола должен быть всего один, но Дафна была как раз на таком месте, где она удерживалась на стене лишь когтями, а они могли соскользнуть в любой момент.

Бом!

Звон, казалось, донесся из самого сердца башни, и Звенящий Роджер содрогнулся до основания. Можно было подумать, что какой-то великан пробуждается от столетнего сна. У маленькой Дафны соскользнули когти, и она тотчас вцепилась зубами в выступающий кирпич, пытаясь удержаться. В толпе кто-то вскрикнул: «Держись!»

В толпе нашлось немало тех, кто последовал его примеру и закричал, пытаясь поддержать Дафну. Другие, наоборот, зажали рты лапами, чтобы не напугать малютку на башне.

Кто-то начал петь детскую песенку «Хикори-дикори-док», чтобы подбодрить ласку.

Хикори-дикори-док.

Часы отмеряют свой срок.

Ласка на них взобралась,

Взобралась — не сорвалась.

Конечно, на самом деле песенка поется не совсем так, и мышка из этой песни падает с часов, но сейчас нужно было придумать другой конец для песенки. И похоже, именно песенка помогла Дафне. Она подтянулась и нашла новую опору для лап. И спустя десять минут она добралась до самого верха башни. На часах было десять минут второго. Толпа внизу ликовала. Все смеялись и кричали от радости, в воздух летели шляпы и кепки, приветствуя маленькую отважную ласку.

Недоум был в ярости.

Врун стоял перед ним навытяжку, сжимая в лапе шляпу, и гадал, не лучше ли было ему самому умереть. Иногда горностай Недоум в глазах Вруна приобретал очертания кровожадного белого медведя, которые, как известно, славятся огромными размерами и свирепостью. И вот сейчас мэр злобно сверкал глазами и орал:

— Ты хочешь сказать, что ни один из них не упал и не разбился? — Он подошел к камину и подбросил туда еще угля. Вероятно, от злости он мерз еще больше, чем обычно. — Никто не свалился, чтобы мы могли устроить похороны?

— Нет. Там была одна ласка, которая чуть было не сорвалась, но все начали ее подбадривать и даже петь песню, так что она спокойно взобралась на самый верх.

— Надеюсь, ты не пел? — прорычал мэр, исподлобья взглянув на Вруна.

— Нет, — солгал шеф полиции. — Я не пел.

— Но и не остановил их?

— Это продолжалось всего минуту или две, а потом уже поздно было что-либо предпринимать.

Мэр вздохнул:

— Я всегда говорил, что ты идиот, Врун, и время только доказывает мою правоту. Ну да ладно. Еще другие ласки полезут на башню, чтобы сдать этот экзамен. Полагаю, не стоило рассчитывать на удачу и надеяться, что в первый же день кто-нибудь свалится. Иди. Арестуй кого-нибудь. И отправь в тюрьму. В общем, займись делом.

— Да, мэр, — с облегчением вымолвил Врун, пятясь от стола мэра. — Если встретите свою сестру, передавайте ей привет.

— Не смей к ней лезть, Врун!

— Да, конечно. Извините, мэр. До свидания.

37

Бриония наблюдала за восхождением маленькой ласки с начала до конца. Вместе с прочими прохожими она оказалась на площади. Когда все было закончено, она подошла к успешно сдавшей экзамен Дафне и о чем-то поговорила с маленькой лаской. После этого они отправились на Хлебную улицу, 7, где их ожидали Нюх, Грязнуля, Плакса и землеройка Огрибакет.

Все сидели за столом и, увидев неожиданную гостью, которая пришла вместе с Брионией, переглянулись.

— Ты и в самом деле думаешь, что она может взобраться на Башню Предателей? — недоверчиво спросил Нюх. — Прости, но с виду она совсем малышка и вряд ли способна на такое.

— Я только что видела, как она взобралась на Звенящего Роджера, причем совершенно одна, без всякой страховки, — ответила Бриония. — А поскольку часы как раз отбивали время, то можете себе представить, как башня тряслась. Так что эта малышка, — тут Бриония слегка обняла Дафну за плечи, — великолепно лазает по стенам.

— Но лезть придется в темноте, — напомнил Грязнуля.

— Ничего, — тотчас отозвалась Дафна, — я все равно полезу с закрытыми глазами.

Разумеется, это была всего лишь шутка, но трем ласкам и землеройке потребовалось некоторое время, чтобы осознать это.

— Да, она нам подходит, — наконец сказал Плакса, который первым догадался, что Дафна шутит.

Брионии вздохнула.

— Они немножко медленно соображают, — сказала она.

— Ничего не поделаешь, — ответила малютка Дафна. — Они же мужчины.

Нюх кивнул.

— Если вы уже достаточно повеселились, — произнес он, — то подойдите к столу. Смотри, Дафна, здесь лежат планы, которые я нашел в библиотеке лорда Мудрого. На них все башни Туманного, и в том числе и Башня Предателей. Приблизительно здесь, — Нюх указал пальцем, — мы подойдем к башне. Если присмотреться, то видны камеры на каждом этаже…

В эту минуту в дверь просунула голову джисс Хлопотуша:

— Кто-нибудь хочет чаю с булочками?

Все дружно подняли лапы, показывая, что никто не откажется от такого предложения.

Позже, когда наступили сумерки и фонарщики начали зажигать фонари, а ночные стражи стали подниматься с постелей и натягивать на себя форму, наши друзья выскользнули из дому и направились к реке. Они взяли с собой кучу всякого снаряжения: веревки из шелковой паутины, крюки и специальные ботинки для лазания, в карманах у них лежали карты и планы. Все шестеро были одеты в темные куртки и штаны. У одного в кармане была отмычка, которой можно открыть любую дверь. Судя по тому, как они были экипированы, эти личности (пять ласок и одна землеройка) готовились к грабежу, но на самом деле это не воры шли на дело, а спасатели отправлялись вызволять из тюрьмы лемминга.

У спуска к воде стоял выдра Возила.

— Получил ваше послание, — обратился он к Нюху. — А это что за бродяги? Никогда их раньше не видел.

Он указал на Дафну и Огрибакета.

— Наши друзья, — ответил Нюх. — Специалисты по спасению принцев.

— Ну ладно, — с сомнением протянул Возила, — если они действительно специалисты.

Все забрались в лодку Возилы, и он вывез их на середину реки. Наверху в вечерней дымке растворились фонари, освещающие улицы, их неясный свет отражался в волнах, придавая всему странноватый, почти потусторонний вид. Мимо проплывали таинственные темные баржи, похожие на мрачные погребальные суда королев и королей далекого прошлого. Потом по воде скользнул увеселительный корабль, весь освещенный факелами, на палубах пассажиры весело кричали и размахивали лапами. Еще несколько лодочников, так же, как Возила, зарабатывавшие себе на жизнь, перевозя грузы с одного берега на другой.

— Ну, вот мы и на месте, — шепотом предупредил выдра, бесшумно проводя свою лодку под каменным мостом. — Ворота Предателей.

Они проплыли по маленькому каналу, который вел к замку, где в старые времена содержали королевских узников. Их доставляли сюда водным путем, а не по улицам города, где кто-нибудь мог решиться попробовать спасти их. Высадив Плаксу на берег, Возила последовал древним маршрутом к Башне Предателей, которая возвышалась над остальными тремя башнями. Едва выдра успел пришвартовать лодку к крохотной полоске песка у самого подножия башни, как сверху раздались голоса стражников, охраняющих тюрьму.

— Двенадцать часов. Все спокойно! Первая башня, что у вас?

— Все спокойно, — незамедлительно последовал ответ.

— Вторая башня?

— Все спокойно.

— Третья башня?

— Замечательно… э-э-э… то есть я хотел сказать… Все спокойно.

— Башня Предателей?

— Все спокойно, капитан.

— Третья башня, доложите о вашем поведении начальнику караула, когда сменитесь с дежурства.

— Да, капитан. Прошу прощения, капитан.

Двенадцать раз прозвонил колокол, во дворе древней темницы сонно пискнула какая-то птица.

— Мышееды, — шепотом пояснил Возила. — Они охраняют тюрьму лишь с копьями, а одежда у них — совсем странная — осталась с древних времен. Еще у них в этой тюрьме живут птицы, снегири. Тринадцать штук. Тоже традиция.

Из лодки достали снаряжение и сложили все на землю. Дафна приготовилась к восхождению.

— А теперь, — шепотом обратился Нюх к Огрибакету, — твоя очередь. — Он протянул землеройке сложенную рупором газету. — Я хочу, чтобы ты выл в нее, как тогда у Воющих Холмов. Я хочу, чтобы ты напугал стражу на стенах так, чтобы они и думать забыли о том, что должны охранять башни. Пусть думают, что на город напали волки. Покажи, на что способен! Завой как следует, как заправский волк.

И Огрибакет приложил ко рту импровизированную трубу и завыл. От такого ужасного воя задрожали бы даже умершие в древности короли. У них бы затряслись поджилки, а их военачальники с позором оставили бы поле боя и бежали прочь, лишь бы быть подальше от этого места. Стражники на стене замерли, они не могли сделать ни шага, они застыли на месте, боясь даже шелохнуться. Наконец один из горностаев немного пришел в себя и, набравшись смелости, перегнулся через стену и посмотрел вниз.

— Ну, что там? — шепотом спросил его приятель.

— Ничего. Темно. Но вроде все затихло…

В эту самую минуту Огрибакет издал особенно ужасную, леденящую душу руладу.

А с другого берега послышался крик Плаксы:

— Волки! Волки идут!

— Похоже на то, — с содроганием сказал один из охранников, отступая от края стены. — Если хочешь, можешь оставаться тут, а я схожу в караулку и выпью чашечку чаю для бодрости.

— Но ведь тут мы в безопасности? — дрожащим голосом спросил его приятель. — Нам ничего не угрожает, правда?

— Может, и так. А может, и нет. Но я не собираюсь стоять тут и ждать, чтобы проверить, точно ли меня не заметили эти твари. А ты хочешь остаться?

— Ни за что!

Раздались торопливые шаги. Стукнула дверь. И воцарилась тишина. Дафна поняла, что настал ее черед действовать. Она была готова. Бриония подсадила малютку, и вот она уже карабкается по стене Башни Предателей, словно муха по стенке комнаты.

— Если раньше я в ней и сомневался, — сказал Грязнуля, — то теперь все сомнения исчезли. Она просто великолепна.

Дафна добралась до верха стены и замерла. Ей пришлось подождать, пока под стеной не пройдет мышеед. Как только он ушел, она мгновенно перебралась через зубцы и прикрепила к ним веревку. Еще через несколько секунд Дафна сбросила веревку друзьям.

— Отлично, Грязнуля. Ты и Бриония остаетесь внизу, — сказал Нюх. — Огрибакет, ты умеешь лазать по стенам?

— Не так хорошо, как рыть туннели, но, держась за веревку, смогу.

В доказательство он полез первым, передними лапами перебирая по веревке, а задними — упираясь в кладку. Нюх последовал за ним. Они добрались уже до середины стены, как вдруг с башни донесся оклик:

— Эй, там! Внизу!

Нюх и Огрибакет мгновенно замерли и затаили дыхание.

— Эй ты, выдра! Да-да, в лодке. Что ты там делаешь? Что тебе понадобилось возле башни?

Из бойницы одной из башен выглядывал горностай.

— Я? — громко отозвался Возила. — Это ты со мной говоришь? Я могу плавать по этой реке где захочу. Могу показать лицензию. Если хочешь знать, я занимаюсь спасением утопающих, а они бывают в любом месте этой реки. Вода — она везде вода. А ты, случайно, не видел, тут никто не тонул?

— Нет, но сюда ты заплывать не должен. Это частная территория. Ты что, не видел надписи? Я мог бы тебя арестовать за это.

— Арестовать? — разозлился Возила. — Меня? Попробуй только спуститься, и я сам тебя еще как арестую!

— А ну, заткнись!

— Точно, — послышался другой голос, из другой бойницы высунулся другой горностай. — Еще одно слово, и я спущусь и займусь тобой! Шляются тут всякие! Как будто у нас тут дела другого нет, кроме как разбираться с разными глупыми выдрами, которые даже читать не умеют.

— Это твои-то лентяи со мной разберутся?

— Я сам разберусь с помощью собственных зубов!

— Уж эти горностаи, — недовольно ворчал Возила, забираясь в лодку. Он говорил, не понижая голоса, чтобы все слышали, как он отъезжает. — И кто только их сюда поставил. Дай им хоть немного власти, и они тут же воображают, что правят всем миром.

Громко ругаясь, он отплыл. Вскоре его голос и плеск весел затихли в отдалении. Бриония и Грязнуля по-прежнему стояли, крепко прижимаясь к стене, там, где тень была гуще и где их не могли заметить.

Нюх и Огрибакет продолжили подъем. Вскоре они добрались до самого верха, перелезли через зубцы и присели, чтобы их не было видно. Дафна, которая пряталась в тени, быстро подошла к ним.

Огрибакет достал свою отмычку, и они направились к двери, ведущей в башню. Та оказалась не заперта. По винтовой лестнице они спустились вниз и заглянули в камеру — там никого не было. Они спустились еще ниже, в этой камере тоже не оказалось пленников. Тогда они спустились еще на один этаж, и тут-то через решетку и увидели принца леммингов. Он лежал на куче грязной соломы.

— Тс-с-с. Тише.

Принц вскочил:

— Что? Что такое?

— Мы возле двери. Ваши друзья. Не шумите. Мы собираемся вызволить вас отсюда.

Огрибакет воспользовался своей отмычкой, и вскоре лемминг уже выбрался из камеры. Казалось, он слегка озадачен. Они поспешили обратно по лестнице, ведущей на стену. Там тоже стояли стражники-мышееды, но смотрели они совсем в другую сторону. Они любовались окрестными видами. Судя по всему, их никто не предупредил о волках, поэтому они наслаждались покоем. Один из стражников глубоко вздохнул.

— Что ты? — спросил его напарник.

— Да ничего, — ответил горностай. — Просто смотрю я на Истминстерский мост и город за ним, и сердце радуется — такая красота! Все в огнях, на улицах светят фонари, а в домах, наоборот — ни огонька, все спят. Честно говоря, давно я не испытывал такого чувства.

Послышался смешок его товарища:

— Ну и стражник! Смех, да и только! Тебе бы колыбельные малышам напевать и сказки рассказывать. И что ты в стражники пошел — нянька бы из тебя лучше получилась! Романтик! Неженка!

— Это я-то неженка?!

— Ты! Если бы я тебя не знал, то подумал бы, что ты стишки сочиняешь!

Воцарилось непродолжительное молчание, а потом один из стражников произнес:

— Может, пойдем пропустим по стаканчику? На ночь не повредит…

Пока два горностая доказывали друг другу, какие они мужественные, Нюх, Огрибакет, Дафна и принц Мизка выскользнули из башни и спустились по веревке со стены. Вместе с остальными они добрались до Ворот Предателей, где их терпеливо поджидал Возила в своей лодчонке. Наконец все оказались на борту, и выдра, захватив на противоположном берегу Плаксу, повез их к ближайшему причалу, откуда они могли добраться до Хлебной улицы.

38

Вернувшись в дом № 7, ласки попрощались с Огрибакетом. Он решил вернуться в Воющие Холмы.

— И я, и мой брат стали теперь совершенно другими, — заверил землеройка. — И уж будьте уверены, больше я никогда не окажусь в тюрьме. Одного такого урока мне хватит на всю жизнь.

— Ты хоть понимаешь, что шеф Врун шерсть на себе рвет с досады, он ведь понимает, что никогда не вернет эти сто гиней, — сказала Бриония.

— Но я собираюсь вернуть ему все до последнего пенни! Даже несмотря на то что он дал мне их специально, чтобы посадить в долговую тюрьму. Я уверен, что во всем виноват мэр. Но я не хочу жить, зная, что должен что-то шефу полиции. Как только я найду себе работу в Воющих Холмах, я пришлю ему деньги.

— Очень хорошо, — одобрил Нюх.

Все попрощались с землеройкой, и он ушел, выскользнув в дверь.

— А теперь, — сказал Нюх, когда все удобно устроились в мягких креслах, — может быть, вы что-нибудь нам расскажете?

Этот вопрос, разумеется, адресовался принцу Мизке.

Нюх, Бриония, Грязнуля и Плакса навострили уши.

— Должно быть, вы слышали, — начал принц с легким акцентом, — что в моей стране начинается революция. До последнего времени страной правила королевская семья, у нас была абсолютная монархия. А теперь крестьяне, нет — прошу прощения, — граждане, хотят демократии. Вы только подумайте! И я приехал на Поднебесный, чтобы попросить совета, как мне отказаться от королевского титула и, как самый обычный политик, выдвинуть свою кандидатуру на выборах.

Как вы, наверное, знаете, я прибыл сюда на корабле. Когда я сошел на берег, меня ждал экипаж вашего мэра. Когда я встретился с ним и попросил о помощи, он предложил мне свою команду — горностаев, которые превратили его из принца в политика, то есть сформировали нужное общественное мнение. Правда, взамен он захотел, чтобы я предоставил его фирмам возможность заниматься строительством домов на Статтленде, если я буду избран президентом. Я ничего ему не пообещал, а попросил перевезти меня на другой берег, чтобы поговорить с королевой. Понятно, что мне хотелось удостоиться аудиенции и поговорить с ней о моем решении, поскольку она — одна из последних монархов на наших островах.

— Понятно, — сказала Бриония и была вознаграждена за вмешательство недовольными взглядами всех остальных.

— И экипаж мэра повез меня…

— Это была его личная карета или просто наемный экипаж? — спросил Нюх.

— Экипаж, приписанный к одной из его фабрик, с изображением крокетных бит на дверцах. Честно говоря, я этой вашей игры не понимаю…

— Ничего, я живу здесь всю жизнь, но тоже ее не понимаю, — успокоила его Бриония и удостоилась новых неодобрительных взглядов.

— Я поговорил с девочкой-королевой, — продолжил принц, — но к тому времени я уже понял, что меня преследует одна графиня из моей собственной страны. Она хитра, жестока и опасна, хотя по ее виду невозможно об этом догадаться.

— Полагаю, мы это поняли, — сказал Нюх.

— Потом экипаж мэра доставил меня обратно, в его особняк. И я попросил его спрятать меня от преследований этой особы. Мы согласились, что я останусь в одной из башен замка. Там я буду в безопасности до самого отъезда на Статтленд.

— Башня замка, — пробормотал Нюх. — Это тюрьма для королевских заключенных.

— Да, я уже это понял.

— А опера? — спросила Бриония.

При этом волшебном слове в глазах у принца зажглись искры.

— Опера, — вздохнул он мечтательно. — Да, с Гравелотти в партии тенора. Я просто не мог ее пропустить, понимаете? Я бы рискнул всем на свете, лишь бы попасть на представление.

— Так вы и сделали, — сказал Грязнуля.

— Да. Я переоделся в женское платье и побывал на спектакле, послушал этот восхитительный голос. Там я увидел ее — моего смертельного врага. Повсюду были ее соглядатаи. Если бы она тоже меня увидела… Полагаю, ваш друг Возила на следующий день выловил бы меня из воды.

— И что же случилось потом? Мэр в конце концов заставил вас согласиться на то, что именно его фирмы будут строить дома на Статтленде?

— Нет. Он предпочел иметь дело с графиней. Я стал его жертвой, впрочем, он не стал меня убивать, хотя ей хотелось именно этого. Он пообещал, что будет держать меня в заключении до тех пор, пока не пройдут выборы.

— Ужасно, — вздохнула Бриония.

— Так или иначе, нам удалось освободить принца, — сказал Нюх. — И полагаю, в эту минуту наш мэр когти себе изгрыз от злости. Он, разумеется, будет все отрицать. Но мы все готовы дать показания против него, верно?

— А что будет с горностаями, которые охраняют башню?

— Все всяких сомнений, эти бедняги уже отправлены в действующую армию, сражаться с болотными крысами. Такова обычно награда мэра тем, кто верно ему служит и выполняет его приказы.

— Армия, — мечтательно пробормотал принц.

— Да, — подтвердил Нюх. — Вы же любите армию, верно? Думаю, вы не только принц, но и генерал? И как вы оцениваете свои шансы стать первым президентом Статтленда?

Лемминг стал серьезным.

— Я бы сказал, что у меня неплохие шансы. Хотя, само собой разумеется, придется бороться со Свелтланой, графиней Боггински, а она — опаснейший противник.

— Да, — задумчиво согласился Нюх. — Она весьма умна и красива, а ее глаза… — Тут он прервал себя и отвернулся, словно желая скрыть свои чувства.

— Она очень умная особа, — согласился принц. — Говорит на семнадцати языках, один из которых язык китов. А он, как говорят, самый сложный из всех существующих, так как построен на многотональной основе. А еще она весьма преуспела в устраивании беспорядков гражданской смуты. Так что противник она очень серьезный.

— А вам не грозит опасность, когда вы вернетесь на Статтленд? — спросила Бриония.

— Нет. Она не решится убивать меня в моей собственной стране. Здесь — да, но не там.

Принц Мизка, казалось, чем-то огорчен. Он глубоко задумался.

— Что случилось? — поинтересовалась Бриония. — Вы сердитесь на нашего мэра?

— Что? Нет-нет. Он, конечно, жадный и глупый, но я беспокоюсь совсем не об этом. Дело в том, что я так и не узнал, что нужно сделать, чтобы перестать быть принцем Я знаю, что жители Статтленда любят меня, но они никогда не проголосуют за меня, если я буду вести себя как принц. Отдельные члены королевской фамилии зарекомендовали себя далеко не лучшим образом. Но каким я должен стать? Как мне сделаться похожим на обычного, простого горожанина, если я всю жизнь был принцем?

— Нечего унижать простых горожан! — вскипел было Плакса, но Нюх взмахнул лапой, прерывая дальнейшие комментарии.

— Вам просто нужно перестать ощущать свое превосходство, — объяснил принцу Нюх. — Попытайтесь думать о нас как о равных себе.

— Равных? — изумился принц. Чувствовалось, что подобная мысль никогда не приходила ему в голову. — Равных? Значит, я должен думать о вас как о самом себе?

— Что-то в этом роде. Разумеется, у всех разные характеры и все мы отличаемся друг от друга, но все мы можем требовать, чтобы с нами обращались одинаково, как с равными. Нужно уважать друг друга. И не нужно требовать, чтобы перед вами преклоняли колено или кланялись, чтобы подчеркнуть ваше высокое положение. Не надо думать, что вам положены какие-то привилегии, какие-то особые права, данные вам по праву рождения.

Если вы будете чувствовать себя нормально рядом с обычными горожанами и не станете ожидать, что они будут воздавать вам почести, значит, вы научились вести себя не как принц. Но если вам требуется, чтобы перед вами преклонялись лишь потому, что вы родились во дворце, вы никогда не избавитесь от титула.

Принц казался потрясенным.

— Это, наверное, не так-то просто. Всю жизнь мне говорили, что я лучше других, потому что я принц, и я этому верил не раздумывая. А теперь я должен перестать в это верить? — Он запнулся, а потом добавил: — А как мэр Недоум? Мне показалось, что он ведет себя несколько иначе.

— А, — произнес Нюх. — Наш мэр. Я думаю, мэр — очень хороший актер.

— Вы хотите сказать, что он притворяется?

— Давайте скажем так: в нем сохранилось слишком много от принца, чтобы он мог от этого избавиться.

Принц Мизка встал:

— Я не хочу быть фальшивым президентом своих леммингов. Им нужен кто-то, кто говорит им правду, а не как мэр притворяется и только изображает равенство. Спасибо за совет, Остронюх Серебряк. Вы, по-моему, тоже когда-то были лордом? И вам было легко стать обычным гражданином?

— Но мои предки были крестьянами.

— Если вдуматься, — сказал принц, — то у всех предки были крестьянами.

— Вы думаете именно так, как и нужно!

— Но теперь, — вмешалась Бриония, — вас нужно отправить на Статтленд. Я уже справилась в порту. Самый быстроходный корабль отправляется через три дня. Хотите, чтобы я заказала билет?

— Благодарю вас, но, как простому горожанину, наверное, мне нужно заняться этим самому?

— Но опасность еще не миновала, — сказал Грязнуля. — И вам не стоит разгуливать по улицам. Свелтлана вполне могла оставить здесь кого-нибудь из своих прихвостней. Но знаете что? Давайте отправимся на праздник, который сегодня устраивает мэр. Мне ужасно хочется взглянуть на физиономию Недоума, когда он увидит вас. Наверное, с ним удар случится. Что скажешь, Нюх?

— Думаю, это неплохая идея, Грязнуля. Мэр получит хорошую встряску. Мы все туда пойдем, лорд Мудрый достанет нам приглашения. Все важные горожане Туманного соберутся на праздник…

— Важные, но равные, — сказал мрачно принц Мизка.

— Верно, — согласился Нюх, посасывая трубку. — А вы объявите, что прибыли к мэру, с тем чтобы спросить его, как отказаться от титула и всего с ним связанного. Да, задайте ему такой вопрос. Мне просто интересно, что же он вам ответит.

— А вы правда любите оперу? — спросил Грязнуля немного недоверчиво.

— Да.

— Лично я предпочитаю мюзик-холл.

— Я люблю мюзик-холл, и балет, и оперу, и оперетту. Я обожаю театр. Когда я стану мэром, я построю большой театр и сам сыграю Гамлета. Думаю, у меня получится, раз уж я когда-то был принцем.

— Когда-то? — переспросил Грязнуля.

— Да. Больше я не принц. Ну, может быть, только для сцены, где я буду изображать принца Гамлета. Но тогда уже никто не вспомнит, что я был принцем на самом деле.

А в углу комнаты Бриония тихонько спросила Нюха.

— Ты и в самом деле считаешь, что она очень красивая? Свелтлана?

Нюх пристально на нее посмотрел:

— Д-да. В определенном смысле.

— В каком смысле?

— Ну… — Нюх ухватился за свою трубку как за спасательный круг, и принялся яростно ее сосать, — в классическом смысле, — вымолвил он наконец. — На самом деле это немного не тот типаж, которым я готов восхищаться. Я бы предпочел простую и искреннюю даму. Мне нравится, когда солнце открыто светит на ее мех, когда на него падают капельки дождя. Но все-таки в мрачной тайне тоже есть своя привлекательность…

— Спасибо, можешь не продолжать, — сказала Бриония.

39

На этом приеме Сибил отказалась от использования автоматических официантов и слуг. По ее приказу их отнесли и сложили в чулан. Если бы они могли говорить, то, вероятно, заявили бы, что им не особо нравится лежать в чулане, как игрушечные солдатики в коробке. К тому же соперничество пружинных и паровых механизмов буквально вросло во все их части, пружины и шестеренки. Поэтому в чулане слышалось недовольное гудение и шипение паровых механизмов и возмущенное потрескивание и пощелкивание механизмов заводных. Если бы все эти механические слуги и официанты обладали даром речи, между ними мог бы завязаться приблизительно такой разговор.

Пружинная официантка:

— Убери прочь свои завитые в штопор усы от моего нежного механизма, чугунный болван!

Паровой официант:

— Не раньше чем ты перестанешь совать свой длинный нос в мой паровой котел, безмозглая курица.

Как видно, ни паровые, ни пружинные механизмы не отличались вежливостью, но так получалось лишь потому, что их создатели так же не стеснялись в выражениях, когда ругали друг друга.

Обслуживать гостей Сибил пригласила ласок. А гости начали прибывать сразу после полудня. На случай дождя в саду натянули тент, чтобы можно было усесться, как в беседке. Но поскольку погода стояла ясная и солнце светило изо всех сил, то столы накрыли прямо в саду на лужайках. Гости прогуливались по аккуратным дорожкам между клумбами, на которых росли ароматные нарциссы и тюльпаны, и любовались садом. Столы буквально ломились от всевозможных яств. Холодные закуски могли бы составить честь и королевскому столу: холодное мясо, ветчина, паштеты, икра, салаты и множество других не менее вкусных блюд. Из напитков были, разумеется, медовая роса, всякие травяные настойки и шампонад.

Мэр выглядел великолепно! На нем был прекрасно сшитый костюм, но самым лучшим в костюме являлся жилет, вышитый собственными лапами Сибил. Она шелком изобразила на нем цветы. Из-под жилета виднелся белоснежный мех Недоума, свидетельствовавший о королевском происхождении мэра. Толстопуз развлекал гостей, которые пришли первыми. Впрочем, развлекал он их, ни на минуту не забывая о собственной выгоде, — с теми, кто был ему полезен, он приветливо здоровался и заводил разговор о погоде и о прочих пустяках, тем же, кто не мог ничем ему услужить, он коротко кивал и уходил прочь.

Он то и дело доставал из жилетного кармана золотые часы на длинной цепочке и смотрел на них.

К двум часам почти все гости были в сборе.

При входе в сад столкнулись два изобретателя — Джо Уль и Эдди Сон.

— Посмотри-ка, — ласково предложил один.

— Нет, лучше ты взгляни, — похвастался другой.

Сон надел заводные туфли, а Уль — паровые брюки.

Врун нахваливал печенье, усиленно предлагая Сибил попробовать. Он восторгался лакомством, ошибочно полагая, что его испекла сама Сибил.

Лорд Мудрый, в чьем правом глазу красовался неизменный монокль, с некоторым неодобрением смотрел на праздник.

— Да, мэр. Но нельзя это даже и сравнивать со старыми добрыми временами. Где же туша мыши, которую целиком жарили на вертеле? Где танцоры-куницы, исполняющие танец с колокольчиками? Где поэты, певцы, менестрели, шуты и жонглеры? Куда они все подевались и что случилось с традиционными булочками, мясными салатами и пирожками? И где ручные зимородки, которые приносили в клювах из пруда добытую ими рыбу, которую молодые слуги сразу же запекали на углях? Где декоративные птицы, которые украшали сад? Все исчезло. Ничего не осталось.

Мэр, который подозревал, что над ним просто-напросто смеются, постарался не обращать внимания на лорда-горностая, чтобы случайно не ответить грубостью на его насмешки.

— Я не могу себе позволить такую роскошь, — фальшиво усмехнулся он. — Такой праздник — настоящее расточительство. Попробовали бы вы устраивать его каждый год сами, лорд Мудрый.

— Полагаю, я бы мог, — со вздохом признался лорд. — Но это так скучно.

Мэр, который не хотел показаться падким до зрелищ простаком, делано усмехнулся:

— Ну конечно. Но вы же знаете, что все устраивала Сибил. Она так любит развлечения. Да, Сиб общение необходимо как воздух, она жить не может без всей этой суеты.

— И чем же вы собираетесь развлекать гостей?

— А, — ответил мэр с энтузиазмом, — на улицах сейчас собирают ласок. Думаю, их наберется несколько дюжин, а мы выйдем и будем швырять в толпу фартинги.

— И что же здесь такого увлекательного?

— Ну, — отозвался Недоум, — они же будут драться, чтобы им досталась монетка. Забавно смотреть, как они отпихивают друг друга, царапаются и кусаются. Они готовы на куски друг друга разорвать, лишь бы получить монетку. Смех, да и только! Ха-ха-ха!

С этими словами мэр отправился к другим гостям. И как раз вовремя. Лорд Мудрый, который вообще-то славился спокойствием и невозмутимостью, разозлился настолько, что был готов ударить своей тростью мэра по мягкому месту и спросить, а не развлекают ли его и такие ощущения.

Но мэр направился к оркестру. Он, как и большинство горностаев, предпочитал музыку куниц. В их песнях обычно прославлялись великие сражения прошлого, в мелодиях слышались гром и крики — словом, было что послушать. Но Сибил решительно заявила, что не желает слушать военную музыку на своем празднике, а хочет, чтобы музыканты играли что-нибудь лиричное, напевы, в которых будут слышаться шелест волн и шум ветра в горах.

И всякий раз, когда мэр уставал от лирики и приближался к оркестру, музыканты немедленно начинали наигрывать что-нибудь бравурное, поднимая Недоуму настроение. Вот и сейчас, завидев мэра, они принялись играть веселый марш. Но мэр с неудовольствием заметил, что оркестром дирижирует ласка! Более того, вместо дирижерской палочки у него в лапе была веточка лавра из любимых и тщательно оберегаемых кустов самого мэра. Увидев такое безобразие, Недоум направился к нарушителю, невольно чеканя шаг под ритмичную музыку.

— И что, по-твоему, ты тут делаешь? — рявкнул он.

— Я? — ничуть не смутился нарушитель. — Привношу веселую нотку в эту скучную вечеринку, вот что я делаю.

Неважно, насколько сам мэр был согласен с подобным развлечением, он не собирался терпеть на своем празднике какую-то ласку.

— А ну-ка убирайся отсюда, пока я не вызвал полицию!

— Но вы не можете так поступить, — шепотом сообщил ласка.

Что-то в тоне ласки заставило мэра почувствовать себя неуверенно. Его желание навести порядок испарилось, мэр нахмурился, а ласка импровизированной дирижерской палочкой указал на ворота, через которые как раз проходил Остронюх Серебряк — неизменный противник мэра. Вместе с ненавистным лаской в сад входили и другие сомнительные личности.

При этом зрелище мэр просветлел — его противник сам шел к нему в лапы! Сейчас все будет кончено!

— Врун! — взревел мэр.

— Да? — Шеф полиции тут же подошел и с интересом уставился на Недоума.

— Я что, все должен делать сам? Вот он — Серебряк! Пойди и арестуй его! Прямо сейчас! Немедленно!

— Но вы не можете этого сделать, мэр, — снова пропел невыносимый ласка, — размахивая палочкой. — Кто угодно, но только не вы.

— Да заткнись ты, наконец! — завопил мэр. — Врун! Что ты тут глазами хлопаешь? Чего ты ждешь? Кончай зевать — арестуй Остронюха Серебряка за убийство принца Статтленда!

— Не могу, мэр, — кашлянул Врун в кулак.

— Это еще почему? — Спокойствие Вруна еще больше взбесило Недоума. — Что же тебе мешает? Собственная глупость?

— Если вы посмотрите внимательней, то заметите, что принц Статтленда стоит как раз рядом с Серебряком.

Мэр снова повернулся.

— Что? — ахнул он. Принц Мизка действительно был там. — Р-р-р-р-р-р! — в ярости прорычал мэр.

— Позвольте мне представить принца острова Статтленд Мизку. Принц, это мэр Недоум Мэр, это принц Мизка.

— Это ненадолго, — радостно сообщил принц, осматривая мэра с головы до пят. — Скоро я стану президентом Статтленда. Но так или иначе, я уже встречался с мэром. Он приказал отправить меня в Башню Предателей. Ведь именно вы отдали такой приказ, мэр, да?

Мэр подавился пирожным и судорожно замахал лапой Вруну, призывая его на помощь.

В эту минуту прозвучали фанфары и в ворота вошла маленькая девочка. Вообще-то, если быть точным, она прискакала на скакалке. За девочкой следовала небольшая свита. Ребенок сложил скакалку и огляделся.

— Праздник! — воскликнула девочка. — Я очень люблю праздники!

— Эй, девочка! — завопил мэр, радуясь, что может выместить свое раздражение хоть на ком-то. — Ты не имеешь права приходить сюда. Это праздник только для животных. Иди обратно, в свою часть города. Возвращайся домой. Тебе нельзя тут бродить.

Девочка поморщилась.

— А мой дядя сказал, что можно, — решительно ответила она. — Он сказал, что теперь я достаточно взрослая.

— Меня не волнует, что тебе наговорил твой дурацкий дядя, но на мой праздник ты не придешь!

— Хм! — кашлянул Нюх.

— Что еще? — вскричал мэр, оборачиваясь к ласке.

— Полагаю, что это королева, мэр.

Мэр Недоум растерянно заморгал.

— Ерунда, — наконец сказал он, хотя голос у него дрогнул.

— Боюсь, это именно так.

— Королева — взрослая женщина!

— Боюсь, та — лишь автомат. Пружинный или паровой — неважно. А сейчас перед вами — настоящая королева. Думаю, ей шесть лет.

— Шесть и три четверти, — уточнила маленькая королева. — Привет, ласки. Рада с вами повидаться. Тут есть кремовые пирожные? Я их обожаю! А, и ты тут, принц-лемминг. Ты не видел здесь кремовые пирожные? И я бы с удовольствием выпила лимонада. И съела бы желе. Горностай, иди принеси мне все это, — потребовала она от мэра.

— Пожалуйста, — напомнила ей одна из нянек.

— Пожалуйста. И клубники.

Мэр снова закашлялся, а потом отправился искать еду для королевы. Подошла принцесса Сибил, и они тотчас принялись разговаривать с маленькой королевой, причем все одновременно, что, впрочем, совершенно не мешало им понимать друг друга. Ошеломленные гости стояли и смотрели на особ королевской крови. Наконец появился мэр в сопровождении двух слуг-ласок, которые тащили целый поднос со сластями для королевы.

Пока все смотрели, как ест королева — гости удивлялись, как огромные ягоды клубники исчезают во рту девочки, — в саду появилась Свелтлана. До этого она пряталась в зарослях кустов, теперь выпрыгнула из них, выхватила из складок алого плаща брошь-кинжал и метнула ее, целясь в грудь принца Мизки.

— Осторожнее! — крикнул Грязнуля, который первым заметил движение.

Нюх среагировал быстрее всех, он сорвал с головы шляпу и швырнул наперерез оружию. Кинжал прорвал ткань и, уклонившись от назначенной траектории, отлетел в сторону, где воткнулся в один из шестов, поддерживающих тент. Он глубоко вонзился в дерево рядом с головой мэра, который уставился на смертоносное оружие и несколько раз громко сглотнул, пытаясь прийти в себя.

Врун выскочил вперед и схватил Свелтлану.

— Убийца! — крикнул он. — В тюрьму ее!

Она усмехнулась и взмахнула листком бумаги.

— Дипломатическая неприкосновенность! — сказала она. — Вы не имеете права меня арестовать.

Однако мэр, который сам лишь чудом не стал ее жертвой, уже успел изменить свое мнение о ее безобидности.

— Проводите ее в порт и посадите на корабль, — приказал он слабым голосом. — Мы не можем отправить ее в тюрьму, но можем депортировать. Так что считайте, что мы вас изгнали, — объявил он.

Свелтлана гордо вскинула голову и прошествовала к воротам в сопровождении полицейских. Проходя мимо принца, она прошипела:

— Советую тебе оставаться на Поднебесном, принц Мизка.

— Из того, что мне рассказали, — ответил он, — я понял, что мне безопаснее быть как раз на Статтленде. Разве вы не собираетесь напасть на эту страну, как только станете президентом? Полагаю, мы увидимся на выборах, графиня. Лемминги узнают о ваших делах и будут стыдиться вас.

Она сверкнула глазами и, поджав губы, вышла из сада.

— Ну, — произнес мэр, придя наконец в себя, — думаю, что сегодня мы видели ее в последний раз!

— Возможно, — сказал Нюх, задумчиво глядя ей вслед, — но не уверен.

— Давайте надеяться, что оставшаяся часть дня пройдет спокойно, — сказала Сибил. — Все-таки у нас в гостях королева.

В эту минуту через ворота в сад вбежал перепуганный полицейский.

— Крысы! — закричал он в панике. — Сюда идут крысы!

Следом за ним ворвался еще один горностай-полицейский:

— Они уже рядом!

Гости пронзительно закричали, сам мэр упал на четвереньки и вцепился лапами в ногу королевы, которая тотчас огрела его скакалкой. В ворота хлынули крысы, одетые в старинные камзолы, высокие сапоги и широкополые шляпы, украшенные перьями. На поясах у них виднелись рапиры. Вся эта толпа ринулась в сад, бросилась к столам и спряталась под скатерти.

В саду началось светопреставление. Горностаи-мамаши визжали, их малыши прятались в юбках, мешая матерям бежать. Нюх призывал всех к спокойствию. Мэр Недоум в панике визжал, ласки-слуги выронили подносы с едой, и принцесса Сибил тотчас сказала, что высчитает все с их зарплаты. Грязнуля принялся остервенело лаять, Бриония швырнула в него стакан воды, Плакса истерично захохотал. Врун вспрыгнул на стол и угодил в желе. Королева прыгала и кричала:

— Какой замечательный праздник!

А оркестр продолжал, играть развеселую музыку.

Наконец в сад быстрым шагом вошел крыс в великолепном костюме — чулках, камзоле, кружевах, дублете и в прекрасной шляпе. Он остановился, огляделся, снял шляпу и, отвесив изысканный поклон в манере придворных позапрошлого века, крикнул;

— Ложитесь!

А потом сам бросился ничком на газон.

Предупреждение прозвучало как нельзя более кстати. Через секунду раздался взрыв. Казалось, весь город содрогнулся до основания. Бомба — а что это была она, никто не сомневался — все-таки взорвалась. И взорвалась она под городом — в канализационных трубах. Следом за взрывом послышался скрип, скрежет и перезвон колоколов, словно они все посходили с ума и решили играть разом все мелодии. Над садом пролетела огромная пружина, потом стрелка часов, похожая на гигантский меч, вонзилась в землю прямо перед носом у какой-то толстой дамы-горностая. Переворачиваясь в воздухе, промчалась цифра шесть, которая угодила в расставленный на газоне тент и пробила в нем здоровенную дыру.

А потом в той части города, что была расположена ближе к реке, поднялось огромное облако пыли.

— Что это? — прохрипел мэр Недоум, потрясенный до глубины души. — Что случилось?

40

— Полагаю, две вещи, — отозвался Остронюх Серебряк, к удовольствию всех присутствующих, он был способен дать необходимые объяснения. — Во-первых, полагаю, что бомба Баламута все-таки взорвалась в канализации. Я прав, Тоддлебек?

— Хм-м, частично, — ответил предводитель крыс, принимая вертикальное положение и отряхиваясь. — Поэтому нам и пришлось оставить наши дома и спасаться бегством. Бомбу нашли всего десять минут назад, и времени хватило лишь на то, чтобы эвакуироваться.

Нюх кивнул.

— А во-вторых, бомба была подложена под Звенящим Роджером, и от взрыва башня рухнула. Так что теперь мы потеряли чувство времени, друзья. Часовой башни больше нет.

Мэр схватился за голову.

— Нет! Только не Звенящий Роджер! — простонал он. — Я же использовал его для того, чтобы экзаменовать верхолазов!

— Ничего, мэр, — прошептал ему на ухо Джо Уль, — я построю паровые часы.

Тоддлебек выступил вперед, приблизившись к мэру, и горностай тотчас отшатнулся — крыс он боялся.

А крыс между тем, положив лапу на рапиру, висящую на поясе, продолжал:

— И это еще не все. Самое худшее, что ваша большая машина взорвалась и разлетелась на кусочки.

Мэр вытаращил глаза:

— Большая машина?

— Которую строили в канализации. Этот Баламут заложил бомбу как раз внутрь этой машины. Разумеется, я не могу претендовать на знание техники, поскольку прогресс не стоит на месте, а мы, канализационные крысы, не настолько искушены в знании механизмов, но вряд ли машина, которая разлетелась на миллионы кусочков, сможет работать.

— А-а! — завопил мэр, падая на землю.

— Паровая бомба? — воскликнул Эдди Сон. — Вы хотите сказать, что анархист заложил бомбу в паровую машину?

— Нет, — мрачно отозвался Тоддлебек. — Он использовал оба механизма. Этот Баламут, конечно, плохой ласка, но, надо отдать ему должное, справедливый.

— Но почему ты сказал, что я прав лишь отчасти? — спросил в недоумении Нюх.

— Видите ли, — вежливо отозвался Тоддлебек, — там не одна бомба. Первая действительно была заложена в отопительную машину, а вторая — гораздо мощнее — заведена на другое время и пороха в ней достаточно, чтобы взорвать весь город. Думаю, что если взорвется она, то от города останутся лишь головешки.

— И где эта бомба с часовым механизмом? — спросил Нюх.

— Если засунуть голову в ближайший люк, то будет слышно, как она тикает.

Нюх выбежал на улицу, следом за ним неслись Бриония, Грязнуля и Плакса. На бегу он сорвал с себя фрак, в котором явился на праздник. Вот ласка прыгнул в ближайший люк и на мгновение замер, чтобы глаза привыкли к темноте, а потом опустился на все четыре лапы и бросился бежать по канализационной трубе. Иногда он останавливался, чтобы определить, откуда доносится тиканье часового механизма, а потом снова бежал вперед. А тиканье бомбы было все громче.

Наконец, он свернул за угол и обнаружил другого ласку, который бежал ему навстречу.

Это был Баламут.

— Тебе не удастся ее обезвредить, кузен! — в восторге завопил он. — Взрыв ровно через минуту!

С этими словами ласка-анархист вскарабкался по скобам, ведущим к люку, и оказался на улице. Нюх понял, что его кузен устроил себе безопасное убежище где-то неподалеку.

Серебряк решительно побежал вперед — времени на преследование кузена не осталось. И вот на противоположной стороне туннеля он увидел будильник с большими цифрами на белом циферблате. Наверху виднелся медный звонок. Бомба с часовым механизмом. Во все стороны от нее тянулись проводки разных размеров и цветов. Осталось всего тридцать секунд! Времени переплывать через канализационный канал не было. Единственный способ оказаться на противоположном берегу — перебежать по потолку. Нюх разбежался и прыгнул на стену.

К счастью, стены и потолок туннеля покрывали мох и лишайники, так что ласка мог цепляться когтями не только за кирпичную кладку, но и за эти ненадежные опоры. Только скорость могла его спасти, потому что, если бы Нюх хоть на мгновение остановился, собственный вес потянул бы его вниз, ласка упал бы в канализационный канал и грязный поток унес бы его прочь. И Нюх бежал, цепляясь за малейшие выбоины и трещины в кирпичах. Вот наконец он на противоположной стороне.

Осталось две секунды!

Нюх упал на спину, он совершенно выбился из сил. Он не мог даже лапой пошевелить. Единственное, что он мог сделать, — это пошевелить хвостом, и это был единственный шанс спасти город.

И Нюх засунул кончик своего многострадального хвоста в смертоносный механизм. Тот самый хвост, который прежде угодил под колесо экипажа, когда ласка спасал чистильщика сапог. И кончик хвоста попал между колесиками и шестеренками механизма. Одно из колесиков зацепилось зубцом за мех и кусочек кожи, щелкнуло и зажужжало.

Осталась одна секунда!

Стрелки часов замерли. Нюх остался на месте, он так устал, что не хотел двигаться, да и не мог — ведь если бы он шевельнулся, механизм бомбы мог сработать. Послышались шаги, и в коридоре показались ласки. Голос Плаксы звал Нюха.

— Сюда! — крикнул в ответ Нюх. — Скорее помогите!

Грязнуля и Плакса быстро перебрались к нему и хотели было извлечь его хвост из часового механизма, но Бриония крикнула:

— Нет! Не смейте ничего трогать!

Потом она осторожно принялась отключать один проводок за другим, пока наконец страшная бомба не оказалась обезврежена. Теперь она уже не взорвется. Город не пострадает.

— Отличная работа, Нюх, — пробормотала ему на ухо Бриония. — Ты настоящий герой.

Он кивнул и осторожно дотронулся до кончика хвоста.

Тик-так-тик-так-тик-так-тик-так.

При этом звуке не один Плакса схватился за сердце, но оказалось, что это всего-навсего звук будильника, который как ни в чем не бывало продолжал отсчитывать время. Но теперь он не имел никакого отношения к бомбе.

Когда они вернулись в сад на праздник, королева настояла на том, чтобы угостить отважных ласок пирожными с кремом, которые она считала наивысшей из наград. Вообще-то возле нее лежала небольшая гора таких пирожных, и девочка, казалось, была очень рада этому обстоятельству.

— Подумать только, — сказала она. — В первый раз в жизни я попала на праздник — и сразу столько всего случилось: бомбы и пирожные с кремом, ласки и крысы, все бегают и кричат. А уж как визжал мэр, мне понравилось больше всего. Никогда еще я так не веселилась. Я буду приходить к вам на праздник каждый год.

— О боже! — ахнул кто-то. Это был голос Сибил, которая предпочитала быть в центре внимания на собственных праздниках.

Ласки, крысы и горностаи благодарили Нюха и его друзей за спасение. Мэра оттеснили в сторону, все старались на него не смотреть. Врун попытался подбодрить своего патрона, но получил в ответ лишь злобный взгляд, поэтому шеф полиции поспешил ретироваться и разделить порцию желе с очаровательной Сибил.

Изобретатели уединились в уголке и горячо спорили, какая бомба — пружинная или паровая — взорвалась бы лучше, если бы ей позволили сработать. Нюх и его друзья покинули вечеринку одними из самых первых. Они очень устали, да и слышать жалобы мэра было выше их сил, хотя, разумеется, крушение его планов было достойно сочувствия.

По дороге домой, на Хлебную улицу, они говорили о самых обыденных вещах.

Правда, то и дело они начинали смеяться, и сразу же оглядывались — не слышит ли кто, каким неподобающим образом ведут себя герои.

41

Нюх и три его друга сидели в гостиной дома № 7 по Хлебной улице и улыбались. Нет, разумеется, ласки не рассуждали о том, какие они, дескать, молодцы, но каждый из них чувствовал, что мир не так уж плох и порой в нем случаются удивительные события.

Разумеется, существует и плохое — преступления, бедность, несправедливость и множество других, не менее отвратительных вещей, которых достаточно, чтобы заполнить дюжину газет. Но ведь есть и хорошее, о чем никогда нельзя забывать.

— Хороший сегодня вечер, — сказала Бриония, глядя в окно, за которым на этот раз не было тумана. — Каждую звездочку можно разглядеть.

Остальные одобрительно заворчали.

Прошло уже восемь недель с той памятной вечеринки в саду у мэра, на которой присутствовали канализационные крысы и сама королева. Уже начались работы по восстановлению Звенящего Роджера. Как ни странно, подряд на его восстановление получила строительная фирма, принадлежащая мэру. Странно, потому что из этого проекта нельзя было извлечь особой выгоды. Кстати, строительство отопительной системы под городом не возобновлялось, что и неудивительно.

Баламут исчез, но Нюх был абсолютно уверен, что пройдет немного времени и его неугомонный кузен снова появится и начнет низвергать существующие порядки.

— Может, когда-нибудь нам удастся выслать Баламута куда-нибудь на звезды. Или отправить на луну, — мечтательно сказал Нюх. — Просто для того, чтобы наш мир немного отдохнул от него.

Плакса, который как раз читал газету, вдруг присвистнул.

— Что там? — спросил Грязнуля. — Ты правильно разгадал кроссворд и выиграл первый приз?

— Нет, тут сказано, что первым президентом Статтленда избран гражданин Мизка, а его противница Свелтлана совсем немного отстала от него.

— Значит, наш друг победил, — сказал Нюх. — Но если Свелтлана отстала совсем немного… Мда. Она еще будет бороться. — На мгновение его глаза затуманились.

— Красавица и чудовище в одном лице, — пробормотала Бриония.

Нюх посмотрел на нее и поспешил сменить тему.

— Один из капитанов-куниц, с которым я встретился в небольшом магазинчике, рассказал, что на острове Статтленд живут вампиры. Вы знаете, что они произошли именно оттуда? Там как раз подходящие для них условия: густые темные леса, мрачные соборы, старые замки. От таких рассказов шерсть встает дыбом… Говорят, что этих вампиров специально воспитывают…

— Как это? — поинтересовалась Бриония.

Плакса слушал рассказ с округлившимися от ужаса глазами, шерсть у него, и правда, стояла дыбом Грязнуля же, казалось, не обращал на разговор никакого внимания. Он намеревался зашить прореху в своей куртке, а поскольку уже стемнело, то вдеть нитку в иголку было не так-то просто.

— Темными зимними ночами крестьяне-лемминги рассказывают друг другу о вампирах. Все началось с одного лемминга, который умел превращаться в летучую мышь. Его звали Влад-Колун.

— Как-как? — прохрипел Плакса. — Он что, любил колоть дрова?

— Нет. Просто он обычно насаживал свои жертвы на кол и сцеживал с них кровь, чтобы пить. Вообще-то вампиры предпочитают сосать кровь прямо из вены или из артерии. Ночью они влетают в раскрытое окно, впиваются в жертву и сосут кровь.

Плакса вздрогнул и прижал лапы к горлу, словно пытаясь защитить его от нападения вампира.

— А-а! — завопил вдруг Грязнуля дурным голосом. — Кровь!

— Что? — заверещал Плакса, в панике подпрыгивая на месте.

— Палец уколол, — уже спокойнее объяснил Грязнуля, показывая иглу.

В эту минуту что-то ударило в оконную раму и, разбив стекло, влетело в комнату. Раздался звон стекла, жужжание, и непонятный предмет залетел под кресло, на котором сидел Плакса.

— А-а! — завопил ласка и поджал лапы. — Вампир!

На секунду воцарилось молчание, а потом все дружно расхохотались.

— Это механический мяч для игры в крокет, — объяснил Нюх, показывая лапой на предмет, лежащий под креслом. Держу пари, тут постарался лорд Мудрый.

Плакса, который уже пришел в себя, тоже улыбнулся и постарался обратить все в шутку.

— Я так и подумал, — сказал он. — Я просто притворился, чтобы вас рассмешить.

— С другой стороны, — помрачнел Нюх, — может, это — одна из бомб Баламута?

Для Плаксы это предположение оказалось последней каплей. Его чувство юмора не могло выдержать такого удара. Он выскочил за дверь, не успел никто и слова сказать.

Через несколько секунд Грязнуля вздохнул, встал и запихнул жужжащий мяч в миску с водой. Потом закрыл дверь и спокойно уселся на место, снова взяв в лапы иголку.

— Ох уж этот Плакса такой шутник. А как притворяется! Невозможно не поверить, будто он не всерьез испугался, верно?

Примечания

1

Англ. bishop имеет два значения: епископ и слон (шахм.).

Content

Гарри Килворт
Ночные бродяги

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

Примечания