Александр Щелоков

Афганский транзит

1988 г. Август. Москва

Высокий мужчина в синей куртке из блестящей синтетической ткани, в черном берете, сдвинутом на правый висок, вышел со станции метро «Полянка». Моросил нудный дождь. В свете вечерних фонарей стеклянно блестел асфальт. Мужчина поежился, поудобнее подхватил серебристый атташе-кейс, сунул левую руку в карман куртки и двинулся направо в сторону Казачьего переулка.

Он не спеша прошел мимо погашенных окон книжного магазина «Молодая гвардия», миновал тускло подсвеченные витрины универмага «Болгарские товары». Не доходя до польской «Ванды», свернул в Хвостов переулок.

На углу Малой Полянки в свете фонаря он заметил молодую женщину. Ее мужскую широкополую шляпу, волну волос, упавших на лиловую ткань плаща, брюки-джинсы, туфли на каблуке, черную сумку через плечо, свернутый зонтик в правой руке – все это по привычке он ухватил взглядом сразу, хотя в тот момент женщины его нисколько не интересовали. Зато он привлек внимание.

Женщина улыбнулась ему:

– Молодой человек, будьте добры… Проводите меня. Пожалуйста. Дом совсем рядом. Одна я боюсь.

В ее голосе звучали надежда и благодарность.

– Простите, – сказал он, подчеркивая интонацией нежелание искать приключения. – Я спешу.

Женщина снова улыбнулась.

– С первого взгляда вы показались мне джентльменом. Что ж, не всякий, кто носит брюки, оказывается смелым…

Последнее она сказала скорее всего для себя самой.

Он задержал шаг.

Сколько раз задетое обидным намеком самолюбие мужчин бросало их навстречу опасностям. Скольких сгубила опрометчивая решимость доказать свою храбрость – не перечесть.

– Ладно, идем! Только быстрее.

– Спасибо. Вы все же рыцарь!

Она взяла его за правую руку выше локтя, не дав возможности перехватить чемоданчик. И сразу прильнула к нему – теплая, доверчивая. Они свернули на Малую Полянку.

– Здесь совсем-совсем рядом, – пропела она. – Только у нас всегда темно. Я боюсь.

– Шалят хулиганы? – спросил он с интересом.

– Нет, что вы, – ответила она, успокаивая его. – Просто я трусиха.

– Что там за дом? – спросил он, кивнув в сторону кирпичной громады, темневшей впереди справа.

– Какой-то научный институт, – бросила она небрежно. – Даже не знаю…

Зато знал он. Это было здание французского посольства, тыльной стороной выходившее на Малую Полянку. Мужчина был стреляный воробей и оттого насторожился сразу.

Левой рукой, которую все время держал в кармане, он нащупал движок замка «молнии», осторожно подтолкнул его и расстегнул застежку, вшитую в карман изнутри. Пропустил руку под куртку, положил ладонь на рубчатую рукоятку пистолета, заткнутого за пояс. Стараясь не щелкнуть, сдвинул полозок предохранителя, толкнув его пальцем вперед. Так же тихо большим пальцем взвел курок.

– Теперь налево, – сказала женщина и прижалась к нему еще плотнее. Он шевельнул плечом и понял – стряхнуть ее ей руки будет не так-то просто. Она держала локоть цепко, как клещ. Но он ничем не выдал настороженности. Лишь просунул руку в раскрытый карман поглубже, чтобы в нужный момент стволом отодвинуть полу куртки.

– Здесь? – спросил мужчина, поравнявшись с явно нежилым домом.

– Здесь, – почему-то понизив голос, шепнула она.

Сворачивая налево, он автоматически отметил девятку – номер дома, у которого они оказались, и скользнул глазами по вывеске «Диспансер».

Темный проход, сжатый с обеих сторон железными сарайчиками и двумя вековыми деревьями, вел в узкую щель. Впереди просвечивал сетчатый забор, за которым темнело кирпичное здание без огней.

Они сделали несколько шагов, когда он заметил, что проход поворачивает направо. И тут из мрака навстречу шагнули двое – плечистые парни в кожаных куртках. Женщина еще сильнее вцепилась в плечо, мешая его движениям. Он выдвинул пистолет из-под полы, громко кашлянул и нажал на спуск. Во мраке полыхнуло бледное оранжевое пламя. Задавленный глушителем, выстрел слился со звуком кашля.

Парень, взмахнувший рукой, в которой сжимал что-то тяжелое, переломился в поясе и стал медленно падать вниз лицом.

Мужчина рванулся вправо, весом своих восьмидесяти килограммов припечатал спутницу к стене пристройки. Она охнула и, не устояв на ногах, осела. Он шагнул навстречу второму парню. Тот, сжимая в руках нечто, напоминавшее дубинку, застыл на миг, скованный смертельным испугом. Еще один кашляющий звук. Снова оранжевое зарево. Схватившись руками за живот, парень начал валиться на мужчину. Тот успел оттолкнуть тело плечом, и оно тяжело рухнуло на мокрый асфальт.

– Встань, – сказал мужчина негромко, обращаясь к женщине.

Потрясенная происшедшим, она все еще безвольно сидела у стены там, куда упала после толчка.

– Я же тебе, дуре, говорил: мне некогда…

В его голосе звучало сожаление.

– Что ж ты, шалава, наделала с дружками?

Он помог ей встать, подхватив за руку. Глаза их уже привыкли к мраку, и они видели два темных тела, лежавших рядом.

– Не убивайте, – задыхаясь от ужаса, простонала она. – Не надо.

– Тихо, сука! – зашипел он яростно и твердыми, пальцами сжал ей предплечье. – Не дрожи! И не вздумай кричать. Ну! Если жить хочешь.

– Не буду, – пообещала она еле слышно.

Он отпустил ее, и она вдруг непослушными пальцами начала расстегиваться. Он не понял, что она делает, пока не увидел белые груди и темневшие на них соски.

– Хотите? – зашептала она горячечно. – Я с вами. Куда скажете!

– Застегнись! Ты что, совсем сдурела? Убью!

Она всхлипнула и начала застегиваться. В узкой щели между зданием и забором все оставалось глухим и темным.

– Теперь, – сказал он зловещим шипящим голосом, – видишь, к чему приводят случайные знакомства?

Она стояла, опустив голову, и спина ее вздрагивала от беззвучных всхлипываний. Он взял ее за руку выше локтя и сжал так, что она застонала

– Обыщи их, – приказал он. – Обоих. Вынь из карманов все. До крошки!

– Боюсь, – простонала она и снова хлюпнула носом.

– Дура, – сказал он. – Не бойся. Они еще теплые. Ну, давай!

Она опустилась на четвереньки и, дрожа от ужаса и отвращения, стала обыскивать карманы убитых. Вынула и подала мужчине два бумажника, документы, связку ключей. Он сунул бумажники в карман. Ключи подбросил на ладони.

– От чего они? – спросил, звякнув связкой.

– От машины.

– У вас машина?

– Да.

– Где она?

– Рядом.

– Бери меня под руку.

– Не убьешь? – она спросила с надеждой и судорожно схватила его за правую руку, прижалась тесно.

– Пошли к машине.

Не оборачиваясь, они двинулись вперед. В тусклом свете улицы высилось мрачное двухэтажное здание – нижний этаж кирпичный, верхний – деревянная веранда с переплетами рам во всю стену.

– Где же ты здесь живешь?

– Не здесь, – ответила она смиренно. – Я обманывала.

– Обманывать старших нехорошо, – вразумил он ее отечески. – Разве тебе в школе не объясняли?

Она промолчала, вызывающе прижимаясь к нему.

– Где прописана? – спросил он.

– В Зачатьевском переулке.

– Ишь, какое название! Сексуал-демократка! Где машина?

– Вон стоит.

Красный «жигуленок» приткнулся к обочине на противоположной стороне улицы. Мужчина осмотрелся. Ничего пугающего не заметил. По-прежнему все было тихо под нудным моросящим дождем.

Они подошли к машине. Позвенев ключами, он открыл дверцу.

– Садись!

Она обессилено рухнула на сиденье. Он захлопнул дверцу. Обошел машину. Бросил взгляд на дом, рядом с которым стоял «жигуленок». Увидел странную вывеску «САМБО-80». Усмехнулся, подумав, что с оружием самооборона надежней. Аккуратно положил на сиденье серебристый кейс. Сел на место водителя.

– Куда поедем? – спросила она еле слышно.

– Тебе много знать вредно, – ответил он холодно. – Просто поедешь. Или не устраивает?

Она всхлипнула. Он тронул машину. Включил мигалку поворотника. Свернул в Хвостов переулок, затем вывернул на Полянку. Пять минут спустя по Люсиновской улице «жигуленок» выскочил на Варшавское шоссе и покатил прочь от города.

Промчавшись с ветерком километров двадцать по пустынной загородной дороге, он притормозил и свернул на обочину. Погасил огни.

– Выходи.

– Не убивайте, – заскулила она, дрожа всем телом.

– Не бойся, дура. У меня на тебя разгорелось. Давай выйдем, – он протянул руку и тронул ее грудь, молодую, упругую. Голос его звучал дружески.

– Сейчас! – заторопилась она. – Может, лучше в машине? Здесь удобнее.

Быстро перебирая пальцами, стала расстегиваться.

– Играть в машине тебя обучили те козлы? – спросил он насмешливо. – Нет уж, давай выходи. Я простор люблю.

Она принялась лихорадочно стягивать джинсы. Он ждал молча, придерживая коленом открытую дверцу. Сдернув брюки, она швырнула их на сиденье, туда, где уже лежали шляпа и ее сумка. Вышла из машины и чуть не упала, зацепившись каблуком за камень. Он поддержал ее за локоть.

– Дождь перестал, – сказала она и всем телом потянулась к нему. – Ты на меня не злишься?

– Перестал, – ответил он, и она не поняла, относится это к дождю или к его состоянию. – Отойдем подальше.

Осторожно ступая, они миновали травянистый откос. Впереди лежало темное поле. За ним из черноты приветливо помаргивали деревенские огоньки.

– Давай здесь, – сказала она. Он ласково провел холодной ладонью по ее шелковистой коже чуть ниже спины. Она вздрогнула, но промолчала.

– Нагнись, – предложил он. Она с готовностью подхватила подол плаща, чуть расставила ноги, согнулась в пояснице. В этот момент он ткнул пистолетом в ее затылок и нажал на спуск. Выстрел в сыром стылом воздухе прозвучал отрывисто, глухо.

Не оборачиваясь, он возвратился к машине…

1988 г. Август. Пешавар. Пакистан

Военный атташе США Лесли Крэбс каждое утро звонил из Исламабада в Пешавар полковнику Джеймсу Рэнделлу – руководителю группы американских военных советников при объединенном штабе вооруженных сил Пакистана. Разговор обычно сводился к формальностям. Для серьезных бесед Рэнделла приглашали в Исламабад.

– Как дела? – спрашивал Крэбс.

– Котел кипит, повара шуруют, – отвечал Рэнделл, имея в виду, что бои советских войск с афганскими моджахедами продолжаются. Именно для того, чтобы подбрасывать дровишки в топку этой войны, полковник и сидел в Пешаваре.

Рэнделл и Крэбс, однокашники по военной академии в Вестпойнте, хорошо знали и понимали друг друга, и заботы у них были общие. Тех, кому хлеб и масло дарует война, внезапно умолкающий по ночам гром пушек заставляет просыпаться в страхе. Пока орудийный молот кует, полковники спят спокойно.

В этот раз Крэбс отошел от рутинной традиции. Он сказал:

– Джеймс, ты знаешь афганские пословицы?

Рэнделл смущенно признался:

– Если честно, не очень.

– Афганцы говорят: бедняку и в халве попадаются колючки.

– Как это понять?

– В сладости, которую мы тебе послали, спрятана очень большая колючка. Постарайся не уколоться. Ты понял?

– Понял, спасибо.

Повесив трубку, Рэнделл нажал клавишу на пульте внутриштабной связи.

– Да, сэр, – сразу же отозвался усиленный динамиком голос вызванного офицера. – Слушаю вас!

– Зайдите ко мне, майор Смайлс. Если, конечно, вы свободны.

Последняя фраза была не больше чем образцом командного юмора. Отдавать приказ и в то же время позволять подчиненному чувствовать, будто он волен в своем выборе – прийти или не прийти, – что может быть смешнее?

Через две минуты майор был в кабинете шефа.

– Спасибо, Смайлс, – Рэнделл встретил его широкой улыбкой. – У меня деликатная просьба. К нам из Штатов прибыл специальный инспектор. В Сенате возникли сомнения в корректности распределения оружия среди моджахедов. Кто-то где-то кому-то накапал. Как вы понимаете, мы – чисты. Однако инспектор всегда может накопать грязи. Сейчас он придет ко мне. Я вас познакомлю. Пообщайтесь с ним, узнайте, в какой мере его изыскания могут грозить нам неприятностями. Постарайтесь подружиться. Вы понимаете?

– Сэр, он не догадается?

– Ни в малой мере. В Исламабаде он сам просил выделить ему в помощь востоковеда. Разве я хожу не с той карты?

– Да, сэр, вы правы.

Минуту спустя в кабинет вошел… Эндрю Картрайт, родной брат жены Смайлса – Терции. Смайлс взглянул на вошедшего, ничем не выдавая охвативших его чувств. Он знал: Картрайт – офицер секретной службы, и ему нередко приходится выполнять задания вашингтонской администрации в самых разных местах, выступая под иными именами. Под каким из них Эндрю приехал сюда, Смайлс не знал, и ставить шурина в неудобное положение не имел права.

– Знакомьтесь, – предложил Рэнделл. – Майор Чарльз Смайлс, мистер Сэлвин Мидлтон.

– Хэллоу, Смайлс! – сказал Картрайт и протянул руку.

– Хэллоу, Мидлтон!

Они обменялись рукопожатием.

– Прекрасно, джентльмены, – произнес Рэнделл приветливым, но в то же время официальным тоном. – Вы меня простите, если я останусь один? – Он бросил быстрый взгляд на часы. – Сейчас время ланча, не так ли? Это куда приятнее, чем общение с занудой полковником.

Они понимающе улыбнулись. Картрайт и Смайлс вышли из кабинета. В приемной, где сидел сержант Боб Конвей – верный страж и оруженосец шефа, – Смайлс громко спросил:

– Сэр, вы не откажетесь пройти в наш бар?

– Сочту за честь, майор, – согласился Эндрю.

Они поднялись на плоскую крышу здания, где под прикрытием двухметровых стен размещался бар – столики под тентами, бильярд, столы для пинг-понга.

– Довольно уютно, – сказал Картрайт, оглядевшись.

Они заняли, место под зонтиком. Смайлс подобрал кассету и зарядил магнитофон, ждавший любителей музыки.

– «Золотой саксофон», – пояснил он. – Вы не против, мистер Мидлтон, если Гон немного для нас поквакает?

– Я люблю музыку, – сказал Картрайт понимающе.

Бодрый ритм оркестра разбил дремотную жаркую тишину. Мелодия шла ровными волнами, вилась, кружилась, и вдруг ее перекрыла бешеная дробь барабана. И сразу запел саксофон. Нежная хрустальная нить мелодии то громко звенела, то слабела, звук то тускнел, то сверкал солнечным светом, подчиняя чувства людей своему ритму. Картрайт, сам того не замечая, стал отбивать пальцами такт.

– Прекрасная музыка, – сказал он. – Я знал, что ты здесь, Чарли, но боялся, что тебя не окажется на месте.

– Увы, я домосед. Меня держат при штабе, чтобы появлялся в любой момент перед шефом, как черт из табакерки. Ты к нам надолго?

– С открытым сроком, – Картрайт вздохнул. – Задание не простое.

– Какое, не спрашиваю, – произнес Смайлс, отрезая себе возможность задавать вопросы.

– Я расскажу тебе сам, – возразил шурин. – Вынужден перед тобой раскрыться. Ты мне будешь нужен как консультант.

Заметив, что Смайлс пытается возразить, остановил его жестом.

– Не беспокойся. Мое начальство в курсе. Оно на этот разговор дало благословение. Без твоей помощи я быстро не разберусь. Мне нужны люди, знающие дело и умеющие молчать.

– Я должен сообщить шефу о нашем родстве и приглашении к сотрудничеству?

– Боюсь, что нет. Тут у вас все так запутано, что черт не разберет. Может статься, что ниточки тянутся и к шефу.

– Он принял должность всего месяц назад.

– Это ничего не значит. Мог принять по наследству и старые связи. Ты такое исключаешь?

– Это касается оружия?

– Только в определенной мере. Оружие – крыша, которым прикрывают грязные делишки. И это вызывает в Сенате раздражение. Главное не в оружии.

– В чем же?

Картрайт с удовольствием отпил кофе, откинулся на спинку плетеного кресла, расправил плечи. Показал глазами на магнитофон.

– Будь добр, сделай погромче.

Смайлс прибавил звук. Саксофон застонал, истекая любовной истомой.

– Так что же?

– Наркотики, Чарли. Проклятое зелье!

– Вот уж не думал, что такую большую пушку, как ты, бросят на такое дело.

– Ты хотел сказать «мелкое дело», но сдержался? Договаривай, я не обижусь.

– Не совсем так, но что-то вроде этого.

– Если по чести, Чарли, то это я мелковат для такого крупного дела. Кстати, во сколько ты сам ценишь понятие «крупное»?

– Не меньше миллиона, во всяком случае.

– А здесь в грязной игре миллиарды.

– Что ж, поверю. Я привык относиться к твоим словам серьезно.

– Верить мало. Тебе надо это точно знать. Конечно, Чарли, ты весь в делах, которые далеки от того, чем живет Америка. Наша, между прочим, с тобой страна. У нее немало трудностей. В их числе наркота. Еще восемь лет назад килограмм гидрохлорида кокаина стоил без малого шестьдесят тысяч баксов. Сегодня в Нью-Йорке за тот же товар с тебя возьмут от восьми до двенадцати тысяч.

– Подешевело? Странно.

– Нисколько. Просто выросло производство.

– А почему такой разброс с разницей в четыре тысячи?

Снизу со двора донесся шум мощного автомобильного двигателя. Картрайт прислушался. Во дворе раздавались резкие отрывистые команды, звякало оружие.

– Что там происходит?

– Не обращай внимания, – успокоил Смайлс. – Обычная смена караула.

– Ты спросил о разбросе цен? Это зависит от умения торговаться. Поставщики богаты товаром и не жмутся.

– Твердых ставок нет?

– Твердые ставки только в рознице. Порция порошка – десятка. В грамме четыре порции. Теперь считай. Взяв килограмм за двенадцать тысяч, ты получаешь двадцать восемь тысяч навару. Не слабо?

– Сколько же тратит правительство на борьбу с этим злом?

– Страшно представить, Чарли. В этом году сумма расходов на борьбу с наркомафией выскочит в четыре миллиарда долларов. Бюджет звенит, как струна. В то же время доход тех, с кем мы боремся, составляет триста миллиардов баксов в год. Им есть причины рисковать.

– Если производство будет расти и дальше, вся Америка погрязнет в порошке?

– Трудно сказать, старина. Вряд ли Штаты дадут новый рост потребления. Понимая это, наркомафия ищет новые рынки. Как мы считаем, у нее на прицеле Европа, Япония и…

Картрайт запнулся.

– И? – спросил Смайлс.

– Вся компания Советов. ГДР, Польша, Болгария, наконец, сама Россия.

– Это всерьез?

– Почему нет?

– Какая же связь между всем этим и Пакистаном?

– В это я и собираюсь тебя посвятить. В Пакистане удалось зацепить кончик длинной ниточки. И попался он в руки не нам, а норвежцам. В аэропорту Форнебю в Осло таможня задержала некоего Резу Куреши, пакистанского подданного. У него изъяли три с половиной килограмма героина. Ты прекрасно знаешь ребят нашей фирмы. Они умеют раскрутить даже мертвеца. Этому Куреши убедительно разъяснили, что прокололся он сильно. Что Норвегия – не Пакистан. Ему грозит пятнадцать лет тюряги без права на помилование. Когда Куреши это твердо усвоил, ему предложили сотрудничать. Обещали, скостить срок до десяти лет. Из них за решеткой придется провести только пять. Куреши все сосчитал и дал согласие. По его наводке в Пакистан выехал мой коллега Ойвинд Ольсен. Парень башковитый, крепкий. В Исламабаде он вышел на дельцов, которые держали в руках всю сеть. Всплыли три имени – Тахир Батт, Манавар Хоссейн и Хамид Хаснейн. Дальше все пошло по обычным канонам. Генеральный прокурор Норвегии Христиан Николайсен потребовал от пакистанских властей ареста этих лиц.

– Краем уха что-то слыхал об этом. По-моему, был какой-то скандал. Но я тогда занимался иранскими делами и не следил.

– Скандал – не то слово, – заметил Картрайт. – Был взрыв, если говорить точно. Хамид Хаснейн оказался президентом «Хабиб банка». При аресте у него обнаружили пачку счетов и четыре чековые книжки президента страны Зия уль Хака и его жены Шафики Зия. Хаснейн угрожал полиции всеми карами, вплоть до небесных. Требовал дать ему связь с президентом. Это не прошло.

– И что? Я имею в виду Хаснейна?

– Сидит. В центральной тюрьме в Равалпинди. Зия от него открестился.

– Что ж тебя к нам занесло, если правосудие восторжествовало?

– Вместе с правосудием торжествует и наркомафия. Она своих операций не прекратила, а только еще сильнее их законспирировала. После Хаснейна нам удалось зацепить еще одну ниточку. Пакистанская полиция арестовала майора Лахуреддина Африди. Он ехал из Пешавара в Карачи, имея в машине двести двадцать килограммов героина. Ровно через два месяца новый арест. Задержанный оказался лейтенантом авиации Кариуром Рахманом. У него обнаружили то же количество порошка, что и у майора. Если реализовать эту отраву, то навар составил бы восемьсот миллионов долларов.

– И что же дальше?

– Нам стало ясно, что наркотики отправляются в Штаты. Это раз. Что делается это с помощью пакистанских военных. Это – два.

– Арестованные подтвердили такие выводы?

– Они исчезли.

– Как так?! Их плохо охраняли?

– Охраняли изо всех сил. Сперва обоих поместили в лагерь Малир, неподалеку от Карачи. Создали строгий режим. И все же оба бежали «при загадочных обстоятельствах». Во всяком случае, так писала пресса. Журнал «Дифенс джорнел» предположил, что побег обошелся каждому всего по сто тысяч долларов наличными.

– Не слабо. И ты теперь намерен найти каналы, по которым порошок ссыпают в Штаты? С чего начнешь?

– Это достаточно ясно. Путь, по которому идет оружие для моджахедов из Штатов, и есть дорога, по которой обратно плывет героин. От Северо-Западной провинции он доставляется в Карачи на грузовиках Национальной группы материально-технического обеспечения армии. Машины идут по маршруту с опломбированными прицепами. Полиция не имеет права их останавливать и проверять. Прямой путь от Пешавара до Карачи грузовики проходят без помех. В большом объеме груза спрятать пакеты с героином совсем не трудно.

– Как же ты подойдешь к делу? Насколько я понимаю, власти не очень заинтересованы, чтобы кто-то тряс их простыни перед всем миром.

– Я реалист, Чарли. Сделать это трудно. И вот почему. Разведку Пакистана возглавляет генерал Ахтар Абдул Рахман.

– Хвалюсь: лично знаком.

– Не хвались. Этот деятель в полной мере несет ответственность за разворовывание военного снаряжения, которое мы поставляем для афганских моджахедов и за наркотики, которые поставляются нам.

– Ты заставил меня задуматься, Эндрю, – сказал Смайлс и отодвинул кофейную чашечку.

– Не Эндрю, а Сэлвин, – поправил его Картрайт. – Придется тебе, старина, звать меня только так. Иначе я сам забуду, где нахожусь и кто я такой.

– О’кей, Сэл! Выходит, вывод такой: наркотики и война здесь едины.

– И центр скверны – ваш проклятый Пешавар, – Картрайт тяжело вздохнул и достал сигарету. – Прости, Чарли, я опять завелся.

– В который раз, мистер Мидлтон?

– Кто знает, в который, но завелся всерьез. Меня бесит – мы, Штаты, – скажи эти слова пингвину в Антарктике, он поймет. Тем не менее нами крутит разная сволочь…

Смайлс понимал – шурин волнуется искренне и глубоко. У него было свое отношение к наркотикам – яростное, нетерпимое, злое. Младший брат Эндрю – Кен, – которого тот любил и опекал с детства, в университете пристрастился к зелью и погиб на игле, не дожив до двадцати трех лет.

– Трудно вам придется, мистер Мидлтон, – в голосе Смайлса звучала дружеская подначка. – Мы впутались в эту свалку с одной целью – досадить русским. И своего добились. Мы их порядком обескровили. Это доставляет немалое удовольствие вашингтонской администрации. Поэтому прекратить поставки оружия сюда ты не сможешь. Значит, не иссякнет поток зелья в обратную сторону.

– Ты мыслишь точно как те, кто не слушает твоих советов, Чарли. Впрочем, насколько я понимаю, тебя и держат здесь для того, чтобы делать все наоборот, после того, как станет известно твое мнение. Верно?

– Бывает и такое.

Картрайт в отчаянии махнул рукой и сказал с горечью:

– У меня часто возникает желание надраться и не трезветь.

– Что же мешает?

– Понимание, что это не выход. Надерешься, отключишься на какое-то время, потом придешь в себя и увидишь – все на своих местах. При этом сохранится ощущение кошачьего дерьма под языком. Короче, лучше не станет, а хуже может быть. Ладно, хватит об этом. Время уходит, и надо заниматься делом. Главное сейчас найти выходы на тех, кто причастен к оружию и наркотикам одновременно. Ты должен помочь.

– Как ты понимаешь, Сэл, проблемы порошка меня не занимали. И все же я советую начать с Аттока.

– Атток? Что это?

– Такая же дыра, как все вокруг. В Аттоке размещены курсы диверсантов. Там собрана вся сволочь, которую только нашли в Афганистане за Хайбером. И уж наверняка среди них есть те, кто связан с твоим предметом. Ты их быстро найдешь.

– А если нет? – сказал Картрайт. – Тогда что, идти к Рэнделлу и открываться?

– Повторишь заход. Есть еще одна клоака, не менее глубокая. Мирамшах. Правда, это на юго-западе и подальше.

– Тоже отстойник тины?

– Точнее, дерьма. Семь сотен головорезов. Подготовка к акциям саботажа. Паноптикум зла во всех обличиях.

– Спасибо, Чарли. Я, пожалуй, сразу начну с Мирамшаха. Да, кстати, ты просматриваешь книгу учета посетителей шефа?

– А что?

– Сегодня в приемной я встретил бородача. Типичный моджахед из-за Хайбера.

– Из посторонних в книге учета записан только некий Мирза Джалад Хан. Кто он, я не интересовался. У босса круговорот посетителей. И чаще всего конспиративных.

– Так вот, Чарли, я разглядел этого Мирзу Джалад Хана. Зеленая чалма, борода, усы – все здешнее, азиатское. Но глаза мне показались знакомыми…

– Давай без загадок.

– Бьюсь об заклад, у твоего шефа был Мэтью Вуд.

– Вуд?! – Смайлс удивленно вскинул брови. – Вот уж не знал, что он здесь.

– Ты с ним знаком?

– Знаю его работы. Лет десять назад он опубликовал в «Нэйшнл джиографик» две прекрасные статьи по Афганистану. Они вошли в фонд востоковедения. Потом Вуд сразу исчез с горизонта, как провалился.

– Он не исчез, Чарли, – сказал Картрайт с усмешкой. – Он просто поменял методику работы и ушел в ЦРУ.

Картрайт не ошибся. Бородатый моджахед в полувоенном мундире, перепоясанный широким ремнем, на котором висел нож в ножнах, отделанных медными бляхами, был Мэтью Вуд. Он провел в кабинете Рэнделла более часа.

– Вы прекрасно смотритесь в этом экзотическом одеянии, мистер Мирза Джалад Хан, – сказал Рэнделл, встретив гостя.

– Экзотика таит массу неудобств, сэр.

– Глядя на вас, об этом не подумаешь.

– Только потому, что я успел принять душ. А когда человек лишен возможности умываться месяцами, у него меняется взгляд на экзотику.

– Вы разочарованы?

– Нет, сэр. Восток – моя работа. Сам ее избрал, сам вынужден терпеть. Поэтому не жалуюсь, а только излагаю свое видение проблемы.

– Сожалею, но обещать, что вам придется принимать душ часто, не берусь. Обстановка такова, что вам нужно побыстрее возвращаться в экзотику.

– Да, сэр.

– Теперь о деле. Здесь, я заметил, наши специалисты любят цитировать Киплинга. Помните его: «Великие вещи, все как одна: Женщины, Лошади, Власть и Война. О войне мы сказали немало слов. Я слышал вести с русских постов: “Наточенный меч и речи что мед…”» Вот об этом давайте поговорим и мы. Причем, если мои оценки будут отличаться от ваших, жду честного указания на это. Мои суждения – результат кабинетных бдений. Кстати, мой советник – Чарльз Смайлс. Он, как и вы, – востоковед.

– Смайлс серьезный специалист, – сказал Вуд. – Мне знакомы его работы. Он дельный аналитик.

– К сожалению, его прогнозы большей частью пессимистичны. Смайлс полагает, что наши усилия в этом регионе не дадут дивидендов в будущем. Закрепиться здесь надолго нам не суждено.

– Это верно, сэр. Нас здесь не любят в той же мере, что и Советы.

– Вы симпатизируете Смайлсу?

– Нет, сэр. Мы исповедуем разные взгляды. Смайлс, как бы это определить поделикатнее… Он, в общем, сторонник мягкой политики. Я убежден в ином: сила Америки в ее силе.

– Спасибо, мистер Вуд, мне приятно такое слышать.

– Тем не менее, сэр, к Смайлсу стоит прислушаться. Он – высокий профессионал. Другое дело, какие выводы извлекать из его прогнозов.

– А какие извлекаете вы?

– Я считаю, нам надо заварить в Афганистане кашу погуще, которая будет кипеть и после нашего ухода. Следует подготовить людей, способных воздействовать непосредственно на Советы, когда они выведут свои войска. Обстановка для этого самая благоприятная. Недавно я беседовал с Азадбеком. Его люди рвутся на север. Они готовы перенести действия на Памир и в Узбекистан.

– В чем же дело?

– Нужны средства. Большие. А как вы знаете, наша администрация не очень щедра.

– Средства мы найдем. Не сегодня, так завтра. Я сделаю для этого все возможное.

Вуд улыбнулся.

– Я не привык льстить своим, сэр. Но впервые за последние дни ощутил, что возвращаюсь к жизни. Уже несколько месяцев, чем бы я ни занимался, дела эти не имели перспективы в будущем. А именно на него надо делать ставку. У любого афганца дома целые арсеналы оружия. Но оно само по себе не решит исхода войны с Советами. Только умно избранная стратегическая цель придает делу смысл. Вы такую цель мне указали. Я сделаю все, чтобы открыть границу на севере для белой заразы. Клянусь Аллахом!

– Вы молодец, Мирза Джалад Хан! – засмеялся Рэнделл. – Ваша клятва Аллахом просто прелестна. А теперь – за дело!

1988 г. Август. Провинция Кундуз. Афганистан

– Ла илаха илля-ллаху…

Слова молитвы, как шелест осенней листвы, как шорох крыльев птицы, взмывшей в ночи, как дуновение ветра с гор.

– Нет бога, кроме Аллаха. Аллах велик, милостив, милосерден…

Шах Джанбаз с молитвой открыл глаза. Светало. Прохладный ветер пронизывал тело предутренней зябкостью. Человека, заночевавшего в развалинах старого глинобитного дома, там, где застала темнота, не тянет залеживаться.

Шах Джанбаз легко поднялся с подстилки, брошенной прямо на землю, чувствуя себя хорошо выспавшимся, свежим. Привычно определил направление на благословенную Мекку и, не сходя с места, совершил утренний намаз.

Отдав Аллаху два положенных раката, сложил в углу развалины небольшой очаг, соорудил костерчик из хвороста, который насобирал рядом со старым дувалом, наколол щепок от балки, обрушившейся со стены. Разжег огонь. Набрал в арыке воды закопченной консервной банкой, которую постоянно носил в своих пожитках, и вскипятил чай. Потом достал из дорожной сумы – хариты – сухую лепешку, несколько ягод инжира и с удовольствием позавтракал. После еды Шах Джанбаз вынул серую тряпочку, расстелил на плоском камне, извлек из-за пазухи пистолет, разобрал его, тщательно протер каждую деталь, осмотрел их со всем тщанием, на которое был способен. Проверил магазин, плотность боевой пружины, остался доволен. Собрал оружие и сунул его под кушак, перетягивавший халат. Прежде чем собраться в дорогу, Шах Джанбаз с большим вниманием, разглядывал местность, стараясь угадать следы присутствия людей. Подозрительного поблизости не обнаруживалось. Мир был спокоен и пустынен. Даже ветер, обычно не стихавший в этих местах, уполз за кручи, и воздух стал прогреваться.

Шах Джанбаз – человек-письмо. Ни бумажки при нем, ни почтовой марки, а он послан, и весть от Мирзы Джалад Хана к амеру Наби Рахиму дойдет в назначенный срок, будет передана с преданных уст в благосклонные уши.

Алла, алла акбар! Удивительное творение – человек! Удивительны его быстрые ноги. Сколь бы ни были они длинны или коротки, все равно одинаково хорошо достают до земли и выполняют свое назначение – несут телесное бремя дорогами жизни. Уж кто-кто, а Шах Джанбаз знает это лучше многих других. Ноги, полные силы и быстроты, кормят, поят и сохраняют его. Человек гор, он все время в пути. Человек гор… А есть ли разница между ним и жителем равнины?

Шах Джанбаз знает – есть и очень большая.

Горец смотрит на мир взглядом орла сверху вниз. Высота его не пугает. Каменная стена, внезапно встающая на пути, не расстроит, не обескуражит его. Зато он теряется в степи, не зная, есть ли у безмерного пространства границы, не понимая, как можно в безохватности найти путь-дорогу, если все вокруг одинаково ровно и пустынно.

Степняк, наоборот, глядит на горы снизу вверх. Каменный хаос ввергает его в ужас. У подножия скал он чувствует себя песчинкой, которую сильный порыв ветра может запросто сдуть с ладоней камней.

В степи тропа и путник разъединены Аллахом. Куда ни сверни, куда ни двинься, примнешь траву, пробьешь новый путь. Тропы в степи – как русла жизни, по которым люди, словно вода, движутся по направлениям, заданным Аллахом.

В горах путник и дорога слиты воедино. Достаточно поглядеть, как тропа, будто змея, струится по кручам, сбегает с каменистых кряжей вниз и снова взбирается на крутизну, как она лепится возле скальных стен, чтобы понять: здесь человек должен повторять все, что удалось тропе. Чтобы подняться вверх к перевалу, необходимо взобраться на кручу, сползти с одного склона к другому, пробраться между вертикальных стен и только так, иного пути здесь нет.

Человек гор упрям и цепок. Как норовистый конь сбрасывает с себя неумелого седока, так и могучие кряжи пытаются сбросить со своих плеч надоедливую дорогу, порой сдвигают ее к самому краю пропастей, но дорога упорна, она становится тропой, потом еле заметной тропкой, а все же цепляется за скалы, уходит под облака, переваливает через хребты, спускается ниже и ниже из-под самых небес, туда, где спины гор не так круты и резки, снова превращаясь в дорогу.

Шах Джанбаз, двинувшись в путь, ступал неторопливо, уверенно, как умеют ступать только те, кто постоянно в пути. Европейцам, спешащим невесть куда, чтобы из пункта А попасть в пункт Б, достаточно вскочить за минуту до отхода поезда в вагон или занять место в салоне авиалайнера, затем в прокуренной тесноте проглотить необозримое расстояние, ничего не увидев толком, ничего не поняв, оказаться на другом краю мира.

День, проведенный в купе вагона, – время, вычеркнутое из жизни. И люди, стараясь сократить траты, бросаются в аэропорты.

День пешехода в пути – это день полноценной жизни в мире, где постель – сама мать-земля, кровля – высокие небеса.

Шах Джанбаз вбирал в себя ощущения, которые дарила дорога, жил ими.

Далеко впереди он заметил дорожную насыпь. Там тропа пересекала шоссе. Мудрость путника подсказала: перекресток опасности разумнее миновать на стопах осторожности. Выбрав место за кучей камней, Шах Джанбаз минут десять наблюдал за дорогой. За это время по шоссе на большой скорости на юг дважды проехали советские патрульные бронемашины. Выждав, когда скроется вторая, Шах Джанбаз, согнувшись, перебежал дорогу.

По каменистому желобу, куда он спустился, дул теплый ветерок. Шах Джанбаз принюхался. Тянуло трупным запахом. Поправив пистолет, чтобы он был под рукой, путник замедлил шаг и стал вглядываться в местность.

Впереди, где лощина делала изгиб, раздался неясный шорох. Держа руку на пистолете, Шах Джанбаз сделал шаг по склону, чтобы увидеть, что делается вне оврага. Метрах в десяти от себя заметил крупную птицу светлой окраски, с воротником из рассученных перьев. Она, неуклюже подпрыгивая и помогая себе распахнутыми крыльями, отбежала в сторону и взгромоздилась на крупный камень, не торопясь улетать.

«Кумай, – определил Шах Джанбаз. – Значит, людей близко нет, а труп где-то рядом».

Предположение оправдалось. Кумай прилетел сюда не зря. В узкой щели лежал убитый. Руки его были вытянуты вперед, словно перед тем, как упасть, человек собирался нырнуть и поднял ладони выше головы. Бедная одежда, босые ноги с грязными ступнями и потрескавшимися пятками. Ни оружия, ни поклажи рядом с мертвым не виднелось. Чапан на спине был распорот острым клювом грифа. Густо пахло сладковатым тленом. Что здесь случилось – оставалось тайной, разгадывать которую не было смысла: меч и пуля предлога не ищут.

Молитвенно сложив ладони, Шах Джанбаз произнес такбир – молитвенную формулу ислама, изгоняющую бесов, сокрушающую вражьи силы, открывающую правоверному путь в райские кущи: «Аллаху акбар! – Аллах превелик!» – и, огладив небритые щеки, двинулся дальше.

Еще час пути, и Шах Джанбаз достиг стен кишлака, прилепившегося к скалам на узкой прибрежной полоске, оставленной рекой для человека. Два десятка домов – каменных, похожих на серые крепости, громоздились один к одному, как ступени, ведущие к небу. Остановившись возле деревянной калитки первого с краю дома, Шах Джанбаз поднял камень, лежавший у ног, и трижды стукнул им в сухие доски. За стеной послышалась возня. Калитка распахнулась. Высокий старик – прирмард, – седобородый, с косматыми, удивительно черными бровями, встретил гостя настороженным взглядом.

– Ас салям алейкум, – произнес Шах Джанбаз, склоняя голову, словно подставляя ее под удар.

– Ва алейкум ассалам, ва рахматул-лахи ва баракатуху, – прирмард, отвечая, приложил руку к груди. – И вам мир и милость Аллаха и его благословение…

– Пусть сражаются во имя Аллаха те, которые меняют нынешнюю жизнь на будущую, – сказал Шах Джанбаз и сделал жест омовения.

– Не считайте мертвыми тех, которые убиты за веру в Аллаха, – ответил прирмард и протянул обе руки гостю. – Нет, они живы! Мы ждали вас, уважаемый. Проходите!

– Я несу весть к ушам амера от Мирзы Джалад Хана, – сказал Шах Джанбаз и двумя руками принял ладонь прирмарда.

– Проходите, уважаемый, проходите, – еще раз предложил старик и посторонился, открывая пошире калитку. – Мы рады гостю.

Шах Джанбаз шагнул внутрь двора. За спиной прирмарда увидел двух парней в пестрых халатах. Оружия при них не было, но то, что оно имелось где-то рядом, сомнений не вызывало. Отметил это с удовлетворением. Здесь, как видно, бдели.

Гостя – мехмана – провели в гостиную – мехманхану. В просторной, застланной коврами комнате стояла прохлада. На маленьком столике у стены виднелось блюдо с фруктами – яблоками и виноградом.

– Располагайтесь, отдыхайте, – предложил прирмард и тут же вышел. Почти сразу в мехманхану бесшумно вошла женщина, покрытая чадрой. На медном подносе она принесла фаянсовый чайник, две расписные пиалы, два блюдца – с изюмом и фруктовым сахаром. Поставила, поклонилась и также бесшумно вышла.

Шах Джанбаз, не раздеваясь, лег на палас, подоткнул под голову тугую, набитую шерстью подушку, вытянулся во весь рост и закрыл глаза. Он хорошо знал свое место и положение. Войти в эти стены не так уж и сложно. Закон гостеприимства не позволяет отказать путнику в праве ступить за порог, в дверь которого постучал. Но двери могут отпираться и запираться. В них легко войти и выйти любому. Однако, коли входя, ты назвался своим, тебя строго проверят, и не приведи аллах, если угадают в тебе чужого.

Шах Джанбаз был своим. Он был спокоен и менять порядки, установленные здесь, не собирался. Входя, он назвал пароль – эсм-э-шаб, – на который должен был откликнуться и явиться сам глава клана, хозяин здешних горных троп, управитель кишлаками и воинами – амер Наби Рахим. Явиться лично. Когда это произойдет, человеку-письму знать не дано. Он свое сделал – пришел к сроку и теперь может отдохнуть, пока его не позвали…

Шах Джанбаз заснул незаметно, а проснулся внезапно, ощутив какую-то перемену в окружавшей его тишине. Встал, еще не зная, что делать. Одернул одежду, провел пальцем по усам. В тот же миг открылась дверь, украшенная нехитрым резным узором. В комнату вошел амер – крепкий широкоплечий мужчина средних лет в полувоенном мундире и брюках-бриджах, заправленных в мягкие хромовые сапоги. Огляделся, махнул через плечо рукой. Два моджахеда, остановившиеся за его спиной у двери, по этому знаку сразу же вышли, оставив хозяина с глазу на глаз с гостем.

Шах Джанбаз поклонился, прижав руки к животу. Амер кивнул и, не подавая руки, прошел на хозяйское место. Сел. Жестом предложил сесть гостю. Шах Джанбаз снова перегнулся в уважительном поклоне.

– Да будет благословенно ваше имя, благородный амер Наби Рахим, – сказал он подобострастно. – Да ниспошлет вам Аллах здоровье, бодрость и твердость в ваших благочестивых деяниях во славу ислама. Да продлит он годы вашего семейства и приумножит его богатство.

Амер выслушал вежливое приветствие с видом отстраненным, будто оно его вовсе не касалось. Когда Шах Джанбаз замолчал, спросил сухо, без проявлений признаков гостеприимства:

– Что привело вас в наши горы, уважаемый?

– Желание познать благость, – ответил Шах Джанбаз, не задумываясь. – На вершинах белая чистота, в долинах – грязь, в которой тонет даже верблюд. Люди долины завидуют тем, кто блюдет чистоту гор.

Это был пароль. Длинный, витиеватый, но каждое слово в нем подтверждало полномочия гостя. Отношения между Наби Рахимом и Мирзой Джалад Ханом были особыми, и поддерживать связь между ними поручалось людям особо преданным и доверенным.

Ледяная строгость сошла с лица амера. Он хлопнул в ладоши. Мгновенно из-за двери возник моджахед, напряженный, готовый к броску.

– Шоджа, – сказал амер. – У нас гость. Пусть подают угощение.

Моджахед поклонился и вышел.

– Как добрались, уважаемый Шах Джанбаз? – спросил амер. Он, оказывается, знал имя гостя. И все же проверял его. Мудрый несколько раз отмерит, прежде чем укоротить нить или оставить ее такой, какой она есть…

В помещение вошли несколько человек, неся блюда с пищей чистой, дозволенной и желанной. Запахло ароматами плова, вареного мяса, свежих, только что испеченных лепешек. Амер знал, что, вернувшись, гонец доложит пославшим его людям все до мельчайших подробностей: о чем говорили, чем угощали, что подарили. И по характеру приема там, вдалеке, будут судить о состоянии дел амера, о том, прирастают ли его богатства и сила в этом беспокойном и сложном мире или Аллах отвернул от него взгляд и уже не жалует милостями.

– Угощайтесь, уважаемый, – предложил амер и открыл в улыбке зубы, ровные, жемчужно-блестящие. – Правда любит сытость. Голод толкает к обману. Мне приятно видеть, когда молодые утоляют желания. Когда-то я и сам мог съесть сколько угодно. Увы, старость насыщает нас, отбирая возможность насыщаться.

Шах Джанбаз придвинул к себе большую кость с мясом и закусил зубами. Амер взглянул на него и прикрыл глаза, перебирая четки.

– Какие новости вы нам принесли, Шах Джанбаз?

– В стране, затянутой дымом смуты, за каждым поворотом дороги своя новость, великий амер. Я расскажу лишь о том, что достойно вашего слуха.

Наби Рахим склонил голову, соглашаясь, и тем самым позволил гостю самому выбирать порядок, в котором будут изложены послания друзей амеру.

– Мирза Джалад Хан просил обратить ваш взор на укрепление собственных позиций. Он сказал, что старые афганские быки, которые пасутся в Пакистане, несмотря на рога и все остальное, что позволяет их числить быками, уже не могут множить стадо. Они бьют землю копытами, мычат, трясут рогами, но молодые коровы наших пастбищ не дают им покрывать себя…

Наби Рахим поджал губы и смотрел на гостя, не спуская с него проницательного взора. Он знал – Шах Джанбаз доверенный человек Мирзы Джалад Хана, тем не менее речи, звучавшие из уст гонца, крайне опасны. Кто эти старые быки, при всем их старании уже неспособные принести радости афганским коровам, Наби Рахим понимал прекрасно. Это лидеры афганской оппозиции. Халес, Мухаммади, Моджаддиди – вот их имена в вере, но знать истину – одно, произносить опасное вслух – другое.

– Вы уверены, уважаемый, что это слова Мирзы Джалад Хана? – задал вопрос хозяин, и пальцы замерли на четках. – Есть сферы, входя в которые нужно заранее поискать выход. Вы знаете об этом?

По тому, сколько жесткости прозвучало в вопросе, Шах Джанбаз понял – Наби Рахим испуган откровенностью, к которой его вынуждали слова гостя. Он ждал подтверждений полномочий, позволявших вести столь рискованный разговор. Что могло статься с человеком, который не докажет своего права на откровенность, сомневаться не приходилось. Не таким ли неудачливым гонцом оказался тот, чье тело там, внизу, полосовал гималайский гриф – кумай? Гостей, даже если они оказались неугодными хозяину, не убивают в гостеприимных стенах. Им дают возможность отойти подальше, не оставляя, однако, возможности уйти далеко.

– Мирза Джалад Хан, снаряжая меня в путь, предупредил о всех опасностях, которые могут возникнуть у выхода.

Шах Джанбаз достал из кармана пистолетный патрон, выдернул из него пулю, за которой потянулся зеленый шелковый лоскуток. Подал его хозяину.

«Бавафа», – прочитал амер только одно слово, написанное арабской вязью, – «преданный».

Удовлетворенно кивнул и вернул пулю с клочком ткани владельцу. Тот осторожно смонтировал патрон и положил его в карман. Проследив за взглядом амера, пояснил:

– В патроне порох. Неверному знак не достанется.

Наби Рахим, соглашаясь, прикрыл веки.

– Итак, что делать тем, кто узнал, что быки стары? – спросил он, впервые не стараясь скрыть своего интереса.

– Мирза Джалад Хан считает, что будущее Божьего стада должно находиться у таких пастырей, как вы, амер. Энергичных и крепких. Преданных исламу и афганской идее.

Сказав это, Шах Джанбаз обозначил полупоклон.

– Я ценю мнение Мирзы Джалад Хана, – произнес амер задумчиво. – Но почему он назвал меня, а не кого-то другого? Допустим, я знаю такое имя, как Ахмад Шах Масуд. Моджахед-победитель. Главнокомандующий фронтами джихада провинций Парван и Каписа. Военный теоретик исламской революции. Он многовластен и многоизвестен в Афганистане.

– Шах Масуд все время воюет, амер, и в этом его главный недостаток.

– Разве не меч дарует власть?

– Меч великая сила, но народ благоденствует, когда лезвия мечей скрыто ножнами. В пределах ваших земель, амер, вы не ведете войны. Ваши люди готовы сражаться, но не идут за теми, кто зовет их броситься в драку сейчас. В ваших кишлаках мир. Люди из других провинций текут под ваше крыло. Они знают – здесь не льется кровь. Мудрость не в том, чтобы выиграть войну, а в том, чтобы ее не начинать. Именно эти качества видят в вас многие правоверные, которые называют амера Наби Рахима Солхдостом – миролюбивым. В ваши пределы не лезут даже люди Ахмада Шаха Масуда…

Амер Наби Рахим слушал, задумавшись, и пальцы его перебирали четки привычными легкими движениями.

– Вы правы, Шах Джанбаз, – прервал он наконец молчание. – На поле мира у нас неплохие позиции. Но чтобы претендовать на большую власть, нужны большие деньги. Блеск меча пугает, блеск золота привлекает. Откуда нам, бедным, взять золото?

– Об этом мне также доверено говорить с вами.

– Воистину вы принесли свет надежды в наши горы, – улыбаясь, сказал амер. – Мы не забудем ваше старание.

Шах Джанбаз наклонил голову, принимая похвалу как награду. Наби Рахим, не выпуская из рук четки, подал ему знак, разрешающий говорить дальше.

– Вы хорошо знаете, амер, – произнес Шах Джанбаз, – откуда течет золото в кошельки деятелей Пешавара. Это мадда-йе-мохадера – наркотики. Положение старых быков позволяет им переправлять товар на Запад без особого труда. Их дела шли хорошо, особенно в самом начале. Однако жадность не знает предела. Раньше пешаварские раисы ели и пили на золоте, теперь купаются в нем. Это обеспокоило американцев. Поток мадда-йе-мохадера, который полился на их страну, стал пугать правительство в Вашингтоне. Мирза Джалад Хан считает, что возможны самые строгие меры борьбы с вывозом товара через Пакистан. Стоит американцам начать эту борьбу, золотой поток пресечется. Это открывает путь нам…

Наби Рахим усмехнулся в бороду.

– Мне не очень ясен смысл этих речей, Шах Джанбаз. Если американцы закроют путь пешаварским быкам, то почему он вдруг откроется перед нами?

– Все просто, высокочтимый амер. У разных мест разные стороны света. Служа единому Богу, араб в Египте обращает лицо к востоку, пуштун смотрит на запад. Туда, где расположена Мекка. Мир Аллаха един. Важно служить Богу, а куда обращать лицо, указывает провидение. Американцы могут закрыть путь мадда-йе-модахера на юг. Это сразу вскроет жилы слабости дряхлых пешаварских быков. Зато наберет силу становая мышца высокочтимого амера. Перед вами, уважаемый Наби Рахим, и вашими людьми открыты пути на север. Подобрать ключи и открыть ими двери – дело, угодное исламу.

Амер хитро блеснул глазами.

– Не все, что угодно исламу, угодно Северу.

– Эттихад-э-шурави – Советский Союз – великое государство, – ответил Шах Джанбаз задумчиво. – Но силы его не безграничны, а потребности людей велики. Не меньше, чем у американцев. Руси сами говорят, что эти потребности удовлетворяются плохо. Почему не восполнить пробел нашей травой сладких грез?

Оба понимающе улыбнулись.

– Мы подумаем над этим, – сказал амер. – У вас есть просьбы к нам, уважаемый Шах Джанбаз?

– Мирза Джалад Хан просит вас, высокочтимый амер, пропустить через пределы ваших земель на север его караван.

– Нет никаких препятствий для такого дела. В моем краю даже малые тропы служат дорогами справедливости.

– Осторожность, великий амер, свойственная опыту. Мы знаем, что даже на тракте справедливости могут оказаться мелкие шакалы грабежа и насилия. Потребуется ваша помощь…

– Хорошо, я приму караван под свою руку. Мои люди проведут его по всем кручам опасности. Если не секрет, что собирается послать Мирза Джалад Хан на север?

– Тот, кто взошел на престол власти и справедливости, достоин полной откровенности друзей. Мирза Джалад Хан намерен провезти наркотики по путям новым, о которых мы говорили. Для этого у шурави – советских – взят в аренду кантейнар. Так они называют железные ящики, которые возят на катар-э-рэл – на поездах. В контейнер будет положен груз…

– Не нравится мне все это, – Наби Рахим сгреб бороду в кулак и стал мять ее, словно проверял на прочность. – Мимо логова тигра купленную корову не водят.

– Высокочтимый амер. Воистину мудрость ваших слов неопровержима. Но разве продавцу заботиться о том, каким путем с базара поведет корову покупатель? Пусть болит голова у того, кто держит конец аркана. Мирза Джалад Хан получит деньги, когда товар будет доставлен в Хайратан. Вы получите оружие, которое сможете продать за большие деньги…

Амер тяжело поднялся, придерживая рукой затекшую поясницу. Выпрямился, постоял, пока спина не приняла ровного положения, сложил ладони книжечкой, заглянул в них со вниманием.

– Ла илаха илля ллаху…

– Аллаху акбар, – отозвался благочестивый Шах Джанбаз.

Оба провели ладонями по щекам.

– Ом-мин…

1988 г. Август. Лондон

Суперинтендант Эдвард Ньюмен, шеф подразделения Национального центрального бюро Интерпола в Британии, взбежал на свой этаж, минуя лифт. Несмотря на груз пятидесяти двух лет, лежавший на его плечах, Ньюмен перешагивал через две ступеньки. Он входил в кабинет через боковую дверь, минуя секретаря, мыл руки, садился за стол. Когда удары Биг-Бена отмечали начало рабочего дня, Ньюмен, давая секретарю знать, что он уже на месте, нажимал клавишу переговорника.

День начинался, как и все предшествовавшие.

– Доброе утро, Джен, – сказал Ньюмен.

– Доброе утро, мистер Ньюмен, – ответил певучий женский голос.

– Слава богу, Джен, вы на месте. Я каждый раз с ужасом жду, когда констебль Брук украдет вас, и однажды утром я не услышу этот голос…

– Тэд Брук – типичный полицейский, – ответила Джен, смеясь. – Он никогда не посмеет что-либо украсть у шефа. Больше того, если я пропаду, он постарается меня отыскать, чтобы вернуть вам…

Утренняя норма шуток была исчерпана, и только завтра утром они продолжат тему. Не меняя тона Ньюмен, спросил:

– Итак, Джен, с чего мы начнем?

– Здесь у меня Дик Блейк. Он дежурил ночью, и у него для вас подробная информация.

– Отлично, Джен. Если мне чего-то и не хватало с утра, так это именно подробной информации. Просите Дика. Пусть войдет.

Ричард Блейк, молодой сотрудник отдела, подтянутый, чисто выбритый, напряженный, как готовая зазвенеть струна, вошел в кабинет шефа. Остановился и прищелкнул каблуками.

– Разрешите, сэр?

– Нед, – сказал Ньюмен строго.

– Что, сэр? Простите…

– Я сказал – Нед. Зовите меня Нед.

– Да, сэр.

Ньюмен болезненно поморщился и тряхнул головой.

– Садитесь, Дик. Вот сюда. И слушайте меня внимательно. Мне в отделении не нужны люди со звонкими пятками. Я не армейский сержант, вы не новобранец. Могу признаться, мне порой нравится, когда мои подчиненные пытаются обращаться ко мне как к самому Будде. Но я давно усвоил, Дик, что офицер полиции в момент, когда он говорит «да, сэр», перестает, думать. Он готов по моему приказу бежать, что-то делать, но думать перестает. Это закон природы, а мы с вами в мозговом центре. Если рассыльным нужны ноги, то моим сотрудникам – умение мыслить. Запомните: ваша голова будет работать лучше, если для вас я буду просто Нед. Привыкнуть к такому обращению нетрудно. Зато уж когда потом вы обратитесь ко мне со словом «сэр», я буду знать – вы в чем-то провинились. Вам ясно?

– Да, Нед.

– Отлично, Дик. Теперь мы вправе перейти к текущим делам. Вы, как я знаю, приготовились доложить мне информацию, которая прошла через вас за ночь.

– Да, конечно, – ответил Блейк с готовностью.

– Сделать такой доклад вам посоветовал мистер Хэвиленд. Не так ли? Он утром пришел сюда пораньше и как бы между делом, дружески помог подготовить вам меморандум для меня. Так?

– Да, так.

– Теперь учтите, Дик. Это тоже раз и навсегда. Меня не интересует вся информация, которая постоянно поступает по нашим каналам. Она предназначена исполнителям, которые непосредственно связаны с определенными делами. Подбирая сотрудников, я им полностью доверяю. Если мне понадобится что-то выяснить по любому находящемуся в отделении делу, я сам выйду на массив информации, который мне нужен, – Ньюмен кивнул в сторону компьютера, который стоял на его столе, – вы согласны, Дик?

– Да, Нед.

– Теперь признайтесь, вас нисколько не удивило то, что старый Ньюмен по утрам выслушивает сообщения обо всем, что накопилось за ночь?

– Удивило, но мистер Хэвиленд советовал так искренне, что я подумал…

– И что вы думаете о мистере Хэвиленде сейчас?

У Блейка порозовели уши.

– Боюсь, мои предположения будут ошибочными.

Ньюмен усмехнулся.

– Нет, Дик, вы вовсе не ошибетесь, если предположите, что Хэвиленд хотел вас разыграть, – Ньюмен развел руками. – Извините, но здесь такое случается. Не разыгрывают только меня. И главный мастер на такие дела Хэвиленд. Держите с ним ухо востро.

– Я понял, Нед. Что мне теперь делать? Я влип, да?

– Не без того. Поэтому главное – с достоинством закончить шутку. Хэвиленд убежден, что я устрою вам разнос. Думаю, когда вы выйдете от меня, старый лис будет крутиться возле Джен. Вы должны сохранить вид, который у вас сейчас. С красными ушами. Иначе, разочаруете Хэвиленда. Он вам такого не простит. Ради чего ему стоило приезжать в офис с утра пораньше? Он уверен, что старый ворчун устроит вам головомойку. И вы должны поддержать его убеждение, что все именно так и было. Если Хэвиленд поймет, что его план сорвался, он пустит слух, что вы мой родственник или по меньшей мере любимчик. Но главное для меня, да, Дик, для меня, – не в этом. Хуже, что разочаровавшись в своем ожидании, Хэвиленд дня три не сможет работать нормально. А на нем два важных дела. Короче, успех отделения сегодня зависит от вас. Вы поняли?

– Понял, Нед.

– Можете идти.

– Только одну минуту, Нед. Все же об одной информации я должен вам доложить. Звонил комиссар Пино из штаба Интерпола. Просил вас при первой возможности связаться с ним. Звонок прошел в два пятнадцать.

– Спасибо, Дик. Я позвоню комиссару, – и тут же, нажав клавишу переговорника, попросил: – Джен, свяжитесь, пожалуйста, с Сен-Клу. Комиссар Мишель Пино. Номер вы знаете.

Через пять минут связь была установлена.

– Рад вас слышать, старина, – пророкотал Ньюмен в трубку. Он и в самом деле симпатизировал комиссару, в котором угадывал ту же одержимость и настойчивость, которую так хорошо знал в себе. – У вас что-нибудь новенькое?

– У меня две новости, Нед. Одна плохая, другая хорошая. С какой начать?

– Лучше с плохой, – предложил Ньюмен. – Нокдаун в первом раунде – вот что мне всегда придает стойкость.

– По моим сведениям, Нед, к вам из Дюнкерка отплыл де Гарсиа. Испанец. Надеюсь, вам эта кличка известна? Если нет, поинтересуйтесь. Судя по тому, что этот тип обычно отдыхает на Карибах и Гавайях, поездка в Британию у него деловая. Такие, как он, по пустякам не мотаются из страны в страну.

– Спасибо, Мишель. Вы меня очень расстроили своей вестью. Это уж точно. Но Испанца мы возьмем под свою руку. В конце концов, может быть, теперь я его прихлопну по-настоящему.

– Надеюсь, пресса подаст ваш успех как победу над непобедимой армадой двадцатого века. Буду этому рад, Нед.

– Не откручивайтесь, Мишель. Выкладывайте радостное известие.

– Боюсь, Нед, оно радостное лишь для меня. Дело в том, что с передачей Испанца в ваши руки я снял часть тяжкого груза с себя.

Оба рассмеялись.

– Не ожидал от Сен-Клу обмана, – сказал, отсмеявшись, Ньюмен. – Вы же сказали, месье, что у вас хорошая новость для меня…

– Нет, сэр, нет! – горячо возразил Пино. – Интерпол умеет формулировать точно. Я сказал: «У меня две новости, Нед». У меня! Обратите внимание на это. Одна хорошая, другая…

– Вас не переспоришь, комиссар.

Положив трубку, Ньюмен включил компьютер. Дел, которые предстояло решить в этот день, накопилось немало, но на сообщение комиссара Пино следовало реагировать сразу.

Объявив машине свои шифры и задав программу, Ньюмен включил печатающее устройство. Он любил с некоторым кокетством демонстрировать свой консерватизм и, общаясь с машиной, лишь в редких случаях, считывал информацию с дисплея, предпочитая просматривать распечатку.

Заработал принтер, выбивая на бумаге сообщение машины. Ньюмен смотрел, как ползет широкая голубоватая лента, и быстро прочитывал на глазах рождавшиеся строки:

КАРТА ИДЕНТИФИКАЦИИ

ИМЯ: Дон Хуан де Гарсиа.

НОМЕР ДОСЬЕ: IF 894211

НАЦИОНАЛЬНОСТЬ: испанец.

КЛИЧКА: Испанец.

ДАТА РОЖДЕНИЯ: 10. Х. 1945.

МЕСТО РОЖДЕНИЯ: Сарагосса, провинция Арагон. Испания.

МЕСТО ПРОЖИВАНИЯ, (последние сведения): Аннаба, Алжир.

РОСТ: 72,8 дюйма (185 см). ВЕС: 176,6 фунта (80 кг).

ВОЛОСЫ: темные, вьющиеся.

ГЛАЗА: карие.

ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ: На груди выше правого соска лиловая родинка размером с монету в 10 сантимов. При ходьбе прихрамывает на левую ногу.

ШРАМЫ И ТАТУИРОВКА: На левом бедре в десяти дюймах выше колена пулевой шрам. Татуировок нет.

ПРИЧИНА ПЕРВОГО АРЕСТА: подозрение в участии в контрабанде наркотиков.

ПОДРОБНОЕ ОПИСАНИЕ ПРАВОНАРУШЕНИЯ: 12. V. 1985 задержан вместе с экипажем частной крейсерской яхты «Альбатрос» (приписана к порту Аликанте, Испания), где находился в качестве единственного пассажира на переходе по маршруту Триполи – Малага. На яхте изъят груз марихуаны. Общий вес 247,2 фунта (112 кг). Доказать причастность де Гарсиа к нелегальной транспортировке наркотика не удалось.

БЫЛ ЛИ ПОД СУДОМ: Нет. За недостаточностью улик.

ПРИГОВОР: Не выносился.

СВЕДЕНИЯ ПО ПОСЛЕДУЮЩИМ НАБЛЮДЕНИЯМ:

1. Досье МО 812317—3.

2. Досье МО 924541—8.

Ньюмен продолжил диалог с машиной, дав ей команду извлечь на свет то, что могло дополнить представления о деятельности Дон Хуана де Гарсиа после задержания его на яхте «Альбатрос». Лента двинулась снова.

МО 812317—3

14 июня 1987 года на конечной точке «кокаинового коридора» Латинская Америка – Европа в приморском поселке Фуэнхирола (Испания, Малага) в рамках операции «Побережье I» проведена частная операция «Желтый песок». На причале и рейде задержаны и подвергнуты досмотру суда маломерного флота. На борту рыболовецкого сейнера «Полар стар» (порт приписки Малага) обнаружен груз в 33,1 фунта (15 кг) кокаина и 4,4 фунта (2 кг) героина. В ходе выявления подозрительных лиц установлено, что с 12 по 13 июня в гостинице в Малаге проживал Дон Хуан де Гарсиа. 13 июня он выехал в Фуэнхиролу, но 14го за час до начала операции «Желтый песок» убыл в неизвестном направлении. Его контактов с экипажем «Полар стар» не зафиксировано.

МО 924541—8

3 апреля 1988 года Управление уголовной полиции КНР получило информацию о грузе наркотиков, которые транспортировались из Таиланда. Было принято решение не пресекать транспортировку, а проследить ее организацию, выявить маршруты и перевалочные пункты. В ходе операции установлено, что груз следовал через Муйли, Баошань, Куньмин, Гуйян, Чженьюань, Баоцин, Чанша, Наньчан к восточному побережью страны. В Наньчане товар был разбит на лоты и дальше пошел по трем направлениям в район Фучжоу. Когда стало ясно, что территория КНР использована только для транзита, 27 апреля Министерство общественной безопасности КНР поставило Интерпол в известность о готовящемся вывозе из страны груза наркотиков. Это дало возможность усилить наблюдение за побережьем и акваторией в зоне вероятных маршрутов вывоза путем применения особых технических средств.

30 апреля товар был роздан владельцам нескольких маломерных рыбацких судов в прибрежных поселениях Пинтань, Пинхан и Пуси. После выхода рыбаков в море груз частями передан на борт катера типа «Торнадо». Собственное название «Дун Хуа» (досье корабля СS 1042528). Порт приписки Гаосюн (Тайвань). Владелец катера – Ван Юли, старший офицер тайбейской полиции (с 1985 в отставке). Находясь в экстерриториальных водах, «Дун Хуа» выходил в эфир и имел радиообмен. По данным службы пеленгации, партнером по радиообмену стал сухогруз «Андромеда». Порт приписки Маршалл (Либерия). В момент переговоров «Андромеда», вышедшая из Макао (Аомынь), следовала через пролив Даньдао.

2 мая «Андромеда» имела рандеву с «Дун Хуа». Груз в компактной упаковке передан на «Андромеду». В связи с тем, что курс судна вел в Сан-Франциско, Интерпол поставил в известность Национальное центральное бюро Интерпола в США. Слежение за «Андромедой» осуществлялось с помощью спутниковой техники. На маршруте судно ни с кем не встречалось, перегрузка товара места не имела.

По данным наблюдения за подозрительными лицами, в день ухода «Андромеды» в Макао в гостинице «Голден мун» находился Дон Хуан де Гарсиа (досье IF 894211). В тот же день он вылетел через Гонконг и Токио в Сан-Франциско.

4 июня по прибытии в Сан-Франциско «Андромеда» была подвергнута тщательному досмотру. Незаконный груз обнаружен не был. Взять контрабанду удалось 8 июня, после того, как началась перегрузка наркотиков с борта на берег. ВНИМАНИЕ: выяснено, что для укрытия груза были использованы цилиндры резервного ходового дизеля. По делу арестовано 84 человека – 50 в Китае, 25 в США, 9 – члены экипажа «Андромеды». По данным наблюдения за подозрительными лицами Хуан де Гарсиа с 1 июня по 8 июня находился в Сан-Франциско, посещал порт, выходил на катере в море. 9 июня отбыл самолетом в Нью-Йорк и далее в Алжир…

Принтер еще продолжал работать, выдавая запрошенные сведения, а Ньюмен уже нажал клавишу переговорника.

– Да, мистер Ньюмен, – ответила Джен.

– Джен, – голос суперинтенданта звучал озабоченно. – Я думаю, Блейк еще не ушел. Постарайтесь его перехватить. Он мне срочно нужен.

Некоторое время спустя Блейк предстал перед шефом.

– Я что-то сделал не так, Нед? – спросил он озабоченно.

– Не волнуйтесь, Дик, – успокоил Ньюмен. – У вас еще просто не было возможностей делать что-то не так. Зато теперь предоставляется шанс сделать кое-что так, как надо. Я передам вам материалы по Испанцу – Дон Хуану де Гарсиа. По всем признакам он контролер наркобизнеса. Взять его на горячем можно только в момент, когда готовится операция. Когда прибывает груз, Испанец к нему не подходит. Вот и постарайтесь взять нашего гостя в «коробочку». Надо узнать, что ему надо. Что он готовит. Мы должны показать комиссару Пино, что разгром «непобедимой армады» нашими предками не был случайностью.

– Я постараюсь, сэр.

– Нед.

– Да, Нед, я постараюсь.

– Кстати, как ваши дела с Хэвилендом?

– Он в восторге, Нед, и все время выражает мне сочувствие за разнос, который вы учинили. Говорит, что у босса сегодня плохое настроение.

– Что ж, вы у меня в долгу.

– Да, Нед. Безусловно.

1988 г. Август. Афганистан. Кабул

Самым ходовым в словаре Виктора Ивановича Локтева с давних пор стало слово «зараза». Профессиональный водитель с двадцатилетним стажем, Локтев исколесил Среднюю Азию, а теперь гонял большегрузы из-за Аму-Дарьи в Мазари-Шериф и дальше – через Саланг в Кабул.

В минуты плохого настроения и расстройства чувств, стоя рядом с глухо просевшим скатом и зная, что неизбежно придется тужиться и потеть, ворочая стокилограммовый обод, Локтев в сердцах лупил каблуком по шине, бросал яростное: «Зараза!» и сразу ощущал заметное облегчение. Или, одолев надсадный подъем, где каждый метр высоты давался ему и машине с великим напряжением, и вдруг увидев затянутые знойной дымкой долины Пандшера и Горанда, он восхищенно восклицал: «Зараза!», и благостное чувство преодоления затопляло его, успокаивало душу, рождало веселость.

И вот сейчас, стоя у ворот товарной кабульской базы, куда привез и где сдал груз, Локтев, не сдержался и пробормотал: «Зараза!». Любимое слово он адресовал своему напарнику – Махкаму Ибраеву. С ним они договорились о встрече после того, как Локтев закончит оформление груза. Махкам на это время умотал в город, где должен был договориться с торговцем о скидке при покупке товара оптом.

Жара, липкая, удушающая, мучила Локтева, и каждая минута опоздания напарника заводила пружину его озлобления. Наконец Махкам появился. Вышел он, к удивлению Локтева, не из переулка, а из ворот базы. Худенький, малорослый, он, казалось, не ощущал зноя и светился жизнерадостностью – улыбался, делал лишние для жаркого дня движения – потрясал в воздухе руками, будто приплясывал.

– Зараза! – бросил Локтев, желая начать объяснения, но Махкам прервал его.

– Ты хотел диктофон «Сони»? – спросил он. – Тогда пошли быстро. Здесь у одного теджера я видел.

– А те покупки? – спросил Локтев, сбитый с толку. Он выделил интонацией «те», и Махкам сразу понял, о чем речь.

– Те не уйдут. Они у тебя в кармане. А диктофон уйдет. Его приглядел один вояка. Теперь кто быстрее.

Отбрасывая обиды, Локтев вожделенно потер руки.

– Рахмат, Махкамчик, – спасибо. За мной не заржавеет.

Переулками, все время забираясь в гору, они прошли к небольшой лавке в жилом квартале. Возле входа на деревянном чурбаке, сгорбившись, сидел седобородый старец. Он подслеповато щурился и лениво перебирал черные агатовые четки. Махкам поздоровался и о чем-то спросил. Старик пробормотал в ответ нечто нечленораздельное. Локтев уловил и понял лишь одно слово «амер» – начальник.

– Все в порядке, – сказал Махкам. – Идем!

Они вошли в лавку, забитую от пола до потолка жестяными банками, тазами, ведрами, канистрами. Миновали ее и оказались в просторном темноватом помещении. Свет в него проникал только через маленькое окошко, расположенное под самым потолком. Здесь было тихо и пусто. Махкам указал на дверь, видневшуюся в стене.

– Ты большой гость, проходи первым, – предложил Махкам, пропуская Локтева вперед. Нагнув голову, чтобы не задеть макушкой о притолоку, тот открыл дверь и шагнул внутрь. И сразу на него обрушился тяжелый удар. Били в живот, в солнечное сплетение. Дыхание оборвалось, Локтев утробно зарычал, задохнулся и стал оседать. Второй удар, более легкий, пришелся в челюсть.

Локтев повалился на бок, ощутив прохладу земляного пола. Больше его не били, и дыхание стало постепенно возвращаться. Отдышавшись, он огляделся. В просторной жилой комнате – о том, что она жилая, свидетельствовали ковры на полу и стенах – находилось четверо. Он, поверженный на пол, Махкам, стоявший рядом, с руками, смиренно прижатыми к животу, крутоплечий мордоворот-пехлеван, то ли телохранитель, то ли наемный убийца, должно быть, это именно он свалил Локтева на пол одним ударом, и, наконец, некто бородатый в пестрой чалме. Он сидел на возвышении, покрытом ковром, и молча глядел на происходившее.

Локтев потряс головой, стараясь прогнать туман и избавиться от черных мух, плывших в глазах. Потом вытер ладонью струйку крови, протекшую из уголка рта со слюной, и внимательно оглядел свою руку.

– За что? – спросил он удивленно, обращаясь к Макхаму. – За что, зараза?

Тот стоял рядом, раздвинув широко ноги, и зло глядел на напарника.

– Ты чем занялся, Витя? – спросил Махкам и сверкнул глазами. – Надел новый пояс на голое брюхо и решил удивить людей своим богатством?

– Чем я занялся?! – злясь, воскликнул Локтев.

Махкам что-то сказал пехлевану. Тот отошел, взял со столика, стоявшего у дверей, газетный сверток, разодрал его, вынул и протянул Махкаму металлический шприц. Такими набивают смазку в масленки автомобиля.

– Твой? – спросил Махкам.

Локтев узнал шприц, но признавать его своим не торопился.

– Кто знает, – сказал он неопределенно. – Все железки одинаковы. Может, ты мне чужой подсунуть хочешь?

– Тогда я возьму себе, – предложил Махкам. – Хуб?

– Ну, ты паразит, Махкамка! Зараза! – Локтев мгновенно окрысился. – Друг-друг, а в лапоть, мне навалил кучу. Не ожидал от тебя!

– Покажи, что там внутри, – сказал Махкаму бородатый чалмач, до той поры загадочно молчавший.

– Амер Мирза Джалад Хан велит показать, что внутри. Ты понял, сука? Конец тебе теперь.

Локтев хотел перехватить руку Махкама, державшую шприц, но пехлеван зло оттолкнул его ногой, пнув в бок.

– Сиди, – сказал Махкам. – Не будешь рыпаться, может, простят.

Он присел на корточки, расстелил на полу газету, отвинтил головку шприца и стал поршнем выталкивать содержимое на бумагу. Сначала на нее шмякнулся янтарный сгусток тавота, затем наружу пополз серый плотный стержень, завернутый в полиэтиленовую пленку. Махкам подхватил его и вынул. Внимательно разглядел. Приложил правую руку к груди, а на открытой левой ладони с полупоклоном протянул афганцу.

– Апим, амер, – сказал он, передавая стержень. И перевел Локтеву: – Опиум это, Витя.

– Будете бить? – спросил Локтев. Он уже понял, в какую переделку попал, и догадывался, что сопротивляться в этом хлеву ему не дадут.

Махкам перевел вопрос афганцу. Тот помолчал, поджав губы. Подумал, полузакрыв глаза. Потом поглядел на Локтева и смачно сплюнул прямо на пол. Сказал несколько слов, обращаясь к Махкаму. И снова сплюнул.

– Он говорит, – перевел Махкам, – какая честь тебя бить, если у тебя барабан на боку.

Локтев облизал губы быстрым движением языка, будто плеснул змеиным жалом.

– Какой барабан? – спросил он непонимающе.

– Э-э! – сказал Махкам и широко оскалился. – Это Европа барабанщиков уважает. Джаз-маз. А здесь, кто барабанит – последний человек. Его ударить стыдно – руку испачкаешь. Понял?

– Понял, – сказал Локтев. – Значит, зарежут.

– Это ты угадал, Витя, – сказал Махкам и засмеялся ехидно.

– Чего уж тут не угадать, – мрачно заметил Локтев. – Вон у него морда какая. Бандит твой амер. Сразу видно.

– Э, Локоть, замолчи! – Махкам даже замахнулся. – Знаешь, как у нас говорят? Хочешь нажить беду, дружи с дураком. Зачем я с тобой связался? Ты что здесь говоришь? Если он поймет, нам обоим крышка. Они непослушных не любят. Ты давай, не крути задом – не гулящая баба. Пойми, дурак, выбора у тебя нет: спереди обрыв, сзади – тигр. А ты ему зубы скалишь.

Локтев рукавом вытер, вспотевшее лицо, кряхтя, поднялся с пола. Мирза Джалад Хан, сидевший молча с лицом, не выражавшим эмоций, подал голос:

– Долго вы будете болтать? – спросил он Махкама.

Тот приложил руку к груди и поклонился.

– Барабанщик, уважаемый амер, и есть барабанщик. Слеп на один глаз, ко всему второй рукой прикрывает.

– Объясни ему все. Не поймет тебя, Паланг ему втолкует, – амер кивнул в сторону пехлевана. Тот мотнул головой в знак согласия.

Амер поднялся и неторопливо вышел из комнаты. Вслед за ним удалился и пехлеван.

– Амер Мирза Джалад Хан оставил тебя мне на поруки, – сказал Махкам. – Он надеется, что ты поймешь и будешь вести себя правильно. Сейчас еду принесут. Амер нас угощает.

– В чем я должен вести себя правильно? – спросил Локтев, злясь. Гроза, как он понял, миновала, и обычное упрямство возвращалось к нему.

– Ты не знаешь, да? – в свою очередь вспылил Махкам. – Скажи, ты от меня сколько получал в месяц? Двести? Да, Витя, ты получал двести. Чистыми. Без вычетов. И сколько времени ты их получал? Да, Витя, целый год. Ни за что получал. Одно условие тебе ставили: быть всюду примером. Ударником коммунистического труда. Не нарушать дисциплину. Не возить контрабанду. Ходить в народную дружину. Было такое условие, Локоть? Было. Кто тебе платил?

– Ты платил. Ну и что? Я думал, глаза мне замыливаешь, чтобы я на твои штучки не обращал внимания.

– Ах, какой умный! Мои штучки! Ты их видел? А потом, как ты думаешь, я тебе свои деньги отдавал? Не прикидывал? Считал, что Махкам шах-ин-шах? У него золота куры не клюют? Деньги в сундуках? Так считал? Нет, Витя, не я тебе платил. Хорошие люди на тебя свои гроши тратили. Амер Мирза Джалад Хан. Его друзья. И ты брал, ни разу не отказался. Значит, обязывался соблюдать условия. Быть ударником. Не возить контрабанду. Потом все взял и нарушил. Теперь ты у них в долгу. Верно? У кого ты опиум зацепил? Кому передать хотел?

Локтев потер загорелую лысину, покрытую блестками пота.

– Ты-то, Махкамка, чего волнуешься? Будто тебе больше всех надо. Вот вернусь из рейса, возьму свои гроши и рвану в другие края. Хрен меня отыщут на Руси Великой. Ты меня не видел, я – тебя. Все шито-крыто.

Вошел мальчик с блюдом плова. Они замолчали. Мальчик поставил блюдо на ковер, поклонился и вышел.

– Не, бери на себя грех, Витя, – сказал Махкам вразумляюще, когда дверь прикрылась. – Они отыщут даже под землей.

Он по-хозяйски присел к блюду, жестом показал Локтеву место рядом с собой.

– Садись, Витя. Мужское дело требует хорошей пищи. Сытый умнее голодного. А ты сейчас голодный. Потому думаешь глупо. Еще глупее поступаешь. Маленький был – сам ходил. Вырос – норовишь, чтобы тебя другие везли. Какой ты хитрый! Только ты их здесь плохо знаешь. А они знают и меня и тебя. Над этим ты думал? Польется на тебя кипяток, меня обожжет тоже. Поэтому, Витя, я тебя сам зарежу. Этой вот рукой. Чик – и все!

Махкам потряс пальцами над блюдом, потом опустил их на плов, сложенный островерхой горкой, зацепил добрую порцию риса и отправил ее прямо в рот.

– Не я тебя убью, другие найдутся. Как говорят, корова одна, мясников – много. И никто по тебе плакать не будет. Смерть осла – праздник волкам. Давай ешь!

Локтев не обратил внимания на его приглашение и двинулся к выходу.

– Ты что? – остановил его Махкам окликом. – Садись, ешь!

– Ну вас всех! И плов ваш и все вы сами дерьмо!

– Жить надоело? – спросил Махкам и голос его звучал зловеще. – Увидят, что от угощения отказался, обида будет. Далеко не уйдешь.

– Зараза! – рявкнул Локтев, но все же присел к блюду. – Ладно, Махкам, кончай трепаться. Что я должен сделать для них?

– Я ждал, когда спросишь. Значит, все правильно понял. И не бойся, Витя. Ничего особенного делать не заставят. Ты водила, твое дело грузы возить. И соблюдать дисциплину. Не тащить контрабанды. Им честный труженик нужен. Все остальное я тебе дома, в Кашкарчах скажу. Ты все выполнишь и снова деньги получишь. Им помогать надо. У них, Витя, священная война. Джихад меча называется. Не слыхал? Вот и зря. Теперь запомни слово. И заруби на носу – не ты один рискуешь. Они больше тебя. От смерти нет лекарства и молитвы. Вот почему тебе с ними лучше ладить. Не думай, что ты самый ловкий и смелый. Они тоже такие. Потому не кроши свой хлеб в чужой суп. Они не хуже тебя из блох сало топить умеют. У них – джихад меча!

– Кончай ты со своим джихадом. Он меня не касается.

– Касается, Локоть. Не будь дураком. Иначе амер объявит тебе самому джихад руки. Так они называют кару отступникам. И твоя башка покатится в кювет.

– Что же делать?

– Подчинись им. Объяви свой джихад. Личный. Джихад сердца. Чтобы вести войну со своими дурными привычками.

– А ты их считал, мои дурные привычки?

– Зачем считать? Ты победи хотя бы свою жадность, и джихад сердца для тебя будет оправдан…

– Черт с вами, – сказал Локтев в сердцах. – Только прибавляйте плату!

1988 г. Август. Москва

Капитан милиции Андрей Суриков вернулся из отпуска.

Месяц, беззаботно и весело проведенный в деревне Поповка Чеховского района Московской области, в стороне от железной дороги и магазинов государственной торговли пролетел как один день – солнечный, ясный, полный деревенского свежего воздуха, вкусной колодезной воды и простора полей. Может быть, именно поэтому Суриков, едва войдя в кабинет, застопорился на пороге, увидев убожество, на которое раньше не обращал внимания. Само название «кабинет», почерпнутое из лексикона высокого стиля, никак не подходило к закутку, где все свободное пространство занимали два стола, два сейфа и один общий на двоих шкаф для бумаг. Здесь пахло табачным дымом, хотя оба обитателя комнаты уже год не курили. И все же дух холодного застарелого никотина густо пропитал воздух, занавески на окнах, бумаги, лежавшие на столе и в сейфе. От всего этого Суриков отвык, и знакомая обстановка рабочего места показалась ему унылой и убогой.

Бросаясь в будни, как в холодную воду, Суриков проник в узкую щель между сейфом и столом, сел на стул, размышляя, как удобнее поменять лист грязно-зеленой бумаги, покрывавший столешницу, причем сделать это так, чтобы не поднять тучу пыли. В это время дверь открылась, и в комнату протиснулся напарник Сурикова капитан Ермолаев. Крепко сбитый, с могучей бычьей шеей, почти квадратный, он перекрыл своей фигурой дверной проем сверху донизу. Не подходя к столу, бросил на него пластиковую папку с застежкой молнией и сказал, будто подал команду:

– Суриков, к шефу! Быстро!

– Ты даешь, Виталик, – откликнулся Суриков удивленно. – Ни привета, ни дружеских рукопожатий. Что, теперь у нас так принято? А может, тебя повысили или меня разжаловали?

– Разве мы не виделись? – спросил Ермолаев с видом человека, который свалился со стула. – Ты это серьезно? Тогда извини, я замотался. На мне висит ограбление инкассатора. Сам понимаешь. Ладно, здравствуй.

Ермолаев опустился на свой стул и стал накручивать диск телефона.

Суриков вернулся через полчаса. Вошел, увидел Ермолаева, который что-то азартно писал, согнувшись над столом, насколько ему позволяла фигура штангиста.

– Привет, Виталик! – бросил Суриков с порога и стал пробираться на свое место.

– Мы уже здоровались, – сообщил Ермолаев, не отрывая головы от бумаг.

– Серьезно? Тогда извини. На мне висит два неопознанных. Сам понимаешь.

Оба рассмеялись. Один не без горечи, второй – не без злорадства. И тут же оба погрузились в свои дела.

Суриков открыл папку, которую принес от начальства. Справки, протоколы… Глаза пробегали по строкам, написанным разными, но одинаково торопливыми, хотя и разборчивыми почерками. Следователи пишут иначе, чем медики. Почерки врачей, как давно заметил Суриков, не только быстры, но и не читаемы. Следователи свое творчество приноравливают к тем, к кому их писания попадут после них.

Строки протоколов несли информацию, собранную по горячим следам на месте страшного происшествия оперативно-следственной группой.

«Малая Полянка… Два трупа… Номер один – мужчина… Возраст 18–20 лет. Рост… Был одет: куртка кожаная черная, рубаха синтетической ткани оранжевая, тельняшка, брюки джинсы… Огнестрельное проникающее ранение в область живота… Номер два… Мужчина… Возраст 18–20 лет… Рост… Цвет волос… Был одет… Проникающее ранение в область живота… Входное отверстие в форме лучистого венчика, имеющего ясно выраженные зоны – центральную и периферическую… Частицы пороха на одежде отсутствуют… Обнаружены две стреляные гильзы… Одна в ребрах кожуха старого электромотора, стоящего среди утиля; вторая – у стены пристройки над входом в подвальное помещение… Гильзы латунные, цилиндрические… Пули тупоконечные, калибр 9 мм… В правой руке трупа № 1 зажат обрезок резинового шланга. Длина 50 см. На 10 см с внешнего конца шланг изнутри залит свинцом. Рядом с трупом № 2 такой же обрезок резинового шланга. Длина 50,5 см. На 12 см с внешнего конца изнутри залит свинцом…»

– Что у тебя? – оторвав голову от бумаг, с неожиданным интересом спросил Ермолаев.

– Дело ясное, что дело темное, – ответил Суриков, не скрывая озабоченности. – Два трупа и ноль зацепок.

– Совсем или полшанса есть?

– Мелочевка.

– Что именно?

– Обрывок конверта. На нем конец слова «бования». Затем фамилия: «Ножкину С.» Еще часть почтового штемпеля со слогами «цы рус мос».

– «Мос» – это скорее всего Московская, – предположил Ермолаев. – Рус… русская?

– Рус, Виталик, это районный узел связи. Окончание «цы», как я полагаю, – Люберцы. Но главное не в этом. Есть фамилия.

– Почему обрывок очутился в кармане?

– В нем, как показала экспертиза, был завернут окурок. Анаша.

– Покуривали?

– И кололись.

– А у меня инкассатор. Без адресов и окурков. Чтоб им всем!

Суриков вставил палец в диск телефона. Задребезжала разболтанная вертушка, собирая россыпь цифр в номера абонентов беспокойного города. Где ты, деревня Поповка, в которой по утрам звучит мирный крик рыжего петуха, а по ночам, поддерживая общественный порядок, лениво гавкает пес Рыжик. Где все это? Мир сузился до Малой Полянки, до двух неопознанных трупов с огнестрельными проникающими ранениями.

Через полчаса Андрей записал в свой блокнот адрес: «НОЖКИН Сергей (Григорьевич?). Зачатьевский пер., д. 5. Телефона нет».

– Ну, Виталик, – выбираясь из-за стола, объявил Суриков, – я ноги в руки…

– Ни пуха! – буркнул Ермолаев. Он даже не оторвал головы от бумаг. Плечи его бугрились над столом мощью неистраченных сил.

Суриков всегда завидовал тем, кому мудрые мысли приходят в кабинетах, за письменным столом, в тихом размышлении над чистым листом бумаги или в сообществе книги. Сам он умел думать только в движении, на ходу, едучи на службу в метро или на автобусе, ощущая боками дружеские локти сограждан, или когда шагал от остановки к нужному ему месту. Чтобы растянуть время на размышления, он иногда специально удлинял путь, петляя по переулкам. Это позволяло обмозговать ситуацию, не поддающуюся скорому распутыванию. Сегодняшняя поездка по городу давала ему удобную возможность подумать.

Суриков доехал на метро до станции «Парк культуры». Вышел на Остоженку. Поднял глаза на бетонную эстакаду, гудевшую над головой напряженным потоком машин. На табло светофора вспыхнул маленький зеленый человечек, разрешая переход через Новокрымский проезд. Суриков перешел улицу по всем правилам, миновал бассейн. Прошел мимо дома с табличкой «ПАМЯТНИК АРХИТЕКТУРЫ». Подумал с раздражением, что подобные таблички всего лишь публичная дань формализму. Что за дом? Чей? Почему назван памятником? Если памятник в самом деле, то чему? За что? Прохожему вроде бы этого и знать не позволено. Где-то в исполкоме знают – и будя. Тем, кто сочинял табличку, было не до прохожих. Власти демонстрировали свое уважительное отношение к истории. Им не было дела до спешащих мимо людей.

Суриков шел, поглядывая на уличные названия.

Как-то не подточили самобытности этого уголка Москвы радетели переиначивания истории. Буквально пиршество звуков звенело здесь для любителей старины. Вот слева – Померанцев, Еропкинский переулки, а справа – Турчанинов, Хилков, Коробейников… «Черт, – подумал Суриков, – прийти бы сюда на досуге, да облазить все шаг за шагом, заглянуть во все уголки, до которых не добрались преобразователи природы и памяти. Ведь скоро и эти малые крохи живой старины будут утрачены. Нам это сделать недолго…»

Дойдя до Коробейникова, Суриков свернул направо в Зачатьевский, изгибавшийся плавной дугой в сторону Москва-реки. Вскоре он оказался у старой монастырской стены, искореженной не столько временем, сколько невниманием и бесхозностью. Здесь надвратную часовню 1696 года украшало торжественное уведомление: «ОХРАНЯЕТСЯ ГОСУДАРСТВОМ». Но то ли охрана, то ли само государство были недобросовестными, кроме обветшалой таблички, ничто не свидетельствовало о том, что памятник старины кто-то холит и бережет.

Бросив взгляд на часы, Суриков свернул под своды часовни и прошел внутрь монастырских стен. К его удивлению, дома здесь выглядели несколько лучше, чем стена, ограждавшая их от улицы и охраны государства. Следуя асфальтовому руслу дорожки, Суриков оказался у здания школы. Неожиданная мысль заставила его изменить направление. Открыв дверь, он вошел в храм знаний. Уж где-где, а здесь могли определить неопознанных «мужчин 18–20 лет».

Проходя вестибюлем, Суриков обратил внимание на стенд «Ими гордится комсомол». Мельком осмотрев вывешенные фотографии, лиц, чьи изображения лежали в его кейсе, он не обнаружил. Выходит, комсомол этими людьми не гордился. И поделом.

Кабинет директрисы был небольшим, светлым. Место на стене, которое в официальных учреждениях предназначается для очередного вождя, выдающегося продолжателя великих дел, занимал любомудрый Лев Николаевич Толстой. Он с явным интересом поглядывал на даму, сидевшую к нему спиной. Директриса – волевая, энергичная, с твердым голосом, крепкими ногами и высокой грудью, встретила гостя настороженно. Поджав губы, внимательно прочитала удостоверение. Представилась: «Антонина Васильевна». Спросила: «Чем могу служить?» И села на свое место, приглашая присесть и гостя.

– Посмотрите, пожалуйста, эти фотографии. Может быть, вы кого-то узнаете.

Антонина Васильевна неторопливо надела очки, бросила взгляд на выложенные перед ней снимки. Лицо ее стало сосредоточенным, в сжатых губах обозначилась властная твердость.

– Почему же не узнать? Это, – она уперла палец в ту фотографию, что лежала слева, – Сергей Ножкин. Это, – палец коснулся второго снимка, – Григорий Яковлев. Оба ушли два года назад из школы.

– Плохо учились?

– Если бы они учились! – с искренним возмущением воскликнула Антонина Васильевна. – Они отбывали здесь срок. Да, да, именно так теперь говорят те, кому ученье – обуза. Звучит, будто речь идет о тюремном сроке.

– В заключении срок тянут, а не отбывают, – заметил Суриков. – А вообще-то аналогия малоприятная.

– Да, да, именно! И, представьте, в каждом классе есть такая публика. Им нужны не сами знания. Идет погоня за свидетельством об их наличии.

– Ножкин и Яковлев – это вся компания? – спросил Суриков. – Или еще кто-то в нее входил?

– Да, конечно. Был с ними еще Яша Светлов. Их так и звали – «три карты». И еще – «на троих».

– Странные прозвища. Кто же был тузом?

– Ах, вот вы о чем, – сказала Антонина Васильевна и задумалась. – Действительно, каждый из них носил карточное название. «Тузом» был Сережа Ножкин. Гриша Яковлев – «Валет». Это ведь тройка? Яша Светлов должен бы называться семеркой, но его величали «Шестеркой». Я не знаю почему.

– Шестерка – это мальчик на побегушках, – пояснил Суриков. – Обслуга.

– Вот видите, я и не знала.

– А какой смысл вкладывался в прозвище «на троих»? Они пили?

– Не знаю, вполне возможно. Но здесь суть в другом. У них на всех была одна девушка. Рита Квочкина. Маргарита.

Суриков отметил новую фамилию.

– На всех одна девушка, – произнес он задумчиво. – Звучит двусмысленно. А как понять?

– Воспринимайте, как сказано, – Антонина Васильевна строго поджала губы. – Все именно так, как вы поняли.

– Скажите, Антонина Васильевна, не употребляли ли ребята наркотики?

– Нет, не слыхала. Это явление новомодное. Раньше о таком у нас речи не шло. «Перестройка» влила в жизнь море гадости, а получается, во всем виновата школа.

– Разве я вас виню?

– Вы же пришли к нам, чтобы выяснить, откуда пьяные шалости ребят.

– Простите, Антонина Васильевна, к школе у нас претензий нет. И речь идет не о пьянстве. Ножкина и Яковлева нашли убитыми. При неясных обстоятельствах. Мы надеемся найти с вашей помощью тех, кто что-либо знает о ребятах.

– Убитыми?! – Антонина Васильевна произнесла это с нескрываемым ужасом. Лицо ее, только что отражавшее надменную властность, мгновенно изменилось. Суриков увидел перед собой немолодую, испуганную женщину.

– Кто это сделал? – спросила она, тяжело вздыхая. – Почему?

– На этот вопрос мы и стараемся найти ответ. Как вы понимаете, на месте преступления убийцы не оставляют визитных карточек.

– Да, я понимаю. Какой ужас! Чем же мы можем помочь вам?

– Вы все время говорили о троице. Я не думаю, что она распалась после того, как ребята окончили школу. Дайте характеристику всем этим людям. Ножкину, Яковлеву, Светлову. Маргарите Квочкиной…

Из школы Суриков вышел, уже имея некоторые впечатления о тех, кто его интересовал. В записной книжке появились еще три адреса, которые ему предстояло проверить. Первый – Молочный переулок дом 5.

Убогое, разбитое временем и невниманием двухэтажное здание, как и многие другие сооружения в этом районе, тоже несло на себе торжественную табличку: «ПАМЯТНИК АРХИТЕКТУРЫ». Так на груди отверженного и забытого всеми инвалида-ветерана выглядит начищенная медаль «За отвагу», принесенная с войны вместо собственной ноги.

За увядающими кустами сирени возвышалось крыльцо с пятью щербатыми ступенями. Обветшавшие двери, выкрашенные бурой казенной краской, вели на некогда кокетливую веранду. «Человек рожден для счастья, как птица для полета», – неожиданно пришла на ум Сурикову фраза, только что прочитанная на одном из школьных стендов. Для какого счастья рождены люди, живущие в таких домах, он не знал. А семья Ножкиных жила именно здесь.

На звонок дверь открыл старик в помятой застиранной пижаме и тапочках на босу ногу.

– Вы Ножкин? – спросил Суриков. – Григорий Яковлевич?

– Да, это я.

Густобровый, заросший неопрятной двухдневной щетиной, Ножкин взглянул на Сурикова поверх очков и спросил заинтересованно:

– Вы по поводу НЛО?

– По какому поводу? – спросил Суриков, ничего не поняв.

– НЛО, УФО, как угодно, – пояснил старик. – Неопознанные летающие предметы. – Он снял очки, сунул их в нагрудный карман пижамы. – Я писал в редакцию, что располагаю свидетельствами об инопланетянах…

– Нет, Григорий Яковлевич, – признался Суриков, – я, к сожалению, по сугубо земным делам.

– А-а, – блеск глаз старика померк. – Значит, не из редакции…

– Из милиции. Капитан Суриков.

Услышав это, старик выпрямился, обрел вид гордый и строгий.

– Я понимаю, товарищ Суриков, в этой борьбе теперь все преимущества будут на стороне мадам Пуговкиной. Коль скоро она написала заявление первой. Даже в условиях плюрализма вы станете защищать ее интересы…

Суриков не понял, о чем говорит Ножкин, но перебивать его не стал. Порой такие экспромты, возникающие по недоразумению, помогают лучше понять человека, разобраться в извилинах его характера и во взглядах.

– Но я не поступлюсь принципами. Этой суке Пуговкиной не будет позволено нарушать порядок…

– Зачем вы так? Насколько я понимаю, Пуговкина для вас не друг, но удобно ли называть ее так?

– Вы о суке? – спросил Ножкин и улыбнулся ехидно. – Так это не о хозяйке, а о ее собаке. – Он сострил и был доволен собой. – Есть постановление Моссовета, и мы, ветераны, требуем, чтобы хозяева собак выполняли его.

– Простите, Григорий Яковлевич, к жалобе гражданки Пуговкиной я отношения не имею…

– Вот как! – разочарованно воскликнул Ножкин. – Что же вас привело в мое жилище?!

Суриков достал фотографию и протянул хозяину квартиры.

– Вы знаете этого человека?

Ножкин взял снимок. Вынул из кармана очки, приладил их на носу и долго молча разглядывал фотографию. Наконец, признав изображенного фотографом человека, сказал:

– Это мой сын. Сережа. Сергей Григорьевич.

Потом снял очки, вернул снимок Сурикову.

– Он арестован?

Вопрос прозвучал скорее как утверждение.

– Почему вы так решили? – поинтересовался Суриков.

– Э, молодой человек, – сказал старик упавшим голосом. – Вы бы с мое пожили, чтобы понимать своих детей. В последнее время Сережа сильно меня беспокоил. Но не идти же в милицию доносить на родного сына.

– Что именно вас беспокоило? – Суриков невольно понизил голос, следуя примеру старика.

– Будто вы сами не знаете. Он стал такой жестокий, злой. Я видел, как он часто возвращался домой под балдой…

– Выпивал?

– Нет, что-то иное. Для себя я даже боялся признаться, что именно. Но глаза у него не светились, и язык кувыркался.

– Значит, вы замечали, что он кололся?

– Не совсем же я слепой. Как вы думаете? – Ножкин спросил и тяжело вздохнул. – Так что он натворил и куда ему носить передачи?

– Боюсь, Григорий Яковлевич, передачи не потребуются.

– Что так? – в голосе Ножкина вновь обозначилось раздражение, похожее на то, с которым говорил о соседской суке. – У него строгий режим?

– Когда вы в последний раз видели Сергея?

– Когда? – Ножкин задумался, вспоминая. – В минувший четверг. Сегодня ведь понедельник? За ним зашли Яша и Рита. Потом они уехали. Да, точно, в четверг. Уехали на Яшиной машине.

– У Светлова своя машина?

– Своя не своя, но этот поц на ней ездит все время.

– Значит, Сергея не было дома с четверга? Вас это не обеспокоило?

– Нет. Он часто пропадает. На два-три дня. Потом приходит.

– Теперь не придет.

– Еще бы. Кто от вас приходит, когда хочет?

– Вы не о том, Григорий Яковлевич. Ваш Сергей убит. Ночью в четверг.

Старик посмотрел на Сурикова пустым взглядом, помолчал, пошевелил беззвучно губами и вдруг сказал:

– Жаль, что вы не по поводу НЛО. Очень жаль. Мы бы хорошо поговорили…

Выйдя от Ножкина, Суриков прямиком направился к дому четыре, который располагался на противоположной стороне улицы. Грустные мысли обуревали его. Трудно сказать, посещали ли хоть когда-нибудь эти трущобы городские или районные власти. Но для столицы такой уголок стоило бы сохранить на века. Как памятник развитого счастья, о котором отцы народа, никогда не съезжающие с парадных магистралей, долгое время вслух вещали тем, кто живет в закутках. Куда ни взгляни, везде кирпичные, изъеденные старостью стены. Следы запустения и ветхости, которых ни спрятать, ни залакировать. Дряхлые деревянные двери, которые до сих пор точили жучки, поселившиеся здесь в девятьсот пятом году. У одной из таких дверей Суриков задержался. За ними явно гнездилось какое-то учреждение. Выцветшее рукописное объявление вещало:

Отдел информации. 1– зв.

Общий отдел – 2 зв.

Художники – 3 зв.

«Черт-те что, – подумал Суриков раздраженно. – И ведь кто-то верит, что в такой хибаре художники будут создавать шедевры. Кто-то предполагает, что многочисленные технари, запершись в старых развалюхах, – а здесь каждый дом украшен вывесками предприятий, – создадут нечто такое, что двинет прогресс, ускорит техническую революцию. Да разве можно творить, сидя по горло в мусоре, который скопился за полсотни лет? Какие светлые мысли должны были посещать голову юного Ножкина, если десять ступеней вниз по парадной лестнице, которая отделяла город от школы, оказывались длинным путем в быль, так и не ставшую сказкой?»

Взобравшись на крутой бугор по тропке, пробитой чьими-то ногами, Суриков оказался у дома, к которому шел. Зачатьевский переулок, 13. Унылое, правда, с фасада несколько подновленное ремонтом здание. Перекопанный, неухоженный двор. Все вокруг усыпано ржавыми листьями и поросло бурьяном. Железный козырек над входом, подпертый узорчатым кронштейном. Темный подъезд, пропахший кошачьим присутствием. Щербатые, вытертые ногами ступени. Всюду следы запустения и бесхозной убогости.

Поднявшись по лестнице, Суриков нажал кнопку звонка. За дверью что-то хрипловато заблямкало. Дверь открылась мгновенно, будто визитера нетерпеливо ждали. Из просвета выглянуло старческое, изъеденное морщинами лицо в белой домашней косынке.

– Вам кого, мил человек? – спросила старушка.

– Простите, вы не Квочкина?

– Да, Квочкина, мил человек.

– Тогда я к вам, Анна Сергеевна. Вы бабушка Маргариты?

– Да, мил человек.

– А сама Маргарита где? На работе?

– А ить кто ее знает, мил человек, где она, – бабуся горестно вздохнула и сухоньким кулачком потерла щеку. – Совсем от рук девка отбилась. Уже две ночи как ее нет.

– Может, три? – спросил Суриков.

– Может, и три, – согласилась старушка.

– А днями она приходила?

– Да где там, – ответила Анна Сергеевна. – Не была по кругу – ни днем, ни ночью.

– Значит, трое суток?

– Твоя правда, мил человек. Трое.

Суриков замолчал. Страшная догадка пришла ему в голову, и он помрачнел. Не придется ли ему обнаружить еще один труп?

– Спасибо, Анна Сергеевна. Если позволите, я зайду к вам еще раз.

– Сынок, – голос бабули вдруг зазвучал заискивающе и сама она стала выглядеть униженно, будто просила милостыню. – Может, купишь мне хлебушка? Выйти-то отсель я не могу. Обезножела, мил человек. Сил не стало.

Суриков ощутил щемящее чувство вины перед этой старой женщиной, забытой всеми, пережившей родных и знакомых.

– Что за разговор, Анна Сергеевна. Куплю и доставлю. Где у вас булочная?

– Тут идти надо. Батон за тринадцать, ладно?

– Но я не сразу, бабуля, – Суриков бросил взгляд на часы. – Вернусь через час.

От Анны Сергеевны Квочкиной Суриков прошел в Савельевский переулок, где по его сведениям жил Яков Светлов, именовавшийся в тройке шестеркой. Дверь открыл невысокий пузатенький человек в квадратных очках без оправы, но с золочеными дужками.

– Вы к нам? – спросил он с удивлением. – Вроде бы мы гостей не ждали.

– Если вы Светлов, то к вам. Надеюсь, я не ошибся квартирой?

– Не ошиблись, – Светлов протянул ладошку, прямую, узкую, жесткую, как досочка. – Иосиф Семенович Светлов. Ветеран труда. Активный участник Фонда мира.

– Очень приятно, – сказал Суриков и пожал протянутую ладонь.

– Прошу предъявить документы, – с неожиданной строгостью сказал Светлов.

Суриков вынул красную книжку.

– Позвольте?

Светлов взял удостоверение, подошел к окну, снял очки и, подслеповато щурясь, шевеля губами, прочитал текст. Потом надел очки, взглянул на Сурикова, на миг приподнял стекла ко лбу и сверился с фотографией. Извиняющимся голосом объяснил:

– Ходят слухи о мошенниках. Вы понимаете?

– Все нормально, – ответил Суриков.

Светлов вернул ему документ.

– Добро пожаловать, товарищ Суриков. Вы позволите вас так называть?

– Почему нет?

– Часто в кино к милиции обращаются «гражданин начальник».

– Это другой контингент.

– Понял. Прошу, проходите. Садитесь.

Светлов широким жестом показал Сурикову место у стола, покрытого зеленой вязаной из толстых ниток скатертью. Выждав, когда гость сядет, выдвинул второй стул и опустился на него. Худощавый, с мощными челюстями и выпирающими вперед зубами, с глубокими глазницами, лысый, как бильярдный шар, Иосиф Семенович являл собой образец регресса человека к дальним предкам. Он положил перед собой на зеленую скатерть руки с узловатыми пальцами, сцепил их, будто старался отгородиться от гостя рукотворным забором, развернул в его сторону большие, как у слона, уши.

– Я вас внимательно слушаю, товарищ Суриков. Очень внимательно. Что же в этом доме интересует нашу милицию?

– Нашу милицию интересует ваш сын Светлов Яков Иосифович. Где он?

– Я не должен предварительно заявить: клянусь говорить правду и только правду?

Старик Светлов чудил. Суриков сделал вид, что не замечает иронии.

– Нет, Иосиф Семенович, не должны. Итак, где же он?

– В отпуске. Вас это устроит?

– Меня устроит, а вас?

– Что вы хотите сказать? – в голосе Светлова прозвучала тревога.

– Он ушел в четверг?

– Нет, в пятницу.

– Это очередной отпуск?

– Нет, очередной он отгулял летом. Сейчас взял две недели за свой счет.

– Вроде бы не ко времени. Верно? Вас это не удивило?

– Удивило, – Иосиф Семенович уже не шутил. Что-то мешало ему острить.

– Не спрашивали о причинах? Ведь такой отпуск похож на бегство.

– Вы же знаете, какая теперь молодежь. На все один ответ: «Нормально». Поинтересовался насчет отпуска, ответ: «Надо». И все. Я таким образом с родителями не разговаривал.

– Куда он подался, вы знаете?

– Да, конечно. У меня в Ногинске живет брат. Андрей Семенович.

– Яков уехал на своей машине?

– Скорее всего. Во всяком случае, во дворе ее нет.

– Он у вас спрашивает разрешения, если ему нужна машина?

– Где там, – сказал с горечью Иосиф Семенович. – Теперь у молодежи это не принято.

– Вы помните номер своей машины?

– О! – произнес Иосиф Семенович с удивлением. – Эта тачка, извините, досталась мне ой как, чтобы я не помнил ее номер. Не только госномер помню. Номер кузова и двигателя здесь, – он расцепил пальцы и потер лоб. – А что, собственно, произошло?

– Видите ли, Иосиф Семенович, случилась беда. В четверг Яков заезжал на машине к Ножкину. Вместе с Маргаритой Квочкиной…

– Да, такой факт имел место. Я знаю. Рита зашла к Яше, и они уехали вместе.

– Так вот, Рита Квочкина пропала. Ее не было дома с четверга. А Ножкин и его друг Яковлев убиты…

– Господи, боже мой! – воскликнул Светлов потерянно. – Что же творится у нас? – Потом, осененный внезапным подозрением, спросил: – А причем здесь Яша?

– Вот это я и пытаюсь выяснить. Вечером он и Рита уехали к приятелям. Двое из них погибли. Рита исчезла. А Яков срочно уехал в отпуск. Вас это не наводит на размышления?

– Да, – сказал Светлов потрясенно. – Да, вы правы. Но я даю руку на отсечение – Яков не убийца. Нет, нет, этого даже не думайте…

Уходя от Светловых, Суриков уже имел развернутый план поиска. Главное – опознание погибших – осуществлено. Значит, была та печка, от которой можно начать танцевать.

По пути к метро Суриков зашел в булочную и вернулся к Анне Сергеевне Квочкиной. Старушка открыла дверь, увидела его и всплеснула руками.

– Пришел-таки, мил человек! А я ить не верила, что вернешься.

– Обещал ведь, Анна Сергеевна, – обиженно сказал Суриков.

– Мало, что ваш брат девкам обещает. А тут ко всему шкварка старая. Почему не намануть?

Сказала и засмеялась, довольная. Суриков протянул ей батон – свежий, румяный, за восемнадцать копеек. Взглянув на покупку, Анна Сергеевна отдернула руку и спрятала ее за спину.

– Я ить, касатик, просила за тринадцать. Мне шиковать капитал не позволяет.

– Анна Сергеевна, милая моя, – сказал Суриков. – Другого хлеба не было. И потом, могу я вас угостить?

– Угостить можешь, мил человек, – лицо старушки смягчилось, – коли добрый. А с чего?

– Как у нас ведется, Анна Сергеевна? Я вам, вы – мне…

– Я тебе, касатик, уже не могу. Стара, – старушка сказала это и хитро взглянула на Сурикова. – Али к молодухам подхода не имеешь?

– Имею, Анна Сергеевна. Мне к вам подход нужен. Есть у вас фотография Риты? Дайте мне, пожалуйста, на время. И мы квиты…

Заботы первого дня после отпуска ввинтили Сурикова в дело, как шуруп, – по самую шляпку. Вернувшись к себе, он сел за стол и стал листать оперативные сводки, взятые с минувшего четверга. Он знал, что ищет, и был уверен – найдет.

Сжатые до пяти-шести машинописных строк сообщения о городских происшествиях позволяли по часам и минутам собрать мозаику преступной жизни огромного города. Суриков читал:

«Четверг. 12.40. Кража из квартиры и задержание. Тимирязевский район.

По Дмитровскому шоссе двое преступников, взломав дверь квартиры, совершили кражу золотых и серебряных ювелирных изделий, радиоаппаратуры и носильных вещей и пытались скрыться, но по сообщению соседа по квартире дежурным ОВО преступники в подъезде дома задержаны. Похищенное изъято.

Убийство и задержание. Красногвардейский район.

18.40. После совместного распития спиртных напитков слесарь-водопроводчик Михеев в ссоре кухонным ножом нанес проникающее ранение в живот буфетчику кафе «Астра» Зелийчонку, который от полученного телесного повреждения на месте скончался. Нарядом милиции преступник на месте задержан. Нож изъят.

Убийство и задержание. Первомайский район.

19.00. В подсобном помещении магазина Первомайского РТО приемщик указанного магазина Володин в ссоре гастрономическим ножом нанес проникающее ранение в грудь грузчику того же магазина Салимову, который на месте скончался. По сообщению граждан преступник на месте задержан. Нож изъят.

Разбой и задержание. Первомайский район.

21.00. На службу «02» по телефону обратился продавец магазина № 38 г. Тбилиси Менгрелашвили, находившийся в Москве проездом. Он заявил, что в 20.30 в квартиру, где он временно проживал, назвавшись знакомыми, вошли двое преступников, угрожая револьвером, забрали три сумки носильных вещей и на а/м «москвич» скрылись. В 21.40 на пересечении улиц Стромынка и М. Остроумовская преступники были задержаны.

Наезд на пешехода со смертельным исходом. Красногвардейский район.

В 23.40 на пересечении Орехового бульвара с ул. Генерала Белова водитель автобазы Мосхлебтранса Султанов, управляя машиной УАЗ-425, принадлежащей указанной автобазе, совершил наезд над подземным переходом на перебегавшего дорогу гражданина Веревкина, который от полученных повреждений скончался на месте…»

Пятница и суббота искомого Сурикову не дали. Изъятое у преступников оружие, скончавшиеся на месте жертвы насилия, беспечные простаки, попавшие на удочку мошенников, – все это не то, что волновало Сурикова. И только в сводке за воскресенье его глаза выхватили из потока сообщений одно, сразу привлекшее внимание:

«Воскресенье. 10.20. Грибник Козлов А.М., сошедший с автобуса на Симферопольском шоссе, обнаружил труп неопознанной женщины…»

Пришлось тут же знакомиться с материалами о неопознанных трупах, найденных со следами насилия в городе и области. Протокол, составленный на месте находки, сделанной грибником, сообщал:

«Тело неизвестной женщины за придорожным кюветом на краю озимого поля. Возраст – 19–20 лет. Рост 182. Крашеная блондинка. У левого угла губ родинка… Была одета: лиловый плащ из синтетической ткани на поролоне пошива фирмы «Лухта», Финляндия. Туфли черные, кожаные на низком каблуке «Саламандра». Блузка красная мохеровая без знаков производителя. Комбинация шелковая «Фламинго» без указания страны-изготовителя. Головной убор, брюки, трусы, юбка или колготки отсутствуют…»

Две фотографии, положенные Суриковым рядом, – снимок неопознанного тела и карточка, взятая у Анны Сергеевны, – сомнений не оставляли. Погибшая – Маргарита Квочкина.

Задребезжал телефон. Звонил капитан Овчинников из ГАИ, однокашник Сурикова по школе милиции.

– Привет, Андрей. Ты меня искал? Чем можем?

– Салют, Тима! Пошуруй, будь добрым, по вашим записям. «Жигули» госномер И 22–44 МО. Не проходило ли по вашему ведомству?

– Запросто. У нас как в аптеке… Так… Так… И 22–44 МО. Есть такая. Обнаружена в аэропорту Домодедово. Видимо, кем-то брошена.

– Прекрасно, Тима. Машина осмотрена?

– А как ты думаешь? У нас…

– У вас как в аптеке, – съязвил Суриков, – я знаю. Что там обнаружено?

– И смех, и грех, старик. В перчаточнице разная хурма – сигареты «Ява», зажигалка. Под передним сиденьем резиновая дубинка. Трубка в пятьдесят сантиметров длиной, залитая свинцом. Самое интересное на заднем сиденье – джинсы, дамские колготки и шляпа. Черная…

– Ну народ в вашей аптеке! – восхитился Суриков. – Нашли тачку. В ней штаны без ног, шляпа без головы. И никакой волны.

Овчинников рассмеялся.

– Это, Андрюша, еще не все. Там домкрат был без колеса. Канистра без бензина. Нам из-за этого тоже волну стоило поднимать? Учти, заявлений об угоне на этот номер нет до сих пор.

– Тима, я не в укор. Я просто размышляю, как бы могло быть…

– Э, как могло! Проще пареной репы, мой капитан. Каждый из нас должен думать о том, где он снимает штаны и для чего…

Суриков созвонился с оперативником райотдела, который выезжал на место обнаружения трупа Квочкиной.

– Нужны пояснения, лейтенант, – начал Суриков.

– Мартынов, – подсказал собеседник. – Я готов.

– Что значит отсутствие брюк, колготок? И, судя по фотографии, первоначальное положение трупа весьма странное. Задранный подол, ну и все остальное. Наводит на мысль о сексуальном преступлении.

– Мы эту версию проверяли, – сказал лейтенант Мартынов. – Однако эксперты ее отвергли. Прямых контактов с мужчинами у погибшей в тот период не было.

– И никому не пришло в голову увязать неопознанное тело с найденными в машине джинсами и шляпой?

– Извините, товарищ капитан, но у нас в районе Шерлоков Холмсов нет. Машина прошла по сводкам в пятницу. И нашли ее где? А труп обнаружили два дня спустя. И тоже где? Какие тут связи возникают? И у кого?

В тот же вечер Суриков выяснил, что в управлении скопилось несколько нераскрытых дел, в которых фигурировали ограбления граждан с применением оглушающих ударов резиновыми дубинками по голове. Преступники нападали на свои жертвы в темных дворах или на безлюдных улицах. Два раза пострадавшие говорили о женщине, которая просила их проводить ее к дому.

В десять утра следующего дня из Ногинска в управление доставили Якова Иосифовича Светлова. Суриков, раскладывая бумаги, внимательно разглядывал действующее лицо печальной истории, и в нем все больше крепло убеждение, что в ней он отнюдь не исполнитель. Худое лицо, выступающие скулы. Тяжелый с горбинкой нос. Кончик его хищно загибается к верхней губе, и если ее чуть-чуть надуть, они соприкоснутся. Глаза испуганные. Взгляд бегающий. Явно чего-то боится, но показывать этого не хочет, хотя и скрыть растерянности достаточно умело не может. Интересно, есть ли у него версия, которую придется ломать, доказывая лживость каждого эпизода шаг за шагом?

– Где вы, Светлов, провели вечер в прошлый четверг?

– В прошлый четверг? – Яков наморщил лоб, изображая усиленную работу мысли. – Был дома. Отдыхал.

– У меня есть показания вашего отца. Он сообщил, что в четверг вечером к вам заходила девушка, и вы вместе уехали.

– Девушка? – Светлов сделал вид удивленный и вдруг вспомнил. – Да, в самом деле. Заходила Рита. Мы собирались в кино.

– Фамилия Риты?

– Квочкина.

– В какое кино вы ходили и что смотрели?

– Смотрели «Крокодил Данди».

– Вы сразу пошли в кино или еще куда-то заходили?

– Никуда.

– Показывали киножурнал или сразу дали фильм?

– Фильм, – сказал Светлов и вытер со лба пот рукавом. – По-моему, так…

– А если я скажу, что, по моим сведениям, демонстрировался киножурнал «Фитиль»?

– Действительно, я забыл. Как отрезало. Был «Фитиль».

Суриков понимал, что Светлов еще не догадывается, сколь глубоко он вляпался в трясину – ни руки, ни ноги не вытащить, – а он дергается, бодрится, должно быть, верит, что сумеет выкрутиться, уйти от ответственности. Что поделаешь, тактика типичная для правонарушителей мелкого пошиба – отрицать вину, когда очевидна истина.

– Кончайте, Светлов, крутить, – сказал Суриков. – В кино в четверг не ходили ни вы, ни я. Насчет «Фитиля» – моя импровизация. Лучше расскажите, куда вы ездили на машине. Причем не один, а вместе с Ножкиным и Яковлевым. Только рассказывайте правду. Оба ваших дружка убиты. Надеюсь, для вас это не новость? И вам еще предстоит доказать, что к этому убийству вы не причастны. Поверьте, сделать это будет не так-то просто. Тем более, вы уже сделали немало для того, чтобы бросить на себя подозрение.

– Что я сделал? – спросил Светлов, не скрывая испуга. – Что?!

Глаза его расширились, руки задрожали.

– А вы подумайте. Вот взяли и уехали из Москвы. Точнее, поспешно скрылись. Без видимых на то причин. Попытаемся их понять. В четверг произошло убийство. В пятницу вы решили исчезнуть.

– Но я оформил отпуск…

– Хорошо. Где ваша машина?

– Я все скажу, – упавшим голосом произнес Светлов. – Только попить можно?

– Можно, – разрешил Суриков. Он налил стакан воды из графина, который сам наполнял ежедневно из-под крана. Поставил перед Светловым. Тот взял стакан и начал жадно глотать. Зубы постукивали по стеклу.

– Итак, продолжим, – предложил Суриков, дождавшись, когда Светлов напьется. – Начнем с вашего участия в грабежах.

– В каких грабежах?! – голос Светлова зазвенел и сорвался. – Что вы мне шьете!

– Терминология вами, Яков Иосифович, уже освоена. Готовились к такой встрече?

Светлов облизал пересохшие губы.

– Нет.

– Какие клички были у Ножкина и Яковлева?

– Ножкин – Серый. Яковлев – Дылда.

– А мне говорили – Туз и Валет.

– То школьные…

– Хорошо. В каких случаях Серый и Дылда пользовались дубинками?

– Какими дубинками?!

– Не нравится слово дубинки, заменим его тем, которое записано в протоколе. Там сказано: резиновые шланги, залитые свинцом. Со следами крови на оболочке. Их обнаружили рядом с телами ваших друзей.

– Я-то причем?

– В вашей машине под сиденьем найден еще один такой шланг. Экспертиза установила, что ваш экземпляр и тот, что у Серого, отрезаны от одного куска.

– Машину нашли? – возбужденно спросил Светлов.

– Вас это удивляет?

– Нет…

– Хорошо, Светлов. Я вижу, к честному разговору вы еще не готовы. А у меня дела. Есть две возможности. Первая – позволить вам поразмыслить, находясь в следственном изоляторе. Как-никак с вами связаны три трупа. Но есть и еще один вариант. Я возьму с вас подписку о невыезде и позволю уйти домой. К папе.

Светлов с изумлением посмотрел на Сурикова.

– Как так? – спросил он. – Отпустите?

– Я понимаю, вам этого не очень хочется. Ведь есть кто-то, от кого вы пытались спрятаться у дяди. Насколько я понимаю, это тот, кто расправился с Ножкиным и Яковлевым. Потом с Ритой. Вы знаете, как она убита? Выстрелом в затылок. Я думаю, вы ему нужны для комплекта. Такие оставлять свидетелей не любят. Верно?

Светлов опустил голову, и с носа на стол упала капля. Он беззвучно плакал.

– Итак, – Суриков взглянул на часы. – Решайте, Яков Иосифович. Я в «да и нет не говорите» играть не стану.

– Спрашивайте, – сказал вдруг Светлов. – Скажу все.

Суриков взялся за ручку.

– Кто из вашей компании кололся?

– Все кроме меня.

– Назовите конкретно.

– Кололись Ножкин, Яковлев, Рита.

– Для этого вам и были нужны деньги?

– Деньги всегда нужны. Разве не так?

– Нужны, но именно не так, как вы их добывали.

– На товар ребятам требовалось много.

– Под товаром вы имеете в виду наркотики?

– Да, гражданин следователь.

– Вы заранее сговаривались, кого ограбить? Намечали жертву?

– Нет, мы просто определяли район, где лучше работать. А там кого бог пошлет.

Светлов замялся, ощутив некоторую игривость своего ответа. Добавил:

– Так говорил Сергей.

– Кто определял место?

– Ножкин. Серый. Он шастал по городу и подыскивал удобные закутки для работы. Где можно было поохотиться.

– Значит, жертву определял случай?

Светлов глубоко вздохнул, будто только что вынырнул из-под воды, и обеими ладонями провел по лицу сверху вниз.

– Всяко бывало, гражданин следователь, – и тут же, вспомнив что-то, спросил: – Мне зачтут чистосердечное признание?

Суриков взглянул ему в глаза.

– Чистосердечное признание поможет поскорее найти убийцу. Хотя и дрянцо были ваши друзья, бандита это не извиняет.

– Я понимаю, – пробормотал Светлов. – Я все понимаю. – Он опять провел ладонями по лицу, словно упорно пытался снять с себя маску. – Мне все понятно.

– Я задал вопрос о том, как вы намечали жертвы.

– Бывало всяко, но Серый считал, что важнее удобное место, чем удобный клиент. Сейчас трудно промахнуться. У многих деньжата с собой бывают. У Риты на таких интуиция. Она без ошибок угадывала карася.

– Что значит «карася»?

– Так Дылда называл фраеров с толстыми бумажниками.

– Скажите, Светлов, ограбление на Масловке, на улице Поликарпова, в Лялином переулке – ваша работа?

– Я плохо знаю другие районы и не могу так ответить. Назовите время.

– На Масловке прошлой зимой. В декабре. Был ограблен гражданин Тощенко. Предварительно ему нанесли удар по голове.

– Да, гражданин следователь. Бил по голове Дылда. Этот Тощенко живой?

– Я спросил об ограблении, а не об убийстве.

– Спасибо, а то я беспокоюсь. Я всегда говорил Дылде, что у него тяжелая рука и надо жалеть тех, кого он укладывает. Запросто мог убить. Потом отвечай. Он только посмеивался.

– Хорошо, что вы гуманист. Такие заботы о жертвах. Это в вашем ремесле, право же, редкость.

Светлов шмыгнул носом и опустил голову.

– Пойдем дальше. Весной, в марте, в Лялином переулке ограбление гражданина Свечникова. Предварительно его оглушили ударом по голове.

– Я в этом не участвовал, гражданин следователь. У меня был грипп. Но Дылда хвалился – его работа.

– Может быть, то было в другом месте?

– Нет, почему? Дылда тогда прямо называл Лялин переулок. Я не знаю, где такой, но название запомнил – Лялин.

– А что произошло в последний четверг?

– Мы, как всегда, поехали поработать. Серый, то есть Ножкин, выбрал место на Малой Полянке. Удобное место. Рита на перекрестке взяла клиента. Вроде бы для провожания. Джентльмены на такое легко ловятся.

– Во что она была одета? Вы помните?

– Ясно, помню. Черная шляпа с большими полями. Мужская, между прочим. Чешский велюр. Это сейчас модно у женщин. Рите здорово шло. Лиловое пальто. Фирма, – он произнес слово, нажав на последнюю букву.

Суриков записал показания.

– Итак, она нашла клиента. Вы его видели?

– Как вас.

– Где вы находились, когда они шли?

– Поначалу сидел в машине. Они прошли метрах в десяти. Он – высокий. Синяя блестящая куртка. Берет. Черный. В правой руке кейс. Скорее металлический. Может, алюминиевый. Блестящий. Рита придерживала мужика за руку.

– Она всех клиентов брала за руку?

– Да, обязательно. Так требовал Серый. С одной стороны, возникал интим. У мужика мозги туманились разными надеждами. С другой – это мешало сопротивлению.

– Рита здесь промахнулась. Этот был левша.

Светлов шмыгнул носом и вытер его кончик ладонью.

– Вы хорошо разглядели кейс?

– Да, гражданин следователь. Как было не разглядеть? Я таких кейсов сроду не видел. Серебристый, красивый. Нечто космическое. Я так сразу подумал. Космическое.

– Когда вы обратили внимание на кейс?

– Сначала, когда Рита вела Длинного к месту. Знаете, я еще подумал, что улов будет шикарный. В таком кейсе носить простые бумажки – значит не уважать себя.

– Выходит, неизвестный вошел в проход с кейсом?

– Да, конечно.

– А вышел?

– С ним же. Потом положил в машину на сиденье. Сам видел.

– Где вы скрывались, когда они вышли из прохода?

– Напротив, за электробудкой. Там есть такая.

– Вы видели, как они уехали?

– Да, видел.

– И все поняли?

– Что ж, я дурак, что ли? Понял, конечно. Потому и спрятался.

– И у вас не было желания позвонить в милицию, помочь друзьям? Наконец, сообщить, что у вас угнали машину.

– Э, что ж, я совсем уж дурак, по-вашему? Попробуй потом докажи, что ты не верблюд. Вы бы допрашивать стали. Слово за слово…

– Выходит, из-за боязни встречи с милицией вы не захотели помочь товарищам. А вдруг они были живы?

– Я боялся не только милиции. Решил что кто-то сводит счеты с Серым.

– Уточните, что вы имеете в виду?

– Всю нашу группу – Серого, Дылду, меня, Риту.

– Но вы же видели, что Рита уехала с неизвестным.

– Да, но поначалу подумал, что это она навела на ребят.

– Были на то причины?

– А кто знает, где игла, там всякое случается. Закон джунглей.

– Значит, вы подозревали и Риту?

– Да, подумал, что она перешла в другие руки. Она – женщина. По ней могли выйти и на меня. Вот и решил умотать подальше, хотя бы на время.

– Ваше предположение вряд ли обоснованно, Светлов. Насколько мне ясно, Рита знала, что вы ее видели. Верно? И, если бы она чувствовала себя виновницей расправы с дружками, вам бы пришлось туго. Она могла начать поиски, как только увидела, что вас нет в машине. Между тем они сели и поехали. Верно?

– Может быть, решили меня прихватить потом, но не нашли?

– Это исключается. Рита могла прийти к вам домой, пригласить выйти. В конце концов они нашли бы вас.

– Но я уезжал. Может быть, не сумели найти?

– Просто не искали. Я же нашел. И без особого труда.

– Верно…

– Тогда вывод один: Высокий не знал о вашем присутствии. А Рита ему об этом не сказала. Если так, то ваши дружки вместо жирного карася напали на щуку. И стали ее жертвами. Такое случается. Как говорят, пошли за шерстью, а вернулись стрижеными…

Во второй половине дня рейсовым автобусом с Центрального аэровокзала Суриков уехал в Домодедово. Один из сотрудников милиции, дежуривший в четверг в аэропорту, нашел водителя-частника, который видел человека, оставившего на стоянке «жигули» И 22–44 МО.

Коренастый, краснощекий офицер со следами юношеских угрей на щеках представился Сурикову: «Старший лейтенант Охлопков» и сразу начал сетовать на свою горькую судьбину:

– Врезали мне из-за вас. А за что? Звонит капитан Овчинников и с ходу строгать: «У вас штаны без ног, шляпа без головы, а вы волны не поднимаете. Вон, сыскари нашли ноги без штанов, голову без шляпы, помогайте им все состыковать». Будто я волшебник. Но свидетеля нашел. Он видел хозяина «жигулей».

– Не расстраивайтесь, – попытался успокоить Охлопкова Суриков. – У нас к вам никаких претензий. А за то, что нашли свидетеля, – спасибо. Кто он?

– Милюков. Калымщик. Уже ждет вас.

– Вы уверены, – спросил Суриков свидетеля, – что видели именно ту машину, которая нас интересует?

– Номер же, товарищ капитан! – воскликнул Милюков горячо. – Я как его увидел, так и похолодел – 22–44! Это надо же! Обычно человека, играющего в двадцать одно, губит перебор – двадцать два. А тут оно три раза! Сдохнуть можно!

– Убедили, – согласился Суриков, дивясь картежному подходу к автомобильному номеру. – И вы запомнили водителя?

– Да, конечно.

– Как он выглядел?

– Высокий, в синей куртке. Черный берет. Самоуверенный. В общем красавчик.

– Почему вы на него обратили внимание?

– Не стану темнить, товарищ капитан. Дело, как вижу, серьезное и мой гражданский долг…

Суриков терпеливо выслушал рассуждения о гражданском долге и о том, что он повелевал рыцарю индивидуальной трудовой деятельности.

– Если честно, – пояснял Милюков, – поначалу подумал, что он конкурент. И потому глядел за ним в оба. Но когда к нему подошел летчик, я успокоился. Особенно после того, как высокий передал летуну кейс.

– Каким он был с виду?

– Летчик?

– О летчике позже. Я спрашиваю о кейсе.

– Серебристый. Должно быть, металлический. И тяжелый.

– Они при встрече таились?

– Нисколько. Все делалось открыто, даже весело, я бы сказал. Они смеялись. Тот, что на машине приехал, похлопал летчика по спине. Похоже, встретились старые друзья. И мало ли что они могут передать один другому. В этом нет криминала. Верно?

– Что потом?

– Водитель передал кейс, еще поговорил с летчиком, затем подошел ко мне. Спросил: «Свободен, шеф?» Я сказал, что свободен.

– Вас не удивило, что он приехал на своей машине, а уезжать собрался с вами?

– Нисколько. Разве такое редко бывает? Допустим, может, он приехал не на своей, а на машине того летчика, с которым говорил.

– Согласен. И куда вы его отвезли?

– В город.

– Было в четвертом часу ночи. Куда вы его доставили?

– Высадил на Советской площади. Рядом с памятником Долгорукому.

– Куда он двинулся?

– Я сразу поехал. Впрочем, заметил, что он пошел вниз, к Столешникову переулку.

– Сколько он вам заплатил?

– По договоренности. Могу не отвечать?

– Можете, но я не вижу причин. Вы же только свидетель.

– Спасибо, товарищ капитан. Он кинул мне четвертной билет.

– Двадцать пять рублей?

– Так точно. Двадцать пять.

– Деньги вы израсходовали? – задавая вопрос, Суриков питал некоторую надежду.

– Это важно?

– Кто знает, что может стать важным, а что нет. Израсходовали – обойдемся. Нет, было бы интересно взглянуть.

– Фальшивые? – высказал догадку Милюков. – Не израсходовал. Купюра новенькая. Прямо из-под пресса. Пожалел тратить. Положил в сбережения.

– Вы ее не можете отдать мне? В обмен на такую же из-под другого пресса?

– Отпечатки пальцев? – понимающе спросил Милюков. – Почему не отдать?

Когда, сделав дела, Суриков собирался уезжать, Охлопков доверительно сообщил ему: «Лапшу на уши вам вешал калымщик. За четвертной ночью он и меня не повезет. Петуха получил, не меньше».

Он многозначительно поглядел на капитана и для наглядности пошевелил пальцами, сделав вид, что считает купюры.

В Москву Суриков возвращался в хорошем настроении. Он уже знал – дело ему выпало нелегкое, но не настолько, чтобы его считать безнадежным. Конечно, найти убийцу не так-то просто, но рано или поздно это будет сделано. Хотел того или нет бандит, наследил он достаточно сильно. Главный прокол – автомашина. Зачем он взял ее? Только ли для того, чтобы вывезти за город Риту и прикончить ее вдали от шума городского? Нет, для этого не стоило рисковать и ехать по московским магистралям, прорываться за черту города мимо постов ГАИ на чужой тачке. Это было опасно. Он пошел на риск. Почему? Заведомой цели угнать «жигуль» у него не было. Не он вышел на компанию с машиной, а Рита выбрала и привела его к Серому. И не зайца, а матерого волка. Почему же тот, посчитавшись по кровавому счету с незадачливыми грабителями, забрал их машину и поехал в аэропорт? Судя по обстоятельствам, он должен был там передать кейс кому-то из своих соучастников. Значит, ехать предстояло обязательно. Скорее всего, мистер Икс, когда его «закадрила» Рита, шел к месту встречи с машиной, чтобы ехать в Домодедово. Там его кто-то ожидал. Он же задержался, опоздал и понял, что колеса уже убрались. У дельцов такого рода школа не хуже, чем у диверсантов, которых специально готовят к преступной деятельности. Вот почему, захватив машину, уверенный, что за ним нет хвоста, Икс рванул в аэропорт. Потом он спокойно бросил чужие колеса и взял для себя извозчика со стороны. Икс не учел, что кто-то сумеет связать воедино порванные концы разных нитей и получить единую веревочку, которая сколько ни вьется, а к концу приходит.

День спустя Сурикова пригласил шеф. Он сидел за столом озабоченный и строгий.

– Садись, Андрей, – сказал полковник, не подавая руки. – Можешь радоваться. Я тебя продал.

– Не понял, – сказал Суриков удивленно. – Как это?

– А так, – ответил полковник с горечью в голосе. – Сперва меня купил генерал Волков, потом у меня купили тебя.

– Все равно не понял.

– А что понимать? Забирают тебя…

Полковник достал пачку «Явы» (где только достает?!), вынул сигарету, помял ее, понюхал; подержал в руке и снова сунул на место: он выдерживал норму – три сигареты в день. Боролся с собой.

– Обставил меня Волков, как школьника. Позвонил и спрашивает: у нас есть мнение поощрить капитана Сурикова. Как ты на этот счет? Я и развесил уши. Говорю: достоин. А он спрашивает: откуда Суриков знает таджикский? Я пояснил: два года служил на Памире. Тут он на стол свои генеральские козыри: пусть сдает дела и сегодня же в мое распоряжение.

– Куда, Василий Михайлович? – спросил Суриков, не скрывая удивления. Предложение шефа сдать дела прозвучало для него неожиданностью. Все каноны подбора и выдвижения кадров были порушены. Обычно с человеком предварительно беседуют, устраивают ему смотрины. В чем же дело?

– Куда? – полковник повторил вопрос и пожал плечами. – Не по адресу. Придешь на новое место, поглядишь и узнаешь. И мне сообщишь. Или зажмешь?

– Неужели даже вам не известно?

– Почему же, известно, – в голосе полковника прозвучало раздражение. – С утра сам министр интересовался: «Давно не видел полковника Астахова. Пригласите, я у него Сурикова забираю, так пусть хоть в курсе будет, куда».

– Ясно, товарищ полковник.

– Коли ясно, дела передай Ермолаеву.

– Есть. Понял.

– Ну, давай руку. Работал ты хорошо. Теперь остается надеяться, что не забудешь своих, когда в начальство выйдешь. Да, кстати, как это ты ухитрился за два года таджикский выучить?

– Старался.

– Способный, значит.

– Вы меня обижаете, Василий Михайлович. Я – талантливый. Иных в наше министерство не берут.

– Ты дождешься, – сказал полковник и протянул руку. – При случае не забудь. Я тоже не без талантов.

Вернувшись к себе, Суриков сел за стол и надул щеки.

– Товарищ Ермолаев. Потрудитесь принять у сотрудника министерства капитана Сурикова дело об убийстве.

Ермолаев поднял глаза, посмотрел на товарища и все понял.

– О чем они там думают?! – воскликнул он яростно. – Я уже три месяца без выходных! И вот…

– Товарищ Ермолаев, не горячитесь, – остановил его Суриков. – Мы у себя в министерстве хорошо знаем нужды и трудности низового звена, работающего на земле, и ценим ваши усилия.

Ермолаев поднялся из-за стола – тяжелый, крепко сбитый. Шевельнул плечами, расправил грудь.

– Все, Андрей, сейчас я решу проблему кадров. Я тебя разделю надвое. Половину отдадим министерству, половину оставим здесь. Жить тебе станет труднее, но работать легче!

1988 г. Август. Москва

– Товарищи офицеры, – голос генерала Волкова звучал спокойно и негромко. Так обычно говорят люди уверенные, что каждое их слово будет выслушано со вниманием. – Присутствующим предстоит заняться делом о попытке контрабандного транзита наркотиков через нашу территорию. Операция ответственная. О ней доложено правительству. Получено указание провести всестороннее расследование и пресечь акцию с наивысшим эффектом.

– Денис Андреевич, – задал вопрос майор в милицейской форме, сидевший у стены слева от генерала. – Что в данном контексте означает «с наивысшим эффектом»?

– Поскольку получатель груза зарубежная фирма, товарищ Латышев, наивысшим эффектом будет считаться суд над контрабандистами на территории страны получателя.

Суриков, попавший в новую для него обстановку, с интересом изучал лица тех, с кем ему теперь предстояло работать. С особым любопытством вглядывался в своего нового шефа генерала Волкова. Он понравился ему с первого взгляда. По возрасту генералу было не более пятидесяти. Благородная седина, загорелое лицо, высокий лоб с небольшими залысинами. Аккуратно постриженные виски. Чисто выбрит. Черные брови оттеняли серые глаза, глубокие, проницательные. Нос ровный, прямой, подчеркнутый двумя неглубокими складками, отходившими вниз от крыльев. Твердо, властно сжатые губы. Мягкий подбородок. Как ни кинь – интеллигентный человек, постоянно думающий профессор математики или физики. Манера говорить энергичная. Слова выговаривает четко, точно, как диктор радио. Мысли формулирует ясно, не давая возможности толковать их по-своему.

Справа от генерала сидел полковник Старцев. Петр Георгиевич. Известный в милицейских кругах криминалист, боец со светлой головой, крепкими нервами и сильными руками. В свои сорок восемь он нередко выезжал на операции с группами захвата, где принимал на себя нелегкую миссию руководителя.

О майоре Латышеве Суриков слыхал и ранее, но увидел его впервые. Это был сыщик кабинетного стиля, умевший в пухлых томах протоколов допросов, очных ставок, среди описаний вещественных доказательств отыскивать путеводную нить к истине, которую, утонув в обилии материалов, теряли другие следователи.

С экспертом-криминалистом капитаном Майоровым – он сидел рядом с Латышевым – Суриков встречался и раньше, и они, увидев один другого, даже обменялись кивками.

В стороне от генерала, спиной к окну, отчего его лицо скрывалось в тени, сидел плотный немолодой полковник. По ясному голубому цвету просвета на погоне Суриков понял – из КГБ.

– К нашей группе, – продолжал генерал, – мы добавили капитана Сурикова Андрея Николаевича. Кто получает «Вечерку», мог прочитать о нем очерк «Криминалист». Я не ошибся, товарищ Суриков?

Андрей почувствовал, что краснеет. Но его выручил полковник Старцев.

– Читали, Денис Андреевич. Если потребуется, можем провести в группе семинар по этому очерку и обсудить еще раз.

Все добродушно ухмыльнулись.

– Андрей Николаевич востоковед. Мы возложим на него все, что связано со Средней Азией.

Суриков теперь покраснел по-настоящему. Возведение его в ранг востоковеда, кем он не был и, главное, себя им никогда не считал, стало неожиданным сюрпризом и ничего хорошего не предвещало. Надо было спасать себя и репутацию.

– Товарищ генерал, – сказал он голосом, полным напряжения. – Вы меня слишком… Я далеко не востоковед.

– Да? – спросил Волков и чуть насупил брови. – Скажите, а как на таджикском называют преступление? Или преступника?

– Что? – удивился Суриков. – Преступление – это чиноят. Преступник – чинояткор.

– Вот видите, товарищи, кто это может знать кроме востоковеда. Верно? Сама суть преступлений и здесь и там одинакова. Так что не возражайте, Андрей Николаевич. А вашу реплику мы учтем, – выдержав небольшую паузу, генерал продолжил: – С нами будет взаимодействовать полковник Гудилов. Вадим Васильевич. Он от соседей. По их линии идет параллельная работа.

Полковник, сидевший в тени, не произнося ни слова, кивнул головой. Так он обозначил уважение к собравшимся и одновременно подал знак согласия.

– Два слова о деле. Персонально для капитана Сурикова.

Андрей опять почувствовал себя неуютно. Новый шеф будто нарочно подпускал ему шпильки.

– На железной дороге, Андрей Николаевич, обнаружен транзитный груз. Отправлен из сопредельной азиатской страны. Идет в порт Ленинград. Оттуда должен уйти в Великобританию. Конечная точка груза – порт Ливерпуль. Это в общих чертах. Подробности, если они потребуются, раскроет капитан Майоров. Он эксперт и знает все нюансы.

– Не было у нас печали, – сказал негромко Майоров и пригладил волосы, торчавшие ежиком.

– Это точно, – поддержал его генерал. – Печали не было, да вот объявилась. Как я понимаю, дело вам не очень по душе?

– Так точно, – сказал Майоров и вздохнул. – Не очень, и все тут.

– Спасибо за честность, – произнес генерал и энергично потер руки. – Признаюсь, и мне оно не по душе. Но заниматься делом мы будем, товарищ Майоров. С полным старанием и отдачей. Верно?

– Так точно, товарищ генерал.

– Что мне нравится в вас, Майоров, так это понятливость.

Теперь, считая разговор завершенным, он обернулся к Старцеву.

– Петр Георгиевич, что с грузом?

– Проследовал Чарджоу.

– Надо проследить, чтобы не было задержек. И контроль. Контроль. Глаз да глаз.

– Не спускаем, Денис Андреевич.

– Каким образом?

– В состав поезда включен попутный воинский груз. Три платформы и вагон с караулом. К караулу подведен наш товарищ. С документами воинской комендатуры.

– Наш товарищ – это очень расплывчато, – сказал Волков. – У нас товарищей много и каждому разная цена.

Генерал посмотрел на Старцева пристально.

– Кто именно?

– Капитан Макаров.

Волков качнул головой.

– Откуда у вас, Петр Георгиевич, к нему такая привязанность? Чуть что, чуть куда – там уже Макаров.

– Денис Андреевич, – обиженно протянул Старцев. – Вы же знаете, он с головой.

– Самовольник он у вас, – сказал генерал недовольно. – Вам не кажется? С ним говорить, что землю копать. На любое слово у него возражение.

– Спорит он, это точно. Но у него свое виденье. Впрочем, если вы недовольны, в Ташкенте я сменю Макарова Лозинским.

– Ладно уж, – сказал из своего угла Гудилов. – Ты еще студента пошли. Чтобы у тебя каждые пять минут совета и указаний испрашивали. Макаров там на месте.

– Ты так считаешь? – спросил Волков и недовольно буркнул: – Сговорились?

– Как иначе? – согласился с предположением Гудилов. – На платформе не пассажир нужен. Там дело есть для оперативника.

– Вполне возможна попытка контроля груза, – пояснил Старцев.

– Вряд ли, – высказал сомнение Латышев и для чего-то стал застегивать молнию на щегольской папке с золотым вензелем в одном из углов. – Все же территория наша.

– Слово «вряд ли» лучше забудь, – произнес Волков недовольно. – Кто-то однажды в моем присутствии произносил. Тогда одному товарищу поручили проверить связи случайного фигуранта по делу о валютчиках. В ответ было: зачем? Он вряд ли с группой связан. А именно этот тип и был тем, кого так долго искали. Вряд ли – не слово для сыщика.

– Понял, товарищ генерал, – сказал Латышев угрюмо. – Но не представляю, как можно проверить груз на нашей территории.

– Сделать можно все, – вступил в разговор Гудилов. – На любой товарной станции найдется человек, который за мзду просмотрит грузы и доложит. Важно, чтобы мзда была солидной.

– Возможно, возможно, – согласился Волков. – Поэтому надо относиться к противнику по-серьезному. Примеряйте его на себя, потом добавляйте еще десять баллов на его хитрость.

– Пять баллов, – подсказал Старцев, вмешиваясь в разговор. – Если касаться Макарова, он у нас самый хитрый.

– Я двадцать готов прибавить, лишь бы не обмануться, – сказал Волков. – Капитан Майоров, у вас есть что сказать?

– Единственное, товарищ генерал. Нам надо продумать тактику очень точно, в малейших деталях. Ситуация неординарно уголовная. Она крепко замешана на политике. И нам нельзя промахнуться.

– Вот у нас всегда так, – недовольно сказал Латышев. – Чуть что, говорим о политике. Наркомания – это однозначная уголовщина. Хоть у нас, хоть на острове Незнаюкак.

– Нет, Латышев, – сказал генерал, – на вашем острове не знаю как, а здесь к Майорову надо прислушаться. Если неясно, поясню. И прошу всех обратить внимание на жесткую связь политики и уголовщины в данном деле. Прежде всего, поимеем в виду такой момент. Допустим, мы бы упустили контрабанду. Не заметили, и все тут. Могло такое быть? Могло, верно? Зато ее обнаружили, допустим, на таможне в Ливерпуле. Туда следует груз? Теперь представьте: прессе предъявляется контейнер с наркотиками. На контейнере реквизиты советского инморфлота. Кто тогда из вас сумеет опровергнуть версию, что Советы заодно с наркомафией травят Запад всякой гадостью? Кто? Или есть иное мнение? Нет? Тогда вы, Латышев, свяжитесь с Министерством внутренних дел Англии. Попросите прислать к нам самым срочным образом эксперта-криминалиста или оперативного работника высокого ранга, специалиста по наркотикам. Главное, чтобы этот представитель имел полномочия на сотрудничество с нами.

Латышев раскрыл блокнот и сделал в нем пометки. Сказал:

– Они обязательно запросят подробности. В какой мере их посвящать в наши заботы?

– Лучше ни в какой. Можете сообщить, что дело идет об изъятии наркотиков. Крупной партии. Адресат – Великобритания. Транзит через СССР. Но маршрут не раскрывайте.

– А если потребуют уточнения?

– Постарайтесь уходить от прямых ответов. Можете намекнуть, что груз идет от Черного моря на Ригу. Да, именно так.

– Вы опасаетесь, – спросил Старцев, – что…

– Да, Петр Георгиевич, я опасаюсь утечки. Мы не знаем тех, с кем будем иметь дело.

– В каком смысле? – снова спросил Старцев. – В классовом?

– Не надо, Петр Георгиевич. Речь идет о наркотиках. И здесь могут быть только две оценки. Будем мы иметь дело с человеком чести или с таким, который может услужить мафии.

– Понял, – сказал Старцев.

– Минуточку, – остановил его Волков. – Я еще не закончил. Не могу не обратить внимания на необходимость строгой секретности. С гостями откровенно будем говорить только здесь, на месте. Не дай бог информация о грузоотправителе и получателе просочится на Запад раньше времени. Нас сумеют запросто обвинить в преднамеренной провокации. Представьте, получатель не обнаружится. Фирма «Фуд продактс лимитед» окажется фиктивной. В этом я уверен на сто процентов. Прессе предъявят контейнер и реквизиты к нему. И подскажут вывод: Советы, давая мафии возможность транзита наркотиков через свою страну, решили поддержать свою репутацию путем подлога. Злополучный контейнер тому свидетельство. Потом выяснится, что и отправитель – «Мева теджарет» – фиктивный. Получателя не существует в природе. Кто за этим стоит? Кто, Вадим Васильевич?

Гудилов понимающе качнул головой.

– Как всегда. Кей Джи Би.

– КГБ? – переспросил Латышев. – Причем оно тут?

– А ни при чем, – сказал Гудилов. – Важно, что это название произнесено.

Суриков сидел и слушал, стараясь не пропустить ни одного слова. Впервые он воочию видел, как люди опытные, паленые огнем и дубленые житейскими сложностями, потрошили казалось бы простое дело – взял и поймал, – извлекая из него нечто такое, что было скрыто от обычного рассмотрения за семью невидимыми печатями.

– И все же, товарищ генерал, – снова задал вопрос Латышев, – что отвечать, если будут добиваться подробностей?

– Извинитесь. Дико извинитесь, как говорят в Одессе. Вы ведь и сами сейчас не знаете всех подробностей. Верно? Вот и исходите из этого.

– Все ясно.

– Капитан Майоров, – сказал генерал. – По-моему, мы не дали вам досказать все, что вы хотели.

– Всего один вопрос, Денис Андреевич. Уже пора готовить юридическую базу. Нужно искать хорошего адвоката.

– Возьмите на заметку, товарищ Латышев, – сказал Волков. И тут же услышал:

– У нас еще подследственных нет. Не рано ли с адвокатом?

– Давай без самодеятельности, – сказал генерал строго. – Тоже мне еще один Макаров объявился! Извольте сделать то, что я сказал.

В управлении знали, что Волков вынимал из ножен слово «извольте» только в случаях, когда испытывал глубокое неудовольствие или острое раздражение.

– Извольте еще раз прослушать мои требования. Капитан Майоров говорит об адвокате, имея в виду юриста-консультанта. Нам обязательно потребуется совет с крючкотвором. Я повторяю – с судейским крючком. Если угодно, по-английски это звучит как «круук».

– Простите, товарищ генерал, – произнес Латышев извиняющимся тоном. – Мне не совсем ясно назначение акции с крючкотвором.

– Так бы и сказали сразу. А вы, извините, начали возражать, не поняв что к чему. Это несолидно.

– Виноват, – произнес Латышев.

– Вот так-то. А на будущее учтите, судейские «крючки» специализируются на поисках процессуальных нарушений. В кругах наркомафии на Западе есть свои адвокаты, которые ведут их дела в судах. И часто ведут с большим успехом. Они ловят оппонентов на казуистике. Крепко ловят. Находят слабую ячею сети, подцепляют и распускают до нитки, всю целиком. Вот пример, Латышев. В американском штате Нью-Мексико федеральная служба по борьбе с наркотиками проводила операцию «Ночное небо». Размах контрабанды был велик, и сеть на мафию раскинули большую. Планировался перехват марихуаны, которую перебрасывали в Штаты из Мексики. Федеральное правительство выделило на операцию два миллиона долларов. Контрабандистов схватили с поличным. А вот успеха праздновать не пришлось. Уже на второй день «крючки» сумели доказать, что при задержании нарушено законодательство штата Нью-Мексико. Оказалось, что разрешение на установку подслушивающей аппаратуры здесь должен давать либо генеральный, либо окружной прокурор. Федеральные агенты, проводившие операцию, эту тонкость законов штата не учли. Они получили разрешение на подслушивание от помощника окружного прокурора. Суд счел арест незаконным, и процесс не состоялся.

– Но были же наркотики! Был факт! – не удержавшись, подал голос Суриков. – Как же так?!

– А вот так, – сказал генерал. – Там, коли нарушена буква закона, то никакой факт наличия наркотиков и задержание с поличным не может оправдать беззакония. Именно поэтому в нашем деле нужно точно и до конца учесть все, за что могут зацепиться «крючки».

– Разрешите спросить, – снова подал голос Суриков. – Что адвокаты контрабандистов могут использовать против нас? Дело-то до конца ясное.

– Многое могут использовать. Например, они потребуют предоставить для экспертизы и идентификации образцы наркотика, проходившего через нашу территорию.

– Надо перед выпуском груза на Запад изъять пять-шесть упаковок товара. Для образца.

– Отлично. А как мы доставим их в Англию?

– Разве трудно? Привезем и предоставим суду.

Майоров засмеялся.

– А что вы, товарищ Суриков, ответите на вопрос суда, когда вас обвинят в незаконном ввозе наркотиков на территорию Великобритании? Там закон одинаково запрещает делать это и подданным королевы, и представителям полиции. Вам хочется сделать советскую милицию героем процесса о незаконном ввозе наркотиков в Англию?

Суриков в сердцах пристукнул ладонью по колену.

– Я понял. В чужой монастырь со своим уставом…

– Вот именно, – заключил генерал.

Пока контейнер с контрабандным грузом приближался к Москве, группа полковника Старцева занималась подготовкой к его встрече. Уже на второй день Суриков получил задание.

– Ну, востоковед, – пригласив его к себе, сказал Старцев, – пора в бой.

– Готов, Петр Георгиевич, – доложил Суриков, ощущая легкое предстартовое волнение. – Где, когда, с кем?

– Вот, возьми, ознакомься.

Суриков взял поданные ему бумаги и углубился в чтение. Информация, переданная по телетайпу, сообщала, что груз, который сопровождал капитан Макаров, уже дважды подвергся контролю. Первый раз к платформе приблизился, потом на нее забрался какой-то человек на станции Кермине. Макарову удалось его сфотографировать. Оперативная проверка, проведенная по горячим следам с помощью железнодорожной милиции, позволила установить, что на контейнер выходил Алты Бекмурадов, экспедитор торга из Катта-Кургана. Наблюдение за ним буквально в тот же день вывело на группу расхитителей железнодорожных грузов. Пользуясь возможностью ходить по путям без особого подозрения, Бекмурадов высматривал перспективные грузы, группа из четырех сообщников поджидала поезд, подсаживалась к выбранному объекту и в темноте курочила контейнеры.

В заранее определенных местах на трассе сбрасывали груз, если это не грозило ему повреждениями, – прямо под откос. Ценные приборы, электронику разгружали на одном из перегонов, где свой человек придерживал состав на минуту-две. Группу взяли с поличным.

Второй раз контейнер был осмотрен на узловой станции Урсатьевская. К платформе подошел человек в форме железнодорожника. Поднялся на борт, сверил по записке реквизиты контейнера, осмотрел пломбы. Потом он же прошел к воинскому грузу, побеседовал с караулом, выяснил, сколько платформ они сопровождают, спросил, не заметили ли чего подозрительного, угостил сигаретами и ушел.

Пользуясь длительностью стоянки, Макаров сумел организовать наблюдение за железнодорожником. Удалось выяснить, что это работник службы движения Ягманов. Вернувшись на станцию, он встретился с неизвестным, которому передал бумажку с номерами контейнера, рассказал ему о том, что увидел. Сообщил, что груз цел, невредим и идет по расписанию. При встрече и разговоре Ягманов и его собеседник нисколько не таились. Позже допрошенный Ягманов показал, что человека, с которым беседовал, не знает. Тот представился председателем производственного кооператива и за плату попросил проконтролировать сохранность контейнера. За услугу Ягманов получил сто рублей. Купюра с номером АЕ 213501 у Ягманова изъята по акту и приложена к протоколу допроса.

За неизвестным проследили. Из Урсатьевской он уехал ближайшим поездом в сторону Каршей. Оттуда поездом же добрался до Талимарджана, где и сошел. В поселке пересел в машину «жигули» вишневого цвета с государственным номером А 48–14 КЧ. По номеру выяснено, что машина принадлежит жителю города Кашкарчи Локтеву Виктору Ивановичу.

– Насколько я понял, Петр Георгиевич, – откладывая бумаги, произнес Суриков, – моя задача Локтев.

Полковник посмотрел на него внимательно, подумал и лишь потом сказал:

– В какой-то мере и Локтев. В какой-то потому, что я даже не предполагаю, будто он ключевая фигура в этой истории. Контролер на трассе – это обычная пешка. Груз сформирован за кордоном, хозяин там и обретается. А вот его контрагент, возможно, находится у нас. Где – в Кашкарчи, в Душанбе, Бухаре, Ташкенте – вопрос. Что кончик ниточки в Кашкарчи – это несомненно.

– Понял, товарищ полковник, – сказал Суриков, в уме прикидывая те сложности, которые неизбежно возникнут в деле. – Готов действовать.

– Не торопитесь, Андрей Николаевич, – охладил его пыл Старцев. – Все не так просто, как кажется. Вы когда-нибудь бывали в Кашкарчи?

– Бывал. Там стоит штаб отряда, где я служил.

– Тогда все понятно. Наверное, и девушка там была?

Суриков смутился, понимая, что своим ответом ввел шефа в заблуждение. Решил поправиться:

– Я служил на заставе. В горах. Для меня Кашкарчи были примерно как Москва для того солдата, который служит в глубинке Ивановской области Московского военного округа.

– Не оправдывайся, – сказал Старцев и улыбнулся. – Есть там подруга или нет – меня не волнует. А вот то, что ты попадешь в сложную обстановку – это тревожит. Там недавно работала следственная группа прокуратуры СССР. Подчищали остатки по связям с узбекским хлопком. И надо сказать, сделали это без особого успеха. Два главных подозреваемых покончили с собой, а на тех, на кого собирались через них выйти, материала не оказалось. Потом сменилось все местное начальство. Да вот порядки те же, старые. Коррупция, денежные аферы – все есть. Поэтому выходить на отдел внутренних дел в открытую было бы опрометчиво. Уберут этого Локтева, и кусай локти.

– С какой же версией ехать?

– Познакомьтесь с делом Хошбахтиева, которое вела прокуратура. Там есть какие-то неясные намеки на его связи с бывшим директором хлопкозавода Исфендиаровым. Фигура тот небольшая. Ушел на пенсию за три года до событий. К делам последних лет касательства не имеет, но какие-то связи с Хошбахтиевым у него были. Поскольку сам Хошбахтиев приказал долго жить, версия с проверкой фактов по Исфендиарову никого не всполошит. Согласен?

– Попробуем.

– Вот дело Хошбахтиева, – полковник открыл ящик стола, вынул из него пухлую папку. Подвинул к Сурикову. – Изучай, и вперед! И заодно почитай методичку. Чтобы быть в курсе дела.

«Для служебного пользования

НАРКОТИКИ

В настоящее время в мире известны три главных вида растительного сырья, которое служит для производства наркотиков.

КОКАИНОВЫЙ КУСТ. Тропическое растение с кожистыми листьями, содержащими сильнодействующий алкалоид кокаин. В диком виде куст почти не встречается. Специально культивируется для извлечения кокаина в тропической зоне Южной Америки и Азии. Кокаин, выделенный из растения в виде белого порошка, идет в употребление.

ОПИЙНЫЙ МАК. Однолетник до 1,5 метров высотой. В стеблях и коробочках содержит млечный сок. Этот сок и дал название самому наркотику – опиум, поскольку с греческого – опион – слово переводится как «маковый сок». Высохший на воздухе, имеет вид серых комочков или однородной массы. Содержит около двадцати процентов разных алкалоидов. В их числе:

Кодеин – лечебное болеутоляющее, успокаивающее средство. Применяется при лечении кашля. Обладает наркотическим действием.

Морфин – сильное обезболивающее средство. Употребляется в медицине. Сильный наркотик.

Папаверин – наркотик. Устраняет спазм гладких мускулов кровеносных сосудов, бронхов, кишечника. Применяется при лечении стенокардии, гипертонической болезни.

В чистом виде опий – сильный наркотик сам по себе. Его синтетическое производное – героин – очень сильный современный наркотик.

КОНОПЛЯ ИНДИЙСКАЯ, Однолетник. Стебли от 50 сантиметров до 4 метров высотой. Прямостоящее. В нижней части стебли цилиндрические, выше – ребристые, покрытые железистыми волосками. На мужских особях, которые по-русски называются «посконь», цветки собраны в метельчатые соцветия. На более мощных и лучше олиственных женских растениях, называемых «матерка», цветки образуют компактные головчатые соцветия. Ботаническое название индийской конопли – каннабис сатура индика. Ее производные получили название каннабиноидов. Для их изготовления используется смолка, собранная с верхушечных листков и соцветий растения. По виду это вязкая зеленовато-коричневая масса, известная в мире под множеством названий.

Гашиш – так называют наркотик в Европе и на Ближнем Востоке. В Средней Азии его именуют анашой, или планом. В Индии – харас. В Северной Америке – марихуана. В Бразилии – маконхе. Кроме того, в языке и литературе можно встретить названия гаджа, дагга, банг.

Методы употребления наркотиков различны. Самый примитивный – в виде добавок к пище. В других случаях используется спиртовой экстракт препарата. К нему добавляют пряности, вкусовые отдушки. И все же главным образом каннабиноиды курятся. Гашиш добавляют к табаку в обычные сигареты, в трубочный табак, а то и просто их кладут в чистом виде на горящий уголек в кальян, чилим и вдыхают наркотический дым, пропущенный через воду.

Картина наркотического опьянения всегда одинакова. Через четыре-пять минут после курения гашиша человек начинает ощущать подъем сил, возбуждение. Он смеется, беспричинно улыбается. Много, быстро и громко говорит. При этом речь его пустая, резонерская. Мысли рваные. Фразы обрываются неоконченными, недоговоренными. Курильщик садится, встает, ходит, машет руками. Он полон энергии, веселость обуревает его. Возбуждение, или «кайф», как говорят наркоманы (кстати, в Средней Азии их именуют «планакешами»), длится минут сорок – сорок пять. Потом наступает спад. Лицо человека сереет, обретает усталый, измученный вид. Глаза тускнеют. Возникает чувство сонливости. У втянувшихся в употребление наркотиков депрессия с каждым разом становится более глубокой и тяга к тому, чтобы взбодрить себя, ввести в эйфорию, «поймать кайф» становится все более неодолимой. Человек делается рабом наркотика. Он выпадает из социальной жизни, теряет здоровье.

Наркомания стала опасным социальным бедствием во всем мире. По данным комиссии ООН по наркотическим средствам и экспертов Международного комитета по контролю за наркотиками, в настоящее время в США двадцать два миллиона человек употребляют марихуану. Это самое распространенное здесь зелье – «травка». Около десяти миллионов человек – из них половина с большой регулярностью применяют кокаин. Меньшее число людей здесь используют героин – «снежок» – наиболее опасный наркотик из всего их набора. Однако руководители тайного бизнеса упорно распространяют свою продукцию, и число потребителей наркотиков неудержимо растет. Считается, что не менее пяти тысяч американцев ежегодно впервые пробуют наркотики.

Специалисты по борьбе с наркотиками и их контрабандой выделяют на карте мира и постоянно держат в поле зрения три главные зоны производства отравы.

Первая – «золотой треугольник». Зона расположена в месте, где вяжутся в узел границы трех государств – Таиланда, Бирмы, Лаоса. Здесь в условиях жаркого и влажного тропического климата, в глубине джунглей, крестьяне тайно выращивают опийный мак. Зону и производство наркотиков в ней контролируют вооруженные банды синдиката организованной преступности. Продукция переработки в виде полуфабрикатов или готовый уже героин по тайным маршрутам идет в США. Главные перевалочные базы – Сицилия, Марсель и Амстердам. Последний называют «героиновой столицей Европы». В этих местах героин готовят для преодоления таможенных барьеров – делят на порции, маскируют. В Европе работают крупные специальные организации, объединяющие опытных контрабандистов. Это приносит им колоссальные прибыли. Розничная цена героина в тысячу раз выше оптовых цен на сырье.

Вторая зона – «кокаиновый оазис» – расположена в странах Латинской Америки – в Боливии, Перу, Колумбии. По некоторым данным, за ряд последних лет валютные поступления в Боливию за счет кокаина, именуемого «пудрой», превысили четыре миллиарда долларов ежегодно. Эта сумма превосходит доходы страны от официальной торговли кофе. Считается, что в производстве кокаина в Перу занято более трехсот тысяч человек.

Наркотики в Латинской Америке стали серьезным фактором, который определяет внутриполитическую жизнь этих стран. Когда в 1980 году в Боливии захватил власть генерал Луис Гарсиа Маса, американский журнал «Тайм» назвал это событие «кокаиновым государственным переворотом». В 1984 году кокаиновая мафия организовала убийство министра юстиции Колумбии Лара Бонилья. Он слишком активно и решительно повел борьбу с местными королями коки и марихуаны.

Путь проникновения кокаина в Западную Европу получил название «кокаинового коридора» и протянулся из Латинской Америки в Испанию, отняв у Нидерландов звание основной базы наркотиков на континенте. В докладе Интерпола отмечалось, что «тесные культурные и языковые связи между Испанией и Южной Америкой, а также прекрасное прямое воздушное сообщение укрепили роль Испании в качестве основных ворот проникновения контрабандистов, везущих кокаин в Европу». По словам американских специалистов, большая часть кокаина, контрабандно ввезенного в Испанию, переправляется в другие европейские страны, например, Англию, Францию, Голландию. Партии наркотиков транспортируются по дорогам через пограничные посты, контроль которых все более и более ослабевает по мере того, как Европейское экономическое сообщество, в состав которого входят 12 стран, продвигается к ликвидации всех торговых барьеров.

По оценке мадридского детектива Феликса Кальдерона, ведущего дела по наркотикам, Европа в настоящее время получает 40 процентов кокаина через Испанию. Кальдерон говорит: «В области наркотиков у Европы уже есть единый рынок».

Третья зона – и именно она в данном случае больше всего беспокоит нас – зона «золотого полумесяца».

Территориально эта зона умещается в пределах Пакистана. С севера ограничена хребтом Спингар или Сафедкох. С юга вытянулась вдоль реки Куррам. В вершине треугольника лежит городок Парачинар. В нижних углах – Калабаг и Банну. Область в основном заселена пуштунами. Они выращивают опийный мак и индийскую коноплю – каннабис. Посевы зелья есть почти в каждом хозяйстве, располагающем плодородной землей. Сбор урожая и сбыт его строго контролируется командирами воинских формирований афганской оппозиции и пакистанскими наркоханами.

В зоне «золотого полумесяца» разместились около двадцати предприятий по переработке наркотического сырья. Здесь готовят гашиш, марихуану, морфий. Это производство обеспечивает около 80 процентов поставок героина в Западную Европу, около половины поставок наркотиков в США. Определенная часть зелья попадает на территорию среднеазиатских республик и России.

В настоящее время круг наркотической отравы заметно расширился за счет сильнодействующих синтетических средств. Они все чаще и чаще появляются у розничных торговцев и в контрабандных перевозках. Однако старые средства по-прежнему остаются в обороте. Они, во-первых, в ряде случаев служат сырьевой базой производства новых средств. Во-вторых, их добыча значительно легче, чем синтетических, не требует специальных лабораторий и оборудования. В-третьих, естественные наркотики значительно дешевле синтетики, сырьевая база их производства несоизмеримо шире. Все это обеспечивает им рынок и выживание в острой конкурентной борьбе.

1988 г. Сентябрь. Москва

– Леди и джентльмены, – мелодичный голос стюардессы прозвучал как серебряный колокольчик, – наш самолет идет на посадку в Москве. Прошу пристегнуть ремни безопасности.

В динамике щелкнуло, и тут же гигантский «боинг» круто лег на правое крыло. Суперинтендант Эдвард Ньюмен скосил глаза и увидел в иллюминатор далекую землю – зеленые куртины лесов, желтые квадраты полей, серые разливы огромных водохранилищ. Таинственная и незнакомая страна, интересная и в то же время пугающая, набегала, притягивала к себе машину. Что он встретит здесь, с чем столкнется?

Слишком неожиданным, внезапным явилось приглашение и, главное, оно было наполнено таинственной недосказанностью. Попросив приезда полномочного офицера, способного самостоятельно принимать оперативные решения, русские не объяснили до конца причин, породивших такую просьбу, и ограничились туманным намеком, что «дело очень важное и представляет взаимный интерес».

Ньюмен прекрасно понимал, что таких «важных и взаимно интересных дел» существует великое множество и потому не пытался угадать, с чем именно ему придется столкнуться. Тем более, что в своей способности принимать самостоятельные решения он ни на минуту не сомневался.

Несколько лет Ньюмен отработал в британской контрразведке МИ-5, в отделении С-5 – «порты и аэропорты». Местом его службы был лондонский воздушный вокзал Хитроу. Там, среди беспрерывно движущихся в разных направлениях людей – прилетающих, улетающих, провожающих, встречающих, а то и просто толкущихся с неизвестной целью в залах прилета и вылета, под личиной оживленности, миролюбия и деловитости, – действовали мрачные, таившие в себе большую опасность для общества силы. Международные террористы с оружием и взрывчаткой, транспортировщики наркотиков, фальшивомонетчики, контрабандисты, боссы, связники, а то и просто рядовые убийцы мафии с паспортами великих и малых держав – чаще с подлинными, нередко с поддельными, проходили перед его глазами почти ежедневно. Именно здесь, в скопище дел, именуемом воздушными воротами Лондона, Ньюмен в свое время зацепил едва заметную ниточку, тронул ее и обнаружил, что она ведет к паукам большой и липкой сети наркомафии. Обнаружение и ликвидация сети стали для полицейского офицера важной ступенькой в карьере. Его заметили, оценили и выдвинули на самостоятельный участок, поручив сложное дело.

Ньюмен не идеализировал мира, в котором жил. Как полицейский патологоанатом, живущий тем, что каждый день встречается с насильственной смертью, рассматривает и описывает в протоколах огнестрельные раны, ножевые порезы, переломанные кости, раздробленные черепа, изуродованные металлическими прутьями лица, и все равно не теряющий веры в жизнь, не отказывающий себе в праве получать от нее радости и удовольствия, он научился видеть и отделять друг от друга две жизни одного и того же города, одной и той же страны. Он повседневно видел деловые улицы и кварталы, по которым двигались тысячи людей, озабоченных делом – их бизнесом, пусть для каждого небольшим, частным, но именно из таких мелких дел в конце концов складывается одно большое дело общества – его большой бизнес. И в то же время он отчетливо различал в деловом потоке, в мощном движении дела слой жизни, который старался не афишировать себя, быть как можно незаметнее, неразличимее, но в то же время он все равно существовал, действовал и активно вел свою разрушительную работу. Мелкие торговцы наркотиками, безликие, постоянно меняющиеся, ускользающие от взгляда; проститутки – молодые и потертые, дорогие и дешевые, буквально двухпенсовые, цветные – от черного до оливкового – и белые. Ловкие карманники, сутенеры, тайные осведомители полиции – белые черви и черные жучки потаенного мира, который не виден с первого взгляда, но стоит опытному человеку пошевелить покров прелых листьев – и под ним открывается во всей наготе слой гниения.

Именно в этом слое и черпает жизненные соки Дон Хуан де Гарсиа – благообразный, ухоженный иностранец с мягкими, не знавшими труда руками, с тонкими музыкальными пальцами, которые умеют так быстро и ловко пересчитывать денежные купюры. Где-то в городе действуют его сообщники, невидимые, неслышные, но крайне опасные. Появление Испанца в Англии всерьез беспокоило Ньюмена. Командировка в Россию срывала кое-какие его планы, но бог не выдаст, свинья не съест. Дик Блейк расстарается и удержит Испанца под наблюдением. Обязан удержать. Ему это приказано…

Первый толчок о московскую землю был сухим и резким, но сразу же машина пошла ровно и мягко. Силы, несшие ее в воздухе, стали слабеть, скорость бега быстро падала.

Светло-голубая машина с красочными советскими гербами на дверцах и рубиновыми мигалками на крыше ждала Ньюмена у самого трапа. Взаимное знакомство, крепкие рукопожатия, и вот уже они мчатся по широкому шоссе, мимо полей и лесов, которые совсем недавно Ньюмен видел с воздуха.

Едва машина вырвалась на мост, перекинутый между берегами канала, впереди открылась перспектива Ленинградского шоссе, даль которого тонула в городской дымке. Ньюмен инстинктивно ощутил московский размах и, будучи горожанином по натуре, сразу проникся уважением к стремительному ритму чужой жизни. Машина, сверкая рубиновыми огнями, неслась по левой резервной полосе, выметая с дороги тех, кто мог помешать ее движению. Неслась мимо зеленых массивов, мимо зданий, выскакивала на мосты, ныряла в туннели. Ньюмен прекрасно понимал, что его могли встретить и привезти в город на обычной машине, лишенной атрибутов полицейской власти, не создавая у гостя ощущения бешеной оперативной погони, но, если встретили именно так, в лучших традициях полицейского гостеприимства, с первых шагов выделив в разряд важных, опекаемых хозяевами персон, значит, на самом деле его приезду придают какое-то особое значение.

Майор Латышев и полковник Старцев, встретившие Ньюмена в аэропорту, без затруднений говорили по-английски, но за всю дорогу ни один из них даже намеком не коснулся предстоящего дела. Разговор был, скорее, данью вежливости и предназначался для того, чтобы скоротать время. «Как долетели, мистер Ньюмен? Вы впервые в Советском Союзе? Конечно, мы постараемся показать вам Москву, но не сейчас. Как вы смотрите на то, если вас разместят не в отеле, а в резиденции? Спасибо, мистер Ньюмен. Мы тоже считаем, что так будет лучше».

Город несся навстречу, удивляя протяженностью своих улиц. «Много зелени, – отмечал про себя Ньюмен, не давая фактам оценки. Он только регистрировал увиденное и запоминал его. – Почти на каждом перекрестке милиция. Машины в городском потоке чистые. Троллейбусов больше, чем автобусов. Дорожное покрытие поношенное». Что перевесит в итоге – плюсы или минусы, покажет время.

У площади Маяковского транспортный поток замедлил движение. Машины напирали одна на другую, притискивались плотнее к тем, что оказались впереди. Из боковых улиц справа, нахально ломая порядок, выезжали такси и черные «Волги». Пробка рассосалась только у метро, когда часть потока у ресторана «София» плеснула и полилась налево на Садовое кольцо. Ньюмен без особого интереса взглянул на памятник. Мрачная тяжелая фигура не произвела на него впечатления, и он снова стал смотреть вперед. У Советской площади заметил еще один монумент – всадника на высоком черном пьедестале. Отметил, что прохожим, должно быть, лучше всего удается разглядеть подбрюшье коня и его жеребячьи принадлежности, чем все остальное, ради чего ставилась скульптура.

– Юрий Долгорукий, – пояснил майор Латышев, проследив за взглядом гостя.

– Полководец? – поинтересовался Ньюмен, слышавший о пристрастии русских к своим военачальникам.

– Судя по мнению очевидцев, – ответил с усмешкой полковник Старцев, – сей муж увлекался не столько делами ратными, сколько пирами и женским полом. Тем не менее сумел основать Москву.

– О-о, – сказал Ньюмен, и они засмеялись вместе.

Машина тут же рванулась в правый ряд, прижимаясь поближе к тротуару. Шофер готовился сделать поворот направо, на улицу Огарева. Перед собой Ньюмен увидел серое здание с огромным глобусом над входом. Это было первым свидетельством мировых притязаний Москвы, и он с интересом вглядывался в прозрачный шар. Но тут же хитроумный майор Латышев опроверг догадку.

– Центральный телеграф, – пояснил он. – И международный телефонный узел. Ньюмен утратил интерес к глобусу, поскольку его наличие на таком учреждении было оправданным.

– Обратите внимание на здание справа, – предложил Старцев. – Цоколь красного гранита имеет свою историю. Этот камень Гитлер приготовил для памятника победы над Россией. Мы пустили его на жилое здание.

Ньюмен с интересом взглянул направо и профессионально отметил про себя номер дома – «9».

В холле министерского здания, куда они прошли, миновав молоденького милиционера, было торжественно тихо и мраморно. Втроем прошли по длинному коридору и вступили в кабинет генерала Волкова.

Генерал произвел на Ньюмена приятное впечатление. Высокий, худощавый блондин в отлично сшитом костюме – сером с легким металлическим блеском, с энергичным загорелым лицом и легкой сединой на висках, он, казалось, сошел с рекламных страниц американского журнала мод. Ньюмен не часто встречал русских в таких количествах, как сегодня, и потому судил о них больше по портретам политических деятелей. Считал, что это в основном люди круглолицые, полные, с выражением масляной сытости в глазах, ленивые и самодовольные, прячущие хитрость и подозрительность за показным добродушием. Еще больше поразило Ньюмена то, что третий человек, встреченный им в Москве, превосходно говорил по-английски. Сам Ньюмен знал всего пять русских слов: спутник, водка, перестройка, гласность и давай-давай. Хотя последнее слово можно было считать за два, Ньюмен не допускал приписок и считал его в единицу. Поначалу Ньюмена несколько резанула откровенная манера разговора, которую предложил генерал Волков, но после некоторого размышления он принял ее как должное.

– Прошу понять меня правильно, суперинтендант, – сказал генерал, когда они расселись и перед каждым появилась чашечка кофе, – мы не ведем досье на британских офицеров полиции. Но когда нам стала известна фамилия человека, который к нам приезжает, мои ребята собрали газетные и журнальные публикации, в которых встречалось ваше имя. Мы знаем, что на вашем счету задержание руководителя героинового синдиката Бен Али. Вы блестяще провели дело по выявлению транспортных маршрутов кокаина из Колумбии в Британию. Познакомились мы и с другими делами. Не станем выяснять, насколько наши знания точны. Газетные публикации часто искажают события. Однако главное – результаты говорят в вашу пользу. Нам приятно, что придется иметь дело со специалистом высокого класса. Очень приятно.

– Спасибо, генерал, – ответил Ньюмен с улыбкой. – К моему сожалению, я собирался в поездку так стремительно, что не сумел сориентироваться, с кем мне придется иметь дело. Я даже сейчас плохо представляю, где я. Это Лу-бьян-ка?

– Нет, мистер Ньюмен. Это не Лубянка. Тем не менее вам будет предоставлена возможность там побывать. Дело, которое мы ведем, касается безопасности сразу двух стран – СССР и Великобритании…

Генерал Волков в общих чертах изложил суть дела, связанного с появлением на советских железных дорогах контейнера, предназначенного для перевозки через Ленинградский порт в Англию.

– Если вы не против, мистер Ньюмен, – предложил полковник Старцев, – Мы прямо сейчас можем проехать на товарную станцию. Именно там находится груз. Задерживать его не в наших интересах.

И снова гонка по городу под двумя красными мигалками. На этот раз они не раздражали Ньюмена. Он ощущал в себе привычную напряженность, которая возникала всякий раз, когда предстояло настоящее полицейское дело.

Груз, снятый с платформы, стоял на площадке, огражденной от чужих взоров высоким дощатым забором. Ньюмен обошел контейнер со всех сторон. Это был массивный прямоугольный ящик, сшитый из листовой стали и окрашенный в серо-голубой цвет. На торцевой части черными буквами были обозначены реквизиты: «MMMU 009480 SUX 2210».

Суперинтендант вынул из бокового кармана записную книжку и старательно переписал в нее данные с контейнера. Потом отошел в сторону, отстегнул крышку чехла фотоаппарата и сделал несколько снимков. Окончив, аккуратно застегнул чехол. Вернулся к контейнеру. Постучал согнутым пальцем по его стенке. Сталь отозвалась тупым гулом. Снова обошел контейнер, будто измерял его шагами. Потом, обращаясь к Старцеву, сказал:

– Меня интересует документация, связанная с грузом.

– Что именно, мистер Ньюмен?

– Начнем с главного.

– Что они считают главным? – вполголоса спросил Старцев Латышева.

– Думаю, экспортную лицензию. Именно в ней дается подробный перечень отгруженного товара. Несоответствие номенклатуры и количества груза с лицензионными записями ставит под сомнение законность транспортировки.

Сказав это, Латышев поставил ногу на колесо автопогрузчика так, чтобы она согнулась в колене, положил на нее кейс, открыл его и достал оттуда нужную бумагу.

Ньюмен взял лист, развернул и быстро просмотрел, демонстрируя умение ориентироваться в подобных документах.

– Товар застрахован?

– Безусловно, – ответил Латышев. – Но страховка чисто символическая. Инвентарная ведомость, в которой номенклатура груза совпадает с той, что указана в экспортной лицензии, не дает возможности высоко оценить перевозимое. Тем не менее формальности соблюдены.

Старцев с удовольствием отметил, что Латышев свободно владеет предметом, и англичанин тоже видит это.

– Позвольте вас заверить, мистер Ньюмен, – сказал Старцев, – мы подошли к делу достаточно серьезно. Наши люди изучили путь следования груза – не вероятный или предполагаемый, а реальный, то есть маршрут, по которому наркотик проследовал до погрузки в контейнер в Хайратане. Нам известен первоначальный пункт, откуда груз двинулся. Выяснили его отправителя. Не фиктивного, что указан в транспортных документах, а того, чье имя даже не упоминается. Мы разобрались, кем и когда лицензия выдана. Установлено, что в ней подлинно, что фиктивно. Докопаться в короткий срок до всего было не так уж просто. Все же выяснили, что две печати и факсимиле трех подписей чиновников афганского правительства – подделка.

Ньюмен удовлетворенно кивнул. Он не ожидал, что дело здесь делается со скрупулезностью, которая свидетельствует о высоком профессионализме. С тем, как ведется розыск русскими, Ньюмен никогда не сталкивался. Первые впечатления оказались самыми благоприятными. Он не видел ничего, что могло бы насторожить, и радовался этому. С такими людьми можно было сотрудничать.

– Спасибо, джентльмены, – сказал англичанин искренне. – Но, коль скоро советская сторона придает операции международный характер, мы с самого начала обязаны строго придерживаться правил Интерпола.

– Что вы имеете в виду в данном случае? – спросил полковник Старцев.

– Прежде всего, я имею в виду, что аппарат Интерпола не зависит от правительственных учреждений или иных органов, которые не имеют отношения к его работе. В уставе прямо оговорено, что органы Интерпола «призваны сопротивляться любым действиям, которые могут препятствовать их международной миссии».

– В какой мере это приложимо к нашему делу?

– В полной мере. Кстати, мистер Старцев, ваше дело имеет кодовое название?

– Пока нет, мистер Ньюмен.

– Вы не будете против, если мы назовем его «Блу бокс» – «Голубой контейнер»? Нет? Отлично. Так вот, к операции «Блу бокс» не должны иметь касательства ни ваше посольство, ни консульства. Любое вмешательство этих организаций может нарушить статью тридцатую устава и создать юридические трудности в судебном преследовании преступников.

– Принято, – сказал Старцев твердо, хотя представлял, сколько трудностей может встать перед ними. Не так-то просто будет обойти посольство в случаях, когда речь идет о прямых связях с иностранным государством.

– Далее, мистер Старцев, нужно договориться о взаимной информации. Для удобства ее придется стандартизировать. По нашим правилам.

Перехватив вопрошающий взгляд Старцева, Ньюмен улыбнулся и пояснил:

– Я понимаю, такое требование доставит вам лишние хлопоты. Но вы рассматривайте мое предложение как дружескую просьбу. Тем более, что в момент, когда Россия пожелает вступить в Интерпол, у вас уже будут определенные навыки стандартизации по нашим общим меркам. А к мысли вступить в это сообщество вы, как я думаю, скоро придете. Сегодня нельзя победить преступность, действуя вразнобой.

– Вы меня почти убедили, мистер Ньюмен, – сказал Старцев миролюбиво. – Мы сами предложили вам сотрудничество и потому примем ваши предложения. Как у нас говорят, – инициатива всегда наказуема.

– О, последнее надо запомнить. Надеюсь, вы не претендуете на авторские права? – спросил Ньюмен серьезно. – Может оказаться хорошим свежим экспромтом в Лондоне.

Они вместе рассмеялись.

– Мистер Старцев, вы ломаете мои представления о русских, – сказал Ньюмен. – Удивительно, но мне все время казалось, вы должны возражать по каждому поводу. А вы соглашаетесь.

Старцев улыбнулся. Ему было легко работать с этим англичанином.

– Рассматривайте это как очередную загадку русского характера.

– Я предлагаю обсудить обстоятельства, джентльмены, – сказал Ньюмен, – но для этого сядем в машину. – Он зябко передернул плечами. – С непривычки у вас довольно прохладно.

– Ветер, – согласился Старцев.

В машине действительно было уютнее и теплее.

– Скажите, мистер Старцев, как вы расцениваете обнаруженный груз?

Вопрос несколько удивил полковника.

– Я думаю, все предельно ясно. Преступный бизнес отрабатывает новый транзитный маршрут на Запад.

– Мне жаль, мистер Старцев, но я вынужден возразить. Если вы считаете, что это обычный транзит, вы ошибаетесь.

Ньюмен произнес эту фразу и замолчал, ожидая реакции Старцева. А тот неожиданно согласился.

– Верю вам, поскольку сам в этой области новичок. Однако попрошу изложить ваши резоны.

– Видите ли, мистер Старцев, не стоит предполагать, будто я гадаю. Не боясь показаться нескромным, скажу, что у меня за плечами двадцать лет опыта. И этот опыт подсказывает: проторив тропу через ваши земли, наркомафия начнет их освоение. Вместо страны транзитной, ваша территория станет конечным пунктом назначения. Тем более, почва для этого у вас существует. Некоторое социальное разочарование общества, утрата частью его духовных идеалов, появление на руках населения больших свободных денег – это те самые причины, которые порождают наркоманию. Хотите вы того или нет, а соблазн дурмана велик. Он способен одолеть любые запреты. Насколько я знаю, вы уже ощутили на практике бесцельность силовой борьбы с алкоголем. Теперь приобщаетесь к борьбе с наркоманией. Поэтому, как я считаю, вам пора наводить мосты с Интерполом.

– Необходимость в этом сотрудничестве наши специалисты ощущают давно, – сказал Старцев. – Тем не менее существуют идеологические предубеждения. Долгое время у нас рассматривали Интерпол не как организацию уголовной полиции, а как некий международный орган политического сыска.

– Тем больше у вас было причин для вступления. С драконом легче сражаться, оказавшись у него внутри.

– Что поделаешь, милиция у нас, как и все в обществе, зависима от идеологических догм.

– Печально, мистер Старцев. Уголовная полиция такая служба, которая должна старательно соскребать с себя идеологическую шелуху. Нет буржуазной, нет социалистической преступности. Она единая – уголовная. Как едино в мире зло. А вы долгое время обманывали себя якобы существовавшим превосходством вашей системы. Вроде бы она самая справедливая. Она не порождает преступности. Вы обманывали других и в то же время себя самих.

– Разве вы сами себя так не обманываете? – спросил Старцев, впервые не сдержав патриотического раздражения.

– Может быть, – сказал Ньюмен. – Может быть. Только я этим не грешен. Наш мир далек от идеалов справедливости. Роскошь и нищета, сила и слабость, высокий взлет духа и полная бездуховность – все в нем перемешано, перепутано. Но я служу закону. Плохой он или хороший – другое дело. И, если закон нарушен, я в равной мере готов надеть наручники на лорда и на бродягу. Преступность мне ненавистна. Я не хочу критиковать ни ваши законы, ни то, как они соблюдаются. Это не мое дело. Скажу одно, ваши клише о всеобщем равенстве мешают обществу понять неопровержимую истину. А она в том, что большие деньги наделяют их обладателей властью. Это не укладывается в теоретическую схему, которую вы держите в уме. Но это факт. Все в жизни упирается в деньги. Я не думаю, что ваш строй внес что-либо новое в это дело. Однако, чтобы добиться успеха, нужно видеть правду, либо не браться за дело.

– Вы правы, суперинтендант, – сказал Старцев со вздохом. – Деньги – сила многогранная. С одной стороны, созидающая, с другой – деструктивная. Мы с деньгами боролись, но безуспешно. Они победили. Большие деньги меняют взгляды тех, кто их заполучил. Хотим мы того или нет, но у этих людей появляется не только желание заполучить власть. Они получают возможность сделать это. Тут я с вами, мистер Ньюмен, полностью согласен.

– Отлично, полковник. Мы с вами поладим. Я бы не смог работать с человеком, который в угоду идеологии закрывает глаза на правду. Теперь о деле. Мне кажется, джентльмены, вы не до конца представляете всю его юридическую сложность.

– Представляем, – сказал Волков. – Поэтому и попросили прислать к нам человека, который бы помог довести все до конца.

– Благодарю, – сказал Ньюмен и приветливо улыбнулся. – Тем не менее я попытаюсь обрисовать некоторые сложности.

– Разве факт контрабанды, тем более, в таких размерах, не делает решение вопроса простым, как яйцо?

– Даже у яйца два конца, – опять улыбнулся Ньюмен. – Обвинению принадлежит острое, адвокатуре – тупое. Неизвестно, на какой конец поставит дело суд. Ради этого и ведется весь процесс. Впрочем, для вас в деле есть положительный момент. Это то, что сюда приехал я.

– Браво, сэр! – воскликнул Старцев. – Мы об этом положительном моменте уже догадались сами. Теперь получили подтверждение.

– Глас-ност, – сказал Ньюмен. – Перес-тройка.

Вечером из резиденции, которую ему отвели, Ньюмен заказал телефонный разговор с Лондоном. Трубку взял Дик Блейк.

– Что там у вас, Дик? – первым делом спросил Ньюмен, а выслушав ответ, весело засмеялся. – Нет, Дик, можешь говорить смело. Я не в плену. Нет, не на Лу-бьян-ке. Нет. Мы здесь работаем как надо. С полным доверием. Итак, говори. Что? Да, записываю. У нашего подопечного три поездки. Да, в Бангкок. Январь, март и май. Две поездки в Париж. Одна в Пакистан, О’кей! Даже две? Когда? Июнь и август. Карачи и Пешавар. Отлично, Дик. И, наконец, он приехал к нам. Еще не убыл? Нет. Все ясно. Спасибо, Дик. Не хочу предугадывать, но мне кажется, здесь, в Москве, я тоже в связи с этим человеком. Да, именно в связи с его последними поездками. Нет, русским об этом я еще не говорил. Но обязательно скажу. Нет, беспокоиться нет причин. Они не играют с нами. Они сотрудничают. Имей это в виду, Дик. И я сделаю все, чтобы они не разочаровались.

– Есть какие-нибудь указания для меня, Нед?

– Да, Дик. Поинтересуйтесь, что собой представляет фирма «Фуд продактс лимитед». Не пугайтесь, если обнаружите, что она фиктивная. И главное, надо выяснить, какое отношение к ней имеет наш испанский друг.

– Я сделаю это, Нед.

– О’кей, Дик!

1988 г. Сентябрь. Кашкарчи

Поезд медленно подошел к платформе и остановился. Вагоны дернулись. Загремела сцепка, лязгнули буфера. Сходя со ступенек, Суриков ощутил знакомые железнодорожные запахи – лекарственный дух креозота, которым дышали новые шпалы, прогорклую копоть пригоревших тормозных колодок и гнилостное смердение близкого общественного туалета. Жарко пригревало солнце.

Одинокие пассажиры, приехавшие в город, уныло разбредались кто куда. Выйдя на привокзальную площадь, пыльную и пустынную – ни такси, ни автобусов, – Суриков огляделся. Город почти не изменился, и все в нем выглядело таким, каким было в дни далекой пограничной службы. Может быть, только молодых деревьев прибавилось, а старые стали выше и гуще. В кучке навоза, оставленного ишаком перед наглухо закрытым киоском «Союзпечати», копошились сизые голуби.

Две улицы являли здесь собой социалистическую витрину обновленного Востока – проспект Фрунзе, протянувшийся от вокзала до окраины, за которой начинались хлопковые поля, и проспект Ленина, пролегший от головного арыка, прорытого у подножия холмов, переходивших в предгорья, до болотистой поймы узкой, умирающей от безводья реки. На асфальтовой крестовине двух проспектов располагались парадные здания, занимаемые местной властью: монументальная коробка райкома партии, обнесенная колоннадой, словно Парфенон, и роскошный, утопающий в зелени дом райисполкома. Тут же – стеклянный куб универмага «Бахор», который торговал не столько из-за прилавков, сколько из-под них через черный ход, и огромный кинотеатр «Шарк юлдуз» – «Звезда Востока», никогда не дававший полного сбора. В глубине квартала за густым фруктовым садом белело строгое здание отдела внутренних дел, прокуратуры и самого справедливого в районе народного суда.

Два проспекта исчерпывали парадные потребности города, и потому все остальное, по чему могли пройти ишаки и одиночные пешеходы, здесь просто именовалось улицами. Застроенные без плана глинобитными хибарами с плоскими крышами, с подслеповатыми окнами, без канализации, теплой воды, без газа, обнесенные высоченными глухими стенами – дувалами, – они скрывали от глаз мира правду о трудной противоречивой жизни горожан. Именно здесь обитали «хозяева» района, которые с поразительным единодушием в дни выборов отдавали голоса за людей сановных, крепили славу и множили властный блеск двух центральных улиц.

Прямо со станции Суриков отправился в отдел внутренних дел, куда, как он знал, позвонили о его прибытии.

– Вы к кому? – поинтересовался молоденький узбек – сержант милиции, придирчиво осмотрев документы Сурикова.

– К начальнику, – ответил Суриков.

– Значит, к товарищу подполковнику Бобосадыкову. Третья дверь направо по коридору.

Кабинет Бобосадыкова был просторный, светлый, со стенами, отделанными лакированными деревянными панелями. Два широких окна, забранные прочно кованой решеткой, снаружи густо затягивали плети какого-то вьющегося растения. За спиной начальника, сверкая золоченой рамкой, висел портрет Горбачева – парадный свадебный вариант человека, лишенный индивидуальности и малейших признаков возраста. Слева на стене размещалась план-схема города, вычерченная и растушеванная опытным художником. В дальнем углу стоял остекленный шкаф, наполненный спортивными сувенирами – аляповатыми алюминиевыми кубками, хрустальными вазами. Суриков сразу отметил – в комнате не было ни единой книги – ни в шкафу, ни на книжной полке, которую украшал горшок с цветком, ни на столе начальника.

Подполковник Бобосадыков сидел в руководящем кресле с колесиками под ножками и с подголовником на спинке. На чистом, свободном от каких-либо предметов столе лежали его руки – темные от загара, чистые, ухоженные. На мизинце левой Суриков заметил длинный, кокетливый ноготь. Его, должно быть, обихаживали и берегли. На вид Бобосадыкову было лет тридцать пять – сорок. Черноволосый, с волевым подбородком и острыми проницательными глазами, он не встал навстречу гостю, а лишь приподнял руку в приветствии и тут же опустил ее. Внешне это походило на отработанный жест регулировщика движения на перекрестке.

За появлением Сурикова с интересом и вниманием наблюдали пять пар глаз. У начальника сидели руководители подразделений милиции. Должно быть, он собрал их на ритуальную выдачу ценных указаний.

– Это наш гость, товарищи, – сказал Бобосадыков тоном радушного хозяина. – Из Москвы. Большая честь. Будет вести расследование. Нас поучит, а мы ему поможем. Советом, конечно. Делом тоже.

Присутствующие закивали головами.

– Кашкарчи – город маленький, – продолжал подполковник, обращаясь к Андрею. Он приподнял над столом правую руку ладонью вверх, – весь он у нас вот так, – Бобосадыков потряс ладонью, будто играя в мяч. – Лично секретарь райкома товарищ Утежан Бобоевич Сарыбаев, а с ним органы внутренних дел знают и контролируют обстановку. По личному указанию Утежан Бобоевича мы провели операцию «Мак». Она оказалась внезапной для всех, кто нарушает закон. Вредные посевы, – Бобосадыков поднял указующий перст и погрозил кому-то невидимому, – полностью ликвидированы. Проведены беседы с местным населением.

Подполковник выдвинул ящик стола, вынул из него какие-то предметы, упакованные в пластиковый пакет. Протянул Сурикову. В пакете лежали два ножика незнакомой формы и жестяная кружка.

– Что это? – спросил Суриков, не стесняясь своего невежества.

Бобосадыков усмехнулся. Уколол:

– Я думал, в Москве вы знаете все.

– Видите, как легко ошибиться, – сказал Суриков столь же язвительно.

Подполковник вынул из пакета ножик с двумя лезвиями. Положил перед собой.

– Это куа-хуа тоза. Так называют китайцы. Нож для подсечки стеблей мака. А это, – он взял пальцами будто гремучую змею нож с полукруглым вырезом лезвия – куа-чуа тоза. Для снятия капли опиума. Тут же кружка куа-хуыза. В нее сбрасывают добытое. Важные улики против тех, кто промышляет наркотиками. Как видите, мы тут не дремлем.

Сидевшие за столом офицеры заулыбались. Всем видом каждый из них поддерживал своего подполковника, одобрял его слова, солидаризировался с ним.

– Вы владеете китайским? Это достойно похвалы.

Бобосадыков сделал вид, что его совсем не задели эти слова, хотя по закону благодарности гостеприимному хозяину гость должен был в лад со всеми закачать головой и сказать что-нибудь доброе о начальнике, который блюдет интересы общества, жертвуя здоровьем и отдыхом; идет против всего, что вредит трудовому народу и народному государству. Однако в Москве, должно быть, такой элементарной вежливости не учат.

– Теперь один вопрос, товарищ Суриков, – произнес Бобосадыков голосом, полным деловой озабоченности. – Если не секрет, какова цель вашего приезда? Не может же в самом деле товарищ из Москвы ехать к нам искать наркотики, если мы тут сами не дремлем. – Понимая, что вопрос может оказаться не совсем тактичным, подполковник правой рукой легким жестом обвел собравшихся. – Если наркотики – это прикрытие, здесь все свои. Уголовный розыск. ОБХСС. Все наши. Каждый вам охотно поможет, когда будет надо.

– Никаких секретов. Для своих, конечно, – последние слова Суриков выделил интонацией: мол, вы и есть эти «свои». – Когда следственная группа прорабатывала дело Хошбахтиева – вы, должно быть, о нем помните? – так вот, тогда всплыла фамилия некоего Исфендиарова. Мне поручили в этом эпизоде разобраться.

Неожиданно Суриков заметил, как помрачнело лицо Бобосадыкова, как сдвинулись его брови над переносицей.

– Неужели только какие-то неясности в отношении уважаемого человека заставили вас ехать к нам? – голос подполковника звучал недовольно. – Можно было запросить нас, мы бы дали достойный ответ.

– Видимо, дело не в достойном ответе, а в объективности, – возразил Суриков.

– Что ж, воля, как говорят, ваша, – сказал Бобосадыков, не скрывая горечи. – Но я делаю из этого два вывода. Прежде всего о том, что нам не доверяют. Потом, кто-то старается опорочить очень уважаемого человека. Ветерана. Бескорыстного служителя…

Кому и как служил Исфендиаров, полковник не стал уточнять. Всем видом демонстрируя, что разговор стал для него неинтересен, он сказал:

– Хорошо, товарищ Суриков, для вас мы сделаем все, что в наших силах. Я думаю, первым делом вам надо побывать на приеме лично у товарища Утежана Бобоевича Сарыбаева. Он…

– Зачем? – спросил Суриков, не сумев скрыть удивления. – Разве у секретаря райкома нет иных дел?

Бобосадыков ласково улыбнулся.

– Конечно, у него есть дела. Много дел. Но вы приехали из Москвы в его район…

– Почему в его район? – в голосе Сурикова звучала веселость.

– Да, конечно, – словно спохватившись, сказал Бобосадыков. – У нас тоже перестройка. Тоже. Тем не менее товарищ Утежан Бобоевич Сарыбаев отвечает лично за все, что происходит в районе. За всех людей, за меня, даже за вас…

– Зачем ему отвечать за меня? – дерзко спросил Суриков, еще не понимая всей своей невежливости по отношению к товарищу Утежану Бобоевичу. Бобосадыков среагировал мгновенно.

– А если, уважаемый, с вами что-то случится на нашей земле? Разве не Утежан Бобоевич будет держать отчет перед центром? Вы задумались?

И сразу, отрешившись от дел серьезных, повеселев голосом, спросил:

– Скажите, пожалуйста, как там, в столице поживает следователь товарищ Гдлян-Иванов? Не собирается ли он организовать еще одно уголовное дело для какой-нибудь республики? Москва привыкла выставлять перед миром жителей Средней Азии, будто у вас в России нет недостатков.

– Почему товарищ? – спросил Суриков, не поняв глубокого юмора вопроса. – Это ведь два разных следователя.

– Разве?! – удивился Бобосадыков. – А мы считали, что это один змей с двумя головами!

Взрыв веселого смеха покрыл его слова. Ой, как смеялись деятели охраны правопорядка!

– Их здесь не любят? – спросил Суриков.

Бобосадыков всплеснул руками и поднял их на уровень груди, словно готовился принять на себя волейбольный мяч.

– Очень даже любят! Товарища Гдлян-Иванова любят все. И если он погибнет в схватке с черными силами зла, мы ему у себя поставим большой дорогой памятник.

– Чем скорее, тем лучше, – сказал чернобровый капитан, сидевший ближе других к начальнику.

И снова все засмеялись. Бобосадыков оставался серьезным. Он веселел только в тех случаях, когда шутил сам. Дав людям посмеяться, подполковник сурово сдвинул брови.

– Какие вопросы у вас к нам, товарищ Суриков?

– Раз уж вы сами заговорили о наркомании, меня интересует, много ли на территории района потребляющих зелье?

Подполковник насторожился.

– Можно подумать, товарищ Суриков, что милиция отвечает за то, что наркоманы в районе существуют.

– Я этого не говорил. Меня просто заинтересовало количество. Предположение об ответственности ваше собственное.

Бобосадыков успокоился. Во всяком случае, внешне. Улыбнулся:

– У нас, уважаемый, привыкли на милицию вешать все подряд. План по водке выполняет торговля, а перевыполнение по алкоголикам ложится на милицию. Наркоманы берутся неизвестно откуда, а считают, что они наши.

Суриков пожалел, что задал вопрос.

Бобосадыков явно не был тем человеком, с которым можно сотрудничать открыто и честно. Вытекала его позиция из лености и нежелания заниматься делом или из иных каких-то причин, разбираться не было времени.

– Мне обещали гостиницу, – напомнил Суриков, показывая, что не намерен задерживать внимание высокого собрания. – И человека в помощь.

– Если обещали, сделаем, – сказал Бобосадыков. – Что у нас есть для гостя, Рахимжон Умарович?

Чернобровый капитан, сидевший ближе других к начальнику, встал.

– Все готово, Юнус Нурматович. Гостиница «Сетара». Бронь заявлена.

– Вот видите, все готово. И помощник для Москвы у нас нашелся. Это для нас у Москвы кое-чего не бывает. Но вы здесь не виноваты, верно? Поэтому человека вам дадим. Молодого специалиста.

Бобосадыков посмотрел на своих сотрудников и заулыбался.

– «Афганца» дадим. Смелый герой нашего народа.

Торжествующий, вальяжный, чисто выбритый, пахнущий французским одеколоном – двадцать пять рублей пузырек – подполковник глядел на собравшихся, как добрый просвещенный эмир глядит на верноподданных членов государственного собрания – дурбара. Все они у него умны, хитры, изворотливы, подай им палец – вытянут из тела весь скелет до последней косточки, но все равно он возвышается над ними, потому что здесь нет умнее, хитрее, изворотливее человека, чем он сам. Все это твердо знали, и когда он сказал: «дадим афганца», заулыбались, удовлетворенно и одобряюще закивали головами. Что-то свое, особое стояло за этим и доставляло присутствующим удовольствие.

– Вы сейчас, товарищ Суриков, идите прямо в гостиницу. Устраивайтесь. Лейтенант Вафадаров к вам зайдет.

В гостинице Сурикова встретили как старого знакомого: едва он назвался, его провели в номер на втором этаже, даже не потребовав документов.

– Пожалуйста, – вежливо сказала дородная администраторша в пестром шелковом платье с национальным узором. – Устраивайтесь.

Она открыла двери, тряхнула могучей грудью и уплыла по коридору.

Суриков вошел и оглядел номер. Это был узкий пенал с одним окном, которое выходило во двор. Дверь справа от входа вела в душевую, совмещенную с туалетом. В небольшой нише слева от окна стояла узкая пружинная кровать с никелированными шарами на железной спинке. На постель было наброшено розовое тканевое покрывало. На нем, поставленная на угол, наподобие египетской пирамиды, высилась подушка. Вдоль правой стены, занимая большую часть номера, громоздился желтый фанерный шифоньер пенсионного возраста. У окна размещался стол, покрытый таким же розовым покрывалом, что и кровать. На столе умещался графин с круглой пробкой, граненый стакан зеленоватого бутылочного стекла, каменная пепельница, вырезанная в форме виноградного листа. Короче, постояльцам предлагался стандартный набор предметов, которые местная коммунальная служба считала эталоном культуры.

Открыв окно, запиравшееся на два шпингалета, Суриков выглянул во двор. Первое, на что обратил внимание, была близость пожарной лестницы к окну. Поднявшись по ступеням, можно было сделать шаг в сторону и заглянуть в номер или даже забраться в него. Внизу, под стеной, двор загромождали предметы, скорее всего, принадлежавшие ресторану – ящики, бочки, картонные коробки.

Присев на шаткий, скрипучий стул, Суриков вдруг увидел, что на прикроватной тумбочке, прижатый круглым основанием настольной лампы, лежал голубой конверт. Аккуратным детским почерком на нем был выведен адрес «Товарищу из Москвы. Лично». Суриков достал складной нож, приподнял лампу и лезвием подвинул пакет к себе. Таким же образом, не касаясь бумаги рукой, открыл незаклеенный клапан. Внутри увидел несколько сторублевых купюр. Новеньких, совсем необмятых.

Суриков задумался. Все, что происходило сегодня, заставляло выбрать безошибочную тактику. При этом следовало исходить из двух соображений. Во-первых, его появление здесь, хотя цели приезда никто пока точно не знает, пришлось кому-то сильно не по вкусу. Во-вторых, нахальная открытость, с которой ему пытаются всучить деньги, говорит о том, что рука, их дающая, ничего не боится и даже не считает нужным таиться. Наверняка о конверте знает коридорная прислуга и дородная администраторша, открывавшая ему дверь. От внимания коммунальных работников редко ускользают самые мелкие подробности жизни и поведения постояльцев, а здесь играли по-крупному и открыто.

Достав из кейса газету, Суриков расстелил ее, сдвинул на лист ножиком конверт и завернул его. Положил пакет в кейс и отправился на улицу Дзержинского, где располагался уполномоченный КГБ.

– Капитан Эргашев, – протягивая руку, представился Сурикову подтянутый молодой человек в кипенно-белой рубахе, смуглолицый, с глазами вдумчивыми, проницательными. – Вот уж не ожидал вас увидеть у себя так быстро.

– Все же ожидали?

– Нас предупредили о вашей миссии. Просили по возможности помогать. – Эргашев помолчал, облизал губы. Добавил поясняюще: – Если попросите, конечно. Так что слушаю вас.

– В принципе, товарищ Эргашев, я бы мог решить этот вопрос в отделе внутренних дел, но у меня к ним нет доверия.

– Так сразу? – спросил Эргашев и укоризненно покачал головой. – Вы же здесь всего один день.

– Вас это обидело? Тогда объясню. Я не сомневаюсь, что там работают честные люди. Но есть, должно быть, и нечестные. Пусть один на все управление, но есть. Вы понимаете, что даже маленькая дырка в большом чайнике портит дело.

Суриков достал из кейса газетный сверток. Осторожно развернул его. Эргашев спокойно наблюдал за движениями гостя.

– Здесь пятьсот рублей. И записка:

– «Нашему другу подарок. От друзей». Друзей у меня здесь нет, – произнеся эти слова, Суриков запнулся. Подумал и добавил: – Во всяком случае, пока. А деньги от них уже появились.

Эргашев иронически улыбнулся.

– Зря волнуетесь. Друзья у вас объявились хилые. Ценят вас невысоко. Пятьсот рублей – это на табак. Людям с весом такого не предлагают.

– Говорите на табак?! Да это два моих оклада.

– Размеры подарков от друзей в окладах не измеряют, – голос Эргашева звучал насмешливо. – Мне, например, однажды сразу прислали пять тысяч.

Суриков промолчал. Он не собирался вести дискуссию на тему, кто из собеседников сколько стоил. Эргашев понял это.

– Итак, чем должен помочь?

– Прежде всего, нужно составить акт и оприходовать подарок. Ни конверта, ни записки, ни купюр я не трогал. Прошу провести дактилоскопическую экспертизу. Обращаю внимание на то, что купюры новые. Они явно не из обращения. Номера следуют один за другим. Серия АЕ 2103540 до 2103544. В таких случаях можно найти сведения в банках, куда и когда серия с этими номерами отправлена. Кому выдана. Попробуйте?

Эргашев усмехнулся.

– Вы думаете, это так просто? Деньгимогли быть получены не у нас.

– Понимаю, и все же…

– Хорошо, товарищ Суриков. Все, что вы просите, сделаем. Теперь скажите, что вас еще настораживает в нашем управлении внутренних дел?

– О том, что я приеду и буду здесь работать, знали только там. А вот подарок…

– Я тоже знал.

– Вас я исключаю.

– Спасибо, – улыбаясь, поблагодарил Эргашев.

– Мне в помощь выделили лейтенанта Вафадарова. Садека Юсуфовича. Вы его знаете?

– Знаю. Человек честный, надежный.

– Странно, зачем тогда его ко мне приставили? Почему не своего человека?

Эргашев пожал плечами.

– По-моему, – особой загадки нет. Пойдут у вас плохо дела, можно будет лишний раз и лейтенанта упрекнуть. Разве не так?

– Вы считаете, они должны у меня пойти плохо?

– А как вы сами считаете?

В гостиницу Суриков возвращался через тенистый парк мимо полувысохшего пруда, поверхность которого затягивала зеленая ряска. Он шел по тропинке вдоль берега и, когда до главной аллеи оставалось метров десять, из-за кустов ему навстречу вышел мужчина. Тощий, в грязном синем халате, которые носят обычно уборщицы и кладовщики, с лицом черным то ли от загара, то ли от того, что никогда не умывался, он казался артистом, загримированным для фильма о жизни трущоб в какой-то неизвестной развивающейся стране. Красными слезящимися глазами посмотрел на Сурикова и расплылся в улыбке, открыв бурые щербатые зубы.

– Не узнаешь, начальник? – спросил красноглазый, и в его словах не было даже тени акцента, присущего жителю Востока.

– Мы не встречались, – сухо ответил Суриков. Вступать в беседу с этим типом не было причин, тем более их пути раньше никогда не перекрещивались.

– Ну, хорошо, что не узнаешь, – сказал красноглазый. – Я тебя тоже не знаю. Видел бы раньше – не забыл. Сам понимаешь, пять лет строгого режима – всех своих начальничков наперечет. Верно?

– Не знаю, не сидел.

– Кому что дано. Один долго сидит, другой рано умирает.

– Пугаешь, что ли?

– Что ты, начальник! Я по делу.

Красноглазый стоял на тропе, преградив Сурикову дорогу. Тот, конечно, мог без всяких усилий освободить себе путь, отодвинув красноглазого без причинения ему ущерба и боли, но делать этого не стал. Шагах в десяти от них за колючей щеткой кустов толклись три дюжих парня в белых рубахах и в тюбетейках. Они настороженно следили за Суриковым, и тот угадывал – их присутствие здесь совсем не случайность.

– Если по делу – говори.

– Ты думаешь, начальник, если Нормат тянул срок, он ненавидит милицию? Да я ее просто люблю! Во! – большим пальцем правой руки он чиркнул себя по горлу, как ножом. – Век свободы не видать!

– Короче.

– Начальник, я хочу, чтобы ты был здоров. Чтобы дети и жена были здоровы. Чтобы деньги у тебя всегда были. Десять тысяч рублей. Тебе надо? Возьми, я дам.

– И за что ты мне такие деньги дашь?

– Правильно спрашиваешь! Я дам, ты закроешь дело, начальник.

– Какое дело? – спросил Суриков.

– Ва! Он не знает! Весь город знает, а он нет! Ва! Да то дело, ради которого приехал. Если надо виновных, тебе их найти помогут.

– Как помогут?

– Сделают тебе труп. Или два нужно? Сделают. Потом вали на мертвого, он отпираться не будет.

– А чей труп?

– Ты что, маленький? Чей надо, тот и сделают. Как решишь взять деньги, так получишь. И уезжай.

– Как все просто, – сказал Суриков. – А если я не деньги, а тебя возьму и потрясу. У Бобосадыкова.

– Бери!

Красноглазый расставил руки в стороны.

– Бери, начальник. Я чистый, как стеклышко. В кармане у меня три рубля. Я ничего тебе не говорил. Бери. У меня будут свидетели. Они скажут, что ты ко мне прискребся. Я шел, а ты меня зацапал. По нахалке.

– Молодец! – похвалил Суриков. – Башка у тебя работает что надо. Я подумаю.

Красноглазый поправил тюбетейку, сбившуюся на затылок.

– Значит, труп будем делать? – спросил он и осклабился. – Порядок! Только ты больше к Жиржинскому не ходи. Хоп?

– К кому? – не поняв, удивился Суриков.

– Э! Будто не знаешь. К Железному Феликсу. Тем, кто деньги даст, это не нравится. Учти.

Красноглазый неожиданно замолчал, сделал быстрый шаг назад, затем влево и, проломившись через колючки декоративных кустов, быстрым шагом направился к трем парням, которые стояли в аллее. И все четверо сразу ушли. Стараясь понять причину, вспугнувшую собеседника, Суриков оглянулся и увидел милиционера, приближавшегося к нему по тропинке.

– Товарищ Суриков? – спросил милиционер. – Я не ошибаюсь? Моя фамилия – Вафадаров. Я вас искал.

Они пожали друг другу руки.

– С чего начнем? – спросил Вафадаров.

– Мне надо поесть, – сказал Суриков. – Даже не знаю, назвать это завтраком или обедом. Короче, я голоден, как волк.

– Вот видите, как хорошо совпадает, – обрадовался Вафадаров. – Я шел именно за этим. Хочу пригласить вас к нам. Пообедать.

– Нет, – возразил Суриков. – Это неудобно. Давайте на нейтральной почве.

– Э, – насмешливо протянул Вафадаров, – про нейтральность здесь у нас стоит забыть. Тут такая позиция не годится. И потом, мой папа ждет.

Суриков с интересом разглядывал своего помощника. Ростом по нынешним временам невысокий – примерно метр семьдесят пять, он был тонок в талии, легок и гибок в движениях. Худощавое лицо с мягкими чертами выглядело по-настоящему красивым – глубокие темные глаза, аккуратные стрелки бровей, сочные губы и твердый волевой подбородок. Небольшие аккуратно постриженные усики нисколько не маскировали юношеской свежести владельца.

– Как мне вас называть? – спросил Суриков.

– Зовите просто Садек, я не обижусь.

– Садек, значит, честный. Верно? Красивое имя.

– Мне нравится.

– Почему Бобосадыков назвал вас «афганцем»?

– Нас всех так зовут. Которые оттуда…

– Воевали?

– Было.

– Обошлось? – Суриков спросил это с особым значением.

Садек понял.

– Немного царапнуло, – он машинально провел рукой по шее от затылка к спине. – Осколок. Мина.

– Есть награды?

– Орден. Красная Звезда. И медаль. Зэбэзэ.

– «За боевые заслуги», – перевел для себя Суриков сокращение. – Почему колодки не носите?

– Носил, – сказал Садек и смущенно улыбнулся. – Потом снял. Бобосадыков стал называть меня «аз ма кахраман». Наш герой, значит. Я перестал их носить.

– Выходит, у Бобосадыкова нет наград. Я правильно понял?

– Не будем об этом, ладно? Он сам по себе, я сам…

– Хорошо, – согласился Суриков. Ему понравилось, что Садек не захотел злословить о своем шефе. – Теперь такой вопрос. Почему именно вас назначили ко мне в помощь?

– Мой ответ вас не обрадует.

– Валяйте, Садек, я привык огорчаться.

– От вас отделались. Меня считают слабым работником. Поэтому и не пожалели для вас.

– Ответ честный. А все ли в нем правда?

Садек вопросительно вскинул брови. Он не совсем понял, о чем его спрашивали.

– Вы сами считаете себя слабым работником? – повторил вопрос Суриков.

– Я доложил, что думают обо мне начальники. Что, о себе думаю я, не так уж важно.

– Вы готовы поработать со мной?

– Так точно.

– О вас хорошо отозвался Эргашев. Я ему задавал вопрос, почему именно вас прикомандировали ко мне. Он считает, что сделано это сознательно. Если у меня дела не сложатся, можно будет свалить на вас.

– Не свалят, – упрямо сказал Вафадаров. – Все у нас сложится. Я так говорю.

Семья Вафадарова жила в старом квартале в глубине узкой улицы, кривоколенной и пыльной. Глухой глинобитный дувал двухметровой высоты делал двор похожим на крепость. Деревянная калитка, сколоченная из толстых плах, казалось, была способна выдержать удары тарана. Все здесь выглядело крепко, надежно, по-крепостному. Низкая притолока в проходе требовала от входящих во двор наклонять голову. Надпись на калитке, сделанная неровными черными буквами, гласила: «СУРХАБИ». Здесь же был прибит металлический номер «21». «“Очко”, – Суриков вспомнил разговор в Домодедове со свидетелем Милюковым и улыбнулся: – Выигрышная примета». Он толкнул калитку, и та без скрипа открылась.

– Входите, прошу, – предложил Садек и приглашающе показал рукой внутрь.

Суриков вошел и замер, удивленный. Перед ним открылся чистый, ухоженный зеленый двор. Все здесь резко контрастировало с нежилой грязной общественной территорией улицы. К приземистому одноэтажному зданию с верандой – айваном – вела выложенная желтым кирпичом дорожка. По ее бокам круглились аккуратно постриженные кустики туи. Слева от дорожки блестела поверхность дворового водоема – хауза. Справа густел сад – стояли яблони, абрикосовые деревья, гранаты. Пахло свежестью и сохнущим сеном.

– Красиво у вас, – сказал Суриков. – Даже воздух иной.

Он остановился и вдохнул полной грудью.

– Здесь все сделано своими руками, – сказал Вафадаров гордо. – Десять лет отец потратил на дом. Я как мог помогал. Братья. А вот и сам папа.

Из-за дома на дорожку вышел старик. Седобородый, с лицом выразительным, словно вырезанным из дерева, – крупные морщины, резко очерченные глазницы, крутые скулы придавали ему скульптурную монументальность. Старик двигался прямо, и Суриков почему-то подумал, что некоторым полковникам, чьи кителя не сходятся на животах, стоило бы позавидовать такой выправке.

– Салам, уважаемый, – протягивая обе руки гостю, произнес хозяин. А когда услыхал ответ, произнесенный на таджикском, глаза его засветились удовольствием. – Если бы вы, уважаемый, знали, какое наслаждение ощутило ухо моей души, вкусив сладость ваших приветствий на моем родном языке, вы бы не заставили меня столь долго ждать радостной встречи и пришли пораньше.

Суриков понял тираду как желание старика испытать, чего стоят языковые познания гостя, и принял вызов. В свое время, говоря полковнику Лосеву, что изучил язык за годы службы на заставе, Суриков умолчал о причастности к делу красивой женщины. Именно с ней, учительницей таджикской литературы, он осваивал тонкости чужого красивого языка. И теперь счел возможным показать свою способность к восточному красноречию.

– Благодарю вас, мухтарам, – обратился Суриков к хозяину дома и прижал руку к сердцу. – Но, пожалуйста, не произносите больше похвал. Аркан удовольствия может оказаться сильнее моей слабой воли, и я не уйду от вас, заброшу свои дела, забыв о долге.

Старик засмеялся весело и открыто. Глаза его лучились радостью.

– Э! – сказал он по-русски, обращаясь к сыну. – Где ты отыскал поэта, которого мы до сих пор не знали? Тебя обманули, Садек, он совсем не из милиции.

Напряженность, которая держала Сурикова с утра, мгновенно улетучилась. Внутри стен этого дома он ощутил тепло доброжелательности, которое располагало к дружбе. Они пообедали, съев по глубокой тарелке шорбы – наваристого острого супа, по шампуру кебаба – мяса, запеченного на огне, приправленного пряностями и зеленью. Потом, отдыхая, пили чай в прикуску с изюмом, который хозяйка подала на большой керамической тарелке. За обедом о делах не говорили. И лишь потом, когда хозяин дома, пожелав молодым успеха, ушел отдохнуть, Суриков изложил суть дела, ради которого приехал в Кашкарчи. Садек слушал, не перебивая, не переспрашивая, не задавая вопросов. Когда же Суриков предупредил об осторожности, с какой следует распутывать клубок, Садек изрек:

– Это точно. Что-что, а концы обрезать у нас здесь умеют. Чисто. Всегда хирургически.

– Когда вы готовы начать работу? – спросил Суриков.

– Как только прикажете.

– Тогда берите на себя Локтева. Надо выяснить о нем все, что можно. Имущественное положение, круг знакомых. Но все это следует делать тонко.

– Сделаю.

– Не обижайтесь на вопрос: с чего начнете?

– С адреса, – сказал Вафадаров. – Составлю списочек человек на шесть. Пока Маргарита Сергеевна в адресном будет их готовить, между делом сам найду адрес Локтева.

– Для чего список? – спросил Суриков испытующе.

– Чтобы о нем немедленно доложили Бобосадыкову.

– Так уж и немедленно, – усомнился Суриков. – Дел у вашего, шефа нет поважнее…

– Может статься, есть. Одно из них – быть в курсе, чем вы заняты.

– Чтобы доложить в райком Утежану Бобоевичу?

Вафадаров махнул рукой.

– Это не самое главное. По-моему, и Бобосадыков и Утежан Бобоевич одинаково докладывают обо всем еще кому-то.

– Почему ты так думаешь?

– Потому, товарищ Суриков, что деньги, которые у нас человек получает на работе, – это совсем не деньги. Чтобы на них что-то купить, нужен еще талон. Талон – знамение социализма. Талон обеспечивает право на использование заработанных денег. Один талон – одно кило сахара. Но можно купить сразу мешок, если отдашь нужным людям за него сто рублей. Можешь купить «Волгу», если положить на капот пятьдесят тысяч. Выходит, если имеешь мешок денег, то становишься по-настоящему свободным. Деньги дают тебе власть. Те, которые выдают талоны, с ногами в твоем мешке. Они сами все принесут тебе на дом, если пожелаешь. Потому что у настоящих денег особая цена.

– Слушай, Садек, это интересная мысль. Ты знаешь в Кашкарчах всех. Вот и скажи, у кого здесь самая большая власть, которая идет от денег? А?

– Суриков, ты верно поставил вопрос. Но мой ответ тебе ничего не даст. Абсолютно ничего. Я знаю богатых, но доказать, что они свой мешок денег наворовали, – не смогу. Нет фактов.

– В данный момент я и не прошу фактов. Просто нужно утверждение – кто здесь крайне богат?

– Думаю, имей мы с тобой на двоих столько, сколько есть у одного Шарафа Хасановича, можно было бы жить и не работать по-коммунистически.

– Откуда у него столько?

– Можно только догадываться. За глаза его зовут Малек Кукнари. Или просто Кукнари.

– Не улавливаю, – признался Суриков.

– Кукнар – опийный мак. Малек – это значит хозяин. Вот и делай выводы. Те, с кем Бобосадыков борется всерьез и со всей решительностью, – это мелкота. Их много, но все они – мелочь. Правда, для отчета чем больше цифра, тем она убедительней. Посеяла у себя на участке старуха Гулихон грядку мака. Плохо, недопустимо. Но у старухи пенсия сорок два рубля. Даже не знаю, кто придумал такие пенсии. Но они есть. И тетку Гулихон мы прихватили с маком. Знаешь, сколько справок я написал по этому поводу? Ты бы видел! А у Шарафа Кукнари вся усадьба гладиолусами засажена. Он любит эстетику. У него дома даже слово мак произносить запрещено. Самое большое, если скажут «цветок грез».

– Значит, Шараф Кукнари, – произнес задумчиво Суриков.

– Да, Шараф Кукнари, но без всяких «значит». Имеются кошельки потуже. Только не здесь, в Кашкарчах. Ты ведь не считаешь Кашкарчи столицей зла? Не считаешь? Вот и верно. До нас можно дотянуться издалека: у больших денег длинные руки.

– Имеет Кукнари выходы на Бобосадыкова?

– Ха! – Вафадаров шлепнул себя ладонью по колену и причмокнул языком. – Они просто соседи.

– Шутишь?

– Серьезно. Разве пес, который живет в будке не сосед хозяину, который живет в доме?

– До того, как ты ко мне подошел в парке, я толковал с одним мужиком. Не разглядел его? Кто он?

– У нас этого мужика не знают только приезжие.

– Спасибо, Садек!

– Не за что, Суриков. Это Нормат Плаканеш. Заслуженный ханыга республики.

– Так вот, Нормат предложил десять тысяч, если я соберусь и уеду. Дело мне помогут закрыть.

– Кто поможет?

– Это бы и я хотел узнать. Десять тысяч явно не та сумма, которая оттягивает карман Нормату. Кто его послал?

– Деньги.

– Вот мы и замкнули кольцо. С денег начали, к ним вернулись. Пора от рассуждений переходить к делу.

– Не пора, – сказал Вафадаров с улыбкой. – На сегодня у нас все дела окончены и остались одни разговоры.

– Как?! – удивился Суриков. – Что ты имеешь в виду?

– Вы, уважаемый гость из столицы, стрелки часов переводили, когда к нам приехали?

Суриков взглянул на циферблат и рассмеялся. Время перепуталось и не подчинялось ему.

– Пойдем походим, – предложил Садек. – Я покажу наш сад. Отец у меня настоящий Мичурин. Только не Иван, а Юсуф.

От Вафадаровых Суриков ушел далеко за одиннадцать. От провожания, которое предложил Садек, он отказался. Шел к гостинице по узкой улочке вдоль высоких глухих дувалов. Было сумрачно. Луна, мелькавшая среди рваных, быстро бежавших туч, светила плохо. Внезапно позади ярко вспыхнули лучи фар. Качнулись, упав на землю, черные тени деревьев, чередой стоявших вдоль арыка. Мимо, подняв пыль, пронеслась машина. Добравшись до перекрестка, громко завизжала шинами и лихо свернула налево. На всем протяжении улицы, которое выхватили из сумрака фары, Суриков не заметил ни души. Тем не менее не доходя полсотни метров до перекрестка, он перепрыгнул арык, пересек проезжую часть улицы и пошел по противоположной ее стороне. Дойдя до перекрестка, взглянул налево. Вынырнувшая из серой ваты туч луна осветила две фигуры, стоявшие за углом. Позы крепких мужчин, прижавшихся спинами к стене дома, не оставляли сомнений – эти поджидали его.

Услыхав стук обуви на противоположной стороне, затаившиеся в засаде люди отпрянули от стены. Поняв, что их переиграли, они бросились к машине, стоявшей неподалеку. Стукнули дверцы. Взревел мотор. Суриков огляделся. Он стоял у стены одноэтажного дома с зарешеченными окнами. Их проемы возвышались метрах в двух от земли. Прикинув расстояние до решеток, Суриков выбрал позицию поудобнее и остановился. Поправил ремень плечевой кобуры. И в тот же миг сзади на него накатился звук мотора. Машина бешено неслась с погашенными фарами. Суриков пружинисто оттолкнулся от земли, подпрыгнул, ухватился руками за решетку и вскинул тело вверх. Машина тяжелым стальным снарядом промчалась под ним, обдав его ветром и бензиновым смрадом. Правое крыло прошлось по стене. Раздался противный скрежет. Водитель круто вывернул руль влево. Металл заскрежетал еще раз, и авто унеслось во тьму.

Суриков спрыгнул на землю, ощущая, как тошнота подступила к самому горлу. Постоял немного, ожидая, не произойдет ли еще что-либо. Но улица была пустынной и тихой. На всякий случай он переложил пистолет за пояс брюк и двинулся дальше.

Гостиница встретила его духотой и пыльным запахом вытертых до основы половиков. Коридорная дама – крашеная блондинка, строгая и властная, с пучком, уложенным на затылке, с могучей грудью, которую сдерживал черный, просвечивающий сквозь блузку бюстгальтер, посмотрела на запоздавшего постояльца со вниманием. Спросила: «Вернулись?» И протянула ключ с набалдашником в виде деревянной двухсотграммовой груши. Суриков бросил взгляд на часы. Стрелки показывали двадцать пять минут новых суток. Пожелав спокойной ночи хранительнице ключей, он повернулся, чтобы идти к своему двести двенадцатому номеру.

– Пожалуй, и я пойду, – внезапно раздался мелодичный женский голос. – Пора ложиться.

Суриков бросил быстрый взгляд в сторону и увидел молодую стройную женщину, поднявшуюся с дивана. Когда она сидела, ее полностью скрывала густая тень.

– Сосед меня проводит, – сказала женщина коридорной с изрядной долей кокетства в голосе. И тут же обратилась к самому Сурикову: – Проводите, верно?

– Да уж куда денешься, – ответил тот уныло. Ему было не до игр. Требовалось собраться с мыслями, обдумать, что делать дальше и, наконец, отдохнуть. И все же, несмотря на усталость и волнение, Суриков отметил удивительную красоту этой женщины. Она была молода и картинно прекрасна. Высокий лоб, черные брови вразлет, как распахнутые крылья птицы. Миндалевидные томные глаза под опахалами длинных ресниц. Нежная мягко-смуглая кожа. Роскошные волосы, падавшие на плечи. Все как бы подсказывало мужчине: не проходи мимо, не попытавшись поймать свой шанс. Но ловить свой Суриков не собирался.

– Спокойной ночи, – сказал он, дойдя до двери, и стал ее открывать.

– А мы соседи, – сказала женщина, и в голосе при желании можно было уловить нотку разочарования.

– Был бы я помоложе… – сказал неопределенно Суриков и скрылся в номере.

Заснул он мгновенно. Столь же внезапным оказалось и пробуждение. Открыв глаза, он еще не знал, что его разбудило. Лежал, прислушиваясь. И вдруг в дверь постучали. Осторожно, но настойчиво. Стараясь не зацепиться за что-либо, Суриков встал и босиком прошел к двери. Взглянул на часы. Цифры высвечивали два десять. Встав за косяк, к тому же так, чтобы шифоньер прикрывал его от окна, спросил:

– Кто?

– Откройте, – чья-то рука с кошачьей осторожностью поскребла по филенке. – Это ваша соседка.

Суриков молчал. И тогда просьба прозвучала словно требование:

– Да откройте же! Неужели вы боитесь женщин?!

– Простите, – сказал Суриков, – вы ошиблись номером. Пожалуйста, не мешайте спать.

За дверью раздались осторожные шаги. Он прислушался, и ему показалось, что в коридоре о чем-то разговаривали шепотом женщина и мужчина. Потом все стихло. Он подошел к окну, поглядел во тьму двора, ничего подозрительного не заметил. Снова лег в постель, но заснуть уже не мог. Злился на себя, понимая, что надо отдохнуть, но сон выветрился, ушел. Он лежал, глядя в потолок, на котором в свете уличного фонаря двигались причудливые тени. И вдруг они пропали. Что-то заслонило окно. Инстинктивно Суриков отпрянул в сторону простенка. Потом взял настольную лампу, поднял отражатель света, направил его на стекло и нажал кнопку выключателя. Сноп белого сияния ударил в окно, и Суриков увидел прижавшееся к стеклу лицо красноглазого Нормата. Видение длилось какой-то миг, не больше. В следующее мгновение, словно сбитый ударом, человек за окном качнулся и исчез. Снизу до слуха Сурикова донесся глухой удар и грохот потревоженных деревянных ящиков. Вскочив, Суриков распахнул окно и выглянул из него. Внизу под стеной и во дворе никого не увидел.

Подумав, снял трубку телефона, приложил к уху. Аппарат не подавал никаких признаков жизни. Бросил трубку, подошел к двери. Поначалу хотел открыть и выглянуть в коридор, но, подумав, воздержался. Только прислушался. За дверями кто-то явно находился. Слышались какие-то неясные движения. Смелость подталкивала выйти. Рассудок требовал не делать этого. Вынув пистолет и сунув его под подушку, Суриков лег в постель. Когда за окном забрезжила заря, он заснул спокойно и незаметно.

Проснувшись, снял трубку телефона. Тот ответил протяжным гудком готовности. Набрал номер Вафадарова. Садек откликнулся на третий звонок.

– Приходи в гостиницу, – попросил Суриков.

Через сорок минут лейтенант постучался в номер. Вместе они отправились в буфет позавтракать. Суриков вкратце рассказал ему о том, что приключилось в гостинице ночью. Спросил:

– Что об этом думаешь?

– Ты, конечно, – сказал Вафадаров, – детективные романы не читаешь. Как все профессионалы. Верно? И зря. Там бывают ситуации…

– И какую ситуацию увидел ты?

– Самую простую. Положили тебе конверт с деньгами. Ты не взял. Предложили побольше. Ты не загорелся. Тогда решили подвести женщину.

– Я не попался. Дальше?

– Может, и не планировалось, чтобы ты попадался? Я же не знаю.

– Тайны Шехерезады. Что же еще можно было планировать? Объясни.

– Почему она ждала тебя в гостинице? Ждала допоздна. В чем дело? Не пытались тебя потревожить по дороге от нас?

– Ты, брат, как в воду глядишь. Было дело….

И Суриков рассказал обо всем, что с ним произошло на улице. Садек слушал и кивал головой.

– Теперь все ложится на свои места. Представь, ты вернулся, началось следствие и выясняется – у Сурикова было назначено свидание с женщиной в гостинице. Эти москвичи такие – в первый день и уже охомутал самую красивую даму города. Но ты в гостиницу не пришел. Медицинское обследование легко доказало бы, что капитан Суриков, которого нашли не совсем живым, ко всему был пьян.

– Ты хочешь сказать, совсем неживым?

– Какая разница, упала черепаха на камень или камень на черепаху?

После завтрака они прошли к дому, где с Суриковым приключилось ночное происшествие. Вот решетка на окнах с кокетливым изгибом внизу. Он позволял ставить на подоконник горшки с цветами. Вот стена, принявшая на себя удар правого крыла машины. Здесь ночью еще оставался глубокий след, выбитый металлом, скользнувшим по штукатурке. Но следа не было… Большой кусок отделки был аккуратно сбит со стены, открыв взору прохожих ровные торцы кирпичей. Никаких следов эмали, оставленной машиной, нигде не виднелось. Все здесь выглядело как всегда. Подчеркивало это название местной футбольной команды «ПАХТАКОР», сделанная на стене аэрозолем синего цвета. Часть ее лежала на оштукатуренной стене, вторая на кирпичах. Садек провел пальцем по глянцевитым буквам, крепким, неровным. Засмеялся:

– Чикаго, верно? Ты думал, в Кашкарчи дураки? Я тебе говорю – Чикаго!

– Надо пройтись по всей цепочке, – сказал Суриков задумчиво. – Что-то я задел такое, даже не зная что, и это их сразу всполошило.

– Ничего ты не задевал, – высказал мнение Садек. – Твой грех – ты приехал сюда.

– Быть не может, – возразил Суриков. – Разве приехать сюда нельзя?

– Смотря кому. Тебе – нельзя. Это их территория. Так они сами думают. Знаешь, когда огородят участок забором и навешают таблички. В одном случае «Осторожно, злая собака». В другом «Не подходить – стреляют». Здесь именно табличка «Стреляют». А ты приехал.

– Нет, – снова возразил Суриков. – Это слишком просто. Сам по себе я никому ничем не угрожаю. Тут что-то иное.

– Именно то, что я говорю, – сказал Садек и безнадежно махнул рукой. – Убеждать вас, московских, трудно. Вы все стараетесь усложнять. А здесь все просто. Они не знают, кто ты – дурак или умный. Не знают, что у тебя есть – серьезные улики или пустой карман. Не знают и знать не хотят. Зачем выяснять? Убрать проще.

– Пришлют другого.

– Ты уверен? – Садек скептически усмехнулся. – Они ведь найдут убийц. Выложат два, а может, даже три трупа. На выбор. Тебе от этого легче?

– Выходит, они здесь власть?

– А ты думаешь, власть в Москве? Нет, дорогой, из мыла веревки не совьешь. Настоящая власть должна быть строгой.

– Говоришь, как пишешь, – сказал Суриков мрачно.

– Говорю, что знаю.

– Как же ты это все терпишь?

– А вот так и терплю. Понимаю, что гору мне не сдвинуть, и не берусь за лопату. Я не комиссар из итальянского кино, чтобы в одиночку идти на организацию.

– Но ты честный мужик.

– А разве честность обязывает меня ходить и кричать, что все остальные жулье? Тем более, что это не так.

– Ты прав, Садек, – сказал Суриков и задумался. Спросил с надеждой: – Поможешь?

Вафадаров протянул открытую ладонь. Суриков звонко по ней шлепнул пальцами, как бы скрепляя договор.

– Тогда пошагали к Бобосадыкову.

– Чего еще?

– Есть разговор, Садек-азиз, мой уважаемый друг.

Бобосадыков встретил гостя радушно, вышел из-за стола, протянул широкую ладонь навстречу.

– Как прошла ночь, товарищ капитан?

– Прекрасно! – ответил Суриков. – Замечательный номер. Кондиционер. Пиво в холодильнике. Выпил бутылочку, завалился, так и проспал до утра.

– Шутите? – произнес Бобосадыков, не сумев скрыть раздражения. – Кашкарчи – не Москва. Другой гостиницы у нас нет. Пиво, холодильник!

– Отношу эти слова к вашей скромности. Один местный житель сказал мне, что Кашкарчи даже не Москва, а скорее Чикаго.

– А! – Бобосадыков махнул рукой, повернулся и направился к своему столу. Суриков видел сутуловатую спину увядающего мужчины – опущенные плечи, безвольно повисшие руки, шаркающие по полу ноги. Нет, не походил начальник на преуспевающего в жизни деятеля. Не походил.

– Я уезжаю, товарищ Бобосадыков, – продолжил Суриков.

– Что так? – спросил подполковник, и его лицо сразу сделалось сосредоточенным. – Вы ставите меня, всех нас в неудобное положение. Приехали по серьезному делу. Побыли день и сразу уезжать. Мне даже неизвестно, насколько удачно выполнено вами задание. Может, вам в чем-то помешали? Может, нужна помощь? Мы ее можем усилить. Вы нас не информировали. И вдруг уезжаете. Как это объяснить?

Суриков достал из кармана командировочное удостоверение. Положил на стол.

– Вы усложняете, Юнус Нурматович. Все обстоит куда проще. Я звонил своим и меня попросили переключиться на другую работу. Единственное, о чем прошу, – отметить командировку.

Вафадаров с удивлением смотрел на Сурикова. Разговора об отъезде у них не было. Значит, экспромт рожден обстоятельствами и всерьез принимать слова об отъезде не следует.

– Разрешите, товарищ подполковник, – обратился Садек к начальнику, – я схожу к Рахимжону Умаровичу и отмечу командировку?

– Если можно, – подсказал Суриков, – двумя днями позже.

– Маленькая хитрость? – спросил Бобосадыков и покровительственно улыбнулся. – Я понимаю. Сам был молодым. – Он повернулся к Вафадарову и даже подмигнул ему. – Сделайте отметку тремя днями позже. А вас, товарищ капитан, попрошу задержаться.

Когда лейтенант вышел, Бобосадыков потянулся к папкам, лежавшим на его столе. Вытащил одну из них, чистую, не обмятую. Положил перед собой. Сказал голосом усталым, печальным:

– Сегодня утром на Ровшанской улице обнаружен труп.

– Что случилось? – спросил Суриков с деланным безразличием, хотя понимал, что просто так, без какого-либо интереса Бобосадыков не затеял бы разговора.

– Совершено убийство.

Суриков, глядя прямо в глаза подполковнику, сказал:

– Видимо, это более интересно вашему уголовному розыску.

Бобосадыков криво усмехнулся.

– Я все время думаю, как помочь вам, товарищ Суриков. Дело в том, что у убитого в кармане найдена анаша. Целая плитка. В упаковке зарубежного производства. Мой заместитель выезжал на место, и я решил, что вам будет интересно полистать дело.

– Видимо, с этим человеком было интересно потолковать, пока он оставался живым. Сейчас он уже ничего не скажет.

Бобосадыков встал и прошел к сейфу. Вынул оттуда туго спрессованную плитку буро-зеленого цвета, обернутую в целлофан. Протянул Сурикову.

– Неужели это вас не заинтересует?

Суриков осмотрел упаковку. На широкой ее стороне увидел тисненую золотом эмблему фирмы – две скрещенные сабли под полумесяцем. Понюхал. Пахло смолистым конопляным духом. Именно такая плитка, изъятая из контрабандного груза, лежала на столе генерала Волкова. Еще раз втянув дурманящий запах, Суриков опустил упаковку на стол. Сказал:

– Ваши подопечные далеко шагнули. В таком виде продукции я еще не видел.

Бобосадыков пристально посмотрел на Сурикова. Подвинул пачку к себе.

– Как говорят, чем богаты. Другого у убитого не было.

– Я пойду?

– Минутку. Взгляните на это.

Подполковник вынул из папки несколько фотографий и протянул Сурикову. Снимки были сделаны профессионально четко и выразительно. Убитый лежал ничком. В спине ниже левой лопатки картинно, будто для съемок кинофильма, торчала рукоятка ножа, сделанная из оленьего рога. Бурое маслянистое пятно расползлось по одежде вокруг рукоятки. На другом снимке убитый уже был перевернут на спину. Сомнений не оставалось – это Нормат. «Неужели он и стал тем самым трупом, – подумал Суриков, – который мне обещал?»

– Что, знакомый? – спросил Бобосадыков с едва уловимой ехидцей в голосе.

– Его в Кашкарчах не знал тот, кто здесь не бывал, – ответил Суриков. – Это Нормат Планакеш.

Бобосадыков ничем не выдал разочарования.

– У вас односторонние сведения, – сказал он. – В преступной среде этого типа еще называли Бий – по-русски Тарантул. И он оправдывал свое имя.

– Разрешите? – спросил Суриков и подвинул к себе папку. Раскрыл и нашел заключение медицинской экспертизы. «Убит ударом ножа… На спине следы множества ушибов и ссадины неизвестного происхождения…» Значит, падение на ящики не обошлось Тарантулу даром. Не эта ли неудача стала в конце концов причиной его конца?

– Расплывчато, – сказал Суриков. – Неужели эксперт не мог предположить, возникли эти ушибы от побоев или от иной причины…

– Мы не имеем таких специалистов, как вы в Москве, – недовольно бросил Бобосадыков и стал собирать бумаги. – Врач молодой, неопытный. Может, этот сукин сын упал с крыши, может такое быть? У следователя есть вывод, и пусть предполагает.

– Я могу идти? – спросил Суриков официально.

– Если у вас нет ко мне просьб, пожалуйста.

Вафадаров ждал в коридоре. Они вместе вышли на улицу.

– Давай так договоримся, Садек, – предложил Суриков. – Ты сейчас сходи на вокзал. Оформишь мне билет до Ташкента. Потом возвращайся домой. Я прямо отсюда в штаб пограничного отряда. Долго там не задержусь. Как освобожусь, зайду к вам.

– Что ты придумал, Суриков? – спросил Садек. Он чувствовал себя неловко. – Догадываюсь, ты задумал хитрость, но не понимаю. Это плохо для дела. Знаешь пословицу: глухой смеется невпопад. Для нашего дела любое мое слово невпопад – плохо.

– Твое удивление у Бобосадыкова было в самый раз. Он внимательно следил за твоей реакцией. Я видел. Обо всем остальном только у тебя дома

Через полчаса Суриков был в штабе погранотряда. Дежурный, неопределенного возраста капитан в выцветшей форме, в фуражке с линялым бледно-зеленым околышем, тщательно разглядел документы и провел к командиру отряда.

– Как его величать? – поинтересовался Суриков.

– Подполковник Мацепуро, – доложил дежурный с подчеркнутой холодностью.

– Савелий Ефимович? – спросил Суриков удивленно. – Это не он раньше служил начальником заставы Сарболанд?

– Савелий Ефимович – это точно, – сказал дежурный, – а до отряда он служил в штабе округа. Инспектором.

Суриков улыбнулся. О командире отряда, оказывается, он знал больше, чем его нынешние подчиненные.

Перешагнув порог кабинета, Суриков вздохнул широко и свободно. Кондиционер, напряженно гудя, вырабатывал живительную прохладу. За столом, проглядывая какие-то бумаги, сидел подполковник в рубахе с короткими рукавами, с распахнутым воротом. На фоне окна его рыжие, подстриженные ежиком волосы светились, как нимб над головой христианского святого. Сомнений не оставалось – под началом этого офицера Суриков отстоял годы срочной службы на высокогорной заставе Сарболанд.

– Здравия желаю, товарищ подполковник, – произнес Суриков, лихим движением отдав честь. – Вы теперь такой большой начальник, что скорее всего меня не узнаете.

– Откуда? – спросил Мацепуро строго и вгляделся в посетителя пристально, чуть прищуриваясь.

– Сарболанд, – как пароль, произнес Суриков.

– Постой, постой, – сказал подполковник, не давая ему назваться. – Сейчас вспомню. Сейчас, – он улыбнулся и качал головой, помогая себе думать. – Так, так… Все, вспомнил. Суриков. Если не ошибаюсь… Андрей. Верно?

– Точно, товарищ подполковник, – обрадовано воскликнул гость. – Ну и память!

– Не жалуюсь, – довольный собой, согласился подполковник. – Хотя скажу, нелегко вспомнить. Знаешь, сколько вас, молодых, через заставу прошло? Ого-го!

– Представляю. И все же узнали.

– Ты где сейчас, Суриков? Какими судьбами в наши края?

Суриков вытащил удостоверение и положил его на стол. Мацепуро подвинул книжку к себе, внимательно прочитал текст, поглядел на фото, бросил взгляд на гостя, сверяясь. Потом закрыл корочки и оттолкнул по столу удостоверение владельцу.

– С тобой все ясно. Сыщик – это хорошо. Что зашел – спасибо. Не забыл, значит, заставу. А там после меня уже три начальника сменилось. Растут ребята. Да и ты уже капитан. Молодец!

– Мне нужна помощь, Савелий Ефимович, – сказал Суриков и смущенно улыбнулся. – К кому еще кроме вас здесь идти?

– Что приключилось? Выкладывай.

– Приехал я без рекламы, а меня услужливо засветили. И сидят на пятках.

– Чем тебя здешние места привлекли? Если не секрет, конечно.

– Для вас не секрет. Наркотики.

– О, серьезное дело! Здесь этого добра хватает. Давно пора приглядеться. У меня к этому дерьму свой счет.

– Значит, поможете. Мне нужно нырнуть поглубже. Уйти с глаз.

– Кто же тебя так допек? – спросил Мацепуро.

– Будто нельзя угадать. Сам товарищ Бобосадыков.

– Так, – сказал Мацепуро жестко. – Моя милиция меня бережет.

– Что моя – это факт. А кого она здесь бережет, надо еще выяснить.

– Докладывай, что задумал.

– Сегодня вечером я скорым поездом выезжаю в Ташкент. Так сказать, сугубо официально. Почетный караул. Оркестр. Провожающие лица…

– Бобосадыков? – спросил Мацепуро понимающе.

– Сам-то навряд ли, но без его людей не обойдется. Он у вас тут царь, бог и воинский начальник.

– А уезжать ты, как я понял, не собираешься?

– Надо уехать, чтобы остаться.

– Понял. Думаю, лучше всего сделать так. Ты сойдешь на ходу за разъездом Акбулак. К этому времени будет уже темно. Там справа канал. Растет густо кустарник тамариск или джангиль по-местному. Рядом дорога. Тебя будет ждать мой вездеход «газон»…

– За разъездом трудно. Там поезд прет накатом. Удобнее до разъезда. На долгом подъеме.

– Если тебя будут контролировать, то до разъезда. Значит, исчезать из вагона на подъеме нельзя. На разъезде остановка две минуты. Твои контролеры там и сойдут. – Мацепуро насупил брови, размышляя. – Сделаем так. Старший погранотряда шепнет машинисту, и тот притормозит на полминуты. Тебе их хватит. Прыгать там мягко – песок.

– Это я сделаю. Мне важно, чтобы сам наряд шороху не наделал. Увидят, кто-то спрыгнул в пограничной зоне, сорвут стоп-кран, огонь откроют.

– Мои не откроют. От них и без огня не ускользнешь. А вот как тебе потом ускользнуть от Бобосадыкова – это уже сам решай.

– Машина ваша, к вам и приеду, – объяснил Суриков свой план. – Часов до двух побуду в отряде, а там уйду. Если не возражаете.

– Как тут возразишь, – заметил Мацепуро и тряхнул рыжей головой. – У тебя доброжелателей навалом. Звонил Эргашев, просил помочь, если обратишься. Будто ты сам не мог это сделать по-товарищески.

– Фу ты! – хлопнув в ладоши, сокрушенно сказал Суриков. – А я-то думал, вы меня в самом деле узнали!

Мацепуро расхохотался.

– Эк тебя задело! Да, конечно, узнал. Думаешь, когда Эргашев звонил, он мне объяснял, что капитан милиции из Москвы – бывший солдат с моей заставы? Это я все сам вычислил, когда разговор пошел.

– Ладно, поверю, – согласился Суриков. – А то чего доброго передумаете помогать.

– Врачу не помочь – преступление, – сказал Мацепуро серьезно. – А болезнь здешних мест надо лечить срочно. Прогнил организм власти. Прогнил начисто. Ткнешь, а внутри труха. Развалится все скоро к чертовой матери!

– Не узнаю вас, Савелий Ефимович. Раньше на политзанятиях вы каменной скалой за систему стояли. Вам говорили – сельское хозяйство рушится, что вы нам отвечали? «Да, отдельные негативные явления есть, но не надо их обобщать. В целом наш народ, руководимый и вдохновляемый, ведомый и направляемый…» Так примерно, а?

– Понесло? – спросил Мацепуро отчужденно.

– Зачем же? Просто хотелось, чтобы вы теперь не утрачивали верного представления.

– Я и не утрачиваю. Стою, на чем стоял. Стою твердо. Но вижу, что и где рушится. Вижу, что нет у нас власти дела, а только власть разговоров. Этого мне не запретишь? – и тут же, показывая свое нежелание продолжать, сказал: – Мой газик будет ждать тебя на спуске. Договорились?

Выйдя из здания штаба, Суриков сразу заметил Садека. Тот медленно прохаживался в густой тени платанов, росших над арыком, и явно его поджидал.

– Ты зачем тут? – спросил Суриков удивленно.

– Мало ли что, – ответил Вафадаров неопределенно. – Сейчас прямо к нам поедем. Отец тебя ждет. Прощание хочет устроить.

– Но я, – сказал Суриков растерянно, – далеко уезжать не собираюсь.

– Вот именно поэтому, – перебил его Садек. – Если Юсуф Вафадаров не устроит проводы, то даже зеленая бака – лягушка в хаузе Бобосадыкова не поверит, что гость уехал.

– Спасибо, – растроганно произнес Суриков.

– Спасибо потом, когда дело сделаем. А пока одна просьба. Будет разговор, не затрагивай войну. У отца это больное место. Все, что связано с войной, с наградами, его сильно расстраивает. А тут как назло вчера его друг-фронтовик умер. Особенно наград не касайся.

– Отца что, обошли? – опрометчиво спросил Суриков и сразу понял, что ляпнул нечто обидное, так враз помрачнело лицо Садека. Но ответил он спокойно, ничем не выдавая чувств:

– Наоборот. Слишком много наград за одну войну выдано. Так отец считает. Поэтому сам он носит в праздники только то, что действительно заслужил на фронте. У него четыре медали с войны – «За отвагу», «За боевые заслуги», «За взятие Берлина» и «За освобождение Праги». Других он не признает.

– Почему?

– Все остальные, говорит, сделаны для того, чтобы откупиться от фронтовиков. Вместо того чтобы калеке прибавить сто рублей к пенсии, ему к праздникам медаль куют за рубль пятьдесят. И он должен быть доволен. К сорокалетию всем по ордену дали, а для чего? Когда выдают сразу пять миллионов орденов, они становятся не дороже значка ГТО.

– Отмечен массовый героизм, – сказал Суриков, отдавая дань демагогии.

– Массовый героизм… У нас так всегда говорят, когда не хотят заниматься каждым человеком в отдельности. Массовый героизм, массовый энтузиазм. Зачем тогда каждый из нас? Ты, я, мой отец? Ради всего святого, не скажи таких слов при отце…

– Прости, Садек. Я и при тебе не должен был их говорить. Да что поделаешь, нацеплялись на нас штампы, как репьи на овец.

– Хуб аст, Суриков. Хорошо. Теперь скажи, как ты решил действовать?

– Мне надо уйти с глаз, Садек. Поэтому сегодня я открыто уезжаю. Ночью вернусь. Мне поможет Мацепуро.

– И куда вернешься?

Суриков сперва замялся, потом честно признался:

– Думал, к тебе. У вас, как в крепости.

– Нет, – сказал Садек твердо. – Я тоже думал. К нам нельзя. Надо ехать в Пашахану. Это наш кишлак. Там живут два дяди – братья отца. Там три моих брата, их дети. Там Вафадаровых сто человек. Там две машины. Дядя Махбуб на пенсии. Тоже был фронтовик. Разведчик. Он всегда поможет. Три дня проживешь в кишлаке. Потом тебя привезут в город. Костюм поменяешь. Бриться не станешь. Совсем другой человек. Поживешь у тети Забаниссо. У нее большая квартира. Бывают приезжие. На тебя внимания никто не обратит. Я через два дня возьму отпуск…

– Принимаю, – сказал Суриков радостно. Он испытывал большое облегчение. Самый сложный вопрос, к которому он и приступать побаивался, разрешился так легко.

После ужина хозяева и гость прошли в сад. Удобно устроились на деревянном помосте, который расположился у домашнего пруда. Садек включил магнитофон. Нежная мелодия синтезатора завилась тонкой голубой ниточкой и стала сматываться в клубок. Вдруг кто-то рядом швырнул на пол огромный мешок битого стекла и несколько молотобойцев взялись лупить по нему кувалдами. Зарычал саксофон, запела флейта.

– Э, – вскинув руку вверх, строго сказал старый Юсуф. – Кто так гуляет? Сделай музыку погромче! Пусть соседи слышат.

Садек врубил звук на всю мощь. Молотобойцы, будто взбесившись, яростно набросились на свою добычу.

Демонстрация быстро достигла цели. Минуты через три из-за дувала, разделявшего две усадьбы, появилась голова в тюбетейке. Раздался голос:

– Ассалям алеком, Юсуф-аке! У вас праздник?

Старый Юсуф поднялся с места. Вскинул руку вверх, обозначая радость при виде дорогого соседа.

– Алеком ассалям, уважаемый Рахимбек! Извините за такой шум, – старый Юсуф махнул рукой Садеку, и тот поубавил звук. – Молодежь! Они, понимаешь, совсем глухие. Раньше мы слышали звук даже одной струны. Теперь надо сто барабанов, чтобы им стало весело. Мы провожаем московского гостя!

Соседи беседовали пять минут, говоря друг другу приятные вещи, потом распрощались. Когда Юсуф сел на свое место, лицо его светилось удовольствием.

– Теперь можно выключать ящик, – сказал он. – Рахимбек все слышал и видел. Значит, завтра о проводах будет знать весь кишлак.

Когда стемнело, все пересели поближе к очагу, сложенному из округлых камней, скрепленных глиной.

Старый Юсуф любил здесь сидеть. Очаг – это бьющееся сердце дома, делающее человека повелителем живого тепла. Огонь и движущаяся вода – в потоке ли, рвущемся с гор, или в море, бьющем волнами о скалы, – а море старый Юсуф совсем молодым видел в сорок четвертом году в освобожденном от врага Севастополе, – все это стихии, которые не могут наскучить человеку, как хлеб, как воздух. Они всегда в движении. Не утомляя глаз и слуха, они помогают человеку сосредоточенно мыслить, направляя разум к определенной цели. Пламя, пляшущее на угольях, лижущее и пожирающее хворост, ползущее по кизяку, вспыхивающее голубыми огоньками и подмаргивающее красными искорками, успокаивает душу, помогает созерцать мир. Живой огонь согревает мысль, делает ее легкой, вольной.

Старик взял в руки железный прутик, лежавший рядом с очагом, и пошевелил золу, которая начала подергиваться серым пеплом. Искры взметнулись в небо и тут же исчезли, будто растворились в темноте.

Суриков мыслями уже отвлекся к другому предмету. В последнее время, о чем бы он ни размышлял, одна беспокойная забота не оставляла его. Что именно он мог затронуть, едва появившись у Бобосадыкова, всполошившее невидимые, но могучие темные силы местного финансового подполья? Не может быть, что каждому приезжему московскому милиционеру здесь ни с того ни с сего преподносят конверты с деньгами. Ведь купюры даже в таком благодатном краю не произрастают в садах на деревьях. Их пришлось вынуть из какой-то кубышки – вон они какие были, новенькие, необмятые. Между прочим, даже миллионеры не сорят деньгами, не имея при этом твердо определенной цели. А потом, когда выяснилось, что милиционер денег не взял, более того, пошел в КГБ, его решили убрать любыми средствами. Раздавить, уничтожить. Что так вдруг смертельно обидело или скорее испугало неизвестных дарителей? И главное, кто они? Докопаться до этого можно только в том случае, если удастся установить причину, всполошившую неизвестных. Поэтому Суриков то и дело мысленно возвращался к недалекому прошлому, вспоминал каждое слово, которое произнес у Бобосадыкова, взвешивал и пока не находил крамолы.

– Юсуф мухтарам, – спросил он собеседника неожиданно. – Кто такой Исфендиаров? Почему упоминание его имени вызвало у Бобосадыкова испуг?

Старик укоризненно закачал головой и зацокал языком.

– Уж не его ли фамилию назвал ты, сынок, когда появился у Бобосадыкова?

– Его. А разве это недопустимо?

– Вай-улей! – с неподдельным возмущением воскликнул старик. – Ты как тот несчастный бедняк, которому нечем было подпоясаться. И он взял веревку, которая лежала на дороге. А то была змея гюрза со смертью на каждом зубе.

– Исфендиаров в самом деле так опасен?

– Весь его род ядовит из поколения в поколение. Его старый дедушка Хасан – я не знаю как даже назвать папу их дедушки – был большой басмач. Много крови пролил. Потом, когда пришла пора бежать за Аму-Дарью или помереть в бою с красными аскерами, Хасан добровольно пришел в ЧК. Тогда председателем ЧК был Федор Иванович Чуб, а его заместителем Алимбег Паландан. Они поверили басмачу. Тот вернулся в Кашкарчи и стал жить богато. Говорили, кое-что из награбленного хорошо припрятал. Только доказать никто не мог. Боялись. Потом Хасан отблагодарил чекистов. Написал на них донос в НКВД. В те годы мясорубка работала сильно. Чуба и Паландана арестовали и расстреляли. Зато Хасан пошел в гору. Тогда говорили, что НКВД платит ему за каждую голову, которую он подставляет под топор. Черное время было для Кашкарчей. Дед Исфендиарова стал партийным работником. Во время войны был большим человеком. Он знаешь, как говорил? Знаешь? Он говорил: «Товарищ Сталин – вот наш народ. А вы все антинародные элементы». Знаешь, где так говорил? На собрании колхозников. Тем говорил, у кого мозоли на руках как стекло стали. Считалось – Ташкент город хлебный. А у нас тоже люди голодные были. Не в масле они катались. И этот Исфендиаров считал их элементами. А! – в сердцах махнул рукой старый Юсуф. – Сколько этот человек получил орденов, не сосчитаешь. Его сын Алим даже в армию не попал. Стал директором хлопкозавода и крепил оборону в тылу. Делал деньги. У него два сына. Три дочери. Один сын заведует ювелирторгом. Второй – летчик.

– Летчик? – спросил Суриков. – Где он работает?

Пришла неожиданная мысль, столь дерзкая, что он сам счел ее несерьезной. И все же полез в карман, вынул бумажник и достал из него портрет-фоторобот. Тот, который был сделан по показаниям свидетеля Милюкова в аэропорту Домодедово. Положил на ладонь и вежливо протянул старому Юсуфу. Тот взял снимок за уголок, осмотрел его, отодвинув от глаз подальше. Поморщился. Протянул сыну, который все это время ни разу не рискнул вступить в разговор.

– Посмотри, Садек. Что скажешь?

– Это Акил Исфендиаров. Нет сомнения. Не все точно, но это он.

Вернув снимок Сурикову, Садек спросил его:

– Слушай, дорогой, ты в самом деле собирался заняться Исфендиаровым?

– Нет.

– Зачем же назвал эту фамилию Бобосадыкову?

Суриков беспомощно улыбнулся.

– Так вышло, Садек. Там, в Москве, мы подбирали прикрытие для моего приезда. Начальство решило, что лучше всего сослаться на неясности по делу Хошбахтиева. Ты это дело знаешь. В нем упоминалась фамилия Исфендиарова…

Садек в сердцах шлепнул ладонью по колену.

– Самую большую глупость придумали твои шефы, вот что я скажу! Как можно так? Не зная всех сложностей. Ах, Суриков! Исфендиаров один из тех, у кого есть деньги, которые дают большую власть. Огромную!

– Я же спрашивал тебя о таких деньгах, – напомнил Суриков, не обратив внимания на сетования товарища по поводу их промаха.

– Тогда вспомни, я предупреждал: знаю богатых, но доказать, что они свои мешки денег наворовали, – не смогу. Нет фактов. Нет. Особенно об Исфендиарове.

– Тем не менее?

– Тем не менее он здесь у нас сильнее всех других. Не знаю, много ли таких богатых и сильных найдешь в других местах.

– Таких денег не победить, – сказал старый Юсуф философски, ни к кому собственно не обращаясь.

– А может быть, нам с Садеком суждено это сделать? – спросил Суриков.

Старик засмеялся. Не зло, скептически.

– Попытаться вы можете. Но ничего не выйдет. Посадите одного, другого, третьего. Всю мелочь выберете. Ибраева словите. Акила – на десять лет. Что это для них? Молодые. Посидят, злей станут. А за десять лет деньги получат власть куда большую, чем имел секретарь райкома Надир Исфендиаров в войну. Вот до этих денег добраться вам не дано.

– Грустно, – сказал Суриков. – Кстати, пир Юсуф, вы назвали Ибраева. Кто это такой?

– Ибраев? Это зять Алима Исфендиарова. Работал в Душанбе преподавателем физкультуры в университете. Мастер спорта по вольной борьбе. Потом все вдруг бросил и поступил работать шофером. На дальние рейсы. Сейчас ходит в Афганистан. Зовут Махкам.

– Постойте, постойте, Садек, не с Локтевым ли он ходит? Тот ведь тоже водитель-дальнобойщик.

– С Локтевым. Они даже в одной паре.

– Простите, пир Юсуф, – встрепенулся Суриков. – Мы уходим. Мне срочно нужно на телефон. До отъезда позвонить в Москву.

Через полчаса, получив разрешение подполковника Мацепуро, узел связи погранотряда связал Сурикова с Москвой. Трубку поднял капитан Ермаков.

– Виталик, привет! – обрадованно сказал Суриков. – Ты там еще дело Риты Квочкиной не закончил? Нет? Тогда помнишь красивый чемоданчик, который нес ее друг? Помнишь? Так вот, мне кажется, я нашел руки, через которые он проходил. В тот момент, когда чемоданчику приделали крылышки. Ты меня понял?

– Слушай, Андрей, ты что, напрямую говорить не можешь?

– Могу, но нежелательно.

– Понял. А я могу говорить открыто?

– Да.

– Отлично. Как я понял, ты имеешь в виду Акила Исфендиарова?

Суриков от неожиданности чуть не поперхнулся.

– Старик! Откуда ты знаешь эту фамилию?

Ермаков засмеялся в трубку.

– Это вы в заоблачных высотах министерства привыкли держать нас за дураков. А мы на грешной земле и очень умные. Знаешь, как работаем?

– Кончай, Виталик. У меня мало времени. И учти, к этому деятелю я проявляю особый интерес.

– Стой, Андрей, стой! – всполошился Ермаков. – Ты смотри, не возьмись за Акила со всей своей страстью. Я тебя знаю, ты ему руки скрутишь и конец. А он нам нужен. Живой, без пятен. Ты понимаешь? Мы через него собираемся выйти на пистолет.

– Договорились, – заключил разговор Суриков. – Дядя ваш, но я за ним пригляжу.

Прямо из штаба погранотряда Суриков и Садек двинулись на вокзал. Пришла пора на время расстаться…

1988 г. Сентябрь. Пакистан

Жара и горы…

Жара тягучая, липкая, стекала в долины с рыжих каменистых склонов гор, заполняя собой все, куда только проникал воздух. Ветерок, продувавший долину в местах, где к ней подступали желоба лощин, не приносил облегчения. Картрайту казалось, что его заставили дышать струей разогретого фена. С горечью он подумал, что скоро ему станут просто невмоготу дальние перелеты с резкой сменой часовых поясов и климатических зон. Тогда придется искать местечко попроще и оставлять дело, которое так любил.

Горы и жара…

Каменистые кручи теснили долину со всех сторон. С запада к ней подступали кряжи хребта Самана, с юго-востока на нее давили отроги Сургхара. Голубая «хонда», напряженно гудя, наматывала на шины горячие километры магистрали Пешавар – Кветта. Предварительно изучая карту, Картрайт обратил внимание на интересную особенность этой дороги. В общественном мнении ее маскировало название, отсылавшее к названиям двух городов. Ведь никого не удивляет, что существует шоссе, связывающее Вашингтон и Нью-Йорк, Лондон и Эдинбург. Но магистраль, по которой Картрайт собирался добраться до Мирамшаха, рождалась у невзрачного городка Ландихана, лежавшего у восточных ворот Хайбера, и кончалась далеко на западе страны, на краю пустыни Гармсер у хилого кишлака Джуззак. Главным смыслом дорогостоящей магистрали было то, что она, как клинок, пронизывала насквозь земли пуштунов и белуджей, повторяя крупные изгибы афгано-пакистанской границы.

Такие дороги военные называют рокадными, и у людей сведущих их назначение не вызывает сомнений. И вот теперь Картрайт своими глазами видел артерию войны. То и дело навстречу и вдогон шли тяжелые военные грузовики. Опытный взгляд выхватывал в горном пейзаже приметы радарных станций, армейских складов, стрельбищ и танкодромов. Удручающее впечатление бесперспективности, нищеты и бесправия оставляли палаточные лагеря афганских беженцев. Колючая проволока вокруг, латаные-перелатаные, выгоревшие армейские тенты, голопузые босоногие дети, копающиеся в песке; дряхлые седобородые старцы и придавленные заботами женщины… Иногда вдоль дороги бродили верблюды, унылые, с глазами задумчивыми, озабоченными, и, глядя на мир, монотонно жевали, жевали, жевали…

Временами Картрайт бросал взгляды на сопровождавших его пакистанцев – водителя черноусого Гуля и смуглолицего лейтенанта спецслужбы Нур-уль-Хака. Они не реагировали ни на мирную красоту природы, ни на картины людского бесправия и нищеты. То, что не носило на себе военных знаков отличия, их не касалось, не волновало.

Мирамшах в качестве начальной точки расследования Картрайт выбрал по вполне определенным причинам. Подсказка Смайлса лишь убедила его в правильности выбора, сделанного задолго до прибытия в Пакистан. Картрайт был высоким профессионалом. Острый ум и жесткая деловая хватка позволяли ему прорабатывать план предстоящей операции так глубоко и точно, что еще ни разу он не терпел серьезных провалов при расследовании крайне запутанных и таинственных дел.

Еще в Вашингтоне, работая с материалами досье, Картрайт обратил внимание на фамилию Мирзы Икбала Байга – мафиози, неуязвимого для пакистанской полиции. Он возглавлял крупный наркосиндикат и располагался со своей штаб-квартирой в Лахоре. Однажды два сотрудника Би-Би-Си решили подготовить сенсационный материал и явились в кабинет Байга, расположенный в кинотеатре «Плаза». Замаскировав камеру и микрофоны, они в открытую начали расспрашивать могущественного мафиози о его причастности к торговле героином. По сигналу хозяина в комнату вошло не менее десятка головорезов. Они скрутили журналистов, переломали им аппаратуру, самих жестоко избили и выбросили на улицу. Не куда-нибудь, а прямо к дверям главного полицейского участка города. Полицейские, демонстрируя полное равнодушие, наблюдали за происходившим и не вмешивались в события.

Все эти факты нашли отражение в досье, подтверждая, что связи Байга паутиной опутали власти Пенджаба и государства. Чем глубже вникал Картрайт в обстоятельства, тем яснее становилось, что безнаказанность этого грязного типа во многом зависит от самих американских политиков. Ударив по Байгу или позволив ударить по нему местной полиции, администрация невольно скомпрометировала бы десятки видных чиновников и политиков, которые полностью поддерживают политику США в этом районе мира. Падая со своей высоты, Байг неизбежно опрокинул бы другие тяжелые фигуры, которые помогали американцам выиграть их партию в мировые шахматы.

По документам, которые имелись в разного рода досье, Мирза Икбал Байг был замечен в тесных связях с подозревавшимся в торговле наркотиками испанцем – Дон Хуаном де Гарсиа. В июне и в самом начале августа тот приезжал в Пакистан и оба раза имел встречи с Байгом. Первый раз в Равалпинди, второй – в Пешаваре. Установлено также, что в Кохате состоялась встреча де Гарсиа с уоррент-офицером армии США Игнасио Эрнандесом. Последующая проверка показала, что Эрнандес двоюродный брат де Гарсиа по матери.

Работая с досье де Гарсиа, которое составил Интерпол, Картрайт обратил внимание, что о пребывании Испанца в Пакистане там не сказано. Его контакты с Байгом, на чье имя имелось отдельное досье, также не были зафиксированы. Кто-то оберегал подопечных международной полиции от ее слишком горячих забот.

Мирамшах полностью оправдывал название дыры, которым его наградил Смайлс. К тому же это была дыра, проклятая миром и отданная богу войны. Обычный крупный восточный кишлак лежал на тракте, который вел через границу к афганскому Хосту. Именно это обусловило возникновение здесь огромного военного флюса. По улицам в одиночку и группами бродили босые и обутые бородачи и безусые юнцы – бебрито, вооруженные самыми современными автоматами, с гранатами на поясах. Когда машина делала поворот, Каррингтон заметил через открытую калитку усадьбы стоявшую во дворе ржавую горную пушку. У мечети толпились солдаты в пакистанской форме.

Уоррент-офицер Игнасио Эрнандес, предупрежденный из Пешавара заранее, встретил Картрайта на контрольно-пропускном пункте базы. Картрайт с интересом взглянул на человека, на работу с которым он возлагал особые надежды. Невысокий, все еще подтянутый, но явно расположенный к полноте брюнет с красивым женственным лицом оперного тенора, казался встревоженным.

– Трудный день, мистер Эрнандес? – спросил Картрайт.

– Да, сэр. Дел здесь, скажу прямо, немало.

– Мне жаль вас, но мой приезд не принесет вам облегчения. Наоборот, я постараюсь поддать жару, чтобы вы здесь не забывали о том, что Америка вас тоже не забывает.

– Воспринимаю это как шутку, сэр, – улыбнулся Эрнандес.

– Напротив, это все очень серьезно. Где мы можем уединиться?

Они прошли в офис, где у Эрнандеса оказался свой небольшой, но довольно уютный кабинет с кондиционером.

– Тут можно говорить открыто? – спросил Картрайт, оглядевшись.

Эрнандес пожал плечами.

– Я уверен, что наши друзья прислушиваются ко всему, о чем мы говорим. Однако внимания не обращаю. Мне нечего скрывать от них, мистер Мидлтон. У нас общее дело.

– Прекрасно! – усмехнулся Картрайт. – Но поскольку будут затронуты факты, касающиеся ваших личных дел, мне кажется, не стоило бы их доверять чужим ушам.

– Тогда я включу радио, – согласился Эрнандес. – И дам звук погромче.

Они сели.

– Что вам с дороги? – спросил уоррент-офицер. – Кофе? Тоник? Сок?

– Лучше апельсиновый, – сказал Картрайт. – И холодный.

Тут же, не вставая, Эрнандес протянул руку к рефрижератору, достал банку и поставил ее перед гостем.

– Пожалуйста, сэр. И я вас слушаю.

– Не торопите, мистер Эрнандес, свое беспокойство, – ответил Картрайт. – Наш разговор нарушит ваше душевное равновесие надолго. Потому подышите спокойно в последние минуты и наберитесь мужества.

– Вы меня зря пугаете, сэр, – бросил Эрнандес с чувством достоинства. – Я здесь делаю дело, которое мне поручили. Делаю его в меру сил и знаний. Делаю его честно и ничего не боюсь!

– Браво! – сказал Картрайт. Он открыл банку, налил в стакан сок, с видом знатока посмотрел его на просвет, выпил два глотка. – У меня нет желания и нужды пугать вас…

Картрайт поставил стакан на стол, обхватил его и стал согревать в ладонях.

– Простите, может я не так…

– Да, именно не так. Дело весьма сложное, мистер Эрнандес. У Конгресса США есть сведения, что здесь происходят странные вещи с вооружением и боеприпасами, которые поставляются афганской оппозиции. И это потребовало детального разбирательства. Мои предварительные изыскания, увы, не опровергли предположения, а утвердили его. Мне кажется, что многое здесь делается нечестно, хотя вы собираетесь представить все несколько по-другому. Я три дня разбирался с дубликатами документов в Пешаваре и сделал вывод: наши поставки оружия не всегда стимулируют боевую деятельность моджахедов, направленную против русских.

– Не понимаю вас, сэр, – мрачно сказал Эрнандес.

– Если в Мирамшахе собрались самые непонимающие американцы, я поясню. Вот копия списка полевых командиров оппозиции. В нем отмечена боевая активность их групп за последнее время. Первые десять фамилий – наибольшее число боев и лучшие результаты по нанесению ущерба правительственным войскам Кабула и Советам. Другой список характеризует поставки оружия и боеприпасов. Почему эти документы не совпадают в первом десятке ни по одной из позиций? Это вызывает недоумение не только у меня. Удивление перемещением акцентов уже высказали представители «Альянса семи», который координирует боевые действия афганцев.

– Ваши выводы, сэр, для меня неожиданны, и дать вам ответ на ваши вопросы, не подумав, я с ходу не берусь. Нужен анализ.

Эрнандес явно забеспокоился. Лоб его вспотел, хотя в помещении было не жарко. Кондиционер справлялся со своим делом отменно, и Картрайт отдыхал после уличного зноя по-настоящему. Надо было усилить натиск, не дать ускользнуть военному чиновнику от захвата, в который он попал.

– Я не поверю, мистер Эрнандес, что такой человек, как вы, только проставляет цифры в графах «получено» и «выдано». Если же это на самом деле так, вас и дня нельзя использовать на должности, требующей анализа.

– Да, сэр, я анализирую данные…

– Тогда прокомментируйте такой факт. Все последние партии оружия от вас ушли в отряды оппозиции, действующие в провинциях Саманган, Кундуз и Бадахшан. Вот карта. Вы можете показать, где эти провинции находятся?

– Да, сэр. Это север Афганистана. Подбрюшье Советской России.

– Советского Союза, мистер Эрнандес, если быть точным. До подбрюшья России от этих мест очень далеко. Впрочем, сейчас меня интересует география другого толка. Скажите, где оппозиция ведет основные бои, которые могут изменить судьбу Афганистана?

Эрнандес сделал обиженный вид.

– Сэр, я давно окончил колледж и не собираюсь сдавать экзамены ни по географии, ни по военному делу.

Картрайт посмотрел на уоррент-офицера глазами задумчивыми и печальными.

– Вы ведете себя неразумно, Эрнандес. Горячая кровь, темперамент – это хорошо. Особенно, если у вас есть хорошо оплачиваемая работа. Боюсь, при таком отношении к сотрудничеству с лицом, проводящим расследование по поручению Конгресса, ваше положение может быстро измениться. Я приехал сюда не на туристическую прогулку. У меня нет возможностей путешествовать по миру за свой счет, который есть у Дон Хуана де Гарсиа.

На лице Эрнандеса не дрогнул ни один мускул, когда была названа знакомая ему фамилия. Выдержку уоррент-офицера Картрайт отметил особо: крепкий орешек. Но колючка на дорогу уже была брошена, и пусть он о ней помнит постоянно. В конце концов боязнь на нее наступить сделает свое дело. Нельзя одновременно помнить все опасности, которые тебя поджидают.

– Меня, мистер Эрнандес, прислал сюда Конгресс. Не для проведения экзаменов, а для расследования. Вы, конечно, имеете право отказаться отвечать на мои вопросы. Я это официально зафиксирую. И уже завтра, будьте уверены в точности этого срока, вы улетите в Штаты давать показания перед комиссией Конгресса.

– Сэр, – дрогнув от такой перспективы, сказал Эрнандес, – я не отказываюсь от сотрудничества. Просто ваш тон напоминает тон экзаменатора.

– В принципе, вы заметили верно. Я веду допрос. Это тоже экзамен, но не столько на знания, сколько на честность. Итак, повторяю вопрос: где, по вашим сведениям, идут решающие для конфликта бои?

– В первую очередь я бы обозначил провинции Нангархар и Пактия. Также Кандагар.

– Вас не удивило несовпадение адресов поставок оружия и мест активных боевых действий?

– Сэр, я…

– Не будем отвлекаться. Давайте только по делу. Вот одна фамилия. Мирза Джалад Хан. База Кохи Хесар. Сведений о боевой активности такого отряда в борьбе с русскими у меня нет. И вообще такого отряда никто не знает. Я интересовался у советника по оперативным вопросам. Он только пожал плечами.

Эрнандес поднялся. Прошел к сейфу, открыл его. Поискал нужное ему дело. Вынул. Закрыл ящик и вернулся к столу. Раскрыл досье. Полистал сжатые в плотную пачку бумаги. Нашел нужную протянул пачку Картрайту, заложил страницу пальцем.

– Вот, посмотрите.

– Что это?

– Список полевых групп оппозиции, которые получили право на снабжение оружием вне зависимости от боевой активности. Как видите, здесь указано: «Группы особой активности». В их числе первой значится группа амера Мирзы Джалад Хана.

– Что включает в себя понятие «особая активность»?

Эрнандес сразу ушел в оборону.

– Если вы не в курсе, сэр… я не знаю… в общем, я не знаю, насколько вам можно открывать такие вещи…

– Скажите, полковник Рэнделл в курсе ваших встреч с сеньором де Гарсиа? Знает полковник, какие дела ваш кузен ведет с неким проходимцем Байгом?

– Мистер Байг, насколько я знаю, достойный и очень богатый человек.

– Насчет последнего вы не ошиблись. А вот насчет его достоинств, то они примерно такие, какими обладали гангстеры Аль Капоне и «Счастливчик» Лучано. Итак, вы не ответили на мой вопрос. Знает полковник Рэнделл?

Эрнандес глубоко вздохнул, будто собирался броситься в холодную воду.

– Сэр, даю честное слово, я не промышляю незаконным бизнесом.

– Верю.

– Я расскажу все, если вы дадите слово, что это не причинит мне вреда.

– Даю такое слово.

– Под особой активностью, сэр, здесь мы понимаем организацию борьбы с Советами на их собственной территории. Главным образом, как я понимаю, это транспортировка и переброска в Советский Союз наркотиков.

– Выходит, первоочередное снабжение групп особой активности стимулирует и поощряет наркотрафик? Я верно понял?

– Да, сэр. Именно так.

– Таким образом, оружие и боеприпасы, поставляемые Соединенными Штатами, стали своего рода разменной монетой в недостойной игре?

– Война, сэр, всегда недостойная игра.

«Что да, то да», – подумал Картрайт. Картина открывавшейся перед ним манипуляции оружием вселяла в него чувство беспомощности. Он знал, что у его страны – Соединенных Штатов, достаточно сил, чтобы объявить зоной своих интересов Персидский залив и Афганистан и заставить потесниться слабеющих кремлевских вождей. Штаты могут позволить себе одновременно бросить против торговцев наркотиками не только таможенные службы и силы береговой охраны, но даже подразделения сухопутных и военно-морских сил. Для обнаружения и перехвата кокаина с территории Мексики в последнее время используются наземные радарные станции, самолетные бортовые радиолокационные устройства системы АВАКС, разведывательные самолеты «У-2» и даже спутники, ведущие наблюдение за коммуникациями из космоса. И в то же время все, ведущие борьбу, знают, что победить силу денег, которые стоят за торговлей наркотиками, им не дано. Сами бароны наркомафии рассматривают возможные провалы лишь как издержки производства, но отнюдь не свидетельство превосходства сил правительства. Все, что открывалось перед Картрайтом, подтверждало его догадки. Огромная раковая опухоль наркобизнеса отравляла ядовитыми соками героина и марихуаны Соединенные Штаты по тем же самым каналам, по которым оттуда шли вооружение и боеприпасы для так называемых борцов «за веру» – моджахедов Афганистана.

Можно ли бороться с этим? Картрайт вспомнил характерную историю, когда в семидесятых годах помощник окружного прокурора в штате Нью-Йорк некий Гордон Лидди вынашивал тайные планы борьбы против баронов наркомафии. Он с самыми серьезными намерениями обсуждал с ЦРУ план одновременного убийства 150 самых крупных организаторов торговли наркотиками. Он предлагал в конфискованные партии героина добавлять сильнодействующие яды. Массовое отравление наркоманов должно было отрезвить общество. Лидди представлял размах наркобизнеса, знал его силу и оттого впал в отчаянье. Состояние, близкое к отчаянью, охватило и Картрайта, но он все еще верил – один человек многое значит даже на войне.

– В какой мере вы связаны с Мирзой Джалад Ханом? – спросил он Эриандеса, считая, что тот уже не способен к сопротивлению.

– Я не связан с ним вообще. Мирза Джалад Хан слишком большой мешок денег и оружия, чтобы нагибаться и подбирать медный цент вроде меня.

– Как же вы познакомились?

– Его свел со мной генерал Лэсли Крэбс.

– Как он его представил?

– Не помню, это было давно.

– «Не помню» – не ответ. Генерал Крэбс пришел к вам с человеком и не мог его не представить. Попытайтесь вспомнить, как это было.

– Право, сэр… Есть нормы приличия…

– Когда расследуются факты нанесения ущерба безопасности Штатов, нормы приличия обязывают свидетельствовать правду. Вы, Эрнандес, должно быть, наслышаны о так называемом деле «Иран-контрас»? И помните фамилии Норта, Пойнтдекстера. Это были люди из круга президента Рейгана, не чета уоррент-офицеру Эрнандесу. Чтобы ваше самолюбие не задело сравнение, добавлю: не чета и мне самому. Тем не менее они предстали перед комиссией Конгресса. С вами будет проще. Вас уже через день после того, как я подам рапорт, просто вышвырнут из армии. Увольнение с позором, это, видимо, то, о чем вы мечтали, вступая в вооруженные силы?

– Генерал Крэбс сказал: «Эрнандес, это мистер Мэтью Вуд. Но по твоим бумажкам он будет проходить как Мирза Джалад Хан. Запомни имя, и рот на замок. Все, что будет выписываться по накладным или поступать в контейнерах на имя Мирзы Джалад Хана, контролю не подлежит, а выдаваться должно внеочереди».

– Спасибо, Эрнандес, эта уже кое-что…

1988 г. Сентябрь. Лондон

– Как видите, Дик, я снова в Лондоне, – сказал суперинтендант Ньюмен вошедшему в его кабинет Блейку. – Вы меня еще помните?

– Вы так напираете на свое возвращение, Нед, будто мы верили, что вы попросите политическое убежище в Москве.

Ньюмен на мгновение оторопел. Смотри-ка, как осмелел новичок в его отсутствие! Он вскинул брови, пристально посмотрел на Блейка и сказал:

– Черта с два, Дик, – тут Ньюмен изобразил, будто подпрыгивает на стуле, – черта с два я так легко уступлю вам это место. Более того, я уже в самолете решил, что вам тут без меня жилось слишком легко. Поэтому прямо сейчас снимаю со всех свою защиту. Мне в России подарили яйцо, и, если вы не сумеете высидеть из него цыпленка, я выщиплю перья из ваших щегольских павлиньих хвостов.

– Сэр! – ошеломленный начальственным напором, растерянно произнес Блейк.

– Садитесь, Дик, – совсем с иной интонацией предложил Ньюмен. – И мой вам совет: всякий раз, когда переступаете порог этого кабинета, узнавайте у Джен, расположен ваш шеф к шуткам или нет.

– Сэр!..

– Нед.

– Нед, но я же…

– Дик, я тоже. Поскольку вы испугались, шутки прочь. Давайте о яйце, которое русские сунули мне в кейс. Насколько успешно мы его высидим, зависит моя и ваша репутация. Вы еще не упустили Испанца?

– Этого типа постоянно ведут четверо сторожей.

– Дик, дорогой, меня такие детали не интересуют. Я прошел все ступени полицейской службы. Знаю, кто и как ведет поднадзорных. Объяснять это мне не надо. Если объект сорвется с крючка и уйдет от вас, я сумею отыскать виновных и нерадивых. А пока мне нужны факты. Только они.

– Факты есть, но пока они не говорят ни о чем. Де Гарсиа прибыл в страну через Дувр. Его встретили двое на двух машинах. Он сел в первую, вторая обеспечивала контроль по всему маршруту до Лондона. Мы стали подозревать, что они могут прослушивать полицейскую волну, и ушли на связь на вторую резервную. По пути удалось организовать две смены сопровождавших Испанца машин – в Кентербери и Чатхеме. Мы выяснили принадлежность обоих машин. Установлено, что обе взяты в прокат. За рулем первой сидел адвокат Том Мейкон. У него контракт на ведение дел де Гарсиа в Англии. Во второй находился Верни Бартлоу, частный детектив из агентства Рода Чарни. Его нанял адвокат Мейкон, объяснив, что за клиентом могут следить и надо будет проверить, кто это. С точки зрения закона к таким действиям не подкопаешься. В первый день у нашего клиента были две встречи. Сначала он разговаривал в холле гостиницы с господином Конрадом Седербладом, который является представителем норвежской фирмы «Хьер и Лампе». Установить, чем занимается фирма, пока не удалось. Разговор длился минут семь, после чего де Гарсиа ушел к себе в номер. Час спустя в баре он полчаса беседовал с Кристофером Йортлунном. Это торговый представитель датской фирмы «Брикс-Окер». Как и в первом случае, специфику фирмы установить не удалось. На другой день де Гагрсиа убыл по железной дороге в Ливерпуль. В пути его сопровождал уже известный Верни Бартлоу, нанятый как личный телохранитель. На вокзале Лайм Стрит в Ливерпуле Бартлоу получил расчет. Де Гарсиа сел в машину «Вольво», принадлежащую Хьюберту Уислеру. Судя по всему, де Гарсиа поверил в отсутствие слежки… Весь последующий день Уислер и де Гарсиа провели в иебольшом офисе, который Уислер арендовал неделю назад. Установлено, что он открыл в Ливерпуле кантору фирмы «Фудс продактс лимитед»…

Ньюмен с трудом сдержал торжествующую улыбку. Интуиция его не подвела. Между Испанцем и московским контейнером голубого цвета существовала прямая связь. Важно ее закрепить, не дать тонкой нити порваться.

– Мы поинтересовались, – продолжал Блейк, – и выяснили, что в правлении фирмы в Лондоне решения на открытие филиала в Ливерпуле не принимали.

– На чье имя оформлена контора в Ливерпуле?

– На имя ХьюбертаУислера.

– В какой мере контакты де Гарсиа и Уислера задокументированы?

– Велась оперативная телесъемка. Есть прекрасные фотографии.

– Насколько они прекрасны, я еще посмотрю. Мясо, Дик, становится хорошим только в случаях, когда за него есть чем заплатить. Боюсь, нам не по зубам Уислер, адвокат Мейкон и детектив Бартлоу. Все они окажутся людьми, нанятыми де Гарсиа и к провозу наркотиков непричастными. Поэтому надо видеть в них только свидетелей, и плести покрепче сеть вокруг Испанца.

– Мы так и делаем.

– Он уехал из страны?

– Нет, пока здесь. Ведет тихую жизнь бездельника. Рестораны, ночные заведения. Часто приглашает в номер массажисток, стенографисток, маникюрш. Причем предпочитает блондинок.

– Насколько я понял, вы более привержены к брюнеткам. И все же, Дик, вам придется рассматривать де Гарсиа как своего соперника.

В двенадцать Ньюмена вызвали по международному телефонному каналу. На линии работали усилители, и голос абонента звучал громко, словно прорывался сквозь огромную пустоту, которая напряженно звенела.

– Нед Ньюмен? Это ты, старина? Здесь Эндрю.

– Хэллоу, Эндрю. Ты откуда? – задав вопрос, Ньюмен подключил к телефону записывающее устройство. Он знал, что его старый приятель Эндрю Картрайт звонит часто из неожиданных мест и, не имея возможности назвать вещи прямо, говорит намеками, которые можно понять, прослушав разговор несколько раз.

– Я из Равалпинди. Тебе о чем-нибудь говорит это название?

– Старый пират! – воскликнул Ньюмен удивленно. – Прожигатель жизни и денег! Какими ветрами тебя туда занесло?

– Охота на белых слонов, – доложил Картрайт и засмеялся. – Здесь прекрасная травка, и они бродят буквально стадами.

Слово «травка», прозвучавшее совсем невинно в словах об охоте, сразу насторожило старого полицейского. Он знал – Картрайту точно известна цена слов, и он употребляет их так, чтобы поставленные на свое место, они передали именно тот смысл, который в них вложен.

– Собрал гербарий? – спросил Ньюмен. – Ты же старый ботаник.

– Меня здорово опередили. Самые ценные образцы ушли из-под носа.

– Кто же тебя обскакал?

– Есть одна продувная бестия. Тореадор. Дон Хуан де Гарсиа. Ты легко найдешь сведения о нем в своих журналах. Бой быков в Малаге, в Сарагоссе.

– Ты удивишься, Эндрю, но этот тореро мне знаком.

– Учти, он решил выступить в британском цирке. Ты меня понял?

– Да, конечно, – подтвердил Ньюмен, несколько удивленный тем, что Картрайт уже в курсе проблемы, которой он занят сам. – Я очень хорошо понял.

– Тогда у меня для тебя есть сюрприз. Своих быков тореадор переправляет на острова через Россию. Насколько я понял, беспошлинно. Не знаю, как замешаны в этом русские, но такое вполне возможно. Почему им не насолить соседу?

– Ты берешь на душу семь смертных грехов, старый пират. Как говорят, поймал за хвост не ту свинью. Эти медведи славные парни. Они сделали все, чтобы шоу с быками прошло при стечении публики. Я только оттуда.

– Не хочешь ли ты сказать, что был в Москве?

– Был. Ты не ошибаешься. Прямо на Лу-бьян-ке, – произнеся это слово, Ньюмен засмеялся.

– Ты считаешь, что им можно верить?

– Безусловно, старина. Это честные профессионалы, как мы с тобой. Я все время чувствовал там себя не в своей тарелке. Они преподнесли мне ключи от большого дела, а я в ответ мог только пожать им руки.

– Ты не шутишь, Нед?

– С какой стати? Это искренние ребята, когда с ними имеешь дело вблизи. Кстати, всерьез обдумывают вопрос о включении своей системы в нашу корпорацию.

– Кто из них тебе больше понравился?

– Все они славные парни. Профессионалы, Эндрю, можешь поверить. Но я больше работал с одним. Это Стар-тсеф.

– Стар? Целл? – переспросил Картрайт. – Звездная келья? Тебе не кажется это псевдонимом?

Ньюмен засмеялся снова.

– Стар-тсеф – это совсем другое. Я бы назвал его Оулдкун – стреляный воробей, тертый калач. Как хочешь.

– Ты можешь отблагодарить своего приятеля. Сообщи ему, что тореадоры всерьез рассматривают их территорию как арену для корриды. Сперва прогонят быков транзитом, потом задержатся и начнут устраивать у русских свои представления. Если заинтересуют подробности, я их тебе сообщу. При встрече. Но пока пусть посмотрят сами повнимательней. Упустят время – будет труднее.

– Если у тебя, Эндрю, кроме предположений есть факты, это будет великолепным подарком. С какой стати ты его решил сделать?

– Извини, Нед, это личное. Я должен рассчитаться с Тореадором за брата Кена. На обратном пути заеду в Лондон. Получишь факты.

Они распрощались, и гремящая пустота мира – от Индийского океана до Темзы исчезла. В трубке забились гудки отбоя. Ньюмен потер рукой лоб. Подумал о том, что огромный мир, в равной мере кажущийся бесконечным и беспредельным как человеку, так и муравью, на самом деле тесен и невелик. Облако радиации, вставшее над Чернобылем, пронеслось над землей, убедив человечество в том, как тесна и мала планета. СПИД, лизнувший языком огня Черный континент, перекинулся пламенем на другие материки и выжигает человечество, которое уже отошло от первого шока и смирилось с опасностью, которая постоянно рядом. Торговцы наркотиками опутали шар сетью тайных троп, в которой одновременно оказались великие, но далеко не всемогущие страны – США, старая добрая Англия, и вот, возможно, в нее попадет и Россия. Короче, куда бы ни шли люди по-одному или группами – туда или обратно, налево или направо, – все человечество движется только в одном направлении, и найти верный путь люди могут лишь вместе.

Палец лег на клавишу переговорника. Джен отозвалась сразу.

– Да, сэр.

– Джен, Тэд Брук еще не высказал своих намерений? Может, плюнем на него? У меня в Москве на примете хороший парень. Согласны взглянуть? Тогда закажите Москву.

– Вам Кремль, сэр?

Ньюмен расхохотался. Он ценил в своих сотрудниках чувство юмора, потому что нередко только оно спасает полицейского, когда кажется уже спасенья нет.

– Джен, куда звонить – это ваше дело. Но мне сейчас нужен не мистер Горбачев. Для дела важнее полковник Стар-тсефф.

Полчаса спустя Джен доложила:

– На проводе Москва, сэр. Полковник, которого вы желали.

– Хэллоу, Питер! – воскликнул Ньюмен, ощутив вдруг прилив товарищеских чувств. – Как наши дела?

– Все о’кей! Мы уже плывем. Сухогруз «Медвежьегорск». Прошел Каттегат.

– За товаром, надеюсь, присматривают?

– Безусловно, суперинтендант. Там майор Латышев.

– Мы готовы к встрече, Питер. Прозвучит салют наций.

Окончив разговор, Ньюмен вышел к Джен в приемную.

– Он едет.

– Кто? – не поняв сразу о ком речь, поинтересовалась Джен.

– Наш парень из Москвы. Вы готовы?

– Нет, сэр, – последовал твердый ответ. – Вы просто не знаете Тэда Брука. В такое время, когда повсюду говорят о мире, я не желаю стать причиной войны между Советами и Великобританией.

– Боже, – воскликнул Ньюмен, – мир отныне в надежных руках! Благослови и сохрани нашу Джен! – и сразу, переходя на серьезный лад, распорядился: – Найдите, пожалуйста, Блейка. И передайте ему, пусть оформляет на Испанца документы под красным квадратом. Он заслужил стальные браслеты.

1988 г. Сентябрь. Кашкарчи

Выцветшая футболка спартаковских цветов, поношенные тренировочные брюки с линялым красным лампасом, битые перебитые кеды, фуражка-блин, темные очки в легкой пластмассовой оправе настолько преобразили облик Сурикова, что Садек, ожидавший его на автобусной остановке, не сдержался и высказал восхищение:

– Товарищ, у вас что с собой? Паспорт или справка об освобождении?

Они похлопали один другого по спинам, посмеялись, довольные встречей. Вместе отправились к капитану Эргашеву, у которого Суриков надеялся что-либо узнать по своему запросу. Эргашев поздоровался с Садеком, не придав значения его штатскому виду, зато Сурикова разглядывал долго и внимательно. Сделал вывод:

– Если маскировка, то неплохая. Я бы вас в городе встретил – не признал. Что так вас преобразило?

– Обстоятельства, – коротко ответил Суриков.

– Если вы не против, расскажите подробней. Я запишу.

Эргашев подвинул к себе диктофон. Суриков изложил события, в которых ему пришлось участвовать в последнее время. Не комментируя его сообщения, Эргашев выключил диктофон и сказал:

– Мне по вашей просьбе удалось выяснить происхождение сторублевок серии АЕ. Купюры с такой нумерацией по сообщению Ташкентского отделения Госбанка были переданы в марте Ферганскому областному отделению.

– Значит, связи с Кашкарчами не прослеживаются?

– Наоборот. Как выяснилось, у Кашкарчей прямая связь с Ферганским отделением. Я пока не берусь утверждать, что это криминальная связь, но у председателя потребсоюза Камала Усманова в Фергане в банке работает брат Асадулла Усманов. По нашей просьбе проверено движение купюр серии АЕ. Выяснено, что они пущены в обращение несколько необычным образом. Асадулла Усманов привез и сдал в банк сто тысяч рублей купюрами мелкого достоинства. Серия АЕ официально выдана кассиру Ферганского химкомбината. Фактически вся сумма этим кассиром была получена знаками мелких достоинств, которые уже были в обращении. У меня две справки. Одну дала кассир банка Айгуль Рузибаева. Она лично передала своему начальнику Асадулле Усманову сто тысяч рублей в купюрах серии АЕ. Такие случаи происходят не часто, и Рузибаева его хорошо запомнила. Вторая справка подписана кассиром Ферганского химкомбината. Она подтверждает, что в последнее время сумм в сто тысяч рублей новыми купюрами одного номинала в сто рублей касса комбината не получала.

– Выходит, из Ферганы деньги пришли сюда и оказались в руках преступной группы?

– Это ваш вывод, Суриков. Юридически он не точен. Асадулла мог передать брату Камалу какую-то сумму в долг. Могло быть такое? Потом эти деньги попали в обращение, – помолчав, Эргашев добавил: – Мне ваши подозрения понятны. Но нужны доказательства. Неопровержимые.

– Слишком много случайностей, Акмаль Эргашевич, – вдруг сказал Вафадаров. – Вы, должно быть, помните, как в июне милиция брала Клыча?

– Что за случай? – спросил Суриков настороженно.

– Из Душанбе нам сообщили, что в городе находится Темирбай Юлдашев. Кличка – Клыч. Был ранее осужден за убийство. Получил пятнадцать лет со строгим режимом. Из места заключения бежал. Находился в розыске. Клыча заметили на базаре. Бобосадыков приказал его брать при выходе. Клыч на выход не пошел. Он перелез через забор и стал уходить. Его пытались остановить. Окликнули, дали предупреждающий выстрел. Клыч ответил стрельбой. Завязалась перестрелка. В ней Клыч был убит. При обыске на трупе нашли паспорт на имя Абдужаббара Холматова, удостоверение члена Союза журналистов на имя Абдухолика Муратова и деньги. Десять тысяч рублей. Новыми бумажками по сто. Одна к одной.

– Номера их не переписаны? – Суриков спросил об этом просто так, не надеясь, что кто-то здесь мог догадаться и переписать.

– Их хотели переписать для протокола, но товарищ Бобосадыков сказал, что фиксировать подобные мелочи, когда преступник убит, может только формалист и бюрократ.

– Жаль, что у вас такого бюрократа не оказалось, – сказал Суриков с сожалением.

– Оказался, – произнес Вафадаров и улыбнулся. – Житья от бюрократов не стало.

– Ты случайно не сохранил записи? – спросил Суриков.

– Почему «случайно»? Сохранил сознательно. Если на деньгах ставят номера, то они для чего-то нужны, верно?

– Садек, ты молодец! И о чем могут сказать твои номера?

– Все они серии АЕ, о которой вы только что говорили.

Вафадаров достал небольшую книжечку, полистал. Положил на стол, прижимая пальцем нужную страницу. Неровным почерком в ней было записано: «АЕ от 2103319 до АЕ2103419».

– Как в аптеке! – воскликнул Суриков.

– В другой раз, Суриков, – подсказал Эргашев, – вы от лейтенанта сразу требуйте ответа на все вопросы. У него как на базаре, либо бар – есть, либо йок – нет.

– По этому вопросу у меня занзи йок, – сообщил Садек.

– Что это? – спросил Суриков.

– Анекдот, – пояснил Садек. – На узбекском базаре к торговцу подходит негр из Занзибара. Наставляет палец себе в грудь и говорит: «Занзибар». Продавец подумал и закачал головой: «Занзи? У нас занзи йок».

Они засмеялись все сразу.

Подхватывая шутку, Суриков сказал:

– Это из одной серии: пиво – йок, зато бар – бар.

– Что касается номеров купюр, – возвращая разговор к теме, заметил Эргашев, – вы, Суриков, подкинули нам интересные сведения.

Эргашев пошевелил какие-то бумажки на своем столе, отгибая их углы. Выбрал одну, вытащил из пачки и положил сверху. Разгладил ее ладонью.

– Когда обнаружился источник, в котором отмываются нечестные деньги, мы за ним стали присматривать. И увидели, что дело идет на потоке. За короткий срок там взято двести тысяч таким же образом, как и серия АЕ. Теперь мы присматриваемся, где всплывут бумажки и каким образом.

– Что вам, Акмаль Эргашевич, известно об Исфендиарове, – спросил вдруг Суриков неожиданно, отбрасывая всякую дипломатию.

Эргашев даже поперхнулся на слове, вскинул брови и поглядел на капитана с нескрываемым удивлением.

– Ну, Москва! – сказал он. – Какой вы скорый, капитан Суриков! Как это? Приехал, посмотрел, определил. Мы вокруг этой фамилии уже год кругами ходим, а вы… Кстати, сколько вы дней здесь? А уже полный контакт с пограничниками, сведения об Исфендиарове…

В это время отворилась дверъ, и в комнату вошел мужчина в белой рубахе и модных синих брюках из блестящей красивой ткани.

– Полковник Джалалов, – представил вошедшего Эргашев. – Мой начальник.

Полковник подошел к Сурикову, пожал руку, потом протянул ее Садеку. Сел за стол рядом с ними. Кивнул головой Эргашеву: «Продолжайте».

– Чтобы у товарищей не возникало вопросов, – сказал Эргашев, – сообщу сразу: Турсун Акилович зашел не случайно. Вы, товарищ Суриков, ворвались в нашу жизнь так неожиданно, что это создало ряд трудностей. Отдел уже более четырнадцати месяцев ведет разработку дела, – Эргашев посмотрел иа полковника. – Так я говорю, Турсун Акилович?

Полковник кивнул.

– Спекуляция? – спросил Суриков.

– Не совсем, – ответил Эргашев. Он встал, прошел к сейфу, открыл его, извлек оттуда картонную коробку из-под обуви с надписью «Саламандра» и протянул Сурикову. Тот принял ее и едва не уронил, настолько тяжелой она оказалась. Смутился. Поставил на стол перед собой, открыл крышку. Коробка была наполнена золотыми монетами. Суриков взял одну за ребро и стал разглядывать. Золотой кружок светился свежим блеском чекана. На одной из его сторон красовался бородатый профиль императора Александра III. На другой был обозначен номинал – 10 рублей и стояла дата – 1894. Взял вторую. Она была такой же блестящей, новой и отличалась портретом и датой. С блестящего золотого кружка глядел Николай II и значился год – 1906.

– Ограбление банка? – спросил Суриков.

– Собственное производство, – ответил Джалалов. – Фальшивые.

– Почему возникло такое предположение? – спросил Суриков, все еще не веря в возможность подделки золотых монет. – Это же не бумажки, золото.

Джалалов улыбнулся.

– Тут целая история. В комитет обратился местный нумизмат…

– Золотухин, – подсказал Эргашев. – Юрий Иванович.

– Этот Золотухин в своем мире фигура известная. Книги пишет. И вот он выложил нам эту монету с Александром III. Говорит: долго искал для коллекции. Приобрел, обрадовался. Потом выяснил – фальшивая. Это сейчас у нас Эргашев в золоте стал разбираться, как старый бухарский меняла, а тогда удивился, как и вы. Зачем делать золотые монеты? Золотухин объяснил: на ребре нет защитных знаков – это уже непорядок. Затем вес монеты на целых четыре десятых грамма меньше обычной. Короче, мы сигнал приняли и начали работу.

– Все же не очень ясно, – сказал Садек, дотоле молчавший. – Золото – это золото. Разве кольцо из него может быть фальшивым? Я имею в виду кольцо не из меди. Из золота.

Джалалов полез за сигаретами. Достал пачку, положил перед собой, но закуривать не стал. Постучал по ней пальцами. Отодвинул.

– Все дело в пробе, – сказал он, взял пачку и сунул ее в карман. – Настоящая монета этого вида имеет высокую пробу.

– Восемьдесят шестую, – подсказал Эргашев. – Девятьсот граммов золота на килограмм массы.

– Именно на килограмм, – соглашаясь, сказал Джалалов. – А по экспертизе в фальшивых монетах пятьсот восемьдесят граммов на килограмм. Это означает, что фабрикаторы получают полную цену с клиентов за неполноценные деньги.

– Я смотрю, – Суриков приподнял коробку и подержал ее, – доказательств у вас достаточно. Почему же не кончаете?

– Все не так просто. Люди, к которым мы подошли, работают с большим размахом. Они не вытягивают кошельки с трехрублевками из хозяйственных сумок пенсионеров. Они создали солидное предприятие и продолжают его развивать.

– Сколько весит эта солидность?

– Миллионов восемь – десять, – сказал Эргашев и посмотрел на полковника. Тот промолчал.

Суриков, привыкший к масштабам круга правонарушителей, с которыми его постоянно сталкивала служба, с трудом представил то, что сейчас перед ним открывалось. Он понимал, что Эргашеву нет нужды преувеличивать те явления, которые ими открыты. И все же спросил:

– Не преувеличили?

– Если бы, – теперь уже говорил Джалалов. Он сидел опустив голову и тер пальцами левый висок. – Коли уж оценивать по всем статьям, то дело потянет миллионов на пятнадцать. Пока не пошло на полную мощность.

– Сколько же оно будет стоить на полном ходу?

– Трудно даже прикинуть, – сказал полковник. – Обычно такого рода предприятия, если судить по зарубежным аналогам, дают ежегодный оборот на три – пять миллиардов долларов.

– Не представляю, – признался Суриков и развел руками.

– Еще два таких высказывания, – заметил полковник, – и я усомнюсь, из Москвы ли вы. Откуда неверие в наш советский размах?

– Самое большое дело, которое я вел по убийствам, касалось наследства. Сын убил папу с мамой, чтобы поскорее получить доступ к семейной кубышке. Там речь шла о двухстах тысячах.

– Значит, вы в наркогруппе недавно?

– Без году неделя, если честно.

– Тогда прощается, – сказал Джалалов, вынося свой вердикт. – Но ничего, привыкнете. В этой отрасли кое-кто перестройку использует легко и просто. Эти люди знают все – цену золоту, власти людей и денег. На вас, когда вы вели дело о наследстве, сверху не давили?

– Сверху? Нет, а вот родственники допекали. Они пытались доказать, будто мы обвинили сына-обалдуя, чтобы не искать истинных убийц. А начальство не мешало.

– Вот где одно отличие наших дел. Тут начальство на страже. Есть незримый уровень, выше которого не дают подняться, даже если есть неопровержимые улики. Сейчас для этого хороший мотив придуман. Чуть заденешь персону, которая на виду, сразу могут одернуть: «Вы опять хотите поставить органы над народной властью?» Очень веский аргумент.

– На какой уровень, по вашим предположениям, выходят связи местных дельцов?

– Предполагать не в наших правилах. Мы не журналисты. Не писатели, оказавшиеся в депутатах. Нам бросать обвинения без доказательств не позволено.

– Мне тоже, Турсун Акилович, знание фактов нужно не для выступления на предвыборном митинге. Если нельзя сказать – молчу. Но для дела…

Джалалов поглядел на капитана внимательно, улыбнулся печально.

– Вот что, Андрей Николаевич…

Он впервые назвал Сурикова по имени и отчеству, и тот ощутил товарищескую теплоту в его голосе:

– Вот что, Андрей Николаевич, когда стоишь возле большого дерева, видишь его корни, а не макушку. По самым скромным подсчетам в это дело втянуты пятьсот человек…

– Сколько? – спросил Суриков, не поверив в названную цифру.

– Если быть точным, то четыреста двадцать восемь. Это таких, которые получают деньги из казны синдиката. Разовые выплаты не учитываем. Вполне очевидно, что дерево нужно не рубить, а отрезать от него больные ветки.

– Разве не все, что питается нездоровыми соками, больное целиком?

– Нет, конечно. Представьте рабочего в дорожно-строительном управлении. Он ведет дорогу. По жаре, в горячем асфальте. Все честь по чести. Потом выясняется, что дорога подошла к усадьбе большого вора. Может такое быть? И в чем виноват рабочий? Ведь в данном случае мы имеем дело не с шайкой воров, а с организованным преступным синдикатом. Мы и сами не сразу оценили его масштаб. Поначалу отрабатывалась самая простая версия. Думали, что кто-то, наживший незаконные средства на хлопке и ушедший от ответственности, переводит деньги, теряющие ценность, в золотую валюту. Отработка фактов такую версию опровергла. Прорисовалась более сложная комбинация. Теперь очевидно, что синдикат наладил покупку наркотиков за рубежом. Тут неподалеку, за границей соседей. Продает наркотики внутри нашей страны. Обращает деньги в ювелирное золото. Золото превращается в лом, и из него чеканят фальшивую монету. Этой монетой оплачивают покупку товара за рубежом.

– На что же тратятся доходы? – спросил Суриков. – Не может же быть торговли ради торговли.

– Пока что давайте обойдем этот вопрос, – сказал Джалалов. – Я на него отвечу, когда закруглим все дело. Идет?

– Идет, – твердо ответил Суриков. – Теперь стоит разграничить сферы наших дел.

– Об этом я и хотел поговорить с вами. Как мы видим, в деле три следственных направления. Первое – источники и маршруты движения денег. Второе – источники золота и места производства монет. Третье – источники, адреса сбыта и маршруты движения наркотиков через границу и по стране. Два первых пункта мы оставляем за собой. У нас в них есть задел. Третье направление, если быть честным, привнесли вы, товарищ Суриков.

Встретив удивленный взгляд, Джалалов заметил:

– Конечно, следы наркотиков в деле мы встречали, но все это выглядело местной самодеятельностью и не очень нас пугало. Ваше появление и связь с купюрами, которые прошли через синдикат, изменили акценты. Вот и решено оставить этот участок вам. С генералом Волковым я говорил.

Суриков еще раз удивленно взглянул на полковника, но тот на этот взгляд не обратил внимания.

– Принимайтесь, Андрей Николаевич. Задача вам, я надеюсь, предельно ясна. Пошукайте як треба.

Суриков с удивлением поднял брови. В речи полковника Джалалова последняя фраза прозвучала с поражающей неожиданностью. А тот, поняв в чем дело, засмеялся.

– У моего сына жена украинка. Мне всегда нравится, когда она говорит: «А вы, тату, будь ласка, пошукайте як треба». Поскольку мы с Эргашевым только тем и заняты, что шукаем, я взял слова на вооружение.

– Пошукаем, Турсун Акилович, – согласился Суриков.

Прямо от Эргашева вместе с Садеком они отправились в таможню. Начальник ее – Валентин Григорьевич Синюхин, измотанный жарой и беспрерывным потоком транспорта, который шел за границу и обратно, встретил их негостеприимно. Оторвавшись от дел, он вошел в конторку, где умирая, чуть дышал кондиционер, и буквально рухнул на стул. Выслушав Сурикова, махнул рукой с выражением безнадежности.

– Все, что вы рассказали, вполне вероятно. Но вы и меня поймите. Груз здесь идет потоком. Те несколько человек, которые работают на таможне, не в состоянии просеять всю эту массу через сито. Мы пока не можем дать гарантий, что путь контрабанде закрыт. Подобное бывает только в кино. Я слишком стар, чтобы обещать задержание в ста процентах нарушений.

– Поверьте, Валентин Григорьевич, – произнес Суриков, – я прекрасно понимаю ваше положение. Но все же на вашу помощь надеюсь. У вас колоссальный опыт. Мне рекомендовали посоветоваться с вами сразу несколько человек. И каждый добавлял: «Синюхин, вот кто поможет».

– Кто меня рекомендовал? – спросил Синюхин настороженно. Он знал, что подобные фразы нередко произносят всуе, в расчете на то, чтобы польстить человеку и потом использовать его в своих интересах.

– Кто? Первым Акмаль Эргашев. Потом полковник Джалалов.

– Давно вы видели Джалалова? – спросил Синюхин, оживляясь. – Он здесь?

– Сегодня видел.

– Наши отцы вместе воевали. Так что вас интересует? Только конкретно.

– Где бы вы, Валентин Григорьевич, при нужде спрятали товар?

– Только и занимаюсь, что всю жизнь ищу чужие заначки. Потому вопрос: какой? Товар товару – рознь. Иголку воткну в стог сена, нож – за голенище. К слову, мне пришлось видеть даму, которая надела на себя полсотни нейлоновых трусиков…

– Хорошо, товар – это наркотики. Терьяк, гаш, как их именуют еще?

– Количество?

– Сто – двести граммов. Это реально?

– Бывает, везут и меньше. Бывает, больше.

– Где стоит искать?

– У нас граница особенная. Военная. На той стороне идет настоящая война, хотя об этом наши власти умалчивают. Потому в провозе контрабанды, если этим занят водитель, свои тонкости. Одна из них в том, что собственный груз водитель глубоко не запрячет.

– Вы говорите так уверенно…

– Потому что зубы проел на этом деле. Прежде всего, учтите, трейлеры опечатаны. Игра с пломбами – дело опасное, если, конечно, кто-то в фирме не вошел в сговор. Но есть и вторая причина. Караван, допустим, идущий через перевал Саланг от центра Афганистана к нашей границе, находится под постоянной угрозой обстрела. Свой товар дорог. Потерять его, если машина ляжет на бок или загорится, вряд ли кого устроит. Целостность груза для контрабандиста – его заработок и даже жизнь. Если он связан с группой, дело еще опасней. Потерявшего доверие перевозчика наниматели могут ликвидировать запросто.

Суриков кивнул понимающе.

– Поэтому тайники, – продолжил Синюхин, – должны быть под рукой. Хотя это не значит, что их легко найти.

– Под рукой, – сказал задумчиво Суриков. – Под рукой… Тут возможен ход. Кстати, еще один вопрос. Есть ли у вас на примете местные дальнобойщики, которых вы ни разу не засекли с нарушениями?

– Интересный вопрос, – усмехнувшись, сказал Синюхин и ловко одним щелчком сбил муху, севшую перед ним на стол.

Насекомое отлетело в сторону, упало на пол. Суриков, проследив взглядом, заметил, что муха лежала на спине и беспомощно шевелила лапками.

– Нокаут, – сказал он с улыбкой.

– Один на один я их побеждаю, – сказал задумчиво Синюхин. – А вот когда налетают скопом… Вы, скорее всего, не знаете, что такое настоящие афганские мухи. Магас – так там их называют. С виду все как у нашей, отечественной, но по норову куда злее, прожорливее и плодовитей. Есть места, где этой дряни водятся тучи. Однажды в кишлаке смотрю – стена черная сплошняком. И какая-то странная. Пригляделся – мухи. Миллионы. Одна на одной. Может миллиард. Я кинул камень в стену, чтобы понять, почему они на джиргу, то есть на свой племенной совет собрались. И сразу возник гул. Оказалось, на стене были мокрые лепешки кизяков. Хозяйка собрала навоз, развела в воде, добавила соломы, каких-то щепок и налепила вонючих блинов. Потом прилепила их к стене – сушить. Высохнет – топливо. Так вот для мух это корм, и там их собралось… Э, да! – Синюхин махнул рукой, оставляя тему. – Вопрос вы задали интересный. Дело в том, что не всегда тот, кто проходит таможню чистым, бывает честным на самом деле. Видел пижона – в руках кейс и паспорт. В паспорте виза, в кейсе – носовые платки и два журнала. Чист и прозрачен, как стеклышко. Потом задержали контрабанду на миллион. Оказалось, принадлежала этому пижону. Только доказать этого сразу не смогли.

– Что вы хотите сказать этим примером? – с подозрением поинтересовался Суриков. – Честных не бывает?

– Эко, уважаемый, вы завернули! Я просто хотел обратить внимание на то, что нам, таможенникам, трудно определить, кто и насколько связан с темными делами. Есть у наших дальнобойщиков водитель Таштемир Атабаев. Все время норовит что-то сверх разрешенности провезти. А я знаю – человек он честный.

– Как же так?

– А вот так. Детей у него – куча мала. Их кормить и одевать – спина хрястнет. Он то штаны им тащит, то еще что норовит притащить.

– Хорошо, назовите тех, о ком я спрашивал просто для информации, – предложил Суриков. – Оценок честности мы делать не будем.

– Я таких наперечет знаю, как святых, – сказал Синюхин. – Ни разу не имели замечаний Махкам Ибраев, Виктор Локтев и Аслан Хошбахтиев.

– Хошбахтиев… Хошбахтиев, – вспомнил Суриков. – Это не по его ли однофамильцу велось следствие?

– Почему однофамильцу? То был его отец.

– Кто-нибудь из них коммунист? Не знаете?

– Причем тут партийиость? – искренне воскликнул Синюхин. – Я нашел контрабандные деньги в Коране, а вы хотите, чтобы от прегрешений против закона оберегал партбилет!

– Дорогой Валентин Григорьевич, – обиделся Суриков, – я ровным счетом ничего не хочу. Просто в моем деле фигурирует фамилия Локтева, а недавно замаячила Ибраева. Что касается Хошбахтиева, это имя мне было известно еще в Москве. Странный расклад, не кажется ли вам?

– С чем вас и поздравляю! – иронически воскликнул Сннюхин.

– Поздравлять будете после. Давайте лучше договоримся, что нам делать.

…В двенадцать двадцать пять того же дня на площадку таможенного досмотра из-за государственной границы выкатились два огромных автопоезда с эмблемами и надписями «СОВТРАНСАВТО» на пыльных бортах. Сотрудник таможни, взглянув на машины, жезлом регулировщика указал им направление на другую площадку, которая находилась чуть в стороне от главной.

– Это почему?! – высунувшись до пояса из кабины, возмутился передовик руля и соблюдения дорожных правил Виктор Иванович Локтев. – Почему на «штрафную»?

Таможенник пожал плечами и повторил движение жезлом: «Проезжайте!»

Вопреки правилам, возмущенный Локтев оставил кабину и кинулся к Синюхину, которого увидел неподалеку.

– Что за порядки?! – закричал он еще издали, обращаясь к начальнику. – У нас время! Гоним всю дорогу, чтобы уложиться, а нас здесь в отстойник.

– Становись на мое место! – свирепо огрызнулся Синюхин. – Ты знаешь, что такое карантинная инспекция? Ну вот! Биологические пробы будут брать с кузова.

– Мне в город надо! – поняв, что причина задержки совсем не та, которой он опасался, Локтев уже говорил по-другому. – Вы же часа на три задержите?

– Не мы. Медицина. И не на три, а часов на пять.

– Могу я уехать?

– Один водитель должен быть при машине.

– Хуб аст! Хорошо, начальник, – обрадованно сказал Локтев. – У меня дома – во! – он покрутил ладонями, показывая коловращение.

Некоторое время спустя Локтев, держа в одной руке круглую синюю сумку, сшитую из джинсовой ткани, в другой пустую канистру, которую снял с трейлера, прошел к чайхане, удобно расположившейся в тени старых карагачей над арыком. Подошел к молодому парню, сидевшему под навесом и неторопливо потягивавшему чай из пиалы. Переговорил с ним. Допив чай, парень встал, и они вместе прошли к «жигуленку», который был припаркован неподалеку. Хозяин машины открыл багажник. Локтев опустил туда канистру, затем небрежно бросил на нее свою сумку. Водитель захлопнул крышку багажника, оба уселись на переднее сиденье. В этот момент Садек отщелкнул несколько снимков.

На «жигуленке» Локтев доехал до своего дома. Водитель остановил машину у ворот. Локтев вылез, сам открыл багажник, вынул сумку и канистру. Вошел во двор. Вскоре вернулся и подошел к машине со стороны водителя. Достал из кармана двадцатипятирублевую лиловую купюру, помахал ею в воздухе, словно демонстрировал богатство:

– Держи, друг! Как договорились!

– За километр по двенадцать с полтиной, – прикинул Суриков. – Только за желание побыстрее попасть домой такие деньги не платят.

«Жигули», фыркнув и запылив улицу, укатили.

Ровно через двадцать минут Локтев выехал со двора на своем вишневом «москвиче». Проскочив по Вокзальной, он свернул на Фрунзе, затем выбрался на Бухарское шоссе. Для чего потребовалось делать такой крюк, если он мог выехать к тому же месту прямо по Сурхабской, объяснить мог бы только сам Локтев. Скорее всего осматривался. По Бухарскому он гнал весело, с ветерком. Переехал по мосту оросительный канал, повернул к автозаправочной станции. Возле нее стояла длинная череда машин – обычное для этих мест явление. Остановив машину в тени тутовых деревьев, тянувшихся вдоль арыка, Локтев вынул из багажника канистру и деловым шагом двинулся к заправке. Он не оглядывался, ни в чем не проявлял беспокойства. Подошел к остекленной будке заправщиков, переговорил со старшим – Рахимбаевым. Потом зашел за черный металлический бак, в который сливали отработанное масло. За баком стояли одна к одной пять канистр. Локтев поставил свою в тот же ряд крайней справа, а себе взял крайнюю левую. Тут же вернулся к машине.

– Все правильно, – пояснил Садек. – Я тоже так делаю. Рахимбаев придумал для удобства постоянных клиентов. Передовой метод обслуживания. Заплатил, поставил пустую канистру, взял полную.

– Так, – задумчиво протянул Суриков. – Не придерешься. Никто из заправки не выходил, к канистрам не приближался. Ответственности за то, что в канистре окажется контрабанда, нести никто не будет.

– Таможенник смотрел канистру, – возразил Садек. – Клянется, что пустая. Он мужик опытный. Что будем делать?

Они стояли в полукилометре от заправочной станции и наблюдали за тем, что там происходило, в бинокль.

– Пусть Локтев с богом едет, – высказал мнение Суриков. – Мы останемся наблюдать. Ума нам с тобой для дедукции не хватает, значит, остается открыть глаза.

– Почему ума не хватает? – обиженно спросил Садек. – Что мы не разгадали?

– Хорошо, это у меня не хватает ума, – примирительно сказал Суриков. – Не пойму, для чего сюда мчался Локтев? Ведь он сейчас вернется к машине на таможню. На кой ему было надо спешить? Чтобы поставить канистру и взять другую? Что-то не клеится.

– Может, канистра условный знак?

– Может. Все равно надо ждать. Пусть Локтев уезжает. Мы с тобой посидим. Пора перебраться поближе к сцене. Так сказать, в первый ряд.

Они проехали к колонке и, не занимая очереди, поставили машину в тени деревьев. Отсюда были хорошо видны и домик автозаправки и черный бак для отработанных масел. Сидели долго. В шестнадцать часов (время Суриков заметил по своим часам «Сейко» с Ленинградского проспекта, как он называл часы московской фирмы «Слава») к заправке подкатили «жигули» зеленого цвета, но такие пыльные, что казались серыми. По номеру машина была душанбинской. Из нее выскочил молодой худой и высокий, как жердь, парень. Он прошел быстрым деловым шагом к заправке. Рахимбаев, как показалось Сурикову, совсем не случайно встретил его снаружи. Они потрясли руки, о чем-то поговорили и разошлись. Рахимбаев вернулся в домик, где работал кондиционер, а парень прошел к месту, где стояли канистры. Он осмотрел крайнюю слева, потрогал ее ногой и вернулся к «жигулям». Подойдя, что-то сказал водителю, сидевшему за рулем. Тот завел двигатель и занял очередь в конце длинной колонны машин, ждавших заправки.

Длинный прошел к арыку и сел метрах в десяти от сыщиков. «Тьфу ты!» – сказал Садек и стал снимать рубаху. – «Ты что?» – спросил Суриков. – «Надо же оправдаться, почему мы здесь. Пойду искупаюсь». Через несколько минут он вернулся, ошарашенный собственной смелостью. «Ну, вода! Градусов десять!» Стараясь согреться, стал махать руками и подпрыгивать. Потом сказал:

– Если в канистре не было груза, зачем она?

– Скорее всего это просто кукла. Единственное, что в ней примечательного, – надпись арабским шрифтом.

– А если это письмо кому-то? – высказал предположение Садек. – Жаль, я арабского шрифта не знаю.

– Молодец, Садек! Ты в точку. Пошел по той же дорожке, что и я. И вытряс из песка все иголки, которые в нем были. Я тоже решил, что это письмо. Скорее всего, время, когда подадут товар.

– Вот ведь как: искали канистру с грузом, а она всего лишь письмо. А Локтев?

– Он в этой истории форточный мальчик.

– Как это понять?

– Старый как мир способ квартирных краж. В узкую форточку первым посылают мальца. Он проверяет квартиру и открывает изнутри окно для других.

– Кому же открывают окно здесь?

– Подождем, увидим. Скорее всего, тому, кто приедет на встречу с этим длинным парнем.

На встречу не приехал никто. Заправившись, душанбинская машина укатила в город, а оттуда по загородному шоссе, помчалась в сторону Джаркургана. Сопровождать ее не стали.

– Что, Суриков, – спросил Садек разочарованно. – Прокололись?

– Вроде так, – неохотно согласился Андрей. – Стоит попытаться еще с одного конца. Ты хорошо скопировал то, что написано на канистре?

– Как сумел, так нарисовал.

– Где записка?

Садек протянул Сурикову блокнот. Тот взглянул на кудрявые завитки, срисованные с канистры. Прищелкнул языком.

– Как найти, кто бы прочитал это?

Садек подумал и вдруг встрепенулся.

– Едем в библиотеку. Там профессор Зульфикаров работает. Он все знает.

– Там ли он? – усомнился Суриков, взглянув на часы. – Уже поздно.

– Как раз его время.

Через десять минут они вошли в читальный зал, где самый читающий в мире народ был представлен единственным полномочным представителем в профессорском звании. Седобородый мудрец в круглых стареньких очках, у которых одну заушину заменял красный шнурок, сидел, углубившись в изучение какого-то фолианта.

– Позвольте, уважаемый, – обратился к старику Суриков, – оторвать вас от дела, чтобы испросить помощи и совета.

Старик удивленно вскинул брови и посмотрел на подошедшего к нему человека поверх очков.

– Слушаю вас, досточтимый незнакомец.

Хотя последняя фраза явно содержала намек на то, чтобы не мешало бы просителю и назвать себя, Суриков сделал вид, будто ничего не понял.

– Не поможете ли вы, профессор, прочесть мне небольшую записку.

Он, вежливо нагнувшись, положил поверх книжной страницы листок со знаками, которые перерисовал Садек. Мудрец взглянул на текст, взял шариковую ручку, лежавшую рядом с ним, и к одной из подковок пририсовал сверху точку.

– Грамотность в любом языке, – сказал он наставительно, – обязывает точки ставить на свои места. В английском языке даже есть поговорка, требующая от пишущего не забывать, что надо ставить точки над i, а также перекрещивать t.

Выслушав наставление, Суриков извиняющимся тоном сказал:

– Увы, профессор, при первой возможности я переадресую ваш выговор писавшему оригинал. Я его только точно скопировал.

Зульфикаров скрыл улыбку в бороде.

– Что же вам здесь неясно? – спросил он. – По-моему, написано вполне понятно. Может быть, вас ввело в заблуждение именно отсутствие одной точки?

Суриков смутился.

– Мне здесь непонятно все, – признался он. – Записка оставлена мне, а прочесть ее я не сумел.

Старик покачал головой.

– Насколько я понимаю, вам назначают свидание. Вот написано: «ждите». И дата. Вот месяц – «септембар». Писавший не поставил точки над «т» и сбил вас с толку, потому что знак стал читаться как «нун» – «н». Я удовлетворил ваше любопытство?

– Спасибо, уважаемый профессор, – сказал Суриков и прижал руку к груди. Старик улыбнулся ему.

– Желаю, чтобы записку прислала вам красивая девушка, – сказал он.

Суриков вышел из библиотеки и на парапете встретился с Садеком.

– Канистра – это послание, – сказал Суриков. – Если просчитывать, то все совпадает. Послание ждали в точно назначенное время. Потому Локтев так торопился. Встреча через двое суток. По графику в этот день приходит с афганской стороны Хошбахтиев. Это ложится в схему, что Махкам свою репутацию бережет. Единственный их прокол – выезд Локтева в Урсатьевскую.

– Думаешь, и его берегут?

– Берегут Махкама. Локтев его напарник. Только по этой причине о нем заботятся.

– Что будем делать?

– Готовиться. Придется брать с поличным, а это дело непростое. Надо снова ехать к Мацепуро.

Войдя к командиру погранотряда, Суриков в оцепенении остановился на пороге кабинета начальника. За столом сидел Мацепуро, но на его погонах светились свежим блеском три звезды.

– Не пойму, – сказал Суриков, демонстрируя прилив показного смущения, – или я редко бываю у вас или теперь полковниками становятся в два счета?

Довольный Мацепуро захохотал.

– Ладно, не прикидывайся. И ты мне своими ежедневными набегами надоел, и полковники нынче растут долго. Что опять просить будешь?

– Помилуй бог, Савелий Ефимович, – нашелся Суриков. – Я зашел поздравить, а вы с такими подозрениями. Если на то пошло, то и остался здесь для того, чтобы дождаться, когда мой командир полковником станет.

Они обнялись крепко и весело.

– Садись, выкладывай, – предложил Мацепуро.

– Нужны два человека, – сказал Суриков тихим голосом. – В группу захвата. На пару дней.

– Ты женат? – спросил Мацепуро. – Жаль. Мог бы невесту найти. А людей не проси. Не дам.

– Вы же меня знаете, Савелий Ефимович, – произнес Суриков упавшим голосом.

– Потому и не дам. Ты ведь нам не экскурсию обещаешь. Верно? А что будет, если твои клиенты кого-то из моих в бок ножичком? Ты только представь, как с молодого полковника шкуру спускать начнут. По команде, начиная с округа и кончая Москвой. И знаешь, что говорить будут? Тебе, чекисту, доверили границу охранять, а не уголовный элемент отлавливать. И ты не имеешь права расходовать людей как бог на душу положит.

Мацепуро встал, прошелся по кабинету. Остановился у стены. Поправил выцветшую занавеску, прикрывавшую карту участка границы, который охранял отряд. Круто повернулся на каблуках, скрипнув сапогами.

– Поскольку ты с Бобосадыковым не контачишь и второй раз приходишь ко мне за помощью, дела у тебя, Андрей Батькович, неважные. Впрочем, не удивляюсь. Я давно приглядываюсь к тому, что здесь творится. Думаю, самое время расшивать…

– Время-то время, а помочь не хотите.

– Не хочу – не то слово. Не могу – вот это точно. Нет у меня права приказывать солдату делать то, чего он делать не обязан. Тем не менее думаю, что можно для тебя сделать.

– И на том спасибо, Савелий Ефимович.

– Спасибо говорят не до, а опосля.

– Тоже верно. Дайте мне двух солдат. Для тренировок. Они у меня за фигурантов пойдут. Гарантирую возвращение в полной сохранности.

– А кого ж ты в группу наберешь?

– Поищу среди местного населения.

– Удумал! – иронически бросил Мацепуро. – Сократ! А ребят тебе дать для тренировок каких? Средних или покрепче?

– Я же не на нормы ГТО буду готовить. Мне покрепче.

– Язва ты, Суриков. Я твои речи на собраниях до сих пор помню.

– Что, не нравились?

– А ты как думаешь? Ну да ладно, не о том речь. Дам тебе прапорщика Шимко. Сладят твои с ним – значит будет по зубам любая работа.

Полчаса спустя к Сурикову, ожидавшему во дворе, подошел прапорщик. Кинул к панаме раскрытую ладонь. Представился:

– Шимко Сергей Павлович.

– Очень приятно. Капитан милиции Суриков.

– Товарищ капитан, включите меня в свою группу. Полковник мне на трое суток дает отпуск. Я поработаю с вами в тот день, когда будет надо. И возьмите Телицина. Он тоже прапорщик. Я насчет него с полковником говорил. Ему тоже будет отпуск.

– Важнее было бы сперва поговорить с Телициным.

– Он согласен. Да вы не бойтесь. Мы что к чему знаем. У меня восемь задержаний. У Телицина – двенадцать. У него орден, у меня – медаль «За отвагу».

Суриков протянул Шимко руку.

– Спасибо, Сергей Павлович. Выручаете.

Сентябрь на юге – еще не осень, но уже и не настоящее лето. Все чаще на небосводе собираются тучи; временами, отвыкший за лето от настоящих дел, пробует силы дождь. Вот и в тот день небо над Кашкарчами затянула серая пелена, сползшая с недалеких гор. Робко покрапало, кое-где даже потарабанило по крышам, потом прошло. Тучи расползлись, проглянуло солнце, ласковое, умиротворенное, совсем не злое, как летом. Суриков сидел в конторке таможни и оглаживал подросшую за эти дни бородку. Он с нетерпением ожидал результатов досмотра машин, прибывших из-за границы. Наконец вошел Синюхин, вытирая руки мотком текстильной ветоши. Сел за стол, положив ветошь рядом. Улыбнулся заговорщицки.

– А вы, капитан, угадали. Привез товар Хошбахтиев.

– Точно? – переспросил Суриков, не пытаясь скрыть пробудившегося азарта погони.

– Слишком стар я, чтобы в таком деле промахи давать. Он заметно нервничает. Скорее всего, везет крупную партию. Я два раза подходил к трейлеру с видом, что готов снять пломбы. Он сразу заливался потом. Поверьте – такое не бывает случайно.

– Что везет?

– Миндальный орех.

– Кто экспортер?

– «Афганфрутэкс».

Они помолчали, думая каждый о своем.

– Итак, – спросил вдруг Синюхин. – Выпускаем?

– А чего держать, Валентин Григорьевич? Вы нарушений не обнаружили, значит – путь открыт. Или что не так?

Несколько минут спустя тяжелый трейлер вырулил с территории таможни и двинулся по Сурхабскому шоссе в сторону центра. Проскочив окраины, он пересек улицу Фрунзе и двинулся по Кызылсайской к тупику Хошхал. У кинотеатра «Шарк юлдуз» стоял ухоженный чистенький «уазик» с частным номерным знаком. За рулем, одетый в мешковатый гражданский костюм, который хорошо прикрывал бронежилет, со скучающим видом сидел Шимко. Сзади, удобно раскинувшись на сиденье, устроился лейтенант Вафадаров. Лениво поглядывая по сторонам, Шимко заметил автопоезд, пересекший центральную магистраль. Не выдавая волнения, спросил:

– Двинем?

– Ага, – сказал Садек, – можно прокатиться.

«Уазик» легко тронулся с места, проскочил до угла ближайшей улицы и свернул на Кызылсайскую. Когда они подъехали к тупику, Хошбахтиев, развернув трейлер, гнал его к своей усадьбе. Огромный грузовик, натужно гудя, задним ходом втискивался в узкую улочку старого квартала. Аслан Хошбахтиев задвигал поезд в щель, образованную толстыми стенами, осторожно, стараясь ничего не задеть, не чиркнуть бортом по дувалу. Он заботился о своей машине, о целости усадебных стен и в то же время нимало не думал о людях, которые здесь обитали. Увидев, что улица заткнута машиной, как горлышко бутылки пробкой – ни пройти, ни протиснуться, можно лишь проползти на пузе под днищем, люди – старики и молодые – вынуждены будут вернуться, опетлять квартал с любой стороны и добираться до дома задами. И ничего не поделаешь, ничего не скажешь: закон махалли – сила. А у кого сила здесь, знает каждый житель квартала. Многие из тех, кто живет в новых домах на парадных проспектах социализма, в дни семейных торжеств Хошбахтиевых приходили сюда не таясь, загодя оставляя свои черные государственные машины на Кызылсайской и тащились в скромный тупик с коробками и свертками, которые не доверяли нести даже своим доверенным шоферам, молчаливым и наглым угодникам. А если секретарь райкома Утежан Бобоевич Сарыбаев идет пешком к Аслану, то почему, обходя беду, не сделать крюк к своему дому простому наджджару – мастеру топора и рубанка Алты Атмурадову?

Оставив «уазик» на противоположной стороне Кызылсайской, Шимко и Вафадаров хорошо видели все, что происходило в тупике. Три дюжих молодца выскочили из ворот усадьбы Хошбахтиева, едва трейлер приблизился к ним. Кто это – сторожа, вышибалы, прислужники? – при доме простого водителя «Совтрансавто»?

Выгрузив из фургона более двух десятков мешков с миндальными орехами, добры молодцы – верткие, сильные, – извлекли пять картонных коробок, обтянутых полиэтиленовой пленкой. Достали и споро уволокли груз за стены дома-крепости. Аслан Хошбахтиев не торопил их, не подгонял словами. Он с безразличием стоял в стороне и потягивал сигарету. Когда дело было окончено, Аслан сел за руль и вывел трейлер из тупика. Вырулив на дорогу, погнал машину на транспортную базу – по назначению. Садек машинально взглянул на часы. На все про все у контрабандистов ушло полчаса. Под курткой у Шимко пискнула рация.

– «Кречет» слушает, – доложил прапорщик.

– Мы повели объект, – предупредил Суриков. – Вам оставаться на месте. Чтобы игрушки никуда не ушли.

– Вас поняли, остаемся на месте, – сообщил Шимко, и рация замолчала.

Взаимодействие экипажей было налажено неплохо. Два вечера подряд, когда солдаты уходили в кино, на спортплощадку погранотряда приходили четверо крепких мужчин. Никого ничему здесь учить не приходилось. Как нужно и как можно взять противника, как удержать его, если он все же пытается уйти от захвата, все четверо знали давно и не понаслышке. Здесь, на спортплощадке, они добивались только взаимопонимания. Двигались в сумерках, как тени, расходясь и сходясь в назначенном месте, следили за едва заметными жестами командира, менялись местами, то останавливались, то резко бросались вперед и все это беззвучно, тихо, отчего суточному наряду на проходной их действия казались бессмысленным кружением вокруг одного и того же места. Только сами участники кружения знали – то, чем они заняты, не игра. А если так кому-то кажется, то следует знать – в таких играх ставкой бывает жизнь.

Прощаясь после окончания последней тренировки, Суриков задержал руку прапорщика Шимко.

– Вы уж будьте добры, Сергей Павлович, расстарайтесь. Подберите лифчики для нас поудобнее.

– Да уж готово, Андрей Николаевич. Такие дела я привык загодя справлять. Бронежилетки новые, все как одна.

– Как со второй машиной? – спросил Садек.

– Вторая – моя, – ответил Шимко. – «Уазик». Я его отладил – зверь, а не мотор.

– Были на Афгане? – спросил Садек.

– А то! – без всякой рисовки бросил Шимко. – И я там гулял, и Телицин.

Садек протянул прапорщикам руку, и они положили на нее сразу две тяжелые мужские ладони.

Два часа ожидания тянулись с нудной томительностью. Под бронежилетами и пиджаками, их прикрывавшими, взмокли спины, дышать стало тяжко. В тупике Хошхал ничего существенного не происходило. Он словно вымер. С интервалом в сорок минут здесь прошли всего две женщины с сумками в руках. Одна помоложе, вторая старуха, похожая на старую горбоносую ведьму. Поглядев на нее, Шимко сказал задумчиво:

– Правы все же афганцы…

– В чем? – не понял сразу Садек.

– Они говорят, что с девушкой приятней беседовать, прижимаясь к ней, а со старухой лучше разговаривать через забор.

Садек усмехнулся.

– Это поговорка. У таджиков тоже есть такая.

Неожиданно на Кызылсайскую улицу со стороны центра выкатился серебристый лимузин иностранной марки. «Вольво» по виду определил Шимко.

– Внимание! – предупредил Садек, и прапорщик опустил голову на руль, изобразив крайнюю степень безразличия ко всему, что происходило вокруг.

– Это машина Акила Исфендиарова, – пояснил лейтенант. – Рядом с ним Аслан Хошбахтиев. Значит, встретились в городе.

Машина въехала в тупик и замерла перед калиткой в высоком дувале. Акил и Аслан вышли из лимузина, хлопнули дверцами и, не запирая их на ключ, вошли во двор.

– Долго не пробудут, – предположил Садек.

Из переулка появился Суриков – бородатый, неухоженный – бедный такому подаст, богатый его испугается. Вскочил в «уазик», сел рядом с Садеком. Сообщил:

– Мы тут рядом в переулке остановились.

Стали ждать дальше. Через полчаса из усадьбы вышел Акил Исфендиаров. Прошагал к машине, высоко неся гордую красивую голову. Темно-синий форменный костюм сидел на нем ладно, словно был приготовлен самой природой для этого сильного здорового тела. Акил шел так, чтобы даже случайный наблюдатель увидел и понял – нет этому человеку равных на этой пыльной узкой дорожке, называемой коча, но которая по праву могла бы именоваться дарзом – щелью. То ли дело улицы, которыми он, Исфендиаров, движется над землей! В солнечные дни, когда видимость миллион на миллион километров, летчик видит простор от Душанбе до Бухары – вот его размах.

Исфендиаров шел, держа в руке вместительный серебряный чемоданчик. Суриков, едва увидев его, облизал враз пересохшие губы.

– Этого будем брать? – спросил прапорщик Шимко, поигрывая крутыми плечами.

Суриков взглянул на него и улыбнулся: есть еще порох в украинских пороховницах! Пояснил негромко:

– Нет, Сергей Павлович. Дяде нужно срочно в Москву. Мы его лишать этой возможности не будем.

– Нехай летить, – милостиво разрешил Шимко.

Хлопнула дверца машины. Серебристый чемоданчик лег на темно-синее сиденье.

– Умеют жить люди, – чертыхнулся Шимко. – Сиденье под цвет штанов, автомобиль под цвет чемоданчика.

– Шимко, – урезонил напарника Садек. – Твой УАЗ тоже под цвет штанов – хаки. Заведи себе черный кейс…

– А и то верно, – согласился прапорщик. – Я даже не подумал.

Пыль, поднятая торжествующими колесами показного богатства, поднялась и опустилась на печальную землю бедности.

Едва «вольво» скрылось за поворотом, с другой стороны улицы показалась «Волга» ярко-синего цвета. Она двигалась осторожно, словно нащупывая дорогу.

– Это та машина, – сказал Суриков взволнованно и положил руку на плечо Садека.

– Какая та? – не понял лейтенант.

– Которая шла на меня первой ночью.

– Ха! – насмешливо воскликнул Садек. – Гордиться надо, товарищ из Москвы. Это машина лично сына товарища Утежана Бобоевича!

– Не может быть! – воскликнул Суриков.

– Все может. Это она. По цвету, по номерам, по сыну за рулем. Господин-товарищ Рахим Утежанович собственной персоной.

«Волга» торжественно вплыла в серую щель квартала.

– Теперь, как в сказке, – предположил Шимко. – Трое из ларца.

Будто по его заклинанию дверцы распахнулись и из них вышли три парня. Быстрым шагом двинулись в усадьбу Хошбахтиева. Некоторое время спустя они вернулись, неся по картонной коробке, затянутой полиэтиленом.

– Грузят, – констатировал Садек.

– Смотри, угадал! – съязвил Суриков. – Потому давай вылезай и дуй к телефону. Звони Эргашеву. Доложи, что мы решили завершать операцию. Груз у Хошбахтиева. Позволять его развозить нет причин. И предупреди, чтобы связались с авиаотрядом. Нельзя, чтобы до Акила Исфендиарова с земли дошли плохие вести. Пусть спокойно летит в Москву.

– Я до аптеки, – сказал Садек. – Там телефон-автомат.

Он вернулся через четверть часа. Суриков ни о чем не стал спрашивать, только вопросительно посмотрел на товарища.

– Там переполох, – доложил Садек. – Утром застрелился Бобосадыков.

– Что в отношении нас? – спросил Суриков так, словно его совсем не заинтересовала новость.

– Говорил с Джадаловым. Он разрешает брать.

– Слышали, мужики? – спросил Суриков прапорщиков. – Вот и все. Шашки к бою!

Из двора усадьбы вышли трое. То были Аслан Хошбахтиев, Длинный, которого Суриков и Садек уже видели на автозаправке, и секретарский сын Рахим Утежанович. Все разом сели в машину. Рахим взялся за руль. «Волга» мощно фыркнула и двинулась. Когда она выбралась из тупика и стала сворачивать направо, Шимко, лихо крутанув руль, выскочил на встречную полосу и встал поперек дороги. Завизжали тормоза. Трудно сказать, как бы потекли события, если бы водитель не выскочил из «Волги». Горячее сердце джигита Рахима, привыкшего к тому, что его появление на дороге заставляет всех остальных жаться к обочине, не позволило снести такого нахальства. Того, кто встал на его пути, надлежало хорошо проучить.

– Ти-мати! – обрушил на присутствовавших Рахим фразу, родившуюся в грязи, в дерьме подобранную и изрыгаемую любителями крепких слов по случаю неимения других. Замахнувшись, он бросился на Шимко, который показался ему вахлаком-недотепой. И вдруг, ничего не поняв, Рахим оказался на земле лицом вниз.

– Руки! – прозвучала команда, которая разъяснила все разом.

Подскочившие к «Волге» с двух сторон Суриков, Садек и прапорщик Телицин распахнулй дверцы машины.

– Руки за голову! Выходить по одному!

Растерявшиеся Аслан Хошбахтиев и его напарник не сопротивлялись. Щелкнули замки наручников.

В это время на сцене появился неожиданный фигурант. Невысокий узбек в адидасовских синих кедах, в хлопчатобумажном тренировочном костюме, в черной расшитой белым узором тюбетейке выскочил из-за ствола огромного чинара, где его до сих пор никто не видел. В руках он держал пластмассовую легкую сумку с расплывчатым изображением полуголой девы. Заметив происходившее, он быстро извлек из сумки пистолет. Сжав оружие двумя руками, как то делают гангстеры в западных фильмах, парень вскинул ствол и начал прицеливаться. Суриков, стоявший к стрелку ближе других, ни о чем не думая, рванулся к нему. Грянул выстрел. Он прозвучал ударом циркового бича. Испугались, шарахнулись воробьи, копошившиеся возле навоза, оставленного на проезжей части случайным ишаком. Опрокинутый мощным ударом в грудь, Суриков взмахнул руками и упал навзничь.

Шимко, бросив спеленутого Рахима, рванулся к стрелявшему. Резко оттолкнувшись ногами от земли, прапорщик подпрыгнул метра на полтора и сверху обрушил удар сапог на поясницу бандита. Произошло это так быстро, что тот не успел сделать второй выстрел. Не понимая, откуда последовал толчок, бандит закричал и упал на асфальт лицом вниз. Инстинктивно нажал на спуск. Выстрел грянул, когда пистолет уже коснулся земли. Пуля чиркнула по дорожному покрытию, выбила глубокую кривую борозду в мягком от тепла гудроне и, зазвенев, ушла в небо.

Шимко наступил ногой на кисть, еще сжимавшую пистолет, слегка надавил подошвой и выдрал оружие из пальцев.

Суриков, к которому поспешил Садек, лежал лицом к небу. Оглушенный тяжеленным ударом, он медленно приходил в себя. Открыл глаза. Мир выглядел сумрачным, лишенным четкости очертаний. Звуки доходили до сознания откуда-то издалека, будто ему заложили уши ватой. Суриков попытался сесть, но Садек придержал его рукой.

– Лежи.

– Чем это меня? – спросил Андрей и потрогал себе макушку. – По голове?

– Хуже, Суриков. Лежи! – Садек подсунул руку под его бронежилет и пальцами прощупал грудь. Крови не было. – Больно?

– Нет, там все онемело.

– Сто лет будешь жить, дорогой! Хороший лифчик прапорщик подобрал!

Садек встал, подошел к типу, лежавшему на земле. В ярости замахнулся ногой для пинка, нацеливая носок ботинка в бок, усилием воли сдержался, только скрипнул зубами.

– Ну, поднимайся! Разлегся тут!

Со стороны квартала Кохнакалай, от тупиков Хошхал и Дараз раздался шум голосов, донеслись ругань и крики. Что там происходило, поначалу никто не понял. А происходило вот что.

Босой мальчонка в белой рубахе с непокрытой головой бежал вдоль улицы, размахивая руками. Его красный пионерский галстук сбился на правый бок и развевался над плечом, как язык пламени.

– Дядю Аслана схватили! – кричал мальчишка громким срывающимся голосом. – Дядю Аслана забрали!

Из-за дувала поднялась взлохмаченная голова.

– Э, Сайд, что орешь? – спросил мужчина с вытаращенными, как у рыбы, глазами.

– Дядя Анвар! – заорал мальчишка еще громче. – Вашего Аслана какие-то люди схватили. Подъехали, схватили, затолкали в машину.

– А! – выкрикнул мужчина свирепо. – Где это?! Эй, люди, вставайте!

Громкий крик разбил тишину. Поднял людей. Поджег страсти.

– Дядю Аслана взяли! – орал мальчишка и бежал по кварталу, как вестник вселенского несчастья.

– Эй, люди, вставайте! – будоражил гортанным криком соседей лупоглазый мужчина. Он стоял посреди тупика босой, неподпоясанный.

Крик услышали. Призыва послушались.

Подобрав с земли увесистый булыжник, встал с кучи соломы Самет Таракан. В знойный час он залег в тень карагача, который рос у дувала с незапамятных времен, и готов был лежать, пока не стемнеет. Бездельник и гуляка, завсегдатай привокзальной забегаловки, драчун и задира, осужденный общественным мнением и дважды народным судом, Самет Таракан жил в доме, оставшемся ему от родителей, в таком же пустом и неухоженном, как он сам. И никто из людей солидных, обремененных званиями и чинами, семьями и финансами, не имел с Тараканом дел. Разве что при встрече на улице небрежно кивали в ответ на его вежливое «Салам алейкум», на его глубокий поклон. И уж кто-кто, а люди из клана Хошбахтиевых – счастливцы, сохранившие в жилах кровь настоящих беков, тех, которые здесь владели землей, когда город был простым кишлаком, они вообще в упор не видели Таракана, а он при их приближении старался исчезнуть с глаз подальше, ибо знал – неугодного быстро настигнет расправа. Укажи пальцем Аслан, и как волки кинутся на любого из тьмы чьи-то быстрые тени, послушно удушат, задавят, забьют ногами. Но теперь, когда обстоятельства требовали от всей махалли единодушия и отваги, Самет Таракан не счел возможным прятаться. Он двинулся на выручку Аслана Хошбахтиева в первых рядах земляков. Он шел по кварталу размашисто, то и дело подбрасывая тяжелый булыжник на ладони, будто тот был горячим. Шел и выкрикивал:

– Защитим Аслана! Не позволим трогать наших!

Отбросив шланг, из которого поливал огород, схватил тяпку и выскочил на улицу бригадир ударной бригады поливальщиков хлопка колхоза имени Кирова Махмуд Оторбаев. Он понесся по улице, сверкая голыми пятками, туда, куда уже двигались Самет Таракан и другие люди.

Соскочил с деревянного топчана, установленного над арыком в садике при дворе Турсунбек Бекташев, учитель языка и литературы, любитель стихов Рудаки и Омара Хайяма. Он прислушался к крику и топоту, который бился в тесной щели квартального прохода. Понял, в чем дело, и быстро, по-учительски рассудил. Конечно, Хошбахтиевы ему не родня, и никогда не снизойдет богатая чернь до признания бедной образованности. При дворе таких людей профессор науки был и останется обычным шутом, но все же лучше не противопоставлять свою ученость их силе. Зачем? Сила горы сдвигает.

Учитель огляделся. Выбрал из кучи кольев, заготовленных на подпорки, один самый ухватистый, покатал его в ладонях, примериваясь, и солидно, как подобало его положению интеллигента, ценителя изящного слова, вышел за калитку, присоединяясь к толпе.

Сдернув со стены, украшенной богатым ковром, бескурковую ижевскую двустволку с резным прикладом и, держа ее в правой руке вверх стволами, выкатился в переулок толстый, меднолицый, лысый, как бильярдный шар, депутат райсовета, член районного комитета партии Беркимбай Камалов. Будет его ружье стрелять или не будет, не знал никто – ни сам Беркимбай Тюлягенович, ни жители квартала, но все они видели – уважаемый депутат, член районного комитета партии, председатель группы народного контроля в минуту испытаний идет вместе со всеми, плечом к плечу с Саметом Тараканом, который, конечно же, человек никудышный, сволочь, одним словом, но все же свой, родной по крови и духу.

Двигаясь по проулку, толпа росла и свирепела. Выкрикивая угрозы и ругательства, подбадривая и распаляя себя, люди шли и полнились яростью – все от Самета Таракана до муаллима Беркимбая Камалова и почитателя стихов Омара Хайяма Турсунбека Бекташева. За плотным рядом мужчин семенили женщины, хранительницы очага и рода. Криками и причитаниями они скрепляли уверенность сильного пола, не позволяя ему дрогнуть и отступить.

Толпе оставалось метров пять, и она вылилась бы на Кызылсайскую улицу, где трое еще стояли над лежавшим на земле Суриковым, когда вдруг по обочине, протянув за собой шлейф лессовой пыли, прокатил бронетранспортер. Резко затормозив, он перекрыл горловину тупика Хошхал, словно поставил плотину. Из машины легко выскочил офицер в пятнистой полевой форме. Увидев в толпе Камалова, вскинул руку над головой в приветствии.

– Салом алейком, Беркимбай Тюлягенович! У вас в махалле хошар?

Они хорошо знали один другого – заместитель командира погранотряда подполковник Сергеев и депутат райсовета. Вопрос про хошар был не случайным. Хошар – это старый азиатский обычай, когда какую-нибудь работу делают сообща – строят ли дом погорельцу или перекапывают огород пожилой вдове солдата.

– Если хошар – поможем. Я вижу, у вас ружье. У нас автоматы. Кого стрелять будем?

– Здравствуйте, Сергеев! – пробурчал Камалов. Махнул рукой, опустил ружье вниз стволами и стал протискиваться назад, к своему дому.

Боевой порыв махалли угасал. Самет Таракан вообще не имел желания встречаться с Сергеевым. Мало ли чем это могло кончиться. Он присел и повернулся спиной к лицу событий…

Сила власти в том, чтобы уметь вовремя демонстрировать свою силу.

Шимко и Садек помогли Сурикову подняться с земли. Он встал, покачиваясь. С лица медленно сходила затянувшая его серость. Оживая, спросил:

– Слушай, Садек-джан, что ты там говорил о Бобосадыкове? Я тогда не понял.

1988 г. Сентябрь. Москва

Яков Светлов на допросе крутил. Отводя от Ермакова глаза, теребя руками пуговицу на куртке, потея и утираясь ладонью, он старался выглядеть искренним, но сам в то же время кое-что скрывал. И Виталий знал что. Едва вопрос касался того, где компания доставала наркотики, Светлов начинал крутить.

– Покупал товар всегда Серый. Нас он к этому делу не подпускал. Мне не жалко, я бы сказал, если знал.

– Одобряю ваше желание сотрудничать, – спокойно говорил Ермаков. Терпением он не был обделен и твердо знал свою способность «дожать» подследственного. – Теперь скажите, вы за товаром ездили вместе или в такие поездки Ножкин отправлялся сам?

– По всякому случалось.

– Вот и отлично, расскажите, куда вы ездили, когда собирались за товаром вместе? Торговцев вы не помните, но куда ездили, забыть не могли.

– В разные места мотались. На Черемушкинский рынок, на Таганку, на Масловку.

– Видите, как нетрудно вспомнить. Теперь мы с вами поедем на Масловку. Вы покажете, где останавливали машину, куда уходил Ножкин. Походим вместе. Может быть, вы узнаете кого-то в лицо. Может, узнают вас.

Светлов съежился, опустил голову и стал торопливо вытирать ладонью взмокшую шею.

– Я не поеду, – заявил он, хотя голос звучал неуверенно.

– Ну, дорогой, – спокойно возразил Ермаков. – Не за грибами в лес приглашаю. Это следственное действие. Впрочем, – он задумался, погладил пальцем левую бровь, над которой белела стрелка недавнего шрама, – можно и не ехать, если назовете, у кого брали товар. Я не верю, что Ножкин не называл, к кому шел. Деньги есть деньги. Верно?

Светлов поднял голову, сморщился, словно собирался заплакать, и выдохнул:

– На Масловке Бородай торговал.

Сказал и посмотрел на Ермакова испуганно.

– На Черемушкинском?

– Мамед.

В тот же день Ермаков зашел к Ивану Назаренко, который вел дела по производству и сбыту наркотиков. Поинтересовался, говорят ли ему что-то клички Бородай или Мамед.

– Почему «что-то»? – в свою очередь спросил Назаренко. – О многом говорят. Если желаешь, могу показать их фотографии. И еще штук двадцать других. Они что, уже по убийствам проходят?

– Откуда у тебя их столько? – не ответив на последний вопрос, спросил Ермаков. – Разводите? – и подсказал решительно: – Брать эту сволочь надо. Под корень.

Назаренко засмеялся.

– Узнаю владельцев дачных участков по сельскохозяйственной терминологии: стричь ветви, резать под корень, выпалывать, выпахивать.

– Иди ты! – огрызнулся Ермаков. – Дача! Да у меня на лопату лишних денег не остается. А ты – участок!

– Тогда не дари сельскохозяйственных советов. А то – под корень! Ты знаешь, что такое сныть? Это дикорослая огородная трава. Растет у тебя в огороде куст, ты его решаешь под корень. Да еще сам корень рубишь на сто кусков. Потом можешь быть уверенным – на участке появится сто кустов. От каждого обрезка корня свой. Это вы, друзья, убийцу изловите и считай, от одного избавили общество. А у иголочников – сеть. Если ее вытягивать, то сразу всю. Оставишь одно звено – она снова прорастет. Между прочим, чего тебя на Бородая кинуло? Может, он кого зарезал? Тогда мы его на тебя спишем и конец.

Ермаков в общих чертах рассказал, в чем дело. Назаренко слушал спокойно, но вдруг оживился, когда речь зашла о серебристом атташе-кейсе.

– Ты знаешь, Виталий, у нас на примете есть фигурант с таким чемоданчиком. Удалось установить, что он высокодоверенный курьер. Получает товар, транспортирует деньги.

– Считаешь, такой может убить?

– А ты сомневаешься? Если в чемоданчике сто тысяч, он что, отдаст его двум соплякам? На подобные должности подбирают острых ребят, – подумал и добавил: – Не шакалов, волков.

Тогда Ермаков и спросил:

– Между прочим, фамилия Исфендиаров тебе ни о чем не говорит?

Назаренко посмотрел на коллегу с нескрываемым изумлением.

– Слушай, друг, ты что, под меня копаешь? Я этого Исфендиарова полтора года высчитывал. И не дышу, чтобы не сорвался вдруг. А ты приходишь…

– Не волнуйся, – сказал Ермаков успокаивающе. – Я тебе его подарю. Только покажи мне серебряный чемоданчик.

Назаренко встал, походил по кабинету, раздумывая о чем-то. Потом остановился за спиной Ермакова, положил ему руки на плечи.

– Здоровый ты все-таки, Виталий. Даже зависть берет.

– Не завидуй. Ты бы на одной картошке, сколько мне надо, давно разорился.

– Все, не завидую. Давай лучше дружить. Эта сеть от Бородая до Исфендиарова уже почти распутана. Ее можно вытаскивать. Надо только дождаться, когда произойдет обмен.

– Какой? – поинтересовался Ермаков, не поняв смысла последнего слова.

– Маркса читай, – поддел Назаренко. – Обмен, это когда работает формула «товар – деньги».

– И когда она работает, у Маркса тоже сказано?

– Только в принципе, а до конкретики Бородая теоретик не дошел. Надо следить и ждать. Сперва сборщик собирает подать с розничных торговцев. С трех-четырех, не больше. У них конспирация, как у подпольщиков. Затем сборщики передают сумму дальше, пока у шефа не соберется нужное ему количество.

– Поворовывают сборщики? – спросил Ермаков.

– Нет, Виталий, мафия – не госпредприятие. Тут из заработка разницу не удерживают. Все решается проще – шило в бок, и ты уволен. Всю сумму, которую требует шеф, ему привозят сполна. Правда, если есть желание поживиться – поднимай розничные цены и снимай сливки.

– Что же ты предлагаешь?

– Давай вместе выйдем на природу. Осмотрим лужки, на которых пасутся любители травки.

– Принято единогласно, – сказал Ермаков и встал. – Когда?

– Завтра с утра. Устроит? И оденься попроще. Ладно?

Ермаков оглядел свой повседневный костюм отечественного пошива и усмехнулся: «Куда уж проще».

– Ты все же попробуй.

На следующий день они встретились в девять. Назаренко оглядел Ермакова и, сохраняя серьезную мину, сказал:

– Слушай, Виталий, даю десять минут. Иди к себе и переоденься. Прежде всего, сними ты эти свои широкие плечи. Руки поменяй. Мои наркоманы публика субтильная, а на тебе так и написано: «Я из группы захвата». Любой новичок это просечет.

Сам Назаренко выглядел достаточно неприметно. Серый свитер, джинсовый пиджак цвета синьки, выплеснутой в пыль, потрепанные брючишки, ботинки со сбитыми на бок каблуками. Все это позволяло ему встать в очередь за водкой как человеку свойскому, остро нуждающемуся в глотке бормотухи.

– У меня похуже ничего нет, – сказал Ермаков, сравнив себя с тем, что носил товарищ. – Разве если старый брезентовый дождевик накинуть?

– Давай дождевик, – согласился Назаренко. – Все будешь больше походить на жертву перестройки. Таких там любят.

Поношенный брезентовый плащ, кепка, надвинутая на глаза, сразу придали Ермакову вид, которые должен был иметь напарник того ханурика, которого изображал сам Назаренко. Прежде чем отправиться в поездку, он протянул Ермакову две бутылки, наполовину наполненные прозрачной жидкостью.

– Сунь в карманы. Только в разные.

– Что это?

– В левой вода, в другой – самогон. Кончим дело – обмоем успех. Только не перепутай, где что.

Они доехали до Новой Башиловки и на ее пересечении с Нижней Масловкой увидели толчок: несколько местных ханыг, мучимых жаждой и томимых хроническим отсутствием денег, в дружеских беседах размышляли о жизни, которая идет наперекосяк, потому что нечего выпить. Разговор велся на языке, не учтенном ни одним словарем, рожденном наукой языкознания. «Бля, ити их по коромыслам, другой день тяну пустышку из-за этой проклятой курвы, имел ее в печенку». – «Ты, духарик, не тяни кота за хвост, за тобой гривенник ржавеет, а ты морду воротишь, словно забыл, а мне ити ее в стос, без башлей в трубу катиться». – «Да дай ты Рыжему по рогам, привык верзоха на халяву тянуть, динамит резаный».

Не обращая ни на кого внимания, Назаренко подошел к низкорослому, занюханному и небритому мужичку. Дернул за рукав:

– Отойдем, Лимузин. Дело есть.

Никто не обернулся им вслед. Они зашли за угол, где навстречу Назаренко шагнул Ермаков.

– Коляй, здорово! – произнес он свою реплику в этой абсурдной жизненной пьесе. – Хочешь?

– Спрашиваешь! – ответил Назаренко. – С утра страдаю.

Ермаков сунул руку в правый карман плаща и оттуда извлек бутылку. Протянул Назаренко. Тот взял ее, выдернул зубами бумажную затычку и сунул горлышко в рот. Сделал несколько больших булькающих глотков. Потом закрыл глаза, отдаваясь блаженству. Не глядя на Лимузина, вернул Ермакову бутылку, и тот быстро упрятал ее в карман. Стоявший рядом Лимузин следил за тем, что происходило, со страдальческим видом, и большой острый кадык на его тощем горле двигался в такт глоткам Назаренко. Наконец, не выдержав испытания, Лимузин шагнул к Ермакову. С собачьей преданностью заглянул ему в глаза. Глухим крошащимся голосом попросил:

– Мужики, выручайте… Один глоток! Подыхаю… Поправиться…

Ермаков измерил взглядом просителя – от лысины желтой, будто смазанной йодом, до стоптанных отечественных кедов. Спросил Назаренко:

– Дать ему, Коля? Свой человек, а пропадает.

– Пропадаю, – поддержал его Лимузин со слезой в голосе. – Гад буду, пропадаю. Хоть понюхать дай.

Ермаков сунул руку в левый карман и вынул бутылку. Протянул Лимузину. Тот дрожащей рукой перехватил сосуд и потянул горлышко в рот.

– Ты! – предупредил Назаренко строго. – Два глотка, не больше!

Лимузин запрокинул голову. Пил большими глотками и стонал от удовольствия, как голубь-сизарь от любви к весенней подруге. Выпил, подержал пустую тару в руке, не зная, что с ней делать – отдать владельцу или оставить себе.

– Оставь, – сказал Назаренко, поняв колебания алкаша. Тот не заставил повторять. Торопливыми движениями сунул склянку в бездонный карман серенькой полотняной курточки и улыбнулся, обнажив бурые щербатые зубы.

– Ты тут Бородая не видел? – спросил Назаренко.

– Кончай, – зло и резко оборвал его Ермаков. – Нашел кого спрашивать! Он тут никого не знает.

Лимузина словно стегнули.

– Я?! – воскликнул он одновременно обиженно и сердито. – Да, я с Бородаем сто лет в корешах.

– Самому двести, – сказал Ермаков, положил руку на плечо Лимузина и легко отодвинул его. – Не мельтеши! Чо орешь?

– Да не ору, мужики, – сбавив тон, согласился Лимузин. – Просто обидно.

– Так где же Бородай? – спросил Назаренко.

– Он на Таганку отсюда перебрался.

– С чего? – спросил Ермаков.

– Работа такая, – хитро улыбнулся Лимузин и снова продемонстрировал свои гнилушки. – Слыхал загадку: кто травкой живет, а не теленок?

– Кто не теленок, а менты его пасут, – продолжал Назаренко. – Ты об этом, что ли?

– Ага! – обрадованно сообщил Лимузин.

– Что, его пасти стали? – спросил Ермаков.

– Когда начнут, будет поздно, – рассудительно объяснил Лимузин. – Вот он и пошел на новое место, чтобы на одном не маячить.

– А, может, его кто-то выдавил?

– Нет. По замене. Сюда Карман перебрался. А Бородай на Таганку двинул.

– По замене, – язвительно передразнил Назаренко и рукавом вытер лоб. – Бородай – сявка, а ты о нем как о летчике Кожедубе.

– Не скажи, – возразил Лимузин. – Это мы при бутылке простота. А у них при порошке порядок чище, чем у военных. Где приказано, там и стой. Если встал – не дергайся. Иначе, – Лимузин большим пальцем провел вокруг горла, – секир башка.

– Ладно, не пугай, – сказал Ермаков. – Где же там на Таганке Бородай толчется?

– Ха! – засмеялся Лимузин и сморщился как печеное яблоко. – Я на Таганке только и был, когда работал на трамвае. Сейчас стал патриотом Башиловки. Мне в других местах делать нечего. Здесь мои товарищи, – пропел он козлетоном, – здесь мои друзья! Понял?

– Порошок сам не пробовал? – спросил Ермаков.

– Что ты! Ни в жись! Это отрава. Происки империализма, – Лимузин скривился и смачно сплюнул. – Пусть им стиляги гужуются.

– А водка? – съязвил Ермаков.

– Что водка? Водка – это апостольская влага. Ее и монахи приемлют.

– Ладно, Лимузин, топай, мы тоже пошли, – сказал Назаренко, увлекая Ермакова в сторону троллейбусной остановки. – Салют!

Лимузин на вялых ногах пошагал к толчку. Кто знает, может, сегодня еще раз повезет и произойдет чудо, которое только что с ним случилось. Не зря говорят, что везенье – дитя удачи: ну, мужики! Позвали и поднесли. Есть еще люди!

– Теперь ты видишь, – сказал Назаренко, – с каким народом имеем дело. Между прочим, тут на толчке два инженера, ученый агроном, врач, художник. Сам Лимузин был медник – золотые руки. Самовар полудить, радиатор запаять – лучше его никто не мог. Да вот… Короче, контингент тот еще. Водка – патриотично. Порошок – происки империализма. Что же делать прикажешь?

– Искать чемоданчик.

Назаренко вздохнул.

– Найдем, только прошу тебя, без резких движений. Ты со своими приемчиками мне порвешь все, что наплели мы за год с лишком. Как только блеснет твой серебристый ящик – я кликну.

Ровно через три дня Назаренко зашел к Ермакову с ответным визитом. Оглядел келью коллеги, но оценки давать не стал из вежливости. Даже не улыбнулся скептически.

– По твою душу, Виталий, – сообщил он, когда поздоровались. – Завтра по нашим прикидкам обмен.

– Товар – деньги? – спросил Ермаков. – Небось Лимузин сообщил?

– На этот раз Пикап, – парировал Назаренко. – Устраивает?

– Вполне.

– У меня в шестнадцать совещание. Будем увязывать взаимодействие групп. Ты подойди.

– Подойду.

– А пока, чтобы не выносить на совет, давай поделимся. Групп будет две. Тебя интересует чемоданчик. Его и поведешь. У тебя две машины. Меня больше интересует Исфендиаров. Очень уж от него пахнет травкой.

– Забито, – согласился Ермаков.

– С тобой поедет Камышев. Он знает, где и что лежит. Во вторую машину подсади кого-то из своих. На случай, если возникнут трудности.

– Забито.

– Я еду в аэропорт. И оттуда поведу гостя. Он должен встретиться с хозяином чемоданчика. Где – пока неизвестно. Поэтому придется импровизировать по ходу операции. Я надеюсь, Виталий.

– Я тоже, – сказал Ермаков. – Мне эта бодяга порядком надоела. Да, а твой Камышев как?

Назаренко молча поднял вверх большой палец. Ермаков качнул головой, принимая оценку.

На следующий день экипаж второй машины, который вел «клиента» по городу, передал его Ермакову.

– Кирилыч, – предупредил водителя Камышев, – будешь держать «жигули-девятку». Учти, машина верткая.

– Удержим, – пообещал Кирилыч. Они приняли «девятку» на углу Неглинки, когда та поворачивала на Кузнецкий мост.

– Трогай по малой, Кирилыч, – подсказал Ермаков, реализуя право старшего. И они сели «девятке» на хвост. Перед светофором «девятка» аккуратно обозначила поворот налево.

– Сознательный товарищ, – пробурчал Камышев. – Я бы на его месте от этих мест держался подальше.

– Почему? – спросил через плечо Кирилыч.

– Рядом прокуратура.

– Не беспокойся, – возразил Ермаков. – Это он в виде моральной прививки тут околачивается.

Проехав по Рождественке, «девятка» свернула в Варсонофьевский переулок.

– Петляет, – предположил Кирилыч и включил указатель поворота направо.

Ермаков придвинулся к самой двери, готовый в любую минуту выйти из машины. На углу переулка стоял контейнер для мусора. На сером борту старательный хозяйственник кривыми белыми буквами вывел надпись: «ГИПРОХОЛОД». Какой-то шутник исправил букву, и слово наполнилось зловещим смыслом: «ГИПРОГОЛОД». Не чувствуй себя столь напряженно, Ермаков обязательно рассмеялся бы. Сейчас лишь усмехнулся, не позволяя себе расслабиться. Впереди, утверждая законность дорожных правил, висел знак, запрещавший остановку машин вдоль правого тротуара вперед и назад. Знаменуя эпоху перестроечной демократии, прямо под знаком, не оставляя свободного места, стояли одна к другой машины.

– Охамели, – сказал Кирилыч. – Идем вперед и выше ступенями перестройки.

Тем временем «девятка» миновала переулок, сделала левый поворот и покатилась по улице Дзержинского.

– Что он, сволочь, – удивился Камышев, – соседей на бдительность проверяет?

– Рисковый, – бросил Кирилыч с усмешкой. – Работает на острие.

Проехав еще немного, «девятка» свернула в Сретенский переулок, пробежала небыстро вперед, прижалась к бровке и остановилась. Кирилыч, проследовав за ней, свернул направо на Малую Лубянку. Подъехав к грязному забору, поставленному строителями, затормозил. Ермаков, не ожидая, пока машина встанет, выскочил из нее. Достал из кармана записную книжку и, держа ее так, как человек, который не может запомнить чужой адрес, вышел в Сретенский переулок. Владелец «девятки» не обратил на него внимания. С легким стуком захлопнув переднюю дверцу, он повернул в замке ключ, снял с капота серебристый кейс и двинулся в сторону улицы Мархлевского.

Ермаков шел впереди, не обращая внимания ни на что, кроме номерных знаков на домах. Владелец «девятки» обогнал его и свернул в Бобров переулок. Ермаков остановился на углу, держа записную книжку в руке. Поднял голову. Перед ним на противоположной стороне высилось здание, построенное во времена, когда мир открыто делился на богатых и бедных и когда богатые не таили своих капиталов, а наоборот, делали все, чтобы о них знали и видели воочию уровень благосостояния; тогда не было принято окружать роскошные виллы заборами, отгораживая свои льготы и преимущества от чужих глаз.

Владелец дома, не жалея средств, украсил сооружение скульптурными излишествами. Внизу, возле левого угла стены, прилепилась чугунная мелкогрудая и круглоголовая женщина, у которой из определенного места произрастали диковинные листья. Чуть выше в глубокой нише укрывался воинственного вида мужчина, то ли кузнец с молотом, то ли рыцарь с мечом. Еще выше, в круглом медальоне, покоилась, еще одна голова. Денег у владельца имелось в избытке…

Скользнув взглядом по фасаду, Ермаков в окне третьего этажа заметил полную высокую женщину в красном домашнем халате. Она стояла у приоткрытой створки, сдвинув тюлевую штору, и смотрела на улицу. Владелец «девятки», увидев ее, сделал левой рукой движение, каким посылают привет, если не хотят привлекать внимание – вскинул руку на уровень плеча и шевельнул пальцами. Женщина тут же отошла от окна, и штора опустилась. Открывая дверь подъезда, мужчина обернулся, и Ермаков впервые увидел его лицо. Увидел и узнал, не смея верить глазам. Это был Вадим Лашков, заслуженный мастер спорта по боксу, кумир мальчишек того времени, когда Ермаков числил себя пацаном. Лашков поднялся на третий этаж.

– Вадим! – в голосе женщины, открывшей ему дверь без звонка, прозвучала нескрываемая радость. – Проходи!

Она отступила, открывая ему проход, Лашков вошел в просторный холл. Огляделся, поставил кейс на пол между вешалкой и тумбочкой, над которой висело старинное зеркало венецианского стекла. И только тогда стал снимать перчатки. Женщина, видимо ожидавшая этого момента, бросилась к нему на грудь, схватив крепкую шею мягкими полными пальцами.

– Пойдем? – сказала она томно и поцеловала его в щеку.

Лашков обнял ее, прижал к себе крепко и тут же отстранил.

– Галка, не поджигай! – сказал он с усмешкой. – Не будь дурочкой.

– От тебя пахнет духами! – сказала хозяйка капризно. – Почему?

– Ты хочешь, чтобы от меня пахло навозом? Так я не скотник.

– Я не о том, – произнесла хозяйка капризно. – Ты опять схлестнулся с новой бабой?

Лашков взял ее за плечи и с силой отодвинул в сторону.

– Не будь дурой, Галка, – сказал он сухо, аккуратно запахнул ее халат, раскрывшийся на груди, и застегнул перламутровую пуговицу. – Я на работе. У станка, понимаешь? Будь благоразумна.

– Не смеши, – хозяйка обиженно отошла в сторону. – Я знаю, какой у тебя станок. Только раньше ты предпочитал видеть на нем меня. А кого теперь?

– Перестань. И не надо глупостей. Сделаю дело – приеду.

– Твои дела не кончаются.

Он засмеялся отрывисто и жестко.

– Кончатся дела, кончатся деньги. Тебя это устроит?

Она промолчала. Отошла к зеркалу и стала поправлять прическу. Выдернула шпильки, рассыпала по плечам волосы. Повернулась к зеркалу боком. Осмотрела себя. Взялась за расческу.

Дашков прошел в комнату и вынес оттуда точно такой же серебристый кейс, какой оставил в прихожей.

– Руками не трогала? – спросил он.

– Ты предупреждал…

– Запомни, повторенье – мать ученья. А в ментуре курс длится десять лет. Я думаю только о тебе.

– А я о тебе, – произнесла она с нескрываемой обидой. – Может, задержишься?

Лашков взглянул на часы и упрямо качнул головой.

– Время, милая, время.

Через минуту он вышел из подъезда.

Быстрым шагом Ермаков вернулся к машине. Вскочил, хлопнул дверью. Скомандовал:

– Поехали.

– Куда? – поинтересовался Кирилыч, сдавая задним ходом.

– Греби по Мархлевского на Сретенский бульвар. Наш друг сам туда приплывет.

Через несколько минут «девятка» обогнала их и пошла веселым ходом. Повергнув на улицу Кирова, она притормозила у чайного магазина. Быстро обежав машину перед самым капотом, на место водителя сел молодой парень в черной куртке с немыслимо радужной этикеткой на груди. Лашков, уступив руль, отодвинулся вправо, положил кейс на колени и застегнул на груди ремень безопасности. Машина двинулась и сразу легко влилась в поток, бежавший к площади Дзержинского.

– Гляньте, как ведет, – сказал Кирилыч с одобрением. – Будто экзамен ГАИ сдает.

– Ему сейчас на милицию нарваться – нож острый, – объяснил по-своему дисциплинированность такого рода Камышев.

В тот же день капитан Назаренко со своей командой прибыл в аэропорт. Условившись о действиях и оставив одну машину у терминала, Назаренко выехал на трассу и приказал остановиться у поста ГАИ. Сразу подошел дежурный инспектор. Небрежно кинув руку к шлему, представился:

– Старший лейтенант Охлопков. Попрошу документы.

Назаренко вышел из машины, обошел ее и протянул инспектору удостоверение.

– Что случилось, товарищ капитан? – спросил Охлопков уже не начальственным, а обычным голосом.

– Пока ничего, – сказал Назаренко. – Вот постоим здесь до поры до времени, – повернулся к водителю. – Рация на волне?

Акил Исфендиаров сошел с борта самолета по трапу, высоко подняв голову и важно, как министр иностранных дел, прибывший с визитом в государство, подписавшее капитуляцию. Темно-синий форменный костюм был тщательно выглажен, ботинки, протертые бархоткой, сияли глянцем. В руках Исфендиаров нес элегантный чемоданчик серебристого цвета. Выйдя из аэропорта, Акил остановился, оглядывая площадь и машины, теснившиеся на ней в ожидании пассажиров. Увидел старомодную «Волгу», подошел к водителю, протиравшему стекла.

– До Москвы, возьмешь, шеф?

Они поторговались, и пассажир сел в салон справа сзади от водителя.

– «Десятка», – проговорил в микрофон лейтенант Мартынов, наблюдавший эту сцену. – Крылышки двинулись. «Волга» Эм двадцать один. Номерной знак 52–77, МОФ. Мария, Ольга, Федор. МОФ 52–77.

– Понял вас, – ответил эфир хрипато. – Принимаем двадцать первую. Какой цвет?

– Темно-серый, – доложил Мартынов. – Повторяю: темно-серый.

– Задержать? – спросил Охлопков, демонстрируя готовность служить правопорядку.

– Вот уж чего не надо! – воскликнул Назаренко, упреждая инициативу. – Пусть покатается. Мы сами, когда потребуется…

Охлопков лихо откозырял и спросил неуверенно:

– Мне уйти?

– Не торопитесь, лейтенант. Сделайте вид, что воспитываете провинившихся. Когда пройдет серая «Волга», отпустите нас без сожаления. Важно, чтобы в случае чего из «Волги» увидели – мы страдаем от строгого инспектора.

– Это я сделаю, – сказал, широко улыбаясь, Охлопков. – Опыт есть…

В городе Исфендиаров сошел с машины в проезде Художественного театра и двинулся вверх по улице Горького, помахивая чемоданчиком. Шел спокойно и неторопливо. Останавливался у витрин, оглядывался, пропуская вперед торопящихся, и снова шел.

Тем временем «девятка» также выскочила на улицу Горького. У Моссовета она прошла в крайнем правом ряду так медленно, будто искала удобного места для стоянки или поворота.

– Смотри! – сказал Камышев, положив руку на плечо Ермакову. А тот и сам уже увидел возле памятника Юрию Долгорукому высокого стройного летчика гражданского флота с серебристым кейсом в руках. Проверяя догадку, Ермаков бросил в микрофон вопрос:

– «Десятый», где вы?

– Шагай, шагай, – раздалось в ответ. – Видим вас со спины.

Значит, это был тот, кого они ждали – Исфендиаров.

«Девятка» проследовала Пушкинскую площадь и за сквером свернула направо к зданию «Известий». Проделав разворот перед кинотеатром «Россия», она пошла к Тверскому бульвару.

– Что он петляет? – спросил Кирилыч, которому надоела эта с виду бессмысленная езда по городу.

– Потерпи, потерпи, – успокоил его Камышев. – Узнаем со временем.

Снова миновав площадь, «девятка» совершила поворот в Сытинский переулок. Проехав Бронную, прижалась к бровке возле мастерской радиоаппаратуры. Лашков ловко выскочил на тротуар, хлопнул дверцей и свернул направо во двор. Машина пошла дальше. Ермаков и Камышев сошли на углу Бронной и медленно двинулись следом за Лашковым. Узкий проезд двора был тесно забит легковыми машинами. Здесь же, прижимаясь одна к другой, стояли три машины с кузовами желтого цвета.

– Черт! – воскликнул Камышев. – Куда он попер? Тут же милиция. Сто восьмое отделение!

– Так ему безопасней, – высказал мнение Ермаков. – В розыске он не значится, за кормой все чисто. Один раз уже пытались потрясти его чемоданчик, поэтому ходить возле милиции для него милое дело.

Словно подтверждая эти слова, Лашков остановился возле стенда «Разыскиваются милицией» и стал разглядывать объявления. Потом, отходя от щита, спокойно огляделся. Бросил еще один взгляд на стенд и пошел дальше. По щербатым ступеням, разделявшим два уровня дворов – верхний и нижний, – вышел в Малый Палашевский переулок.

За минуту до этого через арку с улицы Горького туда уже прошел Исфендиаров. Миновав прачечную самообслуживания, он вошел в телефонную будку, осторожно притворил за собой дверь, снял трубку, приложил к уху, потом набрал две цифры номера и остановился, наблюдая через стекло, за улицей. Некоторое время спустя к будке подъехала «девятка». Кирилыч, следуя за ней, проехал дальше и притормозил почти у самой арки.

Лашков, постояв немного на месте, дождался, когда «девятка» остановится, и только тогда вышел из ворот налево. Увидев его, водитель вылез из машины, разминая плечи. Сразу же Исфендиаров открыл дверь телефонной будки, выбрался из нее и оказался лицом к лицу с Лашковым. Нисколько не таясь, не играя в конспиративные игры, они поздоровались и обменялись чемоданчиками.

– Ваня! Ты где? – громко крикнул Камышев, стоявший на ступеньках прачечной. Его голос привлек внимание всех, кто был в тот момент в переулке. Разом обернулись на звук Лашков, Исфендиаров и водитель. Этого оказалось вполне достаточно для тех, кто осуществлял захват.

Ермаков одним прыжком одолел расстояние, отделявшее его от Лашкова, крепко зажал его правую руку и рывком завел ее за широкую спину боксера. Хотя он и имел дело с самим Лашковым, сил на это у него было достаточно. Вторую руку перехватил подоспевший Камышев. Лашков еще не понял, что имеет дело с профессионалами, которые что-что, а брать и держать умели, и потому резкими движениями плеч пытался сбросить наседавших на него противников.

– Спокойно, милиция! – объяснил ему Ермаков и довольно невежливо прижал голову мастера спорта к крыше «жигуленка». Тот грязно выругался и обмяк.

Щелкнули наручники. Камышев скользнул по бокам задержанного ладонями. Отвернул полу куртки и извлек из-под нее пистолет. Подоспевший оперативник с телекамерой зафиксировал момент изъятия оружия…

Исфендиаров, схваченный Назаренко, сопротивляться не пытался. Он просто отшвырнул от себя серебристый кейс и протянул руки, сложенные вместе. Сказал негромко:

– Вяжите. Я сдаюсь добровольно.

Решительней всех оказался водитель. Он выхватил из-под куртки черный длинноствольный пистолет, сжал его двумя руками и направил на Ермакова. Выстрелить не успел. Сзади на него бросились два оперативных работника из группы Назаренко. Работали стремительно. Не успевший ничего сообразить водитель оказался на асфальте вниз лицом. Пистолет вылетел из его рук, описал траекторию и упал на землю. Придя в себя, водитель начал стонать. Стоявший над ним Назаренко успокаивающе сказал:

– Кончай, кончай. Ну, подумаешь, пальчик отломили. Не надо играть пушкой. Такие игры до добра не доводят.

Положив на капот «девятки» серебристый кейс, Ермаков попросил Исфендиарова:

– Откройте, мы зафиксируем камерой содержимое.

Исфендиаров покорно открыл крышку. Тесное вместилище было плотно забито пачками денег. Во втором чемоданчике, который получил от авиатора Лашков, лежали тугие, как куски мыла, плитки марихуаны. На целлофановых обертках поблескивали вытесненные золотой фольгой ятаганы и полумесяц.

Два изъятых пистолета упаковали в полиэтиленовые пакеты. Назаренко положил их в спортивную сумку, которую носил через плечо.

Лашков, скрежеща зубами от ярости, следил за действиями оперативников и бормотал ругательства…

Факты из разных источников

Газета «Таймс оф Индиа»:

По сообщениям сотрудников полиции европейских стран, которые работают в тесном контакте с Американским управлением по борьбе с распространением наркотиков, специальные агенты выявили около 40 крупных синдикатов, действующих в Пакистане. Должностные лица этого управления, к которым недавно обратились с просьбой ответить на связанные с наркотиками вопросы, отвергли ее. Тем не менее, по общему мнению, на Управление по борьбе с распространением наркотиков работает несколько высококвалифицированных сотрудников, участвующих в проводимой ими операции в Пакистане.

21 октября 1988. Телеграмма Интерпола:

Лондон. Суперинтенданту Ньюмену. Лично. Конфиденциально.

В Марселе по вашему запросу «красный квадрат» задержан Дон Хуан де Гарсиа («Испанец»). При аресте и обыске в номере гостиницы обнаружена крупная сумма денег в валюте разных стран (50 тысяч долларов США, 8 тысяч марок Бундесреспублики Германии, 5 тысяч швейцарских франков), а также ксерокопии документов, которые подтверждают участие означенного лица в организации фиктивного отделения фирмы «Фуд продактс» в Ливерпуле. Также обнаружен, изъят и будет приложен в качестве вещественного доказательства аэрозольный баллончик с газом парализующего действия, две стеклянные запаянные ампулы с цианистым калием. По получении вашего подтверждения де Гарсиа будет препровожден в Лондон.

М. Пино, комиссар

Телеграмма:

Москва. Через посольство СССР в Лондоне. МВД СССР. Волкову.

Операция «Блу бокс» завершена успешно. Товар прибыл по назначению. Получатели задержаны с поличным. Майор Латышев в порядке. Сердечный привет. До встречи.

Ньюмен, суперинтендант

Из сообщения МВД СССР для прессы:

Силами сотрудников Министерства внутренних дел СССР и Комитета государственной безопасности проведена успешная операция по ликвидации крупной группы организованных преступников в одной из южных союзных республик. У преступников изъято свыше тридцати килограммов золота в ювелирных изделиях и ломе, три миллиона четыреста тысяч рублей советскими деньгами и десять тысяч долларов в американской валюте. Обнаружено и изъято сто двадцать килограммов марихуаны, триста граммов кокаина. Ликвидирован крупный склад оружия. При обыске изъято два пулемета РПК, пять автоматов Калашникова АКМС, восемь пистолетов Макарова, двадцать гранат РГ-42 и пятнадцать Ф-1. В стандартных упаковках обнаружено сорок тысяч боевых патронов образца 1943. Ведется следствие.

Из рапорта командира Кашкарчинского погранотряда командующему пограничным округом:

На участке заставы Алтынсай предотвращен переход государственной границы вооруженным нарушителем. Нарушитель задержан. Розыскными мероприятиями установлено, что это гражданин Ибраев Махкам Ибраевич, 1948 года рождения, таджик, уроженец г. Кашкарчи, беспартийный, образование высшее, водитель автотранспортного предприятия международных перевозок. С собой имел служебный паспорт с открытой визой в сопредельное государство, двадцать пять тысяч долларов в валюте США, пояс с зашитыми в него золотыми монетами царской чеканки весом около двух килограммов. Был вооружен двумя пистолетами. Один из них 9 мм пистолет Макарова, второй – газовый Ме 38 п «Вальтер» германского производства. При задержании нарушитель оказал сопротивление, произведя пять прицельных выстрелов. Раненых и потерь с нашей стороны нет. Нарушитель содержится под усиленной охраной.

Полковник С. Мацепуро

Журнал «Таймс», США:

В возрасте 38 лет пропал без вести в горах юго-восточной Азии известный востоковед Мэтью Абрахам Вуд. Он совершал путешествие, собирая материалы по этнографии горных племен Афганистана.

Группа советских войск в Афганистане. Из рапорта начальника разведки дивизии полковника Хохлова генерал-лейтенанту Ю. Хромову:

По переданным нам сведениям, расследование, которое проведено афганской службой безопасности, установлено, что документы на имя Мирзы Джалад Хана, убитого в стычке с бандгруппой в провинции Парван, принадлежат агенту Центрального разведывательного управления США Мэтью Абрахаму Вуду.

Резолюция синими чернилами на полях рапорта:

«П-ку Хохлову. Сообщите срочно эти факты в ГРУ, указав координаты и обстоятельства гибели названного вами Мирзы. Это важно.

Хромов».

Content

Александр Щелоков
Афганский транзит

1988 г. Август. Москва

1988 г. Август. Пешавар. Пакистан

1988 г. Август. Провинция Кундуз. Афганистан

1988 г. Август. Лондон

1988 г. Август. Афганистан. Кабул

1988 г. Август. Москва

1988 г. Август. Москва

1988 г. Сентябрь. Москва

1988 г. Сентябрь. Кашкарчи

1988 г. Сентябрь. Пакистан

1988 г. Сентябрь. Лондон

1988 г. Сентябрь. Кашкарчи

1988 г. Сентябрь. Москва

Факты из разных источников