Дженни Браун

Под счастливой звездой

Глава 1

Лондон

Ноябрь 1820 года

Капитан Майлз Тревельян с облегчением опустился в потертое кресло, предложенное хозяином. Еще никогда Трев не был так рад видеть своего товарища. Этого человека он знает большую часть своей взрослой жизни. Они офицеры одного кавалерийского полка. Но в течение долгого путешествия из Индии они превратились в друзей, а как раз сейчас он очень нуждается в друге. Ему опять начали сниться эти сны, и нет никого в радиусе двух тысяч миль, кто бы их понял.

— Ну, что стряслось, Трев? — Майор отложил газету.

Нет смысла ходить вокруг да около.

— Я пробыл в отпуске всего неделю, а уже хочу назад, домой.

— Это и есть дом.

— Знаю. В том-то и трудность.

Старший товарищ задумчиво глядел из-под кустистых бровей.

— Сколько лет ты пробыл в Индии? Десять?

Трев кивнул:

— Я вступил в армию в пятнадцать, сразу после смерти отца.

— Твой отец был прекрасным человеком. Мне повезло служить под его началом. Но это все объясняет. Первый отпуск всегда самый тяжелый. К Англии нужно привыкнуть. Местные обычаи… они порой несколько своеобразные даже для человека, который бывал при дворе низама. Но ты привыкнешь. Как только войдешь во вкус, нет места лучше Лондона. Ты богат, мой мальчик, и твоя родословная безупречна. Скоро ты будешь купаться в шампанском, наслаждаться обществом белокурых красавиц Мейфэра, рассказывать им о своих приключениях, а их мамаши будут пытаться решить, которую из своих дочерей за тебя выдать.

Но такая перспектива вовсе не прельщала Трева. Именно назойливые попытки матери сосватать его и привели капитана Трева этим вечером к дверям товарища. Но, обратив внимание на потрепанный край ковра меблированных комнат, он вспомнил, что майор Стэнли в отличие от него не может рассчитывать на семейное состояние и, возможно, жаждет принять участие в ритуалах высшего света, которые у Трева вызывают такое неприятие.

Надеясь, что друг не счел его испорченным мальчишкой, Трев объяснил:

— Я позволил матери затащить меня на один такой раут. Но это же просто невыносимо! Легче было, штурмовать дворец пешвы, чем выслушивать сюсюканье жеманных девиц: «Ах, расскажите мне все о сражении, в котором вы участвовали. Это так увлекательно!» Как будто я только что вернулся с прогулки по Сент-Джеймсскому парку. Клянусь, когда-нибудь я расскажу им все. В том числе про убийства и мародерство — и буду до конца жизни изгнан из высшего света.

Его друг кивнул:

— Ну что они могут поделать, бедняжки, такова уж их природа. Не стоит даже пытаться просветить их.

— А как они одеваются! Декольте такие неприлично глубокие, что аж соски выглядывают, но Боже тебя сохрани отреагировать как нормальный мужчина. Одного этого уже достаточно, чтобы свести с ума.

— Да уж, все-таки в восточной традиции прятать женщину под чадрой или вуалью есть свой резон, — согласился друг. — По крайней мере люди низама, когда показывают тебе свой товар, ожидают, что ты его попробуешь. Но ты правильно сделал, что пришел к дядюшке Стэнли за помощью.

С этими словами майор взял графин с красным вином.

— Видишь ли, твоя беда в том, что ты недостаточно навеселе. И этому есть научное объяснение. Холод замедляет активность атомов тела, а эта чертова английская холодрыга тормозит молекулы твоего мозга, и они уже не способны как следует функционировать. К счастью, я знаю средство.

Он позвал своего слугу и велел ему принести лучшего кларета, добавив:

— Увы, мой «лучший» — просто лучшее из того, что может себе позволить офицер на половинном жалованье. Отвратительное пойло, но свое дело делает.

Трев отпил из наполненного до краев бокала, который принес ему денщик майора. Стэнли не соврал — вино действительно было так себе. Но, осушив бокал одним махом, Трев почувствовал, как тепло растекается по телу. Ему никогда не привыкнуть к промозглой английской погоде. Его организм, приученный к индийской жаре, не в состоянии приспособиться к холоду. После первого бокала настроение сразу улучшилось. Возможно, в теории приятеля что-то есть.

— Вино так приятно согревает молекулы мозга, — довольно заявил майор. — Но боюсь, молекулы твоего тела все еще холодны. Чтобы согреться полностью, мы должны, как ни парадоксально, снова выйти на холод.

— Зачем?

— Дабы совершить небольшое путешествие к тем прелестным созданиям, которые специализируются на согревании сердец и других органов промерзших английских мужчин. — Майор многозначительно приподнял бровь.

Трев сомневался в разумности этой идеи. Как бы ни были сильны его страсти, он избегал потворствовать им. Но майора так обрадовала перспектива совершить вылазку в компании Трева, что у того не хватило духу разочаровать приятеля.

— Что ж, я не прочь, — сказал Трев. — Но надеюсь, ты собрал сведения о территории, на которую нам предстоит вторгнуться.

— Не бойся, я все как следует разведал и определил лучшее место для нападения. Девчонки у мамаши Бриствик так разогреют атомы твоего тела, что тебе станет жарко, как в Калькутте в день перед началом сезона дождей. Ты почувствуешь себя новым человеком, клянусь честью. Ну, пропустим еще по стаканчику, перед тем как идти? В заведении мамаши Бриствик вино разбавляют водой, а мужчина должен все предусмотреть заранее.

Майор вел Трева по улицам, освещенным газовыми фонарями. Это была внешняя граница фешенебельной части Лондона. Хотя лампы, закрепленные на столбах, светили довольно ярко, они почти не рассеивали густой туман, пропитанный запахом речной сырости и горящего угля. На перекрестках из тумана внезапно возникали экипажи, и офицерам то и дело приходилось отскакивать в сторону, чтобы увернуться от брызг.

Когда друзья приблизились к бедному району, который, собственно, и был их целью, Трев взял майора под руку. Ну и зрелище они, должно быть, представляли. Два высоких офицера в киверах с плюмажем, венчающих головы, ослепительные в своей форме, отделанной золотыми галунами, и начищенных до блеска гусарских сапогах. Но был в них не только показной блеск. В ножнах, висящих на боку, лежали остро заточенные сабли. Невозможно было не испытывать гордость оттого, что они представляли собой английскую армию.

Улицы, по которым они проходили, были наводнены торговцами и коробейниками. Лавочники и разносчики зазывали прохожих, предлагая им все, что угодно, — носовые платки и мясо для кошек, поношенную одежду и пироги. Другие размахивали своими товарами, разложенными на ручных тележках и столах, стоящих рядами вдоль тротуаров. Ни один базар не мог бы предложить больше. И повсюду нищие, не меньше чем в Калькутте. Некоторые безучастно лежали, скрючившись у дверей, другие, же, совсем отчаявшиеся, протягивали свои изувеченные конечности, прося о подаянии.

— Один малый говорил мне, что у них есть свой клуб, — сказал майор.

— У кого?

— У нищих. Весьма привилегированный. Где-то в Севен-Дайалс. Собираются они там по ночам, снимают с себя маскировку, отстегивают фальшивые деревянные ноги и все такое и похваляются своим уловом. Неплохие деньжата зарабатывают попрошайничеством, говорил он мне.

Трев слышал об этом от богачей в Калькутте. Так легче не обращать внимания на страдания бедноты, толпящейся вокруг. Но это неправда. Худенький, сморщенный младенец, вцепившийся в грудь оборванной женщины, скрючившейся в сторонке, не бутафория. Когда его костлявая ручка конвульсивно сжалась на плоской груди матери, Трев подал ей несколько шиллингов. Она взяла их, но в ее пустых глазах не было признательности.

Та призрачная радость, которую Трев испытывал, когда они пустились в путь, испарилась. Ему всегда казалось, что Англия гораздо прекраснее Индии, где он провел столько лет. Люди здесь представлялись ему намного благороднее. Он думал, что они достойны жертв тех, кто отдает свои жизни, защищая их.

Он шарахнулся от крысы, пробежавшей по тротуару.

— Заведение мамаши Би вон там, за углом, — сказал майор Стэнли, прерывая цепь его мрачных мыслей. — Хотя район беспокойнее, чем я помню. В таком месте мужчине не помешает иметь при себе острый клинок. И этот проклятый холод! В подобном климате поневоле будешь пить как сапожник, чтобы не окоченеть. — Он полез в глубокий карман, спрятанный за подкладкой форменной куртки, и вытащил оттуда серебряную фляжку. — Будешь?

Трев сделал глоток. Бренди. Его благодатное тепло моментально растеклось по жилам. Но во всем мире не хватит бренди, чтобы согреть его на этом промозглом острове. Холод снова пробирал до костей. Пока они приближались к любимому борделю майора, Трев начинал думать, что, пожалуй, лучше было бы скоротать вечер в кресле перед ярко пылающим камином в доме матери на Кеппел-стрит. Девчонки мамаши Бриствик едва ли согреют его лучше, чем бренди. Он не получал большого удовольствия, совокупляясь с рабынями. А таких случаев было у него предостаточно, когда сэр Чарлз посылал его с миссиями ко двору низама. И хотя у здешних девиц ладони не выкрашены хной, а тела не задрапированы в прозрачный муслин, надушенный пачули, окружающая бедность гарантирует, что каждая девушка из заведения мамаши Бриствик будет такой же покорной рабыней, как любая гурия низама.

Трев еще раз глотнул из фляжки майора.

Впереди, на углу улицы они увидели мальчишку-подметальщика, который мало-помалу материализовался из тумана. Он стоял, сгорбившись над своей видавшей виды метлой. Он выглядел лет на восемь-девять, но был таким щупленьким и чахлым, что едва ли дотянет до двенадцати. Когда Трев и майор приблизились к нему, мальчишка выпрямился и сделал вид, что старательно подметает тротуар, вымощенный булыжниками, чтобы расчистить для них дорогу. Трев снова полез в карман за шиллингом, но остановился, когда из темноты появилась высокая женщина, одетая во все черное. На голове у нее была большая соломенная шляпа того же цвета, украшенная алым пером. Поля шляпы нависали так низко, что он не мог разглядеть ее лица, чтобы определить возраст. Хотя грациозность движений позволяла предположить, что незнакомка молода. Она что-то прошептала мальчишке-подметальщику и протянула ему маленький узелок. Радостная улыбка осветила его худое личико. Она положила руки на его узкие плечики и нежно обняла. Затем мальчик направился к подвальной двери, аккуратно прислонил свою метлу к стене, сел на ступеньку, развязал узелок и начал есть.

Проглотив первый кусок, он сказал:

— Вот спасибочки тебе, Темми, что принесла мне похавать. Я так хочу жрать, что аж кишки к спине прилипли.

— Ты же помог мне, теперь я помогаю тебе. Для этого и нужны друзья.

Увидев такую трогательную заботу Трев почувствовал, как в животе у него разливается приятное тепло — впервые за вечер не благодаря алкоголю.

— Будешь? — Мальчишка протянул своей подруге что-то похожее на булку.

— Не откажусь. — Но она отломила лишь крошечный кусочек, возможно, чтобы не задеть его гордость и чтобы он не чувствовал себя попрошайкой.

— Ну ладно, — сказала она, — я пойду.

— А ты уже подготовила новую нору для себя и своей компашки? Я слыхал, хате на днях того, кранты.

— Нет еще.

— Тогда, поди, будешь забашлять фраера, а, Тем?

Что это может означать? Вероятно, что-то незаконное, иначе мальчишке не пришлось бы переходить на воровской жаргон.

Девушка пожала плечами:

— Если придется. Но ты всегда приносишь мне удачу, Дэнни, ты же знаешь?

— Ага, точно, и я этому рад радёшенек. Если кто и заслуживает удачи, так это ты.

Она пониже надвинула свою черную шляпу, но Трев все же успел заметить брови в форме черной изломанной дуги, придающие ее миндалевидным глазам настороженное выражение. Незнакомка заспешила прочь быстрым, решительным шагом.

Какие дела у нее могут быть здесь, на темной улице? Неужели это одна из тех уличных шлюх, которые открыто занимаются своим ремеслом? Но ее платье и шаль кажутся слишком скромными для подобного занятия и выглядят похожими на траур. Правда, у некоторых мужчин странные вкусы. Возможно, есть и такие, которые находят ее траурное одеяние возбуждающим. Трев ускорил шаг, чтобы не отстать.

— Увидел что-то, что пришлось тебе по вкусу? — полюбопытствовал майор, ткнув Трева локтем в бок.

— Может быть.

— Лакомый кусочек, но на улице лучше поостеречься, мой мальчик. Лишняя осторожность не помешает. Помни, что говорят: «Одна ночь с Венерой, шесть дней с Меркурием».

— Я пробыл на службе десять лет, майор. Нет нужды читать мне лекцию по медицине. Кроме того, моя мать говорит, что мной управляет планета Марс, а не твоя Венера или Меркурий, ибо я родился под знаком Скорпиона. Я бы не выжил в том последнем сражении, если бы бог войны не сделал меня своим любимчиком, и я верю, что он защитит меня и на сей раз. Дай мне еще минутку, и потом мы отправимся к твоей драгоценной мамаше Бриствик.

— Что ж, будь по-твоему, — отозвался майор, ускоряя шаг, чтобы поспеть за Тревом. — Ее заведение чуть дальше по улице. Может, твоя чаровница направляется туда же, куда и мы.

Пульс Трева участился. Если бы только это было так. Он достаточно повидал на своем веку, чтобы понять, что женщина в черном не является ничьей собственностью, чем бы она ни зарабатывала на жизнь на этих забытых Богом улицах. Если она работает у мамаши Бриствик, он ее получит. Впервые с тех пор как они отправились на эту вылазку, он почувствовал возбуждение.

Через пару минут майор Стэнли указал на двери борделя. Но незнакомка прошла мимо и двинулась дальше, пока не поравнялась с небольшой кучкой людей. Трев подавил разочарование и ускорил шаг, чтобы не потерять ее из виду. Майор усмехнулся этой его поспешности, но благоразумно промолчал.

Пара бродяжек сомнительного вида подбрасывали в костер планки от поломанной бочки. Огонь осветил высокие скулы, дерзко вздернутый нос и удивительно ровные белые зубы незнакомки. Трев убедился: женщина в черном — красавица. Она остановилась, чтобы переброситься парой слов с маленькой девчушкой, которая грела руки у костра, а потом двинулась дальше, в толпу.

Когда она скрылась из виду, Трев огляделся по сторонам. Среди толпы на ящике стоял старый солдат. Лицо его было грубым и обветренным, волосы длинными и засаленными, а во рту не хватало половины зубов. Впрочем, зевак привлекала вовсе не его внешность, а резкий, пронзительный голос.

Это был исполнитель баллад, один из тех, кто зарабатывает пением на городских улицах. Однако правильнее было бы назвать этого человека крикуном баллад. Как и остальные уличные певцы, он выкрикивал примитивные зарифмованные фразы, сообщающие о последних новостях людям вроде этих — слишком бедным, чтобы позволить себе газеты, или просто неграмотным, чтобы прочесть их.

Треву стало интересно, о чем поет солдат, привлекший так много слушателей. Но он отложил свой визит в заведение мамаши Бриствик не для того, чтобы узнать, что бедные считают новостями. Хотя женщина, чей добрый поступок поднял ему настроение, растворилась в толпе, он все еще видел красное перо на ее шляпе, покачивающееся над головами. Поэтому Трев стал прокладывать себе путь среди столпившихся работяг в надежде догнать ее и оказался достаточно близко от исполнителя баллад, чтобы разобрать слова.

К счастью, песня была не о последнем скандале, бывшем у всех на устах. Имеется в виду неудачная попытка короля убедить парламент в измене его жены и не допустить ее коронования. Если б это было так, Треву бы ничего не оставалось, кроме как уйти. Он служит в Королевском ирландском драгунском полку, который славится своей преданностью короне. Баллада была о сражении — славном сражении.

Избитые фразы, которые выкрикивал уличный трубадур, восхваляли храбрых англичан и проклинали их трусливых врагов, словно оживляя звон мечей и грохот пушечной канонады. Так сражение всегда преподносится соотечественникам дома. Но трудно было сказать, какое именно сражение воспевал солдат. Это могло быть все, что угодно, — от Креси до Ватерлоо. Англичане — храбрецы, враги — трусы. Вот только ни в одной балладе не рассказывается о стонах умирающих и отвратительном запахе трупов, гниющих на солнце.

— Похоже, это тебя чествуют, — заметил майор Стэнли.

— Меня?

— Разве ты не слышал? Он воспевает ваше сражение, Трев. Выше голову, старина. Ты сегодня герой дня.

Трев прислушался. И в самом деле, уличный певец предлагал публике в качестве развлечения рассказ о том сражении в Пендарисе. Правда, в переложении исполнителя баллад храбрые воины маратха были превращены в бандитов, которые ничем не отличались от разбойников с большой дороги, наводнивших приграничье.

Певец с удовольствием задержался на числе погибших с обеих сторон. Толпа ободрительно заревела, услышав, как восемь сотен европейцев и их союзники из местных одолели восемнадцатитысячную вражескую армию, имея всего лишь восемьдесят шесть убитых и раненых с английской стороны.

Да, славная победа. Но когда баллада подходила к концу, Трев внутренне напрягся. В отличие от толпы он знал, что будет дальше. Смерти тех, кто добавился к этой пустяковой цифре — восемьдесят шесть. Смерти жен местных союзников сипаев, невинных жертв, которые были изнасилованы и жестоко убиты отрядом вражеских налетчиков как раз тогда, когда армии сошлись в финальном сражении.

Он усилием воли отогнал воспоминание об окровавленных сари индийских женщин и об убитых младенцах. Это была необходимая жертва. Прикажи они перенести женский лагерь в какое-нибудь более безопасное место, это выдало бы их план сражения. Но все равно внутри у него все сжалось, а во рту стало кисло — наверняка от дешевого вина.

Почувствовав мысли товарища, майор схватил его за руку и попытался вытащить из толпы. Он знал, как все было на самом деле. Трев поведал ему подробности того сражения однажды ночью на борту корабля, когда, не в состоянии уснуть, сидел на палубе, наблюдая, как Южный Крест передвигается по небу.

Но Трев не собирался поддаваться слабости. Случилось то, что случилось, и теперь уже ничего нельзя изменить. Плохим бы он был командиром, если бы позволил себе раскисать от воспоминаний. Война бывает славной только в стихах писак с Флит-стрит, чьи слова исполняет этот уличный певец. Каждый солдат знает, что реальность другая и что самый смелый поступок для солдата — продолжать жить после того, как сражение окончено, зная истинную цену победы.

Должен и он.

Трев стиснул зубы и на мгновение прикрыл глаза. Он пытался сосредоточиться на работягах, которые напирали на него, заставляя вдыхать дурной запах. Он надеялся, что вонь лука и немытых тел вернет его назад, в настоящее. Когда он наконец открыл глаза, то вздрогнул от неожиданности.

Женщина в черном смотрела прямо на него.

Ее глаза, искрившиеся добротой, когда она принесла мальчишке поесть, сейчас были холодными и полными презрения. От нежности в них не осталось и следа. Точно такой же упрек он видел во взглядах синайских женщин, когда они приходили к нему в снах и укоряли за то, что он не сумел их защитить.

Ее взгляд просверливал насквозь, неумолимый и непрощающий. Она застигла его в минуту неприкрытого страдания, осудила и приговорила.

Когда же он отвел взгляд, она исчезла. И Трев тут же почувствовал себя покинутым.

Да что же с ним такое? Она никто. Незнакомка, которую он больше никогда не увидит. Это была всего лишь глупая прихоть, каприз, заставивший отправиться за ней вслед. Но все равно он стал оглядывать толпу, отыскивая ее кокетливое перо.

Трев схватил майора за руку:

— Пойдем отсюда.

Достаточно они потратили времени впустую, гоняясь за какой-то недостижимой целью — незнакомкой, одетой в черное, мельком увиденной в туманный вечер. Пусть даже на какой-то миг она показалась маяком во мраке. Он позволил своему воображению завести его слишком далеко. Что бы она ни сделала для мальчишки-подметальщика, для Трева она ничего не значит. Если ему и доведется еще увидеть ее, то, вероятно, она будет обслуживать на улице какого-нибудь проходимца за пару пенсов. К тому же, возможно, вблизи она пахнет так же, как эти мужчины. Она может оказаться угловатой и щербатой, тупой и недалекой, говорящей на грубом уличном жаргоне.

Пора идти в заведение мамаши Бриствик. Может, тамошние девицы и станут смотреть на него невыразительными глазами, но будут делать то, за что им заплачено и в чем он явно нуждается. Желание творит забавные вещи с мужским разумом. Когда он утолит свою похоть, возможно, мир предстанет не в таком мрачном свете.

Но как только Трев повернулся, чтобы выбраться из толпы, к нему подошла та самая маленькая девчушка, гревшаяся у костра. В одной руке она держала листы бумаги, в другой у нее был плакат с изображением конницы и словами той самой баллады, которую только что исполнял певец.

— Сколько? — спросил он.

— Всего два пенса.

Он полез в карман. Плакат понравится его матери, ведь ее представление о воинской доблести очень похоже на то, о чем пелось в балладе. Девочка протянула ему плакат и снова растворилась в толпе.

Пока он провожал ее глазами, кто-то врезался в него сбоку. Много лет посещая восточные базары, он прекрасно знал, что это означает. Старый как мир трюк — врезаться и схватить — используют шайки карманников от Лендс-Энда до Калькутты. Один отвлекает внимание жертвы, заставляя показать, где лежат деньги, а другой пользуется моментом и грабит зазевавшегося простофилю.

Резко повернувшись, чтобы расстроить преступный замысел, Трев оцепенел, когда понял, кто задумал его ограбить: это была женщина в черном.

До нее дошло, что он ее видел, и она замерла на месте. Одна рука девушки скрывалась в складках длинной черной юбки. Потом она закрыла лицо шалью, развернулась и кинулась в толпу.

— Держите воровку! — завопил мужчина, стоявший рядом с Тревом, и ринулся вслед за ней. Другие подхватили его крик.

Трев сунул руку в карман. Монеты исчезли, все до единой. Это было как удар под дых. Ну почему это оказалась именно она?

И почему ему не все равно? Он принял ее за уличную шлюху. Почему же его удивляет, что она карманная воровка? В суровой уличной иерархии ее ремесло, возможно, ступенька вверх.

С напускной небрежностью он проверил остальные карманы, стараясь не выдать другим преступникам, возможно, находящимся в толпе, где он держит ценности. К счастью, ловкие пальчики карманницы больше ничего не нашли. Но хотя потери были пустяковыми, ему стало не по себе оттого, что ей удалось обчистить его. Человек его профессии не должен терять бдительность. Без этого он долго бы не протянул.

Женщина в черном думала спрятаться в толпе, но мужчины, образующие внешний круг, встали плечом к плечу и соединили свои жилистые руки, преграждая путь. Мимо них ей никак не проскочить.

Трев привстал на цыпочки, чтобы посмотреть, что там происходит, но ее найти не удалось. Потом послышался крик с другой стороны. Толпа расступилась, и взорам предстал дородный детина в кожаном фартуке сапожника. Он крепко держал девушку за запястья и тащил к Треву.

— Воруешь у честных людей, а, мисси? Черта лысого, у меня не забалуешь. В Ньюгейте тебе самое место, туда ты и отправишься, вот только сначала я получу свою награду.

Длинное перо закачалось, когда девушка стала вырываться из лап сапожника, потом его мясистый кулак сбил с нее шляпу. Та упала на грязную мостовую, и Трев увидел, что у незнакомки были волосы цвета старой бронзы. Даже в полумраке захватило дух от ее красоты.

— Я ничего не сделала, — запротестовала она.

— Ничего, ага, только обворовываешь честных людей, которые зарабатывают свои денежки тяжким трудом.

— Не докажете!

— Еще как докажу! — Мужчина запустил руку в глубокий карман ее черной юбки и вытащил горсть чего-то блестящего. Но когда он поднес кулак к лицу и разжал его, выражение торжества сменилось недовольством. В руке у него было всего несколько шиллингов.

— Это мое, и вы не докажете, что это не так, — заявила она.

— Ишь, хитрая маленькая сучка, — выкрикнул кто-то рядом с сапожником. — Черта с два найдешь у нее денежки. Поди, шибко ушлая, чтоб стибрить часы аль еще чего, за что ее можно было бы повязать.

— Это только один карман, — сказал сапожник. — У этой потаскухи их в платье, поди, с дюжину. Я найду у нее часы, не извольте сомневаться. А как найду, отведу ее к мировому судье и потребую награду.

Девчонка извивалась, дергалась и царапалась, силясь вырваться. Такая свирепость говорила отнюдь не в пользу ее невиновности. Но когда ее глаза снова встретились с глазами Трева, он застыл на месте. Взгляд, подобный этому, он видел только однажды, в бою. Но это был мужчина, с которым они обменивались удар за ударом в схватке, способной закончиться лишь смертью.

Она не сдастся, хотя понимает, что не может одержать победу. Она бесподобна, эта воительница, храбрая, как Боадицея. Еще никогда не видел он женщины настолько смелой и сильной духом. И даже не представлял, что такие существуют.

Но одной лишь храбрости было недостаточно — сапожник легко усмирил ее и связал ей запястья.

Майор Стэнли потянул Трева за рукав:

— Пойдем. Дело пахнет жареным. Нам лучше убраться отсюда.

— Я не могу бросить девушку на растерзание толпе. Они же разорвут ее на части.

— Она карманница, Трев. Получит по заслугам, только и всего.

— Возможно, но я не могу оставить ее на съедение волкам. — Едва эти слова сорвались у него с языка, он сам себе удивился. Ведь он же солдат, поклявшийся защищать государство и поддерживать закон. Ему следовало бы отдать мошенницу в руки правосудия. Но он не мог. Ее добрый поступок по отношению к мальчишке-подметальщику так резко выделялся на фоне окружающего равнодушия, а глаза на один мучительный миг вернули к жизни призраки сипайских женщин. Они тоже были храбрыми, но никто не пришел им на выручку.

И все равно дурак он будет, если вмешается. Она, в конце концов, преступница. Но когда сапожник резко дернул за веревку, которой связал руки девушки и сильно ударил ее по лицу, Трев схватился за эфес сабли и ринулся через толпу.

— Отдай ее мне, — приказал он тоном, который доводил до слез не одного подчиненного на плацу. — Она украла у меня деньги, и я сам накажу ее.

Приглушенное проклятие, прозвучавшее рядом, подсказало ему, что несмотря ни на что майор пошел следом и сейчас стоял подле него. Поддержка друга вселила в Трева уверенность.

Сапожник напрягся. Это был крупный мужчина, явно привыкший добиваться своего. Но Трев выше и тренированнее, да и майор не слабак. Когда Стэнли взялся за свою саблю, бахвальства у сапожника несколько поубавилось. Трев видел, как тот прикинул свои шансы в драке и решил, что они невелики. Но все равно нельзя было рассчитывать на разумное поведение башмачника. Некоторые задиры просто любят драться, и если сапожник привлечет на свою сторону толпу, беды не миновать. Чтобы разрядить обстановку, лучше использовать дипломатию, а не силу.

Нарочито неторопливо и демонстративно Трев убрал свою длинную изогнутую саблю в ножны и спросил у сапожника:

— Какое вознаграждение ты хочешь получить за нее?

Тот прорычал:

— Фунтов десять, поди. А если она уже сидела в кутузке, то и больше.

— Ты заслуживаешь хорошей награды зато, что поймал ее. — Трев сунул руку в портупею и вытащил несколько бумажек. — Вот тебе двадцать. Отдай ее мне и возьми это за труды. Я сам позабочусь о ее наказании.

Сапожник недоверчиво посмотрел на Трева:

— Но откуда мне знать, что правосудие свершится?

— Ты ставишь под сомнение честь офицера королевских драгун?

Угроза, прозвучавшая в его тоне, вынудила сапожника отступить, а когда майор Стэнли шагнул к нему, держа руку на сабле, мужчина, стоящий рядом с башмачником, вмешался:

— Пойдем, Том. Кое-что лучше, чем ничего. Девчонка может оказаться чистой, и ты не получишь от мирового судьи ни гроша. Говорю тебе, бери деньги и черт с ней.

Сапожник ненадолго задумался. Потом взял протянутые деньги, спрятал их в карман, схватив девушку за веревку, которой связал ей руки, и подтащил ее к Треву.

— Она ваша, капитан. Сплавил эту потаскушку, и слава Богу. Боюсь, вы обнаружите, что слишком много за нее отвалили.

Какой-то дородный детина в форме привратника выкрикнул:

— А как насчет того шиллинга, что она выудила у меня, а?

— Ничего я у тебя не выуживала, — огрызнулась девушка. — Если бы я и воровала, то не у таких, как ты, а у богатеев. Они крадут у бедных куда больше. Но ты когда-нибудь видал, чтобы их за это вздергивали на виселице?

— Что верно, то верно, — проворчал привратник. — Богачи сосут из нас кровушку будь здоров. А кто платит за их роскошества, как не рабочий люд?

Настроение толпы снова изменилось, и несколько человек прокричали лозунг радикалов: «Свободу всем!»

— Нужно уходить отсюда, — отрывисто бросил Трев девушке, — пока они не накинулись на нас обоих.

Он схватил ее за связанные руки и потащил прочь из толпы. Девушка сначала заупрямилась, уперлась каблуками в землю, однако, когда гул вокруг стал громче, образумилась и уступила. Но пока он вел ее, шла, задрав голову и расправив плечи.

Когда они выбрались из толпы, она посмотрела на мостовую, и Трев проследил за ее взглядом. Увидев, что привлекло ее внимание, он сделал знак майору Стэнли подержать девушку, а сам нырнул назад в толпу зевак, чтобы подобрать с тротуара поношенную шляпу из черной соломки, которая валялась под ногами.

— Твоя? — спросил он, отдавая ей шляпу.

Она настороженно кивнула, словно не желая показывать чувства, которые можно было бы расценить как признательность. Но все равно он видел, что этот поступок удивил ее. Прежде чем вернуть шляпу, Трев внимательно оглядел ее и вытер рукавом, смахнув пыль. Потом попытался распрямить помятое перо, осторожно водрузил шляпу на голову девушки, отступил назад и полюбовался делом рук своих.

Она поджала губы, словно собиралась отплатить за его заботу плевком в лицо, но в последний момент передумала. Трев взял ее за связанные руки и повел из толпы, увлекая в сторону главной улицы. Когда они дошли до пустого тротуара, майор спросил:

— Что ты будешь с ней делать?

— Разрази меня гром, если я знаю. Но ты лучше иди к мамаше Бриствик без меня.

Он взглянул на девушку. Лицо ее было непроницаемым. Много бы он отдал, чтобы узнать, о чем она думала в эту минуту.

— Что ж, ты нашел, чем согреть свои телесные молекулы, — усмехнулся майор. — Ей-богу, она красотка, Трев. Не могу сказать, что не завидую тебе. Хотя теперь, когда она знает, где ты держишь деньги, тебе лучше присматривать за своим бумажником.

Глава 2

Ублюдок. Проклятый вонючий ублюдок, этот драгун. Безумием было пытаться ограбить его. Но она не смогла остановиться, когда увидела, как он стоит там, весь такой гордый, с ухмылкой разглядывая ее и толпу, даже не пытаясь скрыть презрения. Отвращение, которое она увидела у него на лице, когда он слушал балладу старого Барроу, стало для нее последней каплей. Как он смеет выражать такое пренебрежение к ней и этим людям!

Ей захотелось не только украсть его монеты. Захотелось стереть эту презрительную мину с его физиономии, разорвать эту синюю форму и измазать коротко стриженные волосы грязью, чтобы он стал таким же ободранным и чумазым, как те люди, которых он так презирает.

Кто он такой, чтобы так заноситься? Он же драгун — орудие алчных богатеев, безжалостный убийца, как те, что разгоняли протестующих в Питерлоо, топтали и давили женщин и детей, без сомнения, с такими же оскорбительными ухмылками.

Драгун. Как тот, который убил Рэндалла.

Знакомая боль пронзила ей сердце. Так бывало всегда, когда она вспоминала свою погибшую любовь. Но не стоило давать волю гневу. Рэндалл предупреждал, что в сердце карманника, когда он занимается своим ремеслом, не должно быть места страсти. Он был прав, Рэндалл, научивший ее всему, что она знает о воровстве.

Но она пренебрегла его советом и поддалась минутному порыву. Ей еще повезло, иначе она была бы уже на пути к плавучей тюрьме. Этот проклятый офицер, может, и спас ее от страшной участи и не дал сгнить в одном из тюремных трюмов, но благодарности он от нее не дождется. Точно такой же драгун убил Рэндалла — убил и сбросил его тело в Темзу.

Но этот не причинит ей вреда, если она поведет себя с умом. Пускай все в нем буквально излучает надменность, даже накидка, развевающаяся на ветру, она не позволит себе раздражаться из-за этого. Пусть он думает, что нашел себе развлечение на вечер. Скоро она преподаст ему урок, этому надменному ублюдку. Если он думает, что получил на нее все права, то очень скоро поймет свою ошибку.

Ей не впервой оказаться в зависимости от мужчины, который думает, что если он сильнее, это дает ему преимущество над ней. Да только они не догадываются о силе ее ума и сообразительности. И из этой передряги она тоже выберется. Ей нужно просто забыть о Рэндалле, приглушить свой гнев и прояснить мысли. Она должна изучить этого мужчину, который железной хваткой держит ее запястья, обворожить его и найти его слабости. У всех мужчин они есть — обычно либо алчность, либо похоть. А этот, при всей его заносчивости, ничем не отличается от остальных. Когда она поймет, что ему нужно, то тут же воспользуется этим, чтобы отвоевать себе свободу.

Она опустила плечи и ссутулилась. Пусть думает, что она сдалась, так он быстрее ослабит бдительность, станет упиваться своей властью и, если повезет, размякнет, но ей следует быть очень осторожной. Ей не понравилось, что он пообещал сапожнику сам наказать ее.

Пока капитан широко шагая вел ее к темной аллее, время от времени бросал не нее внимательный, изучающий взгляд. У него были глубоко посаженные глаза, умные и чересчур наблюдательные, и прямые брови, словно рассекающие лоб. Да, он не дурак, хоть и офицер, жаль. С глупыми мужчинами куда легче справиться. И пока она семенила, стараясь поспевать за его широким шагом, ей стало ясно, что этот мужчина не щеголь, налепивший мундир, только чтобы порисоваться.

Под плотно облегающими кожаными бриджами были хорошо видны крепкие мышцы. Очевидно, он занимается не только тем, что резвится в бальных залах. А этот шрам над верхней губой, который немного портит его красивое лицо. Где он его получил?

Возможно, на дуэли, в парке из-за какого-нибудь пустякового оскорбления. Лондонские драгуны куча бездельников, которые только и знают, что резаться в карты да драться друг с другом. Только вряд ли это тот случай. Такой шрам вполне мог быть получен в сражении. Было что-то в этом человеке, что отличало его от тех, которых она видела раньше.

Когда он наконец остановился, она спросила:

— Где ты воевал, солдат? — Мужчины любят поговорить о себе и похвастаться своей доблестью. Пора начинать обрабатывать его, если она хочет благополучно выбраться из этой передряги.

Он вскинул брови, словно удивился, узнав, что она умеет говорить.

— В Пуне, — ответил он.

— Эта та самая Пуна, в Индии, где произошло сражение, о котором пел старик Барроу?

Он кивнул.

— Давно ты вернулся?

— Неделю назад.

Она почувствовала невероятное облегчение. По крайней мере он не был в Питерлоо. И не служил в отряде, который охотился за Рэндаллом после провала заговора на Кейто-стрит.

— Много повидал сражений?

— Более чем достаточно. — Он сказал это тоном, который пресекал дальнейший разговор. Ей не удастся заставить этого мужчину расслабиться, восхваляя его, поэтому она сменила тему.

— Индия! Удивительная страна, говорят. Как бы мне хотелось увидеть ее. Пещеры, полные сокровищ, острые ароматные специи и прекрасные женщины, запертые в гаремах… прямо как в «Тысяче и одной ночи».

— Ты читала «Тысячу и одну ночь»? — В его голосе послышалось удивление.

Он что же, думал, что все бедные — тупые невежды?

— Я читала эту книгу, как и многие другие. — Пусть-ка переварит услышанное.

— Ты не кокни, не так ли? — спросил он. — У тебя мидлендский[1] акцент. Давно ты в Лондоне?

— Давненько. — Прошло три года с тех пор, как она сбежала из дому с Рэндаллом, сразу после своего пятнадцатилетия. Но это не его дело.

— Идем сюда, — сказал он, жестом указав на узкий переулок. — Не исключено, что в толпе есть еще те, кто захочет навредить тебе. Здесь будет безопаснее.

Она ни на минуту не поверила, что он привел ее сюда, чтобы защитить, но поскольку руки у нее были связаны, ей ничего не оставалось делать, как идти за ним. Когда они углубились в темноту переулка, он остановился и повернулся к ней.

— Зачем ты украла у меня деньги? — спросил он. — Я знаю, что украла, поэтому не ври. Просто скажи правду. — Решительная линия его подбородка с глубокой ямочкой подсказывала, что лгать бесполезно.

Она лихорадочно пыталась подыскать нужные слова, потом наконец сказала:

— От меня зависят люди. Я не могу их подвести.

— Им надо, чтобы ты раздобыла для них денег?

— Да. Два фунта к завтрашнему утру. Ту ночлежку, в которой мы спали, сносят, чтобы выстроить какой-то новый особняк для богачей.

— А если ты не найдешь эти два фунта? Что тогда?

— Клэри придется зарабатывать проституцией. А ей всего четырнадцать.

— И тебе тоже? — В его голосе прозвучал неподдельный интерес.

— Мне восемнадцать.

— Я спросил не об этом.

— Я никогда не продаюсь.

Он ничего не ответил, оценивая правдивость ее слов. Взгляд его глубоко посаженных глаз остановился на ее груди, а потом скользнул ниже. В паху под бриджами у него все напряглось. Вот и ключ к обращению с этим мужчиной. Похоть. Не алчность и не слава.

— Никогда не продаешься? — переспросил он.

Она сделала глубокий вдох.

— Никогда. — Она помолчала. Потом, поставив все на карту, добавила: — До сих пор не продавалась.

Он улыбнулся. От этого шрам в уголке губы стал более глубоким, но, странно, это не сделало его ни отталкивающим, ни уродливым. Совсем наоборот. Ей помимо своей воли понравилось вызывать у этого мужчины улыбку.

— Значит, ты будешь моей Шехерезадой?

— Шехерезада рассказывает сказки. Ты этого хочешь? — Своим тоном она дала понять, что сомневается в искренности его слов.

— Сказки она рассказывает в английском переводе. Но я читал книгу в оригинале, на арабском. Там все гораздо пикантнее, словно приправлено специями.

— Восток славится своими специями, — парировала она, — но я ничего о них не знаю. Я всего лишь простая английская девушка.

— Английская, да, но только не простая. Ты гордая как королева. Уверен, ты не разочаруешь меня. — В его глазах чувствовалось предвкушение.

Да, похоть — ключ к тому, чтобы удрать от него.

— Наверняка в Индии у вас были настоящие гурии, у такого красивого мужчины, как вы. — Немножко лести никогда не повредит.

— Было дело. Но я уже сыт по горло карри и истосковался по полезной английской пище.

— А что такое карри?

— Блюдо, такое же горячее, как эта ноябрьская ночь холодная. Оно воспламеняет страсть и наполняет сердце храбростью.

— Вы, может, и истосковались по английской пище, — сказала она, придав лицу игривое выражение, — но вот мне что-то очень захотелось попробовать этого карри. — Она захлопала ресницами, не оставляя у него сомнений в том, что это приглашение.

Его глаза вспыхнули, резкие линии скул смягчились.

— С удовольствием познакомлю тебя с ним, — сказал он. — Ты достаточно крепкая, чтобы это выдержать. Может быть, тебе даже понравится. Некоторым англичанкам нравится, хотя не многим. Большинство жалуются, что для них оно невыносимо.

На его лице промелькнуло какое-то выражение, которое она не вполне сумела распознать. Словно он обдумывал что-то опасное и взвешивал последствия. Она поежилась, надеясь, что это просто из-за холодного ветра, гнавшего мусор по безлюдному переулку.

Потом он потянулся к своей сабле и вытащил ее из ножен. Острый клинок поблескивал даже в темноте.

— Вытяни руки, — приказал он. — И стой спокойно.

У нее внутри все сжалось. Они здесь одни, никто их не видит. Ей стало не по себе от его последних слов про выдержку и мучения. Он же драгун, тот, кому доставляет удовольствие убивать. Быть может, причинять боль для него тоже удовольствие?

Но ей ничего не оставалось, как только подчиниться. Руки у нее туго связаны, освободиться она не может.

Придется ей пока покориться и дожидаться своего шанса. Она осторожно протянула руки и затаила дыхание, надеясь, что не совершила ужасной ошибки.

Он одним быстрым движением поднес саблю к ее запястьям и распилил стягивающую их веревку, а потом улыбнулся такой улыбкой, которую, не будь он драгун, она сочла бы доброй.

— Руки занемели? Потри их одна о другую. Скоро станет лучше. — Судя по всему, он знал, о чем говорит. Минуту спустя спросил: — Ну что, покалывание прошло?

Она кивнула с застенчивой улыбкой, и вновь его глаза осветились, как будто ему было не все равно. Однако хоть он и освободил ее от пут, но продолжал держать за руку.

— Как тебя зовут? Не могу же я продолжать называть тебя Шехерезадой. Слишком труднопроизносимое имя.

— Темперанс Смит.

— Час от часу не легче.

— Все зовут меня Тем.

— Капитан Майлз Тревельян к твоим услугам. Друзья зовут меня Тревом.

— А я буду вашим другом? — Она опустила ресницы, взглянула из-под них в той игривой манере, которую мужчины всегда находят неотразимой, и облизнула губы.

— Это тебе решать, — ответил он. Уголок его рта, где был шрам, изогнулся в улыбке. А потом, действуя так быстро, что она не успела понять, что происходит, прижался губами к ее губам.

Он ничего не мог с собой поделать. Это было неправильно, и он это понимал. Но она с ним явно заигрывала, а это было все равно что размахивать куском сырого мяса перед носом голодного волка. Не одно лишь вожделение побудило его прийти ей на выручку. И когда он это сделал, то вовсе не собирался заставлять ее расплачиваться за свое спасение телом. Но он ведь нормальный мужчина с нормальными мужскими инстинктами. Он не смог устоять против соблазна этих трепещущих ресниц и безошибочного приглашения, которое расслышал в ее голосе. А теперь жалеть уже слишком поздно.

Он полностью отдался удовольствию, когда прижался к ее губам. Они были такими живыми, такими отзывчивыми. Он почти поверил в то, что она желает его. Он говорил себе, что не возьмет ее, если она сама этого не захочет, но не смог удержаться.

Он дразнил ее губы кончиком языка неторопливо, не спеша, будто сопротивляясь соблазну слишком быстро завладеть ее ртом. Он ласкал ее шею одной рукой и поглаживал чувствительную кожу за ухом. Он знал, что это должно доставить ей удовольствие.

Она была словно одеревенелой и неуступчивой, когда он поцеловал ее, но мало-помалу стала откликаться на его ласки и расслабилась. Приоткрыла губы. Дыхание ее было свежим, вкус пьянящим. Отвечая на это новое приглашение, его язык исследовал пульсирующее тепло ее рта, и когда она внезапно лизнула языком его язык, все его тело ожило.

По телу прошла судорога, наполняя его теплом и пробуждая каждый нерв. Сердце неистово заколотилось от радости, готовое выскочить из груди. Кровь забурлила. И все же, посреди этой бури ощущений, на него снизошел странный покой, как будто он наконец вернулся домой. Он прижал ее к себе, успокоенный, но потрясенный, не в силах постичь, что происходит с ним, зная лишь, что умрет, если отпустит ее.

Должно быть, он пьянее, чем думал.

Но он не был пьян. Все казалось ярче и яснее, чем обычно, а не притупленно, как бывает под воздействием алкоголя. Он глубоко вдохнул слабый аромат апельсинов, исходящий от ее волос, и сжал ее еще крепче.

Когда же спустя целую вечность отпустил ее, она, покачнувшись, отступила назад. Убежит ли она теперь, когда он дал ей такую возможность? Замешательство в ее глазах было сродни его собственному. Она дышала часто и выглядела ошеломленной. Почувствовала ли она то же, что и он, или что-то еще? Понять было невозможно, но ему мучительно было думать, что она могла испытывать что-то кроме блаженства, которое сейчас переполняло его.

Однако, отдышавшись, она не вырвалась из его объятий, а придвинулась ближе и прильнула всем телом к нему, словно не хотела уходить от него точно так же, как он не хотел ее отпускать. Он с радостью вновь ее мягко обнял, стараясь держать как можно нежнее, чтобы не напугать. Она прильнула к нему, уютно устроившись в кольце его рук, словно составляла с ним одно целое, лаская ладонью его мускулистую руку, пока он гладил ее по волосам.

Он дивился их мягкости. Ему никогда не доводилось дотрагиваться до женских волос, которые не были бы прямыми и черными. Ее волосы были цвета меда, густые и волнистые. Никогда еще не обнимал он создание настолько неукротимое, но при этом такое нежное. Он провел пальцем по ее мягкой щеке, едва касаясь. И почувствовал то же изумление, как в тот день, когда его первый сокол вернулся к своим путам.

Кожа на ее щеке была мягкая, как бархат. И поразительно гладкая. Лишь на стыке плеча и шеи его пальцы нащупали маленькую родинку. Он привлек ее ближе. Никогда еще женское тело так не возбуждало его.

На ее губах играла смущенная улыбка. Глаза светились мягким светом. В них не было ни малейшего следа презрения, которое он видел раньше. Возможно, ему в конце концов удастся снискать хоть немного ее расположения, увидеть ту же доброту в ее глазах, как тогда, когда она смотрела на мальчишку-подметальщика. Быть может, он не ошибся, отправившись вслед за ней.

Он гадал, кто она такая, почему так действует на него и как бы не испортить все дело.

Сердце Темперанс билось учащенно, словно готово было выскочить из груди. Что с ней происходит? Какие неведомые желания этот мужчина разбудил в ее теле? Она всего лишь намеревалась разжечь его похоть, чтобы ослабить бдительность. Это прием, который она много раз использовала на улице. Она не настолько проворна, чтобы убежать от такого, как он, но существуют и другие способы временно вывести мужчину из строя, как только окажешься достаточно близко. Быстрый удар коленом в пах — один из них.

Но сейчас они были так близки, а она оказалась бессильна осуществить задуманное. Когда его губы коснулись ее губ, они зажгли в ней страстные желания, а его теплый язык раздул их в обжигающее пламя. Он пробовал ее на вкус, гладил, ласкал и пробуждал пульсацию в каждой клеточке ее существа.

Но не животные чувства вызвал его поцелуй, а не большее — волну острого желания, которая затопила ее тело и заставила прижаться к нему так тесно, что золотой позумент на мундире вонзился ей в кожу, а пуговицы на лацканах вдавились в грудь.

К этому времени ей уже следовало бы сбежать. Но она не могла. Она хотела большего. Еще немного ощущать под своими ладонями твердые мускулы обнимающих ее рук. Движения его теплого языка эхом разносились по всему телу, посылали стрелы острого желания куда-то в самую ее сердцевину. Она отдалась этим ощущениям, не в состоянии сделать что-либо еще, в смятении от своей слабости, неспособности противостоять этому растущему желанию. Она не сумела удержаться и прижалась к нему, пока ее женское естество не откликнулось на его безмолвный призыв.

— Ты научился этому в Индии? — выдохнула она.

— Я научился этому у тебя. — Его темные глаза мерцали. — Научишь меня еще?

Она не ответила, ужаснувшись тому, как сильно ей хотелось сказать «да».

Этому солдату, этому убийце.

Она готова была изменить Рэндаллу с мужчиной, который носит ту же форму, что и его убийца. Она, которая с презрением отвергала предложения мамаши Бриствик и ее угрозы, даже когда после смерти Рэндалла осталась без гроша, стоит тут сейчас, ничем не лучше любой уличной шлюшки, отдаваясь незнакомцу за просто так. А ведь она должна его ненавидеть.

Она что, рехнулась? И пусть его дыхание у ее уха вызывает приятную дрожь, она не должна поддаваться этому запретному удовольствию. Она должна призвать всю свою злость и, словно беса, изгнать из себя то желание, которое воспламеняют его поцелуи. Она должна бороться со своей слабостью. Она не может позволить себе потерять голову, какие бы чувства он в ней ни пробуждал.

Если бы только она могла заставить себя двинуть его коленом в пах, как намеревалась. Но Темперанс не в силах была так поступить. Ее предательское тело было слишком благодарно, чтобы сделать ему больно. Впрочем, есть другой способ освободиться.

Его глаза были полузакрыты, дыхание прерывистое. Он все еще находился во власти желания и думал, что и она тоже.

Темперанс начала расстегивать пуговицы на его кожаных бриджах.

Он стоял, закрыв глаза, всецело отдавшись удовольствию. Она небрежно скользнула рукой вверх, к поясу, вытащила последнюю пуговицу из петли. Бриджи теперь были полностью расстегнуты. Она потянула их вниз, по крепким бедрам, не обращая внимания на пульсацию в самых укромных уголках своего тела. Если ей удастся стащить их чуть ниже, они стреножат его как путы коня. И тогда она сможет убежать.

…Когда она отскочила, он схватил ее за ворот платья. Темперанс дернулась в сторону, пытаясь вырваться и не обращая внимания на боль. Ткань врезалась в тело, но вот платье наконец выскользнуло из его руки, и она освободилась. Не теряя времени, она понеслась прочь. Сердце безумно колотилось в груди. Темперанс была похожа на перепуганную лань, убегающую от стаи волков. Нельзя позволить ему догнать ее, иначе он опять заключит ее в роковое объятие. А если он сделает это, она уже не сможет устоять.

Темперанс прислушивалась, не раздастся ли за спиной топот, но по безлюдной улице проезжал какой-то экипаж и грохотом своих колес заглушал остальные звуки. Напрягая слух, чтобы понять, не преследует ли он ее, она проклинала свои неуправляемые порывы. Она все еще находилась в их власти. Она почувствовала смесь ужаса оттого, что он поймает ее… и сожаления, что он этого не сделает.

Темперанс все бежала и бежала, направляясь в тайное убежище. Ей оставалось только еще один раз свернуть, нырнуть в проулок, и она будет в безопасности. Наконец она нажала на потайной рычаг, открывающий дверную задвижку, и скользнула в узкое пространство за дверью.

Вот она и спасена. Но ее тело все еще пылало страстью, разбуженной его поцелуем, и заставляло усомниться, удастся ли ей теперь спастись от самой себя.

Глава 3

Никогда еще Трев не трезвел так быстро, ошеломленно наблюдая, как женщина, которой он распахнул свое сердце, сворачивает за угол и исчезает. Он чувствовал себя форменным дураком. Оставалось только порадоваться, что его унижения никто не видел. Но вдруг в переулок свернул экипаж, и в окне промелькнули расширенные от ужаса глаза какой-то дамы.

Он повернулся лицом к стене, как какой-нибудь пьяный, который собирается облегчиться. Щеки его горели от стыда.

Теперь он просто не мог взять в толк, какое безумие овладело им. Как он позволил себе поддаться этой слабости? В объятиях карманницы ему показалось, будто он вернулся домой. Это ощущение и сейчас еще слабо брезжило в его мозгу, как последнее мимолетное воспоминание об одном из тех снов, которые кажутся реальными даже после пробуждения. Но это всего лишь сон.

Он использовал власть, которую получил над ней, чтобы пленить ее. А она поступила в точности так, как поступил бы он сам, если бы попал в такой переплет. Как он мог вообразить хотя бы на минуту, что она почувствует что-то кроме отвращения к грубому совокуплению, которое он ей предлагал?

И все же настолько сильными были чувства, которые он испытал, когда держал ее в своих объятиях! Он мог бы поклясться, она разделяла с ним телом и душой то ошеломляющее ощущение чего-то чудесного, что должно было вот-вот произойти.

Он сошел с ума. Непрошеный голос другой женщины прозвучал у него в голове: «Если бы будешь хорошим мальчиком и не станешь сейчас плакать, завтра я вернусь и принесу тебе пирожное». Что ж, стоило быть умнее и не гнаться за тем, чего ему никогда не найти — и уж точно не здесь.

Ничего, переживет. Это будет не так уж трудно. Он мысленно сравнил себя с мартовским котом, чьи амурные вопли были заглушены ведром помоев. Он не знал, смеяться или плакать. Единственное, что он мог, извлечь из этого урок. Все совершают промахи, но мужчины, которых он уважает, никогда не повторяют своих ошибок.

Застегнув штаны, он заметил тонкую цепочку, свисавшую с его руки. Должно быть, порвалась, когда он схватил ее за ворот в тщетной попытке удержать. Взглянув себе под ноги, он увидел круглый медальон, который лежал, поблескивая, на камнях. Он поднял его и открыл. Пальцы нащупали локон волос, спрятанный в углублении с одной стороны. С другой был портрет, но в темноте его невозможно было разглядеть.

Должно быть, она это украла. Такая, как она, не может позволить себе нарисованный портрет. Но только очень глупый вор станет носить украшение с портретом, которое можно опознать. А эта девушка не показалась ему глупой. Должно быть, это портрет кого-то, кто ей дорог. Быть может, брата или скорее любовника.

Трев поневоле усмехнулся. Если это любовник, то он был весьма близок к тому, чтобы наставить парню рога — и не без помощи со стороны девушки.

Он хотел было выбросить медальон. Зачем хранить то, что будет напоминать ему об унижении этой ночи? Но не смог заставить себя сделать это. Он все еще чувствовал запах апельсинов, исходивший от ее волос. А губы все еще жаждали ее губ.

Он сохранит это как сладостно-горькое напоминание о цене, которую заплатил за то, что потерял бдительность. Трев сунул медальон в карман и медленно пошел к дому матери на Кеппел-стрит.

В тайном убежище было холодно и сыро, воняло мочой и мышиным пометом, но зато безопасно. Рэндалл показал ей это место, когда наконец начал ей доверять. Настолько, что разрешил присоединиться к шайке, которая воровала деньги, идущие на его борьбу против угнетателей.

Но при мысли о Рэндалле сердце Темперанс упало. Как близка она была к тому, чтобы предать его. Нет, нужно быть честной: она предала его. Она была в точности той самой распутницей, какой назвал ее отец, когда вынудил убежать из дома.

Что ж, может, она и распутница, но никогда прежде она не чувствовала ничего похожего на то, что испытала сегодня в объятиях капитана. Даже когда делила постель с Рэндаллом, которого так любила. Возможно, именно поэтому Рэндалл никак не мог перестать смотреть на других женщин. Может, он втайне хотел такую женщину, которая вот так же чувствовала бы себя с ним.

Она безжалостно отогнала эту мысль. Рэндалл был верен ей. Это она предала их любовь, не он. Надо посмотреть правде в лицо и идти дальше. Просто еще одно доказательство того, как она слаба, вдобавок ко всему тому, что произошло за последние три года.

Она урывками поспала на грязном тюфяке в углу убежища, но не могла оставаться там вечно. С наступлением утра она вернулась к воровскому притону на Мерсер-стрит, где нашла Бекки. Та стояла рядом с кучей мусора.

Как и обещал землевладелец, пришли рабочие, занимающиеся сносом домов. Теперь они ломали заброшенное здание, служившее девушкам домом. Рабочие сорвали промасленную бумагу, которой Темперанс и Бекки старательно закрыли разбитое створчатое окно, и уже рылись в той жалкой куче, что осталась от мебели, небрежно выброшенной на улицу. Что ж, ничего ценного они не найдут. Девушки уже заложили все, что можно было обратить в звонкую монету.

Прихрамывая, подошла Бекки. Еще никогда Тем не была так рада видеть подругу, лицо Бекки по форме напоминало сердечко, светлые брови были лишь бледными мазками над проницательными глазами.

— С тобой все в порядке, Тем? — спросила Бекки. — Клэри видела, как ты уходила с офицером. Ты не вернулась, и мы забеспокоились. Он тебе ничего не сделал?

— Ничего. Я с ним справилась.

Тревога на лице Бекки немного улеглась.

— Тебе не удалось получить с него один-два соверена? Я знаю, у тебя отобрали то, что ты своровала, когда тебя поймали. Но Клэри подумала, может, тот душка-офицер расщедрится еще разок. Он заплатил уйму денег, чтобы освободить тебя — больше, чем отдал бы за неделю в заведении мамаши Бриствик. Мы решили, когда ты не вернулась, что, может, ну, ты понимаешь… может, вы договорились.

— Ты же знаешь, что я не буду делать это за деньги.

Бекки ссутулилась.

— Ну да, ты же не можешь предать своего драгоценного Рэндалла.

Темперанс отвернулась, чтобы скрыть стыд, который, должно быть, явственно отразился у нее на лице. Она подошла слишком близко к той черте, за которой начинается предательство. И у нее даже нет оправдания, что она сделала это ради денег, в которых так нуждаются ее друзья.

— Что ж, мы больше не можем позволить себе твоих высоких принципов, — продолжала Бекки. — Приходил человек Ткача, Снейк. Сказал, что они слишком долго ждали денег, которые мы должны за последний месяц. Ткач больше не будет нас покрывать. Вот почему ни один из тех скотов вчера не пошевелил и пальцем, чтобы защитить тебя.

— Но как же мы заплатим ему, если не сможем воровать?

— Заведение мамаши Бриствик, — процедила Бекки сквозь стиснутые зубы. — Я же сказала, лучше бы ты позволила капитану взять тебя под свою защиту.

— Что ж, я этого не сделала. И теперь уже невозможно это изменить.

— Уже невозможно изменить много чего, — с горечью проговорила Бекки. — Если б только Рэндалл не забрал все до последнего пенса, что мы наворовали для него за эти последние три года.

— Ты же знаешь, ему нужны были деньги для заговорщиков. Почему ты говоришь так, словно он сделал что-то дурное? Он погиб, сражаясь за свободу.

— Ах да. Свобода, — презрительно бросила Бекки. — Она дорого обходится, верно? Сколько бы мы ему ни приносили, он забирал все и требовал еще. Он отправил бы нас всех в заведение мамаши Бриствик, если бы это приносило больше, чем воровское ремесло.

Он бы этого не сделал. Принципы Рэндалла были еще выше, чем у нее. Именно это в первую очередь и привлекало ее в нем.

Но злой тон подруги лишил ее последних сил. Она этого не ожидала. Из всех девчонок в их шайке Бекки была единственной, кто стал ей настоящим другом. Остальные так и не приняли ее, особенно после того, как Рэндалл ясно дал понять, что она его фаворитка. Но когда кто-то из них посмеялся над горбатой спиной Бекки, Темперанс встала на ее защиту. В благодарность Бекки научила ее воровскому жаргону, которым пользовалась шайка, и помогла изменить речь, чтобы каждое произнесенное ею слово не напоминало, что она благородного происхождения.

Еще Бекки повесила на дверь старое пальто с колокольчиком и показала, как вытащить носовой платок так, чтобы колокольчик не звенел. Бекки взяла над ней шефство, заставляя практиковаться до тех пор, пока Темперанс не научилась вытаскивать носовой платок или монету так же ловко, как любой из них, даже те, кто занимался воровством с самого детства.

Разумеется, она отплатила за добро добром. Когда Рэндалл погиб, Темперанс могла уйти — были и другие шайки, которые с радостью приняли бы ее ради ловких рук. Но она осталась с Бекки и малышкой Клэри, которую Бекки как-то нашла избитой до полусмерти, понимая, что другие шайки вряд ли захотят принять их. Так почему же Бекки так язвительно отзывается о человеке, который свел их? Побег из дому с Рэндаллом — лучшее, что Темперанс сделала в своей жизни. Она машинально поднесла руку к медальону с миниатюрой.

Его не было, он исчез.

Должно быть, офицер порвал цепочку. Поделом ей. Как будто сам Рэндалл встал из могилы и вынес приговор — она больше не достойна носить медальон с его портретом.

Темперанс споткнулась о кучу обломков и машинально начала копаться среди остатков их вещей. Эта куча была видимым свидетельством поражения, которое она так отчаянно старалась не замечать. Она пыталась подбадривать девочек своей мечтой. Говорила им, что они уедут в Америку и начнут новую жизнь. Но без понуканий Рэндалла они не могли наворовать даже на то, чтобы продержаться в притоне.

Рэндалл, быть может, был суров с ними — порой даже слишком суров, как ей думалось. Но благодаря его строгости они приносили столько денег, сколько им было нужно. А она была чересчур доброй, поэтому теперь они остались ни с чем, и она представления не имеет, что делать дальше.

— Только вообрази, — откладывая газету, заявила мать Трева на следующее утро, когда он сел на один из изящных стульев в комнате для завтраков. — Леди Пембертон нашла свои изумруды — те, которые, как все считали, украла служанка. Оказывается, ее муж проиграл их в карты и утаил это от нее. А нашла их астролог — странная маленькая женщина, на которой лорд Хартвуд женился в прошлом году. Как бы мне хотелось, чтобы она предсказала по звездам мою судьбу. Может, она скажет мне, когда ты женишься.

— Зачем же на этом останавливаться? Почему бы не попросить ее подыскать мне жену, да и дело с концом?

— Я об этом не подумала, но это прекрасная мысль. Скорпионам так трудно найти себе пару, ведь они такие требовательные. Возможно, она могла бы подсказать, какая женщина сделает тебя счастливым.

Трев с остервенением вонзил зубы в поджаренный хлеб. Прошедшая ночь наглядно показала, какая именно женщина могла бы сделать его счастливым — примерно на пять минут. После этого был чистейший ад.

— Какая жалость, что я родила тебя так рано, — продолжала мать. — Еще каких-нибудь три недели, и ты был бы Стрельцом, и у меня уже были бы внуки.

Забавно, как она может верить в эти предрассудки. Прямо как мунши, которого он нанял, чтобы тот научил его санскриту. Малый тратил тысячи рупий на дорогие камни. Он считал, что они противодействуют неблагоприятному влиянию звезд. Трева всегда удивляло, как такой умный, образованный человек может верить в такую чепуху.

— Кстати, — сказала мать, — в пятницу у нас обедают Стейплтоны — леди Гертруда и ее дочь Амелия. — Она сделала глоток чая. — Женитьба на Амелии была бы для тебя весьма выгодной. Брат леди Гертруды — генерал Суинфорд, а ее дядя имеет влияние в Уайтхолле.

— Значит, женившись на ней, я обеспечу себе продвижение по службе? — У него болела голова после вчерашних возлияний. Бледные лучи ноябрьского солнца, просвечивавшие сквозь тюлевые шторы, прожигали мозг, словно полуденное палящее солнце Пуны.

— Разумеется. — Она самодовольно улыбнулась. — Хотя влияние — все, что может предложить этот союз. У девушки почти нет приданого. Однако она милая, приятная юная леди, и, думаю, мы с ней неплохо поладили бы после твоего возвращения в Индию.

Он вздохнул:

— Твои доводы в ее пользу неоспоримы. Пожалуй, мне следует предоставить это дело тебе. Сообщи мне, когда решишь, на ком мне следует жениться, и я безотлагательно примусь ухаживать за леди.

— Не груби, Майлз.

— Извини. — Он свирепо зыркнул на чашку чая.

Мать сменила тактику:

— Я была очень терпелива, дорогой. Но ты же знаешь, что должен на ком-нибудь жениться до своего возвращения в полк. Когда ты пропал перед сражением в Пуне и я целых полгода не получала от тебя никаких известий, я чуть с ума не сошла.

Он почувствовал себя пристыженным.

— Я совершенно не хотел мучить тебя, но ты же знаешь, мое местонахождение должно было оставаться тайной.

— Теперь-то я знаю. Но тогда я просто места себе не находила, да и как иначе? Из-за этой проклятой неотчуждаемости имущества твоего отца я останусь ни с чем, если ты умрешь, не имея наследника.

В комнате, где уже и без того было довольно прохладно, повеяло стужей. Ее страшила потеря дохода, а вовсе не его смерть. Во рту сделалось кисло. Вчерашнее вино плохо поладило с утренним тостом.

Но он постарался взять себя в руки. Чувства матери вполне естественны, она ведь его едва знает. Долг вынудил ее поехать к мужу в Индию, где стоял его полк, и она не могла взять с собой маленького мальчика в такой климат. Наследника нужно было беречь. А потом, когда он вырос и мог поступить в отцовский полк, она вернулась домой.

Трев заставил себя вежливо улыбнуться:

— Я ведь уже обещал тебе, что женюсь до окончания моего отпуска. И я сдержу слово. Но времени еще предостаточно. Я уеду только после королевской коронации в июле. Прошу только, дай мне еще несколько недель насладиться отпуском до того, как я приступлю к исполнению этой тяжелой обязанности.

— Большинство мужчин сочли бы женитьбу удовольствием.

— Большинство — да.

Но большинству мужчин не придется оставить свою жену сразу после того, как они сделают ей ребенка. А он вынужден будет поступить именно так, если только не продаст свой офицерский чин. Родительский опыт научил его, что глупо пытаться растить английских детей в Индии. Он будет благоразумен, но не откажется от своей службы, чтобы остаться в Англии с женой. Армия — его настоящая семья. Он не представляет жизни без нее.

Трев встал.

— В любом случае я не могу присутствовать на вашей женской вечеринке в пятницу. В полдень я должен быть на Лиденхолл-стрит. — Полезная отговорка, но правдивая. Один из людей сэра Чарлза в департаменте вызвал его в штаб-квартиру Ост-Индской компании. Несомненно, дабы получить кое-какие сведения, которыми он владеет и которые нельзя доверить бумаге. Если повезет, у департамента найдется для него работенка.

Он надеялся на это. Дьявол всегда придумает, чем занять праздные руки — и другие части тела. А после ночного приключения он понимал, что чем скорее займется чем-нибудь, тем лучше.

Бекки и Клэри все-таки удалось спасти кое-что из вещей, прежде чем работники прогнали их из здания. По крайней мере у них есть хотя бы это. Темперанс как раз собиралась открыть мешок, в который девочки сложили одежду и другие пожитки, когда какая-то карета, с грохотом проезжавшая по улице, остановилась рядом.

— Темперанс Смит! — громко окликнули ее. Она не сразу узнала парня, одетого в ливрею кучера. Он обращался к ней. Это был один из воров, работавших на Ткача, которые вламывались в дома и уносили серебро.

— Джемми! Давненько я тебя не видела. Что все это значит? — Она указала на ливрею.

— Теперь я Джеймс, а не Джемми. Я пошел в гору. Работаю кучером у леди Хартвуд.

— Добропорядочным заделался, да? — Она пренебрежительно сморщила нос. — Кланяешься и расшаркиваешься перед ними. Как ты мог?

— Ее сиятельство очень добры ко мне, да и работа хорошая, честная. И платят регулярно. Староват я стал, чтобы вкалывать на Ткача.

— Тогда чего же ты заявился сюда? Чтобы покрасоваться перед нами? Прикид у тебя что надо, да недосуг мне любоваться на тебя, дел невпроворот. — Она указала на кучу поломанной мебели.

— Потому-то я и здесь. Ее сиятельство прослышала о том, что конуру вашу сносят и вам теперь негде жить. У нее к вам предложение.

Предложение. Так, значит, вот кто его хозяйка — владелица публичного дома. Ничего удивительного. Трудно себе представить, чтобы истинная леди нанимала таких, как Джем. И еще труднее поверить, что она рискнула бы сунуться в эти трущобы, пользующиеся дурной славой.

— А откуда твоя мадам услышала про нас?

Надо отдать ему должное, он сконфузился.

— От меня. Она отправила меня на поиски девушек для своего нового приюта.

Приют, гм. Стало быть, теперь так называют бордели? Интересно.

— Джеймс, это одна из девушек? — раздался голос из богато убранной кареты.

Приглядевшись повнимательнее, Темперанс усомнилась в своих первоначальных предположениях в отношении ее пассажирки, миниатюрной женщины с ярко-рыжими волосами. Ни одна мадам не осмелилась бы нарисовать благородный крест, вроде этого, на своей дверце. И тем паче не совершила бы подобной глупости, прикатив в такой бандитский район в столь элегантном экипаже.

Может, она и вправду настоящая леди. Этакая добренькая дамочка, которой нравится изображать из себя саму щедрость и протягивать тяжелую руку благотворительности в обмен на льстивые проявления благодарности.

Джемми вернулся к своей хозяйке, которая опустила окно кареты, чтобы пошептаться с ним. Затем он поманил Темперанс. Если только ей удастся подойти достаточно близко, чтобы стащить у этой любопытной дамочки часы, то денег, вырученных за них, может хватить на то, чтобы найти для девочек новый дом.

Ее мысли прервал голос Клэри:

— Кто это?

— Наша добрая фея — по крайней мере так говорит Джемми. — Удивительно хорошенькая, хоть лицо и в веснушках.

— Значит, ни у кого из вас нет места для ночлега? — спросила леди Хартвуд через открытое окно.

— Отчего же, есть заведение мамаши Бриствик, — отозвалась Бекки. — Хотя ночью там не шибко-то поспишь. Вкалывать будешь одним местом до самых петухов. Правда, слыхала я, девушек у нее уже как сельдей в бочке. Так всегда бывает, когда наступают холода.

Темперанс вздохнула. Даже если бы она готова была пасть так низко, мамаша Бриствик едва ли возьмет Бекки, с ее горбатой спиной. Подруга вынуждена будет снова просить милостыню, что она и делала до того, как Рэндалл взял ее к себе.

— Это то, чем вы собираетесь заниматься? — спросила ее светлость у Темперанс.

— Никогда! Только дурак пойдет на это, когда есть много других способов добыть деньги.

— Каких, например?

Темперанс пожала плечами. Леди Щедрость становилась назойливой. Как бы подобраться к ней поближе, стащить у нее что-нибудь ценное и дать деру. Если б ей удалось найти, где обосноваться, они бы начали все заново и нашли бы деньги, чтоб уехать в Америку. Она ощупала глазами ее светлость, ища, что можно схватить.

— Воров ловят и сажают в тюрьму, — проговорила леди Хартвуд сурово.

— Шлюх тоже. — Темперанс вздернула подбородок. — Этот мир жесток, не так ли?

— Он может быть жестоким, — спокойно согласилась леди Хартвуд, — но необязательно. Позови сюда свою подругу, ту малышку, что стережет ваши вещи. У меня есть предложение к вам троим.

Ну вот оно, начинается, подумала Темперанс. По крайней мере теперь она знает, о чем пойдет речь.

Когда Клэри подошла и тоже встала рядом с каретой, леди Хартвуд соединила их руки и сказала:

— Мне известно кое-что о том, с чем приходится сталкиваться молодым девушкам на улице, одиноким и беззащитным. Вы ведь без защиты, я правильно понимаю?

— Я же сказала вам, что мы не продаемся, — огрызнулась Темперанс. — И сутенеров у нас нет.

— Мы защищаем друг друга, — объяснила Бекки. — И собираемся уехать в Америку, когда насобираем деньжат. Если сможем найти их… — Она смолкла.

— Так вот вам мое предложение, — заявила ее светлость. — Я давно мечтала о том, чтобы основать приют для таких, как вы, и наконец у меня появилась возможность. Я бы хотела, чтобы вы трое стали моими первыми гостями. Могу предложить вам кров и стол и некоторую помощь в улучшении вашей жизни.

— Нам все время придется молиться? — спросила Клэри, которая на своем коротком веку уже повидала оборотную сторону разных благотворительных предприятий.

— Если только вы сами этого захотите. Мой приют отличается от других. Он управляется в строгом соответствии с принципами астрологии.

— Астрология — это ваша религия? — поинтересовалась Темперанс.

— Вовсе нет. Это просто средство, и весьма полезное. Надеюсь использовать его, чтобы помочь вам.

— В чем?

— Решить, чего вы хотите от жизни, и добиться этого.

— Я хочу выйти замуж за герцога, — заявила Клэри, — и носить драгоценности каждый день, даже за завтраком.

Бекки сказала:

— А я хочу жить в деревне и иметь конюшню.

— Вы думаете, что хотите этого, — строго проговорила леди Хартвуд. — Но как только я посмотрю ваш гороскоп, я смогу сказать, что на самом деле сделает вас счастливыми.

Темперанс вмешалась:

— А вдруг наши гороскопы скажут вам, что мы порочны и что можем обрести счастье только во грехе?

Леди Хартвуд вскинула брови:

— Никогда не видела такого гороскопа.

Темперанс пожала плечами:

— Все когда-то бывает в первый раз.

Но довольно с нее пустой болтовни. Не нужен ей приют леди Хартвуд, каковы бы ни были его принципы.

— Мы не нуждаемся в исправлении. Пошли, девочки. Некогда нам тут трепаться.

— Куда пошли? — запротестовала Клэри. — Ее светлость предлагает нам кров. Это лучше, чем заведение мамаши Бриствик.

— Да, уж точно не хуже, — подхватила Бекки. — Правда, Тем, ну что ж тут плохого? Еда и тепло, и ее светлость предскажет нам нашу судьбу. Мы согласны.

Вот и все их мечты о свободе! Противно было видеть, как легко оказалось купить ее товарок.

Леди Щедрость улыбнулась и распахнула дверцу кареты.

— Забирайтесь. Здесь хватит места для всех.

Бекки и Клэри сели в карету, и Темперанс ничего не оставалось, как последовать за ними. Ей, хочешь не хочешь, нужно присматривать за этими глупышками, чтобы уберечь от замыслов ее светлости. Темперанс села в карету вслед за Клэри, в кои-то веки пожалев, что старается содержать свою одежду в чистоте. С каким удовольствием она бы измазала грязью эту безупречно чистую обивку.

Как только все уселись, благодетельница крикнула Джемми, чтобы он забрал мешки с их жалкими пожитками. Ее светлость опять улыбнулась этой раздражающей улыбкой и проговорила тихо, словно себе самой:

— Я знала, что сегодня будет прекрасное утро для прогулки в карете. Так бывает всегда, когда луна находится напротив Меркурия.

Глава 4

Когда в голове наконец перестало стучать, Трев отправился навестить майора Стэнли. Подойдя к дверям меблированных комнат майора на Нью-стрит, он приготовился к подшучиваниям своего старшего товарища, а майор от души повеселится, когда узнает об исходе встречи с прекрасной карманницей. Но Стэнли его друг, и ради сохранения их дружбы он готов смириться любыми шуточками.

Однако когда Трев поведал майору о случившемся, тот был с ним мягок.

— Такова природа охоты, мой мальчик. Это честная драка, и добыча может ускользнуть. Должен признаться, я тебе завидую.

— Но ты же нашел утешение с подопечными мамаши Бриствик.

Его друг довольно улыбнулся.

— Ну да, ну да. Но не бесплатно, мой мальчик, не бесплатно. Если только мне не улыбнется удача за игорным столом, до платежного дня меня ждет жалкое существование одинокого холостяка. Разумеется, — друг повысил голос, — есть еще маскарад.

— Надеюсь, ты не питаешь слабости к маскарадным костюмам.

— Меня привлекают вовсе не костюмы, а перспектива их снять. Женщины, которые бывают там. — Стэнли нарисовал руками в воздухе песочные часы. — Проститутки бок о бок с аристократками, ищущими приключений, женами богатых старичков. И все эти куколки не прочь поразвлечься. Если даже там ты не сможешь найти себе подходящую женщину, то ты безнадежен. Большего выбора прелестных соблазнительниц тебе нигде не сыскать.

— Как же ты можешь судить, прелестны они или нет, если их лица закрыты масками?

— Ты же идешь туда не ради их лиц, — хохотнул майор. — А их тела выставлены напоказ весьма недвусмысленно. И что самое главное. Если правильно разыграешь свою карту, тебе даже не придется платить за удовольствие. Я рассказывал тебе о той итальяночке, которую встретил на маскараде в Калькутте? — Он принялся излагать длинную историю с непристойными подробностями, которую Трев и в самом деле уже слышал, причем несколько раз. Но он позволил другу поведать ее снова, раз уж это доставляло ему удовольствие. К тому слова майора натолкнули его на одну головокружительную мысль.

На обед в приюте леди Хартвуд было мясо, нежные бараньи отбивные, прямо от мясника, и на завтрак тоже мясо. Жир стекал у девушек по подбородкам, когда они набивали животы так, что чуть не лопнули, запихивая себя еду с молниеносной скоростью, чтобы у них ее не выхватили. Темперанс предпочла бы не предоставить ее светлости доказательство того, как желанна была ее помощь, но не могла совладать с собой. Удовольствие наесться до отвала оказалось непреодолимым.

Кроме того, было вполне разумно воспользоваться этой неожиданной удачей. Она вернется на улицу, как только выяснит, чем же занимается ее светлость, а после этого неизвестно когда ей еще раз посчастливится сытно поесть. При этой мысли она почувствовала мимолетное сожаление, которое быстро сменилось стыдом.

Бедняки всю жизнь живут на черством хлебе и прогорклой колбасе. Только богатеи едят жирный ароматный бекон. Простая скудная пища — цена, которую она готова была заплатить за свою свободу, и она вновь ее заплатит. Ну а пока ей ничего не остается, как предаваться чревоугодию. Она с жадностью проглотила свою порцию, и когда служанка, не говоря ни слова, вновь наполнила ее тарелку, умяла и это тоже.

Затем слуги унесли грязную посуду, и девушки перешли под опеку экономки — женщины среднего возраста с добрым, но отнюдь не глупым лицом, которая прибыла с целой свитой лакеев, несущих ведра с горячей водой. Экономка заставила их скрести себя до тех пор, пока кожа не стала розовой и пылающей. Намыливаясь дорогим куском душистого мыла, Темперанс запретила себе испытывать слишком большое удовольствие. Беднякам не будет от нее никакого проку, если она вновь вернется к бессмысленному сибаритству, от которого ее спас Рэндалл.

Потом экономка выдала девушкам аж по два простых, но удобных платья. Клэри и Бекки просто не могли совладать с собой, демонстрируя друг другу свои новые наряды, и взвизгивали как поросята. Но этот подарок оставил Темперанс равнодушной. Она не была счастлива, одеваясь как кукла в роскошные платья, которые покупал ей отец, потому что он не в состоянии был разглядеть под этими дорогими тряпками, какая она на самом деле.

Но она все равно взяла платья, понимая, что сможет потом продать их, чтобы заплатить за покровительство Ткача, как только удастся вытащить отсюда девочек. Если удастся. Их преданность делу свободы никогда не была такой же стойкой, как ее. И когда экономка оставила девушек одних в красивой гостиной, уставленной последними романами и альбомами с репродукциями картин, она подумала, что вернуть их на путь, который она избрала для них, может оказаться гораздо труднее, чем кажется.

Позднее, в тот же день леди Хартвуд пришла посмотреть, каковы их успехи. Не успела она сесть, как Темперанс прервала любезности хозяйки и спросила как можно более грубым тоном:

— Ну и каковы ваши правила?

Правила есть всегда. И какие бы они ни были, она нарушит.

— Правила? — переспросила леди Хартвуд, наклонив голову набок, как птичка, и положив подбородок на руки с таким видом, словно до сих пор не задумывалась над этим. — Ну это же очевидно. Пока вы под моей защитой, вы должны жить по закону. Есть такие, кто хотел бы увидеть провал моей затеи с приютом. Если вы ведете вести себя как преступники, то дадите им предлог закрыть его.

Темперанс было приятно узнать, что у начинающего приюта есть свои враги.

— Никакого воровства и никакого пьянства, — прожала ее светлость. — Я также должна просить вас не водить мужчин в приют. Такое поведение может быть неправильно истолковано. Хотя вне его стен ваша личная жизнь — ваше дело.

Это легко. Но должно быть что-то еще. По крайней Темперанс теперь знает, что делать, чтобы ее вышвырнули.

После этого леди Хартвуд расспросила каждую из девушек о дате и месте рождения, записала сведения в тоненький блокнот и удалилась.

Через несколько часов леди Хартвуд позвала Бекки в кабинет для беседы. Темперанс гадала, не выуживает ли она у подруги сведения об остальных обитательницах приюта. Но что бы она там ни наговорила, Бекки потом как-то странно отводила глаза, и встревоженное выражение не раз мелькало на ее худом лице. Придется как следует присматривать за Бекки, чтобы вмешательство леди Хартвуд не сделало положение еще хуже, чем есть.

На следующий день долгой беседы с ее светлостью была удостоена Клэри. Она тоже вышла из комнаты леди Хартвуд в мрачном настроении. Быть может, она и вправду надеялась, что станет женой герцога. Умом она не блещет. Единственное, что Темперанс удалось выудить из Клэри, это что ее светлость обещала обучить ее игре на фортепиано. Довольно странный способ подготовить девушку к ее будущему.

На третий день их жизни в приюте леди Хартвуд наконец позвала к себе в кабинет Темперанс. К этому времени у их благодетельницы уже было предостаточно возможностей узнать все, что нужно, о характере Темперанс. Поэтому, входя в ее кабинет, Темперанс готовилась как следует поразвлечься. Дата рождения, которую она назвала, была не ее. Она с нетерпением ждала, когда леди Хартвуд разоблачит обман.

Леди Хартвуд сидела за небольшим столом, заваленным бумагами, книгами и брошюрами, которые при более близком рассмотрении оказались альманахами вроде тех, какими пользуются фермеры, чтобы выбрать лучшее время для посадки овощей. На некоторых листках были изображены большие круги, разделенные на секции, заполненные цифрами и какими-то символами. Должно быть, это гороскопы. Выглядят они вполне убедительно, но наверняка это все чушь собачья. Как можно что-то узнать о характере другого человека всего лишь по времени его рождения?

Темперанс приготовилась как следует позабавиться. Ее светлость скоро поймет, что встретила достойного противника.

Но не успела она сесть, как леди Хартвуд сказала:

— У тебя интересная натальная карта, но она меня озадачила. Если верить ей, человек, которому она принадлежит, умер трех лет от роду, а ты определенно жива. — Она устремила на Темперанс твердый взгляд.

Темперанс ахнула. Неужели она и вправду узнала это по дате рождения?

— Не стоит принимать меня за дурочку, Темперанс. — Обычно мягкий взгляд леди Хартвуд сделался суровым. — Чью дату рождения ты мне дала?

— Своей старшей сестры.

— Она умерла?

Темперанс кивнула. Сестра умерла в возрасте трех лет. Безгрешный ангел. Отец всегда сравнивал Темперанс с ней. И отнюдь не в пользу Темперанс.

Леди Хартвуд отложила гороскоп:

— Ты меня проверяла, не так ли?

Темперанс закусила губу, но ничего не сказала.

— Судя по твоему поведению, ты должна была родиться, когда солнце находилось в Скорпионе, потому что рожденные под влиянием Скорпиона, самые скрытные из всех знаков. Они рассматривают отношения людей с точки зрения проявления силы и стараются не выдать ничего, что могло бы дать другому человеку над ними власть. Такова их природа. Но это крайне затрудняет помощь им. — Она положила карту. — Ты родилась в конце октября или в ноябре?

Темперанс почувствовала холодок, когда леди Хартвуд устремила на нее неожиданно пристальный взгляд.

Она действительно Скорпион и правда не желает, чтобы люди знали о ней больше, чем необходимо. Но если ее светлость и в самом деле может узнать характер человека по его гороскопу, то при одном лишь взгляде на настоящий гороскоп Темперанс она поймет, что ложь — наименьший из грехов, на который она способна. Она решила было снова дать неверные сведения о себе, но зачем трудиться? Кроме того, когда это возможно, она все же предпочитает говорить правду.

— Я родилась двадцать шестого октября тысяча восемьсот второго года, — сказала она. — В два часа пополудни. Теперь можете использовать эти сведения, чтобы обрести надо мной власть, и удачи вам.

— Я не собираюсь этого делать. По гороскопу я Стрелец и получаю удовольствие, давая советы людям, а не управляя ими.

— Что ж, вы как следует посоветовали моим подругам, потому что теперь они почти не смотрят на меня.

— Понятно, — отозвалась леди Хартвуд. — То, что ты воспринимаешь как их предательство, должно беспокоить тебя, ибо преданность — то, что Скорпионы ценят превыше всего. Но твои подруги могут быть преданы тебе, не отказываясь от права самим решать, каким будет их будущее.

— Они были бы вполне счастливы в Америке, если бы мне только удалось найти деньги, чтобы добраться туда.

— Возможно. Но было бы лучше, даже в Америке, если бы они научились содержать себя, не нарушая закон. Ты можешь им это предложить?

Темперанс не соизволила ответить.

— И тебе не помешает сделать то же самое. — Ее светлость отложила перо. — Ты должна принять решение, Темперанс. Нет смысла оставаться здесь, в приюте, если ты не воспользуешься помощью, которую мы предлагаем. Есть много других девушек, которые могли бы извлечь для себя пользу, если бы были на твоем месте. Я разрешаю тебе остаться здесь еще на несколько дней. Но после этого, если ты не дашь мне шанс помочь тебе, как бы ни было прискорбно, я вынуждена буду попросить тебя уйти.

Теперь это был вопрос лишь нескольких дней. Прежде чем леди Хартвуд выгонит ее, Темперанс пришлось отправиться назад, в трущобы, чтобы найти какой-то способ зарабатывать на жизнь, когда останется одна, и снова будет рассчитывать только на себя. Она уже и забыла, как быстро меняются запахи, когда оставляешь позади белые особняки богачей. Неужели в сточных канавах всегда было так много дохлых кошек? Неужели вонь от гнилой капусты всегда была такой сильной? Она боролась с тошнотой, подступающей от всей этой грязи и вони, и злилась на себя.

Она отсутствовала всего три дня, и вот уже превращается в изнеженную мисс. Если не поостеречься, она станет такой же чувствительной и мягкотелой, какой была, когда только приехала в Лондон. Как Рэндалл смеялся над ее благовоспитанными манерами и почти непреодолимым ужасом перед грязью. Что ж, улица очень быстро закалила и ожесточила ее. И скоро она вновь вернется сюда.

Она направилась прямиком к Дэнни, подметальщику, и нашла его на прежнем месте — в уголке, который н облюбовал для себя. Она припасла для него большой кусок мяса и несколько булочек из той обильной еды, которую давали в приюте. Даже в окружении роскоши и изобилия она не забыла, кто ее настоящие друзья. Вручив ему еду, она поинтересовалась, какие слухи ходят о ней. Не ищет ли ее стража? Не подал ли сапожник жалобу?

— Про то не слыхал, — ответил мальчишка, опираясь на метлу. — Зато слыхал, мамаша Би страсть как взъярилась, когда узнала, что вы нашли другую покровительницу. Она-то была уверена, что, когда хату вашу снесут, вам деваться будет некуда, и вы потащитесь к ней. Но я-то завсегда знал, что с тобой ей не ничего не обломится.

— В самую точку.

— Тебя ищет какой-то джентльмен, Тем.

Она застыла.

— Как он выглядит? — Высокий мужчина в синей кавалерийской форме, со шрамом над губой, который снится ей каждую ночь?

— Коротышка с рыжими волосами. Не сказывал, как его звать. Может, слуга какого благородия, пес его знает.

Не он. Темперанс отругала себя за эти глупые мечты, которые вдруг накатили на нее.

— Тот коротышка сказал, у ейного хозяина есть кой-что для тебя.

Медальон? И снова сердце екнуло в груди. Но ведь есть и другие мужчины, которые, возможно, хотят вновь увидеть ее. Мужчинам всегда от нее что-нибудь нужно. А что касается капитана, скорее всего он просто предложит ей закончить то, что они начали в тот день в безлюдном переулке.

— Ты его не знаешь?

— Никогда раньше не видел. Но он дал мне шиллинг. Потому-то я его и запомнил, ага. Сказал, даст еще один, если я передам тебе кой-что еще.

— Что же?

— Тот джент, что ищет тебя, будет на маскараде в Опере в четверг в полночь. Если придешь, он отдаст тебе то, что ты потеряла.

Сердце забилось учащенно. Значит, это все же тот самый офицер, и он нашел медальон. Как бы было хорошо вернуть его, чтобы еще раз увидеть лицо Рэндалла. Но, разумеется, хитрец использует медальон как приманку. Хочет еще разок попытать с ней счастья. И все бы ничего, да вот только она не уверена, что не захочет того же самого.

Не опасно ли встречаться с ним на маскараде? Она бывала там много раз. Неплохая пожива для ловких тренированных рук. Запах похоти в воздухе настолько силен, что делает людей беспечными. Но он и ее тоже может сделать беспечной. Ей так и не удалось избавиться от желания, разбуженного в ней капитаном, узнать, что еще он мог бы сделать с ее телом. А в пьянящей атмосфере маскарада будет слишком легко вновь предать Рэндалла.

— Есть еще кое-что, — добавил Дэнни. — Тебя ищет Снейк.

У Темперанс от ужаса волосы зашевелились на голове. Она не хотела иметь никаких дел с приспешником Ткача.

— Трепался, что у него есть для тебя работенка. Но он теперь тебе без надобности, раз ты пошла жить к толстосумам.

— Ты слышал об этом?

— Все слышали. Щербатый видал, как вы с девками отчаливали в большой карете. Исправляешься, Тем?

— Вот уж вряд ли.

— Так я и думал. Но было бы неплохо перезимовать в тепле, — тоскливо добавил он. — Ее сиятельство не хочет исправить кого-нибудь еще?

Темперанс кольнуло чувство вины. Пальтишко Дэнни такое потрепанное, что даже старьевщик не смог его продать. Даже сейчас она все еще живет лучше, чем люди, которые ей так дороги.

— Она берет только девушек, друг, — наигранно бодро ответила она. — Да и я сама вернусь сюда через пару деньков. — Она поблагодарила Дэнни за информацию и пошла назад, в приют. Ей было над чем поразмыслить.

Треву была назначена аудиенция у помощника министра в штаб-квартире Ост-Индской компании на Лиденхолл-стрит. К этому времени он начал жалеть о том, что уступил соблазну и предпринял шаги для того, чтобы встретиться с карманницей. Но его слуга уже передал послание через мальчишку-подметальщика, так что отступать было поздно.

Впрочем, он надеялся, что департамент предложит ему какую-нибудь работу и он будет занят делом вместо того, чтобы пускаться во всякие сумасбродные авантюры. Рисковать собой на службе стране — это одно. И совсем другое — делать это просто от безделья или порочности. Как тогда, с карманницей.

Когда они остались одни, мистер Фэншо сказал:

— Как приятно наконец познакомиться с вами, капитан. Сэр Чарлз в своих депешах очень хвалил вас.

Помощник министра оказался мужчиной лет пятидесяти, в очках, с мясистым лицом и редеющими волосами. В голосе его была та елейность, которая, похоже, присуща всем, кто работает в роскошных кабинетах.

Он продолжал:

— Плохи были бы дела нашей компании, если бы не работа, которую сэр Чарлз выполняет для нас в тайном госдепартаменте. Надеюсь, с моей стороны не было большой бесцеремонностью вызвать вас в самом начале вашего отпуска. Но нам необходимо обсудить дело, ради которого я вас позвал. Сэр Чарлз дал понять, что вы были бы не против выполнить для нас одно-два поручения, пока вы здесь. Это так?

— Безусловно, — заверил его Трев. — Я человек действия, и в отпуске мне трудно придумать, чем себя занять.

— Что ж, очень хорошо. Дело в том, что у меня есть для вас задание — навестить сэра Хамфри Диггета в его имении в Суррее в следующем месяце.

— Это тот, которого называют Чокнутым Набобом?

— Тот самый. Он купил один малоизвестный ведийский манускрипт и просит, чтобы мы послали ему кого-нибудь, кто сможет его истолковать. Я слышал, что вы блестяще владеете санскритом, поэтому выбор пал на вас. Это вас интересует?

— Весьма. — Кто же устоит против возможности побывать в имении Шринагар-Махал, прославившемся своей экстравагантностью. Сэр Хамфри выстроил его в Суррее на миллионы, награбленные в Индии. Даже во время вооруженной заварухи до Трева доходили слухи о том, что набоб за баснословную цену вывез несколько тигров и обезьян и, поговаривали, даже профессиональных танцовщиц.

А санскритом Трев и в самом деле владеет блестяще. Мунши обучил его не только современным языкам, индусскому и языку маратха, по и санскриту, на котором написаны древние священные книги. И все же Трев испытал легкое разочарование. Когда он получил письмо, намекающее, что у департамента есть для него работа, то ждал чего-то более серьезного, чем перевод древнего манускрипта.

Он уже приготовился уходить, когда Фэншо поднял руку и жестом предложил сесть.

— И еще одно, капитан Тревельян. Во время вашего визита сэр Хамфри передаст вам один драгоценный камень.

— Камень?

— Да. Сокровище Вадхи. Сэр Чарлз заверил меня, что я могу всецело рассчитывать на вас.

Это совсем другое дело. Именно к таким поручениям Трев привык, работая на сэра Чарлза.

Фэншо продолжал:

— Несколько веков назад камень был украден у индийского раджи, набоба Бундилора. Не так давно он попал в руки сэра Хамфри, который, к несчастью, похвастался своим приобретением. Это привлекло внимание нынешнего набоба, и теперь тот настаивает, чтобы мы вернули камень ему. Мы предлагали набобу другие камни, гораздо более ценные, но он хочет сокровище Вадхи, и только его. Вероятно, оно обладает каким-то мистическим свойством.

Помощник министра снял очки и в первый раз посмотрел Треву в глаза.

— Ради этого камня набоб готов начать войну. Она дорого обойдется не только нашим войскам, но и нашим местным союзникам, которым и без того пришлось пойти на огромные жертвы. Вы, как никто другой, понимаете, почему мы не можем этого допустить.

Он понимал. Но ему сделалось не по себе. Фэншо намекает, что осведомлен о том, что произошло с женами сипаев, и как та катастрофа подействовала на Трева. И он без колебаний использовал эти сведения, чтобы заручиться его содействием. Насколько же отвратительным окажется это «поручение»?

Тщательно подбирая слова, Трев спросил:

— Я должен буду забрать камень без ведома его владельца?

Фэншо изобразил на лице потрясение.

— Разумеется, нет. Сэр Хамфри верен своему долгу. Ваша задача просто хранить сокровище Вадхи как зеницу ока после того, как оно окажется у вас.

— Звучит довольно просто.

— Так и есть. Хотя должен предупредить, есть еще одна сторона, которая хочет прибрать его к рукам. Она так отчаянно желает заполучить камень, что готова использовать для этого самые низкие методы. Ваше дело — позаботиться, чтобы этого не случилось.

— Сделаю все от меня зависящее.

— Хорошо. — Фэншо встал, давая понять, что беседа окончена. — Ждите известий от меня к концу следующей недели, когда все будет готово к вашему визиту. Если вам нужно решить какие-то важные дела, советую сделать это, не откладывая в долгий ящик.

Мистер Фэншо вновь водрузил очки на нос, протянул руку и обменялся с Тревом твердым рукопожатием.

— Сэр Чарлз прекрасно отзывался о вас, и я рад, что у нас будет возможность убедиться в этом.

— Приятно снова оказаться в деле. — Трев вежливо поклонился и направился к двери.

— Ну не чудно ли, что леди Хартвуд так много видит в этих своих картах? — сказала Бекки. Темперанс только что вернулась со встречи с Дэнни и проходила через гостиную, где девушки проводили дневное время. Леди Хартвуд уже нашла учителя музыки, и Клэри в соседней комнате разучивала свою первую гамму. — Горничная сказала мне, что они называют ее леди Молния, — продолжала Бекки, подняв свои светлые брови. — Ей подходит, правда же? Она рассказала тебе что-нибудь, когда предсказывала твою судьбу?

— Пусть называют ее как хотят. И она не сказала мне ничего такого, чего я бы не знала.

— Нет? — Бекки была разочарована. — А я-то надеялась. Она рассказала тебе что-нибудь о Рэндалле?

— Нет, а с чего бы?

Бекки пожала плечами:

— Просто интересно. Но я кое-что вспомнила. Когда я перебирала наши вещи перед приходом рабочих, то нашла бумажку, на которую, мне кажется, ты захочешь взглянуть.

— Бумажку? Где? — Сердце ее остановилось. Неужели это то самое письмо, которое Рэндалл должен был оставить ей перед тем, как отправиться на свое последнее, роковое задание?

— В том ящике, что ты спрятала в углу.

— Это был ящик Рэндалла. Ты же знала, что никто не должен его трогать.

— Ну, я не могла вынести его сама, он был такой тяжеленный, а мусорщики уже пришли и дали нам всего несколько минут, чтобы собрать пожитки. Я подумала, может, там осталось что ценное, что принадлежало Рэндаллу. В конце концов, мы же отдавали ему весь свой «улов» до последнего гроша и больше его в глаза не видели, так ведь? Если он спрятал там что-нибудь из нашей выручки, ты же не хотела бы, чтобы я оставила это мусорщикам?

— Нет, не хотела бы, — согласилась Темперанс, немного смягчив тон. — Я благодарна тебе, что ты спасла все, что смогла. Но я уже рылась в том ящике, и если бы нашла что-то стоящее, то давно уже выменяла бы на деньги. Ты же помнишь, чему учил нас Рэндалл: все мало-мальски ценное, что есть у каждого из нас, должно быть отдано для пользы всех.

— Да. Так он учил, — отозвалась Бекки с мрачной иронией. — Но следовал ли он сам своему учению… — Ее слова повисли в воздухе. — Ну давай я покажу тебе, что нашла. — Прихрамывая, она медленно поднялась по лестнице и вернулась через пару минут, держа в руках листок бумаги.

Темперанс выхватила у нее письмо. Бумага была помята так, будто ее складывали в несколько раз. Видимо, поэтому она и не заметила ее, когда просматривала содержимое ящика. Но хотя записка действительно написана почерком Рэндалла, это не было долгожданное прощальное письмо. Всего лишь список имен: Мисс Сьюзен Этуотер. Леди Люси. Морская нимфа. Напротив каждого имени стояла дата в пределах нескольких недель перед гибелью Рэндалла.

— Что, по-твоему, это значит? — тихо спросила Бекки.

Темперанс даже предположить не могла. Может, это закодированные имена других заговорщиков? Прозвища скупщиков краденого, которые принимали вещи, украденные девушками, и платили деньги Рэндаллу? Вероятно. Но какой-то злой демон нашептывал ей, что это прозвища других женщин. Тех, которых у него не было, как он заверял её в ту ночь, когда отправился на смерть. Она сунула бумажку в карман, пытаясь не обращать внимания на знакомый укол ревности.

— Ничего важного. Но все равно спасибо, что показала мне.

Она непроизвольно поднесла руку к медальону, залогу любви, подаренному ей Рэндаллом, как делала всегда, когда её начинали одолевать сомнения. Но вспомнила, что медальона нет. Проклятие. Если б только она могла еще раз полюбоваться лицом Рэндалла. Это прогнало бы сомнения и напомнило ей, как сильно он ее любил. Без медальона трудно сохранять веру. В конце концов, ей, пожалуй, придется рискнуть и пойти на маскарад, чтобы вернуть его.

Глава 5

После разговора с мистером Фэншо Трев вновь подумал о том, что нужно отказаться от посещения маскарада. Теперь, когда он принял на себя исполнение столь важной миссии в интересах его величества и страны, было бы неразумно увлекаться женщиной из преступной среды. Его страсть к карманнице питала скука, но теперь, когда департамент поручил ему работу, скуки можно больше не бояться.

Но не успел он принять твердое решение отказаться от попыток вновь отыскать её, как его поразила другая мысль. Помощник министра сказал ему, чтобы он привел в порядок свои дела. Не означает ли это, что его возвращение в Индию может произойти скорее, чем ожидается? А если так, то очень скоро ему придется приступить к поискам благовоспитанной невесты, как он обещал матери. Но пока он всё ещё свободен почему бы не сходить на маскарад? Если карманница не появится, он найдет там других прелестниц, которые утолят разбуженную ею страсть.

Вот почему в полночь четверга он оказался в большой бальной зале Оперы, ища глазами тонкую фигурку среди гуляк, одетых в маскарадные костюмы.

Он не мог больше обманывать себя, будто ему все равно, появится она или нет. Ему было далеко не все равно. Но даже если она откликнулась на его приглашение, как он найдет ее среди сотен людей?

Майор Стэнли был прав: нигде в Англии представители различных сословий не смешиваются с такой беспечностью, как здесь, на маскараде. Когда лица скрыты под тонкими шелковыми масками, представители высшего света могут свободно общаться с обитателями лондонского «дна». Если Темперанс здесь, ее лицо тоже спрятано под маской, а фигура — под широким плащом. Как же ему отыскать ее среди сотен женщин, наводняющих бальную залу?

Он сделал все что мог, чтобы она узнала его, облачившись в костюм султана. Этот наряд легко было составить из его вещей, и к тому же он намекал на тот короткий разговор, который состоялся у них до того, как слова стали не нужны. Но сейчас, смешавшись с толпой, он чувствовал себя немножко нелепо.

Интересно, какой костюм выбрала она? Глядя на танцующих, он исключил пастушек и молочниц. Такой прозаический наряд Темперанс бы не надела. Она не стала бы демонстрировать свои прелести открыто, как эти вакханки, завернутые в прозрачный муслин, чьи ярко накрашенные губы наводили на мысль об их ремесле.

Быть может, она стоит где-нибудь в сторонке и ищет его среди танцующих. Если так, он должен облегчить ей задачу. Трев направился к двум дамам, одетым монашками. Их позы сказали ему, что они совсем не против приглашения на танец, а может быть, и не только.

По дороге он слегка задел молодого человека в костюме разбойника, который был занят серьезным разговором с «тигрицей». Когда Трев толкнул его, юноша ощетинился, и Трев машинально потянулся к рукоятке сабли, но вспомнил, что сабли при нем нет.

Попятившись, Трев пробормотал извинение и пригласил одну из монашек на танец. Она вложила кончики пальцев в митенках ему в руку, и он вывел ее в танцевальный круг. Трев стал лихо отплясывать, желая обратить на себя внимание Шехерезады, если она наблюдает за ним. Его партнерша танцевала с не меньшим пылом, и когда фигура кадрили свела их вместе, он обменялся с ней несколькими вежливыми фразами. По ее речи можно было судить, что она не простолюдинка. Когда же их руки встретились, ее прикосновение тонко намекало на приглашение. Оно могло бы заинтриговать его, но он пришел сюда, чтобы найти другую.

С каждым тактом музыки его желание найти ее росло — вместе с убеждением, что он попусту тратит время. Ни у одной женщины в толпе нет ее царственной осанки, и ни у одной не видно крошечной родинки над ключицей, запомнившейся ему тогда, в переулке. Быть может, родинка спрятана за вуалью. Но вероятнее всего, девушка просто не пришла.

Он испытал знакомое разочарование. Ему ничего не оставалось, как посмеяться над собой. Как это похоже на него — оказаться в окружении на все согласных женщин и желать ту единственную, которую он не может получить.

Когда танец закончился, он отвел «монашку» на место и раскланялся, ясно давая понять, что не имеет к ней дальнейшего интереса. Затем почувствовал потребность чего-нибудь выпить и направился в дальний конец бальной залы, где для танцующих был установлен столик с напитками.

Юнец, одетый разбойником, двинулся туда же, протискиваясь сквозь мужчин, которые спешили наполнить свои стаканы дешевым вином, включенным в стоимость входного билета. Он двигался с гибкой грацией пантеры, и это встревожило Трева. Точно такое же чувство возникало у него в разведке, буквально за несколько мгновений до того, как он начинал сознавать реальную угрозу.

Он пытался понять, что же в этом юноше насторожило его, и тут же получил ответ. Поскольку Трев был начеку, он заметил, как рука разбойника нырнула в задний карман брюк грузного мужчины, одетого в мантию судьи. Воришка вытащил кружевной носовой платок, и мгновение спустя он уже исчез в кармане юноши.

Трев стал подбираться к нему, стараясь держаться сзади и небрежно лавируя в толпе, чтобы со стороны казалось, будто он движется без всякой цели. Он начинал получать удовольствие от этой игры. Ему не хватало этого с тех пор, как он покинул Индию. Пока он наблюдал, как юноша применяет свое отточенное мастерство, возбуждение Трева росло. Его мастерство выше.

Рука разбойника слегка чиркнула по сюртуку мужчины с громоздким ланцетом, который изображал доктора-шарлатана. Карманник попытался выдать это за случайность, но Трев со скоростью молнии схватил юношу за запястье. Противник резко повернулся, тщетно стараясь спрятать какой-то блестящий предмет. Его глаза за маской сделались огромными.

— Положи назад, — велел Трев.

Губы юноши упрямо сжались.

— Знать не знаю, о чем ты толкуешь, папаша, — проскрипел он, неубедительно подражая говору кокни.

— Один раз я спас тебя. Больше не буду.

Ярко-розовая краска залила лебединую шею. Чутье не подвело Трева. Вот она, родинка, ясно виднеется в распахнутом вороте рубашки.

— Я должен поблагодарить тебя за то, что ты облегчила мне задачу. Я просто не представлял, как найти тебя в этой толчее. Но теперь, когда мы встретились, можешь положить обратно часы джентльмена. И носовой платок.

Ее глаза были цвета грозового неба. Они испытующе впились в него, рассылая по телу стрелы желания. После затянувшейся паузы ее рука обмякла. Она поняла, что он не шутит.

Трев тихо прошептал:

— Когда ты вернешь то, что стащила, встретимся вон у того алькова.

— А если я не приду?

— Тогда не получишь свой медальон.

Она закусила губу, и это еще сильнее подстегнуло его желание. Он почти видел, как мысли прокручиваются у нее в голове, пока она просчитывает свои возможности.

Наконец она сказала:

— Тогда отпусти меня. Я не могу ничего сделать, пока ты меня держишь.

Он отпустил ее и отступил назад, хотя следил за ней на случай, если она снова решит убежать. Вернуть украденные вещи будет труднее, чем вытащить их, но судя по тому, что он видел, мастерства ей не занимать.

Чтобы облегчить ей задачу, Трев устроил целое представление: достал из кармана длинную курительную трубку и помахал ею в восточной манере. Это отвлечет внимание любопытных. Ему не доставляло удовольствия отправлять ее на такое опасное дело, но выбора не было. Он должен показать, кто командует на этот раз. И ясно дать понять и ей, и себе, что не намерен позволять и дальше преступать закон.

Выждав немного, он направился к алькову. И через несколько минут она последовала за ним. Трев был недоволен собой. Его пугало, что он рад вновь ее видеть. Конечно, он встретился с ней, чтобы отдать медальон. Но он не мог приказать своему сердцу не биться так учащенно. Она будет принадлежать только ему, пусть даже на время одного танца.

— Ты теряешь сноровку.

Темперанс вздрогнула, услышав явные нотки торжества в голосе офицера. На нем было роскошное одеяние султана. Дорогой шелк цвета ляпис-лазури плотно облегал его мускулистый торс и придавал еще более глубокий оттенок синевы насмешливым глазам. Кроваво-красный рубин на тюрбане — неужели настоящий? — мерцал внутренним огнем, когда в нем отражался блеск свечей. Хотя его глаза горели ярче. Они сверкали словно сапфиры за шелковой маской.

— Дешево же ты ценишь свою жизнь, — сказал он.

— Это не так.

— Тогда зачем продолжаешь заниматься этим рискованным ремеслом?

Вопрос мог бы разозлить ее, но он спрашивал из любопытства, а не с упреком. Она пожала плечами:

— А зачем ты участвуешь в сражениях? И потом — я все вернула.

— Почему?

— А ты как думаешь? Мне нужен мой медальон.

Взгляд его остался непроницаемым.

— Это хорошо.

Глаза его были цвета неба в лунную ночь, и они пристально глядели на нее. Она мучительно размышляла, что он заставит ее сделать, прежде чем отдаст медальон. Она не ждала, что будет легко, и прекрасно понимала это, когда приняла решение пойти на маскарад.

Но она забыла, как он волнует ее, как нарушает ее душевное равновесие. Она думала, что встретиться с ним в людном месте будет безопасно. Он не посмеет с ней ничего сделать. Устроители маскарада терпимо относятся к похоти, но не к откровенному насилию. Но сейчас она боялась не этого, а соблазнения. И ведь никто не пошевелит и пальцем, чтобы не допустить этого — в соблазнении и заключается основная цель маскарада.

Теперь, когда она вновь осталась наедине с ним, энергия, исходящая от него, казалось, наполняла пространство между ними сильнее, чем головокружительный запах восточных пряностей, пропитавший его одежду. Он пробуждал в ней трепет чувственного желания, и она сама напоминала себе бабочку, которая летит на свет, зная, что непременно сгорит.

— Сними эту дурацкую маску, — приказал он, срывая свою.

Она и забыла, какие резкие у него скулы и какие соблазнительные, манящие губы, несмотря на белый шрам, рассекающий улыбку. Если в обмен на медальон он хочет того же, что и тогда, в переулке, для нее это не будет наказанием.

Его мягкая шелковая рубашка распахнулась на шее, обнажив густую растительность на груди. Он такой холеный и самоуверенный. Какая-то неведомая сила побуждала ее плыть ему навстречу, но она пыталась бороться с ней.

Она для него никто. Женщина, которую можно использовать и забыть. Она здесь только для того, чтобы забрать медальон. Вспомнив о своей цели, она воспользовалась приемом, который, как ей хорошо известно, мужчины находят очень возбуждающим — медленно провела языком по верхней губе. Убедившись, что завладела его вниманием, она поднесла руку к маске и не торопясь сняла ее. Очень медленно, чтобы заставить его думать о других предметах ее одежды, которые можно снять, о других частях женского тела. Затем бросила маску ему. Он поймал ее, не сводя глаз с ее лица.

— Я опять у тебя в долгу, — со смехом сказала она. — Ты снова извлекаешь выгоду из моего преступления.

— Ты уже была моей должницей, — насмешливо напомнил он. — Но теперь я знаю, как ты оплатишь свои долги.

Она опустила глаза, словно признавая свою вину, а потом взглянула на него из-под опущенных ресниц.

— Ты напугал меня.

— Силой своей страсти? — В его вопросе не было ни капли иронии. Он ждал ее ответа, напряженный и настороженный.

— А она часто пугает женщин?

— Другие женщины не в счет. Я хочу услышать твой ответ.

Он стоял неподвижно, застыв, словно пойнтер, учуявший добычу.

Она сдалась.

— Нет. Меня напугала не твоя страсть.

— Что же тогда?

— Моя. Мое сердце отдано другому.

Его это потрясло, но он ничем не выдал своего смятения.

— Мужчине, чей портрет в медальоне?

— Да.

— Он побьет тебя, если увидит со мной?

— Нет.

— Пристрелит меня?

Она покачала головой.

— Тогда он дурак. Будь ты моей, я бы вызвал на дуэль любого, кто целовал тебя так, как я в ту ночь.

— Он умер. Ему уже все равно, как я распоряжаюсь своим телом. Ревновать теперь может только его душа.

Трев вздрогнул. Когда он вновь заговорил, в его голосе больше не было язвительности.

— Понимаю.

У нее возникло внезапное чувство, что он действительно понимает. Слишком многое. Она еще никогда ни перед кем так не обнажала душу, а он будто проник в глубину ее чувств, даже самых сокровенных.

— Я пробыла с ним больше двух лет, — сказала она, отвечая на незаданный вопрос. — И никогда не отдам свое сердце никому другому. Никогда.

— Это хорошо, — отозвался он.

— Хорошо?

— Мне не нужно твое сердце.

Что-то оборвалось у нее внутри.

— Что же тебе нужно? — прошептала она.

Глаза цвета индиго встретились с ее глазами, откровенные и ничего не скрывающие, хотя у нее не хватило смелости заглянуть в них поглубже. Она отвела взгляд.

— Женщина, чья страсть достаточно сильна, чтобы удовлетворить мою страсть, — ответил он. — Женщина, которая не нуждается во мне, но которая желает меня. Ненадолго. На очень короткий срок.

— На одну ночь? — О чем она говорит?

— Возможно, а может, на неделю. Самое большое, на месяц. Этим летом я должен жениться, и я не опозорю свою жену, нарушая брачные обеты.

Она презрительно усмехнулась.

— Как это благородно — предлагать мне свое тело, когда сердце ты уже отдал невесте.

— У меня еще нет невесты, — сказал он. — Как нет и желания жениться. Я делаю это, чтобы выполнить свой долг перед семьей, и стремлюсь отдать свое сердце невесте не больше, чем тебе. Но кем бы она ни оказалась, пусть тебя утешит мысль, что она едва ли доставит мне такое удовольствие, какое можешь доставить ты.

Она никогда не слышала, чтобы мужчина так говорил. Все они обещали ей больше, гораздо больше, хотя всегда врали.

Этот мужчина не врет. Какими бы странными ни были его слова, он говорит правду. Голос его стал тише, он поднес указательный палец к губам и погладил край шрама. Показался кончик языка и быстро исчез, повторяя ее соблазнительный жест.

— Но это необязательно должна быть ты, — небрежно вымолвил он. — В самом деле, может быть, даже лучше, если бы это была не ты. Ты совсем не умеешь владеть собой, а это не сулит ничего хорошего.

Это она-то не умеет владеть собой? Да она всегда гордилась своим самообладанием. Темперанс открыла рот, чтоб возразить, но сдержалась. Не стоит давать ему понять, что это задело ее за живое. Он и так уже получил слишком большую власть над ней.

— Носовой платок, — напомнил он. — И часы.

— Я украла их, потому что на то была причина. Могла бы и не красть, если бы захотела.

— Неужели правда смогла бы? Тогда это совсем другое дело.

При чем здесь это? Чего хочет от нее этот человек? И почему он заставляет ее чувствовать себя так, словно она плывет в штормящем море и пытается держать голову над водой?

— Не твоя забота, чем я занимаюсь, — огрызнулась она. — Я пришла сюда только для того, чтобы забрать медальон. Это единственная вещь, которая напоминает мне о любимом.

— И что бы ты дала мне за то, чтобы я вернул его тебе?

Удовлетворится ли он малым?

— Поцелуй.

— Сейчас? — Он привлек ее ближе, окутав пряным ароматом, исходящим от его костюма, и едва различимым мускусным запахом тела. Потом он перевел взгляд на ее бриджи.

— Ты одета как парень, — сказал он.

— Это тебя волнует?

— А должно? — Он вскинул брови. — Тебе бы хотелось, чтобы волновало?

Вопрос застиг ее врасплох. Она оделась так в целях безопасности, чтобы остаться неузнанной, если стража все еще охотится за ней. И чтобы ему труднее было узнать ее. Ей хотелось владеть ситуацией, когда она обнаружит себя. Но только ли в этом дело?

Неужели она выбрала мужской костюм, чтобы возбудить его этим тонким намеком? Ее рука помимо воли сжалась в кулак. Она прекрасно знала, чего он хочет от нее, а выбор маскарадного костюма сделает это еще более волнующим.

К счастью, он ответил сам:

— Попрание морали может придать остроты мужской страсти — у определенного типа мужчин. Но мне это не нужно. И я прекрасно знаю, что ты женщина.

— Зато другие не знают. — Она указала на толпу. — Для мужчины обнимать парня — преступление.

— Преступление — обчищать карманы, — парировал он. — И еще было бы преступлением не поцеловать тебя.

В ярком сиянии свечей она была еще прекраснее, чем раньше. Надежда, что новая встреча с ней освободит его от желания, оказалась заблуждением. Ее кожа безупречна, губы такие алые, а язычок такой розовый. Но именно глаза, дерзкие и искушающие, делают ее неотразимой. Вокруг него полно женщин с более соблазнительными формами и пышной грудью, но эта смесь порочности, честности и настороженности — этого он не видел больше нигде.

И сейчас она бросает ему вызов. Шагнула ближе, влажные губы приоткрыты. Она прекрасно знает, как сильно он желает ее! Лишь красивая женщина может так сознавать силу своей красоты, и только опытная женщина знает уловки, которые могут воспламенить его.

Но поддаться такому явному соблазнению равносильно тому, чтобы потерять ее. Ему нужно пробудить в ней такое же сильное ответное желание, прежде чем взять то, что она как будто бы предлагает. Он должен сдержаться и раздуть ту искру страсти, которую зажег в ней, пока она не вспыхнет огнем. Нельзя поддаваться соблазну, нужно дразнить и искушать ее. Он должен сыграть в ту же игру, в какую она играет с ним, лучше нее, хотя играет она просто мастерски.

Он склонился к ее губам, откликаясь на их приглашение, позволяя себе один-единственный поцелуй. Когда их языки встретились, он вдохнул запах апельсинов и стиснул ее в объятиях. Ее маленькие твердые груди расплющились, когда он прижал ее к себе. Другой рукой он схватил ее зад, обтянутый мужскими штанами. Она толкнулась в него тазом, еще сильнее распаляя его. И все же, несмотря на приемы опытной соблазнительницы, сама она не осталась равнодушной. Она намеревалась сохранить самообладание, но чувственный голод, который он пробуждал в ней, приводил ее в замешательство.

Это хорошо.

Он резко прервал поцелуй и оттолкнул ее. Она ахнула, дыша прерывисто и учащенно.

— Мы играем роли, не так ли? — зло усмехнулся он. — Любовь восточных властелинов к мальчикам широко известна. Но мне надоел этот маскарад.

От холодности в его голосе Темперанс вздрогнула. Она думала, что снова легко управится с ним, но теперь до нее начинало доходить, что это будет не так просто, как она надеялась. В этот раз он не позволит ей играть на его похоти, как в их первую встречу.

Она быстро пришла в себя.

— Отдай мне медальон, — попросила она. — Ты же знаешь, что он для меня значит. Человек чести вернул бы его мне только из уважения к памяти погибшего.

— А с чего бы мне защищать свою честь перед тобой, воровкой, которая целуется с незнакомцами, пусть и восхитительно?

Ее плечи опустились. Этот раунд он выиграл. Однако смягчившись, он добавил:

— Я верну тебе медальон.

Она протянула руку как-то удивительно по-детски, словно ждала конфетку. И выглядела в эту минуту такой невозможно юной, что он не мог не спросить:

— Ты говорила правду, когда сказала, что тебе восемнадцать?

— Конечно. Я всегда говорю правду… когда могу.

Такая юная. Она изображала искушенную девицу, и он подумал, что в ту первую ночь она солгала о своем возрасте. Но сейчас он ей поверил и почувствовал укол совести из-за того, что так грубо обошелся с ней. Возможно, она, в конце концов, не так опытна, как хотела казаться.

Он проговорил более мягко:

— Я с радостью отдал бы тебе медальон, но боюсь, как только он окажется у тебя, ты сбежишь, как в прошлый раз. Я не хочу так быстро потерять тебя, поэтому и не принес медальон с собой. Мне очень жаль, что я так поступил. Теперь, когда я знаю, как ты дорожишь им, мне хочется вернуть его тебе.

В ее глазах появилась холодная расчетливость.

— Тогда принеси его мне сегодня ночью туда, где я живу. Ты будешь хорошо вознагражден. — Она погладила его по колючей щеке. Намек был так же ясен, как и ее двуличность.

— Нет, завтра, — возразил он. — В полдень. — Он не собирается рисковать и стать жертвой какого-нибудь грабителя в темном переулке.

Она быстро просчитала свой следующий шаг и сказала:

— Что ж, пусть будет в полдень.

— А куда мне прийти?

Она дала ему адрес, где, насколько ему было известно, находились старинные особняки знати. Что она там делает? Она явно не служанка. Есть только одна причина, по которой женщина ее сорта может обитать в таком районе. Возможно, она работает в одном из тех публичных домов, которые затесались среди аристократических особняков, чтобы обслуживать богатых мужчин. Правда, она не произвела на него впечатления женщины такого рода, но, в конце концов, он уже не раз ошибался на ее счет.

— Как ты очутилась там? — спросил он. — Ты находишься под покровительством какой-то мадам?

Ее глаза хитро блеснули.

— Я переселилась туда после нашей первой встречи.

Неужели его предположение верно?

— А чей это дом?

— Женщины, которую называют леди Молния.

Ну и имечко для содержательницы борделя! Должно быть, девушка убежала под ее защиту после того, как он чуть не овладел ею на улице. Быть может, она надеялась, что с такой поддержкой сможет извлечь больше выгоды от следующей встречи с ним.

Если так, то она поступила умно, ведь кто бы она ни была, он не в силах устоять перед ней.

— Я буду там в полдень, — сказал он. — Не разочаруй меня. Если я не найду тебя, на этом делу конец и ты не получишь свой медальон.

— Это ты меня не разочаруй, парень, — возразила она. — Я буду ждать тебя. И ты не пожалеешь, что пришел. Ты получишь свою награду.

— А до тех пор я буду пай-мальчиком, — пообещал он и добавил про себя: и получу свое пирожное.

Она наградила его в ответ лукавым взглядом, и он лишний раз убедился, что не должен быть слишком доверчивым.

Она шагнула к нему, уверенная, что теперь достигла цели, надеясь скрепить свою победу поцелуем, который затянет его еще глубже в ее сети. На мгновение он подумал было уступить и заключить ее еще в одно головокружительное объятие. Зачем ждать до завтра, если можно получить ее сегодня, сейчас?

Но он вспомнил, как ее длинные сильные пальцы, так ловко выуживающие ценности из карманов простофиль, потянулись к тонкому шелку его рубашки и легко дотронулись до ткани. От этого по телу побежали мурашки. Лучше вначале выяснить, чего будет ему стоить это приключение, прежде чем позволить ей и дальше околдовывать его. Вдруг она и вправду работает на какую-нибудь высокородную мадам.

Он отстранился.

— Что ж, до завтра, — сказал он, резко повернулся и зашагал прочь, оставив ее в алькове ошеломленно смотреть ему вслед.

Вечер удался. В этот раз не он, а она осталась ни с чем. Пусть мучается догадками, сколько страсти она разбудила в нем, и все утро терзается неизвестностью, придет он или нет. Он не потерял самообладания и справился с ситуацией. Завтра он наконец ее получит, покончит с этим наваждением и вздохнет свободно.

Но пока еще игра не закончена.

Глава 6

Ну он и наглец, да к тому же очень умный. Тело Темперанс все еще покалывало от чувственного желания, которое он пробудил в ней. В этот раз он взял над ней верх — когда она меньше всего ожидала. Просто развернулся и был таков. Что ж, он быстро учится у нее. Не могло не вызвать восхищения, как он поквитался с ней зато, что она оставила его стоять в «боевой готовности» там, в переулке. Ну и видок, должно быть, у нее был, когда он бросил ее, раскрасневшуюся от возбуждения, изнемогающую от желания.

Все это было бы смешно, если бы так не растревожило ее. Он снова заставил ее забыть обо всем, кроме волшебства его поцелуя. Заставил предать Рэндалла. Пробудил желание броситься в объятия, прижаться веем телом и позволить увлечь себя в мир чувственных удовольствий, как он сделал в тот раз, когда спас ее от грубого сапожника. Он такой сильный. Такой решительный. Такой неукротимый.

Но ничего у него не выйдет. Она позаботилась об этом. Пусть плоть ее слаба, но разрази ее гром, если она превратится в шлюху, за которую он ее принимает. Она знает, как поступить, чтобы он не смог осуществить свой замысел.

Когда завтра он придет к ней в приют, предвкушая удовольствие и полагая, что это какой-нибудь первоклассный бордель, экономка выгонит его взашей. Если повезет, вначале нужно каким-то образом выманить у него медальон. Но даже если не получится, ее последняя проделка наверняка убедит его оставить ее в покое. И ей больше не придется бороться с постыдными порывами, которые он пробуждает в ней. Скорее бы уж.

Только сейчас она заметила, что вокруг собрались люди. На их лицах были презрительные ухмылки, ясно дающие понять, как они развлекались, глядя на похотливого юнца, обнимающего мужчину. Щеки ее вспыхнули от стыда. Но ведь такова и была ее цель — чтобы все видели. Она думала, их пристальное внимание убережет ее, если капитан вздумает навредить ей. Но все это напрочь вылетело у нее из головы, когда она снова столкнулась с его животным магнетизмом.

Она медленно выдохнула, чтобы вернуть себе самообладание. Ей нельзя недооценивать его. Сегодня он не повторил ошибок, которые совершил в первый раз. Он был таким же хитрым и осмотрительным, как и она. Как незаметно подкрался к ней, как остановил ее руку на полпути из кармана того простофили, сразу после того, как она стащила у него часы. Это было великолепно, даже слишком. И здесь, в алькове, он опережал ее уловки. Нелегко будет провести его еще раз. Придется хорошенько постараться.

Но, Господи, о чем она думает? Завтра он придет. Экономка прогонит его, и больше она его никогда не увидит. Скатертью дорога. Он великолепен, это правда, но ей нельзя забывать, что он враг, который служит тирану-королю. И ей не нравится, как его мысли и желания проникают сквозь завесу, которой она окружила себя, и пронзают ее, как маяк, сияющий в лондонском тумане.

Она вновь надела маску, чтобы присоединиться к толпе. Хотела было еще разок пройтись по карманам, но потом передумала. Капитан мог задержаться, а она ни на минуту не усомнилась, что он говорил правду, когда пригрозил сдать ее в полицию, если еще раз поймает на воровстве.

Когда она расправила плечи и вышла из алькова, несколько мужчин окинули ее оценивающим взглядом, желая испробовать то, что смазливый юнец предлагал султану. Шиш они получат. Кое-кто из женщин тоже проявлял к ней интерес, но она не обращала на них внимания. Как же противно видеть, как люди ведутся на это.

Она уже почти добралась до противоположной стороны бальной залы, когда почувствовала, как чья-то рука схватила ее за плечо. Она резко развернулась, решив, что это какой-нибудь бездельник, надеющийся, будто ему что-нибудь перепадет. Но застыла на месте, увидев, кто это был.

Снейк. Хотя он был в маске и монашеской рясе, как пара десятков других гуляк, она его узнала. Никто другой не схватил бы ее за плечо так крепко. Это как раз в его духе — выбрать такой неприметный костюм. Он бы надел шапку-невидимку, если бы можно было достать ее у старьевщиков. Он мастер прятаться до тех пор, пока сам не захочет обнаружить себя. А когда обнаруживает, то как дым или дурной запах, появляется внезапно, без предупреждения, и от него трудно избавиться.

Она сделала глубокий вдох. Может быть, он пришел, чтобы взять с нее деньги, которые она все еще должна его хозяину, Ткачу. У нее осталось несколько шиллингов из тех, что дала леди Хартвуд. Однако этого мало.

Словно прочитав ее мысли, Снейк сказал:

— Поздновато подмазывать, краля. — Он шепелявил, потому что когда-то давно ему в наказание подрезали язык. — Ткач очень недоволен. — Он помолчал, чтобы смысл его слов как следует дошел до нее. — Но теперь, когда тебе улыбнулась удача, ты еще можешь загладить свою вину перед Ткачом.

Значит, Дэнни не единственный, кто слышал, как ей подфартило. Пора развеять это заблуждение Снейка.

— Если ты имеешь в виду ее светлость, то она не станет долго терпеть таких, как я.

— Я говорил не про эту удачу, краля. Я про твоего хахаля. — Драгуна? — Сдается мне, он был бы рад терпеть таких, как ты, столько, сколько тебе заблагорассудится.

— То есть нисколько. Ты же знаешь, я не продаюсь.

— Значит, отдаешься задарма. Недальновидно, но это не мое дело. У Ткача есть свои виды на офицерика, а раз он так запал на тебя, мы можем этим воспользоваться. И забудем про должок, если ты возьмешься за одну небольшую работенку.

— Я не хочу участвовать в делах Ткача. Всем известно, что он выполняет грязные поручения для короля.

— Заткнись! — Снейк приложил палец к губам. — Трепаться о таких вещах небезопасно. И небезопасно отказывать Ткачу, когда он дает тебе работу. Ты знаешь это, Тем.

— Я знаю о Ткаче больше, чем мне хотелось бы. Не стану я для него ничего делать.

— А твой Рэндалл был не настолько щепетилен и время от времени участвовал в деле.

— Как ты можешь чернить его имя, когда он умер и не может постоять за себя?

Снейк вскинул брови.

— Умер, вот как? Жаль это слышать. — Он придал лицу мрачное выражение. — Хороший он был малый, Рэндалл. Как это случилось? Не слышал, чтобы «Леди Люси» затонула. Или это произошло уже после его приезда в Америку?

В Америку? Ее сердце остановилось.

— Что ты несешь? Рэндалл был убит в Лондоне после того, как заговорщиков с Кейто-стрит предали. Какой-то проклятый драгун застрелил его и выбросил тело в реку.

— Не знаю, кто тебе это наплел, но я сам лично отвез его в Портсмут наследующий день после ареста заговорщиков. Видел, как он поднялся на «Леди Люси» и благополучно отбыл.

Темперанс похолодела.

— Леди Люси? — переспросила она. — Кто это? — Голос ее звучал неестественно ровно.

Снейк выглядел удивленным.

— Не кто, a что. Это чайный клипер из Бостона.

Комната завертелась перед глазами. Она пыталась дышать, но в горле встал ком. Никаких слез. Ей нельзя расклеиться. Не здесь. Не на виду у всех этих людей. И не перед Снейком.

Этого просто не может быть. Снейк лжет, чтобы заставить ее работать на Ткача. Но Леди Люси — одно из трех имен, написанных на бумажке, которую показала ей Бекки. Они врезались в память, словно были выжжены кислотой. Неужели это правда, и Рэндалл, целый и невредимый, в Америке?

Она надвинулась на Снейка:

— С чего бы Рэндалл стал обращаться к тебе за помощью, когда заговор провалился? Все знают, что ты человек Ткача.

— К кому же еще он мог обратиться, дуреха? Ткач своих не бросает. А после того как Рэндалл в ту ночь проделал для него отличную работенку, он не мог доверить его безопасность никому, кроме меня.

— Рэндалл не работал на Ткача. Ткач служит королю. Рэндалл боролся за свободу против короля и правительства.

Снейк посмотрел на нее как на неразумное дитя.

— Ты сама сплетешь себе удавку на шею, если и дальше будешь молоть языком о том, о чем никому не след болтать. Это твой Рэндалл выдал заговорщиков — и ему хорошо за это заплатили. Ну хватит трепаться. Будь завтра в обычном месте и узнаешь, что хочет от тебя Ткач.

— Я не буду ничего для него делать, — выдавила она. — И ничто не заставит меня передумать.

— Если ты так решила, что ж, дело хозяйское. Слава Богу, таких, которые с радостью ухватятся за возможность служить Ткачу, предостаточно. Предлагая работенку, я делал тебе одолжение, да похоже, зря только время терял. На твоем месте я бы теперь был начеку, девка. Негоже раздражать Ткача, когда его терпению и так уже приходит конец. Раз ты отказалась работать на него, тебе теперь лучше побыстрее распрощаться со своим офицеришкой. А если и дальше будешь крутить с ним шуры-муры, я нисколько не удивлюсь, если через месяцок тебя выудят из реки.

Когда она вернулась в приют, была глубокая ночь. Все домочадцы крепко спали, но она начала что есть силы колотить в дверь. Ей было плевать, что она перебудит всю округу. Когда сонный привратник впустил ее внутрь, она помчалась вверх по лестнице в комнату Бекки. Лунный свет освещал спящую фигурку подруги, свернувшейся калачиком под одеялом. Темперанс подлетела к ней, схватила за волосы и с изрядной силой дернула.

— Какого рожна, Тем, что стряслось? — вскрикнула Бекки. — Ночь на дворе!

— Плевать мне, будь это даже твои похороны. Вставай и рассказывай. Ты знала?

— О чем?

— О том, что он жив.

— Кто? — спросила Бекки, но выражение, промелькнувшее при этом на ее лице, говорило, что она знала. Темперанс сделалось нехорошо.

— Ты знала и не сказала мне.

— Ну а что было бы, если бы сказала? — Бекки села и потрясла головой, прогоняя остатки сна. — Никто же не мог тебе ни слова сказать против него. Он как следует постарался запудрить тебе мозги, домашней девочке, сбежавшей из папиного особняка, глупой и наивной. Я не раз пыталась предупредить тебя, потому что знала, к чему все идет. Но ты потеряла голову оттого, что он сделал тебя своей подружкой, и не желала ничего слушать. Что ж, я рада, что ты наконец узнала… и рада, что не я рассказала тебе. — Бекки перешла на шепот. — А кто это сделал?

— Снейк.

— Вот и хорошо. Ему ничего не будет за то, что проболтался. Он правая рука Ткача.

— Все знали, кроме меня, да?

Бекки покачала головой:

— Нет, только я. Я узнала, когда Сьюки Каули пыталась стащить наши последние фартинги. Она собирала свои манатки, чтобы потихоньку улизнуть и присоединиться к этому подлецу Рэндаллу на следующий день после его исчезновения. Я вытрясла из нее правду и вышвырнула ее.

— Эта сучка поехала с ним?

Бекки отвернулась, она больше не хотела ничего говорить.

Темперанс думала, что хуже уже быть не может, но она ошиблась.

— Ты могла бы мне все рассказать, Бек, а не позволять оплакивать ублюдка и думать, что он погиб как герой. Я считала тебя своим другом.

— Я и есть твой друг. Сколько, по-твоему, ты бы протянула, если б не я? Ты же не родилась на этих улицах. И хотя ты ловко научилась обчищать карманы, есть еще много такого, чему ты никогда не научишься. Твоя колыбелька была для этого слишком мягкой. Я делала все, что могла, чтобы оберегать тебя. Пусть я маленькая и кривая, но все ж и я кой на что гожусь и кое-что умею. Я не позволила твоему драгоценному Рэндаллу сделать из тебя проститутку, обучив воровству, иначе он отдал бы тебя в лапы мамаши Бриствик, как только ты надоела бы ему.

— Он бы так не поступил. Что бы он ни сделал потом, знаю, он любил меня… по крайней мере вначале.

Глаза Бекки были полны жалости.

— После того как ты прожила с нами год, мамаша Бриствик предложила ему за тебя двадцать фунтов. Он чуть было не соблазнился, но я убедила его, что воровством ты заработаешь много больше.

Ей потребовалась минута, чтобы снова начать дышать. Неужели она правда была настолько слепа? Боль, пронзившая сердце, дала ей ответ. Она так сильно хотела верить в него. Она от столького отказалась, чтобы быть с ним. Невозможно было посмотреть правде в глаза.

— Он был обольстителем, — смягчившись, проговорила Бекки. — И ты была не единственная, кто повелся на его смазливую внешность. Я бы сказала тебе, что он не умер, если б могла. Но у меня не было выбора. Если бы ты узнала, то оказалась бы в опасности. Ткачу было на руку, что ты считаешь его покойником. Твои причитания и траур по нему сбили со следа заговорщиков, которых он предал. Ткач заставил бы замолчать любого, кто открыл бы тебе правду.

— Значит, Рэндалл на самом деле работал на Ткача, не боролся за свободу, — чуть слышно произнесла Темперанс.

— Борьба за свободу денег не приносит.

Темперанс бросилась на кровать, не в силах стоять на ногах. Бекки попыталась ее обнять, чтобы успокоить, но она оттолкнула подругу.

— А Клэри знает?

— Нет.

— Хорошо. Вот что я тебе скажу. Если ты проболтаешься еще кому-нибудь, клянусь, я пойду к судье и перечислю ему все до единой вещи, что ты своровала.

— Если ты это сделаешь, то сама угодишь за решетку.

— Думаешь, меня это волнует?

— Сейчас нет. Но ты с этим справишься. Ублюдок не стоит того, чтобы губить себя из-за него. Мы все это поняли. Он был вором, как и мы. Просто здорово умел заговаривать зубы. Заставлял нас думать, что мы для него особенные — поначалу. Так они работают. Но ты домашняя девочка, ты этого не знала.

Ее лицо смягчилось.

— Выше нос, детка. Переживешь, ты же сильная. И благодари Бога, что избавилась от него. А другие не узнают. Не бойся. Я буду держать рот на замке, можешь мне верить.

— Я больше никогда никому не буду верить.

Она выскочила от Бекки и с грохотом захлопнула за собой дверь, влетев в свою комнату.

Но с остервенением срывая с себя проклятое мужское платье, она поняла, что все гораздо хуже. Она никогда больше не сможет доверять не другим, а себе.

Глава 7

Когда Темперанс проснулась на утро после маскарада, первое, что она увидела, было траурное платье, впитавшее так много ее слез. Оно лежало там, где она оставила его, прежде чем надеть костюм. Вспомнив об ужасном унижении, она подумала было разорвать его и вышвырнуть в огонь, но потом решила, что это лишь вызовет ненужные толки.

Она не должна ни единым намеком выдать, что что-то изменилось. Будет слишком оскорбительно, если кто-нибудь узнает, как здорово ее одурачили. Она сожгет платье перед тем, как уплыть в Америку. А она обязательно уплывет туда, как только найдет способ заработать деньги на билет. Ее манит туда свобода, но теперь кое-что еще. Как только она окажется на заветном берегу, то выследит ублюдка и покажет, что ему не удалось выйти сухим из воды.

Впрочем, конечно же, удалось. Он сыграл на ее безграничной вере в него и поощрял ее ровно настолько, насколько было нужно, чтобы она не обращала внимания на то, что творилось у нее прямо под носом. Бекки пыталась защитить Темперанс, когда уверяла, что другие не знают, как он одурачил ее. Но они должны были знать, так же как знали, что у Монти, одноногого попрошайки, имеется здоровая нога, спрятанная под широченными штанами.

Теперь она понимает, что означали те странные взгляды, которые бросали на нее другие девушки в банде. Она не обращала на них внимания, думая, что это зависть. Она ведь была фавориткой Рэндалла. Но она оставляла без внимания и многое другое. Как он давил на девушек, заставляя их приносить побольше денег, как деньги всегда исчезали неизвестно куда. Как все безоговорочно соглашались с тем, что у Рэндалла должна быть самая лучшая еда, потому что его «работа» так важна. Она закрывала на все это глаза. Иначе пришлось бы признаться, что она была дурой, когда сбежала с ним в Лондон, что бы там ни сказал и ни сделал ее отец. У нее не хватало духу посмотреть правде в глаза.

Унижение душило ее. Как же она теперь снова появится на лондонских улицах, где все знали ее как девушку Рэндалла! Как ловко он обвел вокруг пальца. Ей теперь не остается ничего другого, как уплыть в Америку. Это была уже не просто эфемерная мечта, а мечта, которую она должна поскорее осуществить. Конечно, билет стоит дорого, но она как-нибудь раздобудет деньги. Должна раздобыть. Если она останется в Лондоне, то точно окончит свои дни в реке. И не от рук приспешников Ткача, а от жуткого унижения.

Трев провел утро после маскарада в раздумьях. Он не мог решить, как же ему быть со встречей, которую он назначил очаровательной карманнице. Теперь, когда он получил задание от Фэншо, ему было куда направить свою энергию. Так что незачем продолжать игру в кошки-мышки, в которую он позволил себя втянуть.

И все же он должен вернуть ей этот памятный медальон. Если даже он не сможет устоять перед соблазном, что ж, обет воздержания он не давал. Если она работает на какую-нибудь мадам, что плохого в том, чтобы взять то, что тебе предлагают? Не он, так кто-нибудь другой возьмет.

Он подарит ей такое наслаждение, которого она никогда не испытает в борделе с другими клиентами. Правда, времени у них совсем немного — скоро он будет вынужден жениться. Но он обязательно что-нибудь сделает для нее. Она выиграет от их связи во всех смыслах, хотя корыстный характер сделки сильно умалял то удовольствие, которое он испытывал, предвкушая общение с ней.

Была и еще одна проблема — где поселить ее на те несколько недель, которые он может провести с ней, ведь он живет у матери. И он не настолько хорошо знает Лондон, чтобы решить эту проблему. Поэтому после завтрака Трев отправился навестить майора и спросить его совета.

— Ты можешь поселить ее здесь, — сказал майор. — Нет ничего проще.

— С тобой? Да никогда в жизни! Стоит ей только раз взглянуть на твою смазливую рожу, и она про меня больше не вспомнит.

Майор усмехнулся и пригладил пятерней свои редеющие волосы.

— Я не имел в виду в моих комнатах, мой мальчик. Не думаю, что ты готов к любви втроем. Но в этом пансионе сдаются и другие комнаты. Цена вполне приемлемая. К тому же не так уж это и плохо — иметь под рукой друга, если он тебе понадобится.

— Ты все еще не доверяешь ей? — спросил Трев.

— А ты? — парировал майор.

— Ни на грош, — ухмыльнулся Трев и отправился вниз побеседовать с владельцем пансиона.

Темперанс с трудом пыталась проглотить завтрак, когда служанка сообщила, что леди Хартвуд ждет ее в кабинете. Их благодетельница, должно быть, составила ее настоящий гороскоп. Теперь придётся выслушать лекцию о многочисленных недостатках ее характера. Только этого еще не хватает. Но выбора нет, нужно терпеть.

Леди Хартвуд встретила ее своей милой улыбкой, осветившей честное и открытое лицо так, что Темперанс хотелось ударить ее. Никто не имеет права быть таким веселым и жизнерадостным, особенно сейчас, когда сама она чувствует себя так отвратительно.

Ее светлость отставила в сторону чашку чая и сказала:

— Я обдумала то, о чем мы говорили несколько дней назад, и поняла, что была чересчур резкой. Ты не виновата в том, что ты такая, какая есть. А поскольку ты Скорпион, мне не стоило ждать от тебя откровенности. Но раз в твоем гороскопе настолько сильно влияние Скорпиона, твоя самозащита может легко обратиться в саморазрушение.

Она остановилась, чтобы сделать глоток чаю.

— Поэтому с моей стороны было неосмотрительно грозить тебе изгнанием из приюта. Именно этого и ждала твоя натура Скорпиона. Это позволило бы тебе обвинить меня в отчаянном шаге, который ты совершишь, если покинешь приют. Я прошу прощения. Ситуация сложная, и, боюсь, я своей неосмотрительностью еще больше усугубила ее.

Благородно с ее стороны, но Темперанс сейчас не до того, чтобы размышлять над своими несовершенствами.

— Я могу сама о себе позаботиться, — огрызнулась она.

— Возможно. Но скорпион может ужалить себя насмерть тем ядом, который использует для защиты. Вот почему я беспокоюсь о тебе, хотя мало чем могу помочь. Очень трудно что-то советовать человеку, который защищается так неистово.

— Значит, у вас нет для меня совета?

— Ты бы его не послушалась, не так ли?

— Наверное, нет. — Темперанс пожала плечами. — И все же, если уж вы проделали работу, составляя мой гороскоп, хотелось бы узнать, что получилось. Он сказал вам обо мне что-нибудь, кроме плохого?

— Разумеется. Я составляю гороскопы, чтобы увидеть сильные стороны людей, а не их слабости. А ты очень сильная.

— О, еще какая сильная, — с горечью проговорила она. — Жесткая как подошва, наша Темми.

— Это не настоящая сила, а просто способ восходящего Водолея держать людей на расстоянии. Но эта замкнутость мешает тебе обрести свою истинную силу. Юпитер, планета, показывающая, где ты найдешь свое счастье, расположена в Седьмом Доме Брака. Ты не раскроешь свои настоящие способности, пока не найдешь достойного партнера.

— Значит, вы выдадите меня замуж? Думаю, я бы предпочла музыкальные уроки Клэри.

Леди Хартвуд рассмеялась:

— Мне бы и в голову не пришло пытаться найти тебе пару. Твой восходящий Водолей делает тебя слишком независимой для подобного вмешательства. Ты сама найдешь своего партнера.

Выражение лица ее благодетельницы снова сделалось серьезным.

— Твой Юпитер не только в Доме Брака, но еще и в Деве — знак проницательности. Ты познаешь счастье только после того, как используешь свою проницательность и выберешь партнера, который, выявит в тебе все самое лучшее. С твоими Солнцем и Луной, соединенными в Скорпионе в Восьмом Доме, ты неизбежно сливаешься с теми, кого любишь, и перенимаешь их особенности, хорошие или плохие.

Темперанс посмотрела на свои ловкие пальцы, которые она натренировала, чтобы служить Рэндаллу.

Возможно, эта астрология не такое уж и надувательство.

Ее светлость продолжала:

— Ты должна быть осторожнее и выбирать только того, кто достоин твоей преданности. Тебе нужно бороться со своей импульсивностью и тщательно проверять, кого ты впускаешь в свою жизнь. Планеты в Седьмом Доме ясно говорят: твой партнер может стать возлюбленным, который сделает тебя счастливой, а может быть врагом, который тебя погубит. Выбор за тобой.

Темперанс лучше помалкивать. Хотя ее светлость возродила в душе надежды, ее советы ничуть не лучше, чем отцовские. Будь хорошей. Сторонись греха. Не позволяй злу завладеть тобой. Все это она уже проходила, но ничего хорошего это ей не принесло. Не получается у нее быть такой правильной, какой нужно. Так зачем же пытаться еще раз, если все равно ничего не выйдет?

Изложив свой вердикт, леди Хартвуд смотрела на Темперанс так, будто ждала от нее обещания, что с этой минуты она будет прилагать все силы, чтобы следовать совету ее светлости и стать лучше. Но она не может. Она такая, какая есть.

Вот сейчас ее светлость спросит, готова ли она делать то, что должна, чтобы остаться в приюте. Темперанс заранее приготовила ответ, но все равно предвидела трудности. Леди Хартвуд вряд ли примет отказ. Еще неделя или две в приюте — вот, пожалуй, и все, на что она может рассчитывать. А потом снова вернется на улицу.

— Элиза, — послышался сочный мужской баритон. — Тут возникла небольшая сложность, касающаяся одной из твоих подопечных. Боюсь, я должен прервать тебя.

Дверь открылась, и вошел высокий привлекательный мужчина с копной вьющихся золотых волос, которые резко контрастировали с глубокими темно-карими глазами.

— Входи, Эдвард, — отозвалась леди Хартвуд. — Это мисс Темперанс Смит, одна из гостей моего приюта.

Это, должно быть, ее муж, тот самый человек, который когда-то был известным повесой по прозвищу Молниеносный. Темперанс слышала, как о нем перешептываются слуги, но видела его впервые. Как несправедливо, что простушка леди Хартвуд отхватила такой приз. Он потрясающий! А какая любовь светится в его глазах, когда он смотрит на жену.

— Что случилось? — спросила леди Хартвуд.

— Я бы не прервал тебя, но тут пришел какой-то джентльмен. Похоже, он уверен, что ты содержишь бордель. Но это ведь не так, моя дорогая, правда же?

— Бог мой, конечно, нет! Что навело его на такую мысль?

— Очевидно, одна из твоих подопечных, которая пригласила его сюда на свидание. Я на некоторое время оставил его в этом нелепом заблуждении, изображая сутенера, и выяснил, что он намерен взять ее на содержание. Он готов щедро заплатить за ее услуги.

— О Боже! — воскликнула леди Хартвуд, поворачиваясь к Темперанс. — Ты, случайно, не знаешь, почему джентльмен думает именно так?

Ответил ее муж:

— Полагаю, знает и, по всей видимости, совсем не случайно. Поскольку джентльмен сказал, что именно Темперанс направила его сюда. — Губы лорда Хартвуда скривились в ироничной улыбке. — Но с таким именем, как Темперанс[2], бедная малышка просто не могла не вести себя дурно. Зачем родители дают детям такие имена? Они провоцируют протест в их душах. Если у нас будет дочь, мы должны назвать ее Импроприэти[3], тогда, надеюсь, она наперекор своему имени будет вести себя прилично.

— Эдвард, это не шуточное дело. Ты рассказал гостю правду?

— Да, и привел его с собой, чтобы он принес тебе свои извинения. — Он повернулся к двери и сделал кому-то знак войти. — Позволь представить тебе капитана Тревельяна из Восьмого драгунского полка его величества.

Темперанс сделала глубокий вдох. Судя по всему, она покинет приют гораздо раньше, чем ожидала.

В комнату вошел ее офицер. Его высокая фигура заслонила дверной проем. На лице была бесстрастная маска человека при исполнении, точеные черты лица не выдавали никаких эмоций: ни мрачный юмор, который оживлял их вчера ночью, ни гнев, которой он должен был испытывать теперь, когда узнал, что она снова провела его.

На безукоризненной синей форме не было ни одной складочки. Брюки с красными лампасами прекрасно подчеркивали его великолепное телосложение. На плечах блестели эполеты. Внезапный прилив физического влечения нахлынул на Темперанс, и она вновь отругала себя зато, что желает этого мужчину, одетого в ненавистную форму людей, убивших Рэндалла.

Да только Рэндалла никто не убивал.

Привыкнет ли она когда-нибудь к этой мучительной мысли? Она может любить всех драгун, каких только пожелает, и нет больше ничего, что бы ее останавливало.

— Капитан Тревельян, — проговорила леди Хартвуд. — Вы ведь сын миссис Кэтрин Тревельян, не так ли?

— Да, ваша светлость. — Лицо капитана покраснело, и этого не смог скрыть даже южной загар. — Хотя в сложившихся обстоятельствах я жалею, что вы знакомы с моей матерью.

— Я встречалась с ней лишь в профессиональном качестве, — сдержанно отозвалась она.

Лорд Хартвуд продолжил:

— Что бы ни привело вас сюда, ваша мать, капитан Тревельян, может гордиться своим сыном. Хотя я познакомился с вами только что, но я премного наслышан о вас. Вы несколько раз упоминались в депешах и совсем недавно отличились в сражении близ Пуны, когда, рискуя жизнью, спасли нескольких своих людей, оказавшихся в расположении противника.

Итак, ее сластолюбивый капитан — настоящий герой. Какая ирония судьбы! Рэндалл, которого она так долго считала героем, на самом деле оказался… Нет, она не должна вспоминать о нем. Тем более сейчас, когда ее офицер стоит здесь и смотрит на нее своими пронизывающими глазами цвета сумеречного неба. Как же он должен быть зол на нее за то, что она своей выходкой поставила его в такое неловкое положение. Ей нельзя показывать слабость, которую он может использовать против нее.

— Я прошу уделить мне минутку вашего времени, капитан Тревельян, — сказала леди Хартвуд. — Вы не объясните мне, по какой причине приняли мой приют за бордель? Мне бы не хотелось, чтобы подобная ошибка повторилась в дальнейшем.

Капитан поймал взгляд Темперанс. Искрами, которые полетели между ними, можно было бы разжечь костер. Затем он повернулся и обратился к леди Хартвуд.

— Приношу вам свои извинения. Не буду даже пытаться оправдать свое непростительное поведение. Не имеет значения, почему я сделал такое совершенно неправильное предположение об одной из ваших подопечных.

— Для меня это имеет огромное значение. Если Темперанс и в самом деле дала вам понять, что приют — это бордель, то мне не останется ничего другого, как попросить ее уйти. У нас здесь не много правил, но девушки знают, что не должны давать врагам приюта ни малейшего повода уничтожить его.

Капитан Тревельян посмотрел на Темперанс долгим, задумчивым взглядом, прежде чем снова повернуться к ее благодетельнице.

— Я не желаю стать причиной того, что она потеряет ваше покровительство. Это было бы несправедливо. Столь досадное недоразумение произошло исключительно по моей вине. Умоляю вас принять мои извинения.

Он полез в карман и вынул оттуда проклятый медальон.

— Ко мне попала одна вещица, которой она очень дорожит, и я нечестно воспользовался этим обстоятельством в своих интересах. Это был поступок, недостойный джентльмена, и теперь я стыжусь своего поведения. — Капитан подошел к Темперанс и вручил ей медальон. Он висел на новой цепочке, которая была значительно толще, чем прежняя, дешевая.

— Прими мои извинения. Мне очень жаль, что я принес тебе такие страдания.

Темперанс сунула медальон в карман. Капитан подвернулся к леди Хартвуд и произнес:

— Позвольте вас заверить, что о моей ужасной ошибке знают только те, кто находится в этой комнате. Я никому не говорил, ничего такого, что могло бы вызвать хотя бы намек на скандал в связи с вашим приютом.

Потом он вновь повернулся к Темперанс. Его лицо выражало удовлетворение оттого, что он совершил благородный поступок, и еще намекало, чего ему это стоило. Он ведь, несомненно, очень гордый человек. Нелегко ему, должно быть, было признаться в не джентльменском поведении перед чужими людьми, к тому же аристократами. Однако он поступил именно так и взял вину на себя, хотя прекрасно знал, что она нарочно подставила его.

С чего это он вдруг стал защищать ее? Ей не хотелось думать, что это всего лишь простая порядочность.

Но если и было какое-то иное объяснение его галантности, она не могла его найти. Он снова вмешался и спас ее от последствий ее же непродуманных поступков и в этот раз заплатил более высокую цену, чем несколько фунтов, которые небрежно бросил сапожнику.

Чтобы спасти ее на сей раз, ему прилюдно пришлось признаться в недостойном, неджентльменском поведении.

Почему? Он ведет себя так, будто она небезразлична ему. Ручеек исцеляющего тепла потек в сердце, кровоточащее после вчерашнего открытия. Он пожертвовал ради нее своей гордостью. Несмотря на то что она ничем не заслужила это, а только воровала, флиртовала и обманывала его.

Затем капитан повернулся к двери. Еще секунда, и он навсегда уйдет из ее жизни.

Этого она не могла вынести.

Слова вырвались сами собой:

— Не уходи!

Она повернулась к леди Хартвуд:

— Все, что он тут сказал, неправда. Он просто пытается спасти меня от наказания. Но он не виноват. Во всем виновата я. Я внушила ему мысль, будто это публичный дом, и пригласила встретиться со мной здесь, чтобы смутить его.

Леди Хартвуд устремила на Темперанс суровый взгляд:

— Хорошо ли ты знаешь этого капитана Тревельяна?

— Почти совсем не знает, — возразил капитан.

— Достаточно хорошо, — сказала Темперанс.

— Откуда ты его знаешь?

— Я соблазнила его.

Он сжал губы.

— Нет. Это я преследовал ее.

Леди Хартвуд строго посмотрела на Темперанс:

— Он возлюбленный или враг?

— Я не знаю, — прошептала она.

— Ты должна решить.

— Не могу. Я не знаю как.

Леди Хартвуд повернулась к капитану:

— Чего вы на самом деле хотите от Темперанс? Скажите мне правду.

— Ничего такого, что я счел бы неприличным упоминать в присутствии леди.

— Ничего такого, чего я бы ему не предлагала.

— Я озадачена твоим поведением, Темперанс, — сказала леди Хартвуд. — Ты же знаешь, я вынуждена выдворить любого, чье поведение наносит вред приюту. Однако ты упорно утверждаешь, что сделала именно это, несмотря на галантные попытки капитана спасти тебя. Почему?

Из чистого упрямства? И больше ничего?

Но тут она поняла. Галантность капитана — прекрасный выход из этого тупика. Он предлагал хорошо заплатить за ее услуги. Почему бы не воспользоваться его предложением? Это позволит ей избавиться от жалости Бекки и решимости леди Хартвуд изменить ее. На деньги, которые он ей заплатит, она купит билет до Америки. И с ее стороны это совсем не будет жертвой.

У нее не осталось причин сопротивляться влечению, которое завладело ею с первого раза, когда он обнимал ее на улице. Рэндалл, живой и здоровый, в Бостоне, с этой сучкой Салли, а вовсе не погиб от рук драгуна. Ей не из-за чего испытывать угрызения совести, удовлетворяя желания, разбуженные в ней капитаном. Быть может, если она отдастся ему, то сумеет избавиться от воспоминаний о Рэндалле.

Она встала и шагнула к нему.

— Вы по-прежнему хотите взять меня на содержание?

Его синие глаза удивленно расширились.

— Разумеется, нет.

— Хотите. Но не признаетесь в этом. Или вы боитесь, что они плохо подумают обо мне? — Она указала на леди Хартвуд. — Но у меня нет желания исправляться, и, кроме того, моя натура не из тех, что может извлечь пользу из ее системы.

Темперанс повернулась к лорду Хартвуду, который стоял, прислонившись к стене, и наблюдал за разворачивающейся сценой так, словно находил ее забавной.

— Ваше сиятельство, сколько капитан Тревельян предлагал за мои услуги?

— Эдвард! — В голосе леди Хартвуд послышались предостерегающие нотки. Ее супруг понял это и благоразумно промолчал, лишь слегка приподняв бровь.

Темперанс снова обратилась к нему, с большей настойчивостью:

— Если вы не скажете мне, ваше сиятельство, каким было его предложение, он может недоплатить мне. Вы хотите, чтобы меня обманули? Сколько он готов был заплатить?

Губы леди Хартвуд были сурово сжаты, но они с супругом обменялись каким-то странным взглядом, а затем на их лицах появилось выражение едва сдерживаемого смеха. Через пару секунд они справились с собой, и лорд Хартвуд проговорил:

— Ну если вопрос стоит так, то я должен ответить. Он предложил мне пятьдесят фунтов за неделю вашего общества.

Темперанс снова повернулась к капитану Тревельяну.

— Я принимаю ваше предложение. — Пятидесяти фунтов с лихвой хватит, чтобы купить билет до Америки, и еще немного останется на жизнь, когда она приедет туда.

Краска залила загорелое лицо драгуна, отчего шрам над губой стал еще заметнее. Она окончательно сконфузила его своим непристойным предложением. Возможно, было ошибкой говорить об этом здесь, перед аристократами, которые выше его по положению. Но она чувствовала странную необходимость сделать это в присутствии своих возможных благодетелей.

Это был способ гарантировать, что она в последний момент не струсит и не спрячется в обманчивой безопасности приюта. Теперь им не останется ничего другого, как выгнать ее. Но разумеется, у капитана есть альтернатива. Он может незамедлительно уйти из ее жизни, и если он человек благоразумный, то скорее всего так и поступит. Зачем ему оставаться, когда она до сих пор только и делала, что водила его за нос?

Темперанс пожалела, что вела себя с ним так жестоко. Грустно будет, если она больше никогда его не увидит. Он был достойным противником. Но после ее последней выходки одного физического влечения будет недостаточно, чтобы убедить его снова связаться с ней. Она приготовилась принять то, что не может изменить, но, к ее удивлению, время шло, а капитан не уходил. Он не отверг ее возмутительное предложение, а просто стоял словно статуя, ломая голову, как поступить дальше.

Чтобы снять напряжение, которое становилось невыносимым, Темперанс сунула руку в карман и вытащила медальон. Открыла его и в последний раз взглянула на портрет мужчины, которого сделала центром своей жизни. Потом бросила медальон на стол леди Хартвуд.

— Это все, что у меня есть, чтобы заплатить вам за гостеприимство и совет.

Капитан Тревельян запротестовал:

— Но твой медальон… ты же так дорожишь им…

Она не дала ему договорить.

— Если бы не дорожила, это был бы никудышный способ заплатить долг. — Затем она расправила плечи и поправила юбки. — А сейчас я иду собирать свои вещи. С вами или без вас, но я ухожу. Если вы согласны принять мое предложение, встретимся на улице через полчаса.

— А если не согласен? — спросил он, удостоив ее еще одного взгляда, который сказал ей, что ему необходимо понять ее ответ.

Их глаза встретились. От потрясения, которое она при этом испытала, у нее перехватило дыхание.

Он будет ждать ее. Она не сомневалась в этом. Но позволила ему самому додумать ответ и царственно удалилась.

Глава 8

Ее уход был достоин герцогини. Кто эта девушка и откуда в ней такая сила характера? Трев никогда не видел ничего подобного. У нее такая сила воли, но уже одно это дает ей способность противостоять сильным мира сего, заставляя их изумляться ее поведению.

После того как она ушла, лорд Хартвуд первым нарушил молчание.

— Я не могу остановить ее. Она уже вполне взрослая, и у меня нет возможности повлиять на нее. Но если вы ее обидите, капитан, то будете иметь дело со мной.

Лорд Хартвуд был известен как грозный дуэлянт, но Трев и сам неплохой стрелок, и не страх заставил его возмутиться:

— Надеюсь, вы не думаете, что в сложившихся обстоятельствах я воспользуюсь ею?

— Разве вы не увлечены этой девушкой? — спросил лорд Хартвуд, вскинув бровь.

— Да, увлечен ею, было бы ошибкой поддаваться этому чувству.

— Сомневаюсь, что у вас большой выбор, — заметил лорд Хартвуд. — Я не верю, что на ее решение повлияли обещанные пятьдесят фунтов — во всяком случае, не только они. А уж если женщина решает заполучить кого-то из нас, мы, мужчины, мало что может сказать в этом вопросе. — Он обменялся многозначительным взглядом с женой. Ее губы были по-прежнему сурово сжаты, хотя в глазах искрилось веселье.

— Я не знаю, что произошло между вами, — продолжал лорд Хартвуд, — но не представляю, чтобы такая смышленая девушка, как Темперанс, вверила себя вам, если бы не доверяла.

Трев вздохнул. У него не хватило бы духу описать то, что он дал Темперанс. Он и без того уже достаточно оконфузился.

Тут заговорила леди Хартвуд:

— Капитан, ваша мать консультировалась со мной по поводу вашего гороскопа. Надеюсь, я не выдам никакой тайны, если скажу, что вы, как и Темперанс, родились, когда Солнце находилось в Скорпионе.

— Это так, — признался он. — Хотя вы и так могли бы об этом догадаться. Вы достаточно видели, чтобы понять, что я воплощаю в себе главный недостаток своего знака.

— Вы имеете в виду сладострастную натуру? — отозвалась леди Хартвуд тоном строгой учительницы. — Но лишь невежды приписывают этот недостаток одним Скорпионам. Ни один знак не лишен доли вожделения, хотя все вожделеют разного.

Она помолчала, наблюдая, как он отреагирует на сказанное. Затем с профессорским видом, не соответствующим ее обаянию, объяснила:

— Скорпион — водный знак. Такие люди живут эмоциями, поэтому их страсти больше эмоциональные, чем плотские. Скорпионы используют физические побуждения, чтобы пробудить в своих партнерах самые глубокие чувства. И упиваются силой разбуженных ими чувств — и не только положительных.

Капитан Тревельян кивнул. Она была права. Улыбнувшись, леди Хартвуд добавила:

— Как вы понимаете, такой накал страстей может приводить в замешательство тех, кто не обладает скорпионьей натурой. Но поскольку Темперанс тоже родилась под знаком Скорпиона, вы должны хорошо поладить. У вас одинаковые вкусы. Моя тетя Селестина всегда советовала Скорпионам искать себе пару среди представителей своего знака.

— Вы хотите сказать, что позволите Темперанс уйти со мной? — Трев даже не пытался скрыть своего удивления.

— Как верно подметил мой муж, не думаю, что кто-то из нас может ее остановить. Но даже если мы сделаем это, она найдет себе кого-нибудь другого, неподходящего, просто назло нам. Мне бы хотелось помочь ей, но моего совета она не послушает. Она слишком своевольна. Впрочем, такой она и должна быть, учитывая влияние Водолея. Поэтому мне остается лишь надеяться, что она сделала правильный выбор, когда вверила свою судьбу вам. Вы старше ее, служба в армии научила вас дисциплине, которая и ей бы не помешала. Мне кажется, вы достаточно сильны, чтобы противостоять ей и помочь выявить в себе самое лучшее.

Трев прервал ее:

— Я не могу притвориться, что мой интерес к ней такой бескорыстный, как вы думаете.

— Я бы и не поверила вам, если бы вы это сказали. Путь Скорпиона к мудрости должен включать опыт разного рода, который нам, женщинам, не полагается обсуждать с мужчинами. Но гороскоп Темперанс позволяет мне предположить, что это именно та встреча, которая заставит ее проявить лучшие стороны своей натуры. Что касается вас, то я верю, что вы человек благородный и поступите благородно.

Лорд Хартвуд тихо добавил:

— Иначе…

Трев вышел на улицу со смешанными чувствами. Ему предстояло взять под свое покровительство любовницу, которую он отправился заполучить всего час назад с куда большим энтузиазмом. И опять он пал жертвой заблуждения, что будет ее спасителем. И опять она одурачила его. Она жила не в борделе, и выходит, он «спас» ее от шанса на новую, лучшую жизнь в приюте ее светлости.

То, во что она его втянула, игрой в кошки-мышки уже не назовешь. Уж скорее в тигра и крысу, причем он в который раз в роли крысы. И это еще не самое худшее. Разрази его гром, если он понимает, какие обязательства взял на себя в беседе с лордом Хартвудом и его супругой. Но он определенно обязал себя к чему-то! О бегстве не может быть и речи, каким бы оно ни было соблазнительным.

Через минуту в переулке, позади дома лорда Хартвуда, появилась Темперанс. На ней была теплая накидка, под которой виднелось светлое платье — не то толстое траурное, в котором она была в их первую встречу. Волосы она спрятала под изящный дамский капор. Черная шляпа с пером исчезла. В руках она держала маленький саквояж.

— Ты оставила свои вещи у леди Хартвуд?

— У меня нет других вещей.

Он был потрясен. Неужели она и вправду собиралась уйти в никуда, оставив тепло и уют приюта леди Хартвуд, с одним саквояжем?

Только теперь он понял, какую тяжелую ношу взвалил на себя. Но когда от холодного ветра ее бледные щеки раскраснелись, а глаза заискрились, он почувствовал, что с радостью готов нести эту ответственность, чего бы ему это ни стоило. Как сказал лорд Хартвуд, она желает его, и он счастлив дать ей желаемое.

Но уже в следующую минуту к нему вернулась его привычная осторожность. Нужно спуститься с небес на землю. Девушка, которую он спас, не желала быть с ним, как бы пылко ее тело ни откликалось на его прикосновения. Девушка, которую он встретил на маскараде, пришла, чтобы забрать свой медальон, единственную вещь, которая осталась у нее в память об умершем возлюбленном. Он был настолько дорог ей, что она готова поцеловать постылого незнакомца, чтобы вернуть портрет.

Ее приглашение встретиться в борделе было уловкой. Еще прошлой ночью она вовсе не собиралась отдаваться ему, а лишь поманила его, чтобы он принес ей медальон. Однако, получив его, просто швырнула на стол леди Хартвуд с выражением лица, похожим на презрение. И предложила себя в качестве любовницы.

Будь осторожен, говорил его внутренний голос. Что-то здесь не так.

Что же случилось? Почему она так легко рассталась с медальоном? Не было ли это очередной уловкой? Он поневоле задавал себе вопрос, может быть, она послана для того, чтобы втянуть его в какой-то заговор? Такая мысль вполне естественна для человека, который много лет провел на службе у сэра Чарлза.

Но еще раз все обдумав, он отбросил подобную идею. Девушка никак не могла предвидеть, что он сорвет с нее медальон, когда она будет убегать от него. Она не могла знать, что он пошлет записку мальчишке-подметальщику, чтобы назначить еще одну встречу. Поэтому маловероятно, чтобы она хотела втянуть его в какие-то интриги.

Ее поведению должно быть более простое объяснение. Но какое? Пока он не придумал ничего, но понимал, что что-то должно быть, и лучше выяснить это сразу, прежде чем их отношения зайдут далеко.

Несмотря на свой первоначальный план отвезти ее в снятую комнату над кофейней «Феникс», он сомневался. Хотя кровь и приливала к паху при мысли, что может произойти, если он приведет ее в эту маленькую безликую комнатку. Когда похоть входит в дверь, благоразумие вылетает в окно. Он не должен оставаться наедине с ней, пока как следует не разберется, во что же она пытается его втянуть. Ему вновь придется отложить момент наслаждения.

Впрочем, нужно признаться, что ему доставляли какое-то извращенное удовольствие попытки вычислить, что у нее на уме. Говоря по правде, ее изворотливость и изобретательность во многом и привлекали его, потому что участие в этих искусных играх позволяло ему задействовать свою силу и хитрость. Но прежде чем они пойдут дальше, он должен убедиться, что она действительно просто играет с ним в игру, и ничего больше.

Здесь, в Лондоне, он новичок, а Фэншо почти ничего не рассказал ему о задании, на которое посылает его. Так что нужно быть начеку. Сначала они поговорят по душам. Прежде чем удовлетворить свое желание, он должен узнать всю правду.

* * *

Темперанс ожидала, что капитан отвезет ее куда-нибудь, где сможет овладеть ею. Ведь он пытался сделать это с тех самых пор, когда она оказалась в его власти в том безлюдном переулке. Она даже хотела этого. Как только это случится, она перестанет реагировать на него так остро. Он утратит власть, которую имеет над ней сейчас, и она наконец успокоится. Но пока она далека от спокойствия. Она видит, как он возбуждается, встречаясь с ней, и от этого у нее подводит мышцы живота.

Нет больше никаких причин бороться с чувственным желанием, которое он пробуждает в ней. Нет причин не дразнить его и не использовать те приемы, которым она научилась, чтобы заставить мужчин потерять голову. И вновь она поддалась одному из тех роковых порывов, против которых предостерегала ее леди Хартвуд. Но жалеть уже поздно, нужно извлечь из этого как можно больше пользы. Она удовлетворит капитана, избавится от своего влечения к нему, а когда оно пройдет, сядет на корабль и уплывет в Америку.

Ее план должен увенчаться успехом. Отдаваясь Рэндаллу, она удовлетворила свое девическое желание, которое испытывала к нему. Но снедала ли ее такая же страсть к Рэндаллу, когда она ждала его в ту ночь за отцовской конюшней? Она плохо помнила, но сомневалась в этом. Она была наивной девственницей, которая не в состоянии отделить ощущения, пробуждаемые им в ее теле, от фантазии, что он герой, рискующий жизнью в борьбе против тирании. Ей хотелось стать такой же смелой, как он.

Такой, каким я его считала, безжалостно напомнила она себе.

Но к чему бы она ни стремилась, он научил ее в ту ночь, что женщина предназначена, чтобы давать наслаждение, а не получать его. Поэтому она не ожидает от капитана Тревельяна ничего большего, чем та власть, которую возьмет над ним, когда завлечет его в свои сети. И нужно как можно лучше воспользоваться этой властью.

Но к ее удивлению, когда они оказались одни, капитан Тревельян не подарил ей один из тех поцелуев, которые воспламеняют все ее существо, и не прижался к ней горячо и страстно. Он зашагал по улице с такой скоростью, что даже она, со своими длинными ногами, едва поспевала за ним, пока они не дошли до кофейни на Нью-стрит. Там он отвел ее не в одну из комнат наверху, где происходит именно то, что должно произойти между ними, а в общий зал. Усадил за отдельный уединенный столик и заказал две порции угря в горшочках.

Только после того как Трев поел, он отложил свою вилку и спросил:

— Почему, Темперанс? С чего вдруг такая внезапная перемена в чувствах? До сих пор ты так ловко ускользала от меня.

Решимость в его голосе была безошибочной. Он не потерпит больше никаких фокусов. Было понятно даже без слов, что если она не даст ему сейчас честный ответ, то видит его в последний раз.

Но как объяснить ему, почему изменились ее чувства? Слишком унизительно признаваться, как жестоко ее предали, ведь именно ее сила и ум восхищают его. Если он узнает правду, она потеряет для него привлекательность. До сих пор он уважал ее как достойного противника, который не уступает ему ни в чем. Всему этому придет конец, если выяснится, что на самом деле она всего лишь еще одна глупая гусыня. Его уважение превратится в презрение.

Она не расскажет ему, какой дурой была. Лучше пусть думает, что она все еще играет в какую-то сложную игру, чем потерять ту власть, которую она может над ним получить. Хотя, даже обманывая его, она постарается быть с ним как можно правдивее. Ей придется. Он слишком умен и осмотрителен, чтобы поверить в явную ложь.

Она покрутила выбившуюся прядь волос, обдумывая, что сказать. Потом произнесла:

— Денег, которые ты мне предложил, хватит, чтобы купить билет до Америки. Я сыта Англией по горло.

— Леди Хартвуд дала бы их тебе, если ты на самом деле хочешь уехать. Она показалась мне искренней.

— Да, она искренняя, но слишком многого хочет в ответ, а я не хочу перевоспитываться. Предпочитаю то, что предлагаешь ты. Это проще, и с моей стороны не будет жертвой.

— Я тебе не верю. До сих пор ты так гордилась тем, что не продаешься. Ты не могла отказаться от своих принципов только ради того, чтобы получить с меня пятьдесят фунтов. Скажи мне правду. Почему ты передумала?

Она встретилась с его суровым, неумолимым взглядом.

— Потому что хочу тебя. Ты красивый дьявол и целуешься так, что сразу ясно — ты знаешь в этом толк.

— Моих поцелуев тоже недостаточно, чтобы все объяснить. Мы целовались в переулке, но ты сбежала. Мы целовались на маскараде, и ты оставила меня в дураках. Если я и нужен тебе, то не только из-за поцелуев, какими бы приятными они ни были. Тебе нужно что-то еще, но что?

— Твоя доброта, — тихо вымолвила она. — Ты спас меня от тюрьмы. И сегодня взял всю вину на себя, чтобы леди Хартвуд не вышвырнула меня из приюта. До сих пор я видела так мало доброты от мужчин.

— Я был пьян, когда спас тебя от тюрьмы, и потом готов был овладеть тобой прямо на улице. Вот и вся моя доброта.

— Если ты и готов был овладеть мной, то не против моей воли. Мне с трудом удалось оторваться от тебя.

— Но ты сделала это. — Рот его сжался, отчего шрам побелел. — А когда я подбивал тебя встретиться со мной на маскараде. Разве порядочно было с моей стороны использовать памятный подарок твоего умершего возлюбленного, чтобы добиться того, чего я хотел? Перестань. Не принимай меня за дурака. Ты слышала, что сказал лорд Хартвуд. Я пытался купить тебя. Готов был сделать из тебя шлюху. Это тоже доброта?

Она отшатнулась, вжавшись в стул. Он не верит ее объяснениям. Ей придется быть с ним честнее. Она отправила в рот кусочек угря, не торопясь прожевала его и только потом ответила:

— Каковы бы ни были твои намерения, ты не принуждал меня к блуду. Я сама предложила тебе себя, потому что хотела этого.

— Но почему? Это ведь не из-за пятидесяти фунтов.

— Нет, не из-за них. Хотя я буду рада получить их, когда ты уйдешь.

— А ты бы отдалась мне без денег? Стала бы моей любовницей просто ради удовольствия? — Он был серьезен.

Трепет охватил ее тело.

— Да.

Его глубоко посаженные глаза засветились из-под черных ресниц.

— Признаюсь, я в недоумении. Почему?

— Потому что ты нужен мне.

— Ты откликаешься на мою доброту или на мою жестокость? — Его глаза буравили ее.

— И на то и на другое, — прошептала она. — Ты добрый, но не чересчур.

Это правда. Она откликается на его безжалостность так же, как и на доброту. Неужели леди Хартвуд права, утверждая, что Темперанс способна смертельно ужалить сама себя из чистейшего упрямства?

Его лицо сделалось настороженным.

— Ты с удовольствием унижала меня. Ты сделала это, когда бросила меня в переулке и когда вынудила обнимать тебя, одетую в мужской костюм, на глазах у толпы. Это доставляет тебе удовольствие? Или, поступая так, ты давала понять, что тебе будет приятно, если я отплачу тебе тем же?

Его глаза сузились.

— Быть может, ты хочешь, чтоб мы уединились в номере и я тебя наказал? Связал? Выпорол розгами? Плетью? Ты этого от меня хочешь, Темперанс?

Она сглотнула.

— Нет, нет, не этого!

— Ясно, — отозвался он, но, кажется, она его не убедила.

— Ты заставил меня перестать воровать, — вырвалось у нее. — Ты такой же волевой, как и я. Мало кто из мужчин может помериться со мной силой характера, а те, которые могут, они… они не добрые. Не такие, как ты. Ты знаешь, кто я, но не презираешь меня. Моя сила не пугает тебя, ты и сам сильный. Но при этом ты держишь себя в руках. Мне это нравится. И хотя я не могу заставить тебя поверить в то, что сказала, но я сказала правду.

Хотя, конечно же, не всю.

— Друзья называют меня Тревом, — отозвался он без улыбки, точно так же, как в ту первую ночь в переулке. — Я бы хотел, чтобы и ты меня так называла. Да, мне нравится быть добрым, но я мало что могу тебе предложить. Я не располагаю своим временем. Говоря по правде, у меня и теперь его немного. Дела вынуждают меня уехать, и я могу позволить себе лишь несколько недель удовольствия, прежде чем должен буду покинуть тебя.

— Это меня устраивает. Я не хочу в тебя влюбиться.

— Из-за твоего возлюбленного?

Она опустила глаза, не желая, чтобы он увидел в них боль, вызванную его словами, а потом осторожно проговорила:

— Моя любовь к нему как раз и есть та причина, по которой я больше не хочу ни в кого влюбляться.

Это была правда. Большинство мужчин врут на каждом шагу, а этот — нет. Он не прикидывается святым. Он может быть таким же безжалостным, как она, и, как и у нее, у него есть сильные желания и порывы. Его поцелуи не оставляют в этом сомнений. Однако он все равно стремится быть человеком благородным.

Он протянул к ее лицу загорелую руку и нежно погладил по щеке, рассылая волны острого желания по всему телу.

— Что ж, так тому и быть, — проговорил он. — Я не святой. Ты околдовала меня. Если ты меня сейчас не остановишь, я возьму то, что ты предлагаешь. Но я должен сделать это благородно.

Он что, услышал ее мысли? А что еще он слышал?

Трев полез в нагрудный карман и вытащил из него деньги. На его лице было выражение, близкое к веселью.

— Здесь пятьдесят фунтов. Они твои. Это не благотворительность. Я сожалею, что поставил тебя в неловкое положение перед леди и лордом Хартвуд, и если ты возьмешь деньги, это успокоит мою совесть. — Он откинулся на спинку стула. — Но я решил не покупать твои услуги в качестве любовницы.

Сердце ее упало. Она больше не могла притворяться, что предлагает себя, чтобы заработать на билет до Америки и сбежать.

— Ты не хочешь меня?

— Я хочу тебя слишком сильно. Но мне не нравится та поспешность, с которой ты покинула приют. Наша связь будет лишена всякой радости, если я буду думать, что ты пришла ко мне, потому что у тебя не было выбора.

Он встал.

— Я снял для тебя комнату наверху. Сейчас я отведу тебя туда и оставлю одну. Она твоя и оплачена до конца недели. Тебе должно хватить времени на устройство поездки в Америку, если ты на самом деле этого хочешь. Идея не такая уж плохая. Там ты сможешь начать все заново. С твоей энергией и умом ты устроишь свою жизнь лучше, чем здесь. — Он вновь сунул руку в нагрудный карман, достал ключ от комнаты и вручил ей.

Когда она взяла его, Трев смотрел на нее так же пристально, как, если бы он вглядывался вдаль, высматривая на горизонте вражеских всадников. Так, словно пытался услышать ее мысли. Чувствует ли он то уныние, которое охватывает ее при мысли о необходимости покинуть его даже ради Америки? Ощущает ли ее смятение оттого, что не поверил ее оправданиям. Скорее всего да. Но он должен знать, что, предлагая ей свободу, он еще сильнее привязывает ее к себе.

Трев вынул часы и посмотрел который час.

— Сейчас два часа. Я вернусь вечером, когда пробьет семь. Если ты все еще будешь ждать меня, оставь дверь незапертой, и я сделаю все от меня зависящее, чтобы мы провели оставшееся у нас время как можно более приятно.

— А если не оставлю?

Он пожал плечами:

— Если я найду дверь запертой, то больше не побеспокою тебя.

Глава 9

Когда церковный колокол пробил в седьмой раз, Трев приказал себе не питать иллюзий. Ее там не будет. А если и будет, дверь наверняка окажется закрыта. С чего бы ей отдаваться ему теперь, когда он сам позаботился о ее независимости? Он проклинал себя за этот необдуманный рыцарский порыв. Теперь он не сможет взять то, что она наконец сама предложила. Эта девушка, чье стройное, гибкое тело снилось ему каждую ночь. Он обнимал ее, но вдруг понимал, что она растаяла как дым и оставила его ни с чем.

Но, возможно, именно поэтому он так и поступил. Довольно с него того, что она постоянно от него ускользает. Ему не оставалось ничего другого, как заставить ее раскрыть карты. По крайней мере он будет уверен: если каким-то чудом она все еще здесь и дверь открыта, то это лишь потому, что она желает его.

Когда он увидел полоску света под дверью, сердце его учащенно забилось. Но он не должен думать, что она ждет его. Может, она перед уходом просто забыла задуть свечу. Даже если она здесь, это не значит, что она его впустит. Может быть, ей доставит извращенное удовольствие то отчаяние, которое он испытает, если дверь окажется запертой. Трев потянулся к ручке, чувствуя, как к горлу подкатил ком. Но когда он слегка толкнул дверь, она открылась, и он шагнул через порог.

Она все еще здесь.

Темперанс сидела на одном из простых деревянных стульев, которыми была меблирована маленькая комнатка. В ней также имелись умывальник, маленький угловой буфет и узкая кровать у крашеной стены. Когда он вошел, Темперанс отложила книгу, посмотрела ему в глаза и улыбнулась.

Она распустила свои медово-золотистые волосы. Блестящими волнами они ниспадали по плечам. Румянец, алеющий на щеках, выдавал ее волнение. Глаза были цвета моря после шторма у берегов Португалии, они сияли в теплом свете единственной свечи, освещающей комнату.

Она поднялась ему навстречу и широко раскинула руки, приглашая в свои объятия. Он кинулся в них и жадно отыскал ее губы. Когда их тела тесно прижались друг к другу, она прильнула к нему бедрами, а он втянул ее язык к себе в рот. Ему всего было мало. Наконец-то она принадлежит ему, такая податливая и уступчивая. Его плоть напряглась. Но даже когда мысли растворились в невыразимой словами животной страсти, что-то заставило его притормозить.

Опять это внутреннее чутье.

Он перестал обнимать ее и отстранился. Она попыталась вновь прильнуть к нему, обняв еще крепче и ища его губы своими губами, алыми от поцелуев и желания. Было что-то отчаянное в том, как она это делала, словно чувствовала, что должна стремительно нестись к последнему рубежу, не в состоянии наслаждаться путешествием. Казалось, она ужасно спешит.

— У нас еще будет время, чтобы предаться удовольствиям, — сказал он, одергивая мундир и поправляя кивер, который сбился на бок от их горячего объятия. — Сначала попробуй угощение, которое я приготовил для тебя.

— Угощение?

— Знакомство с восточными наслаждениями. Помнишь, ты спрашивала меня про карри в ту первую ночь, когда мы встретились?

Цвет ее глаз изменился, они приобрели оттенок грозового серого неба.

— Ты предостерегал меня, что это может быть больно.

— Больно может быть… от карри, — ответил он, нарочно сделав ударение на последнем слове, чтобы она гадала, что он имеет в виду. — Особенно в первый раз. Пока не привыкнешь.

Глаза ее расширились, выдавая беспокойство. Она не могла понять, о чем он говорит. Но именно этого он и добивался. Это жалкий способ вернуть себе самообладание и контроль над ситуацией, но он возымел действие, и Трев почувствовал себя чуть увереннее. На маскараде она ввела его в заблуждение, внушив мысль, что живет в борделе. Теперь они поменялись ролями.

— Мне не терпится отведать карри вместе с тобой, — сказал он. Потом секунду помолчал, впившись в нее взглядом. — Как думаешь, сможешь ты это вытерпеть?

Краска прихлынула к ее щекам.

— Я не… е знаю.

— Тогда не откажи мне в удовольствии. Если ты будешь моей Шехерезадой, то должна быть готова постигать тайны Востока. — Ты ведь доверяешь мне, не так ли? — Он вскинул брови. — И я могу доверять тебе?

Глаза ее вновь изменили цвет. Она явно что-то скрывает.

Когда Темперанс повернулась, чтобы взять накидку, висевшую на крючке у двери, ее чувства были в смятении. Почему она не взяла у него пятьдесят фунтов и не убежала, когда он давал ей такую возможность? Должно быть, она сошла с ума. Какой бес дернул ее уступить предательскому влечению к этому мужчине? Неужели вероломство Рэндалла ничему ее не научило? И если уж она желает мужчину, то почему именно этого, которого она рассердила своим враньем и своими фокусами?

Теперь он играет с ней, отвечая на каждый ее выпад своим. Ее поцелуй не вскружил ему голову. Он по-прежнему относится к ней с подозрением, ей грозит опасность потерять голову. Ее тело все еще пульсирует от горячего желания, которое он разжег своим поцелуем, и она хочет его, даже зная теперь, куда это может привести.

И он тоже знает. Он предупреждал ее в кофейне, что жесток. Он напомнил ей об унижениях, которым она подвергала его, когда брала над ним верх. Он предложил ей свободу и посоветовал как следует обдумать свой выбор. Неужели она не поняла, что он пытался ей сказать? Неужели согласилась на что-то, чего не понимает?

Она приготовилась вытерпеть все, что ей предстоит. Быть может, она лишь докажет, что является тем самым скорпионом, который смертельно жалит себя себе же назло. Но она не поддастся своему страху. Вытерпела же она все трудности и лишения после того, как отдалась Рэндаллу. Пусть Трев делает с ней все, что пожелает. Она переживет и это.

Возможно, она даже получит удовольствие от пытки, которую он приготовил для нее. Ей доводилось слышать о подобном от девушек из заведения мамаши Бриствик. Но это вряд ли. В ее короткой жизни уже было слишком много боли, и никогда она не превращалась в удовольствие, только обращалась еще большей болью. Боль возвращалась, еще сильнее, чем прежде.

— Я готова попробовать карри, — сказала она, поворачиваясь к своему мучителю.

— Отлично, — отозвался Трев, глядя на нее.

Он натянул перчатки, которые являются обязательным атрибутом джентльмена, и взял ее руку в свою только после того, как его теплая ладонь оказалась затянутой в прохладную кожу. Надеется, что это защитит его от той власти, которой может обладать ее прикосновение? Они спустились по лестнице, вышли на улицу и остановили кеб.

Кебмен высадил их возле ничем не примечательного здания на неизвестной улице. Трев снова взял ее за руку и подвел к какой-то двери. Понять, что за ней находится, было невозможно. Эта неизвестность нервировала. Он постучал, и спустя несколько секунд дверь распахнулась. Невысокий смуглолицый мужчина с тюрбаном на голове приветствовал их, произнося слова с сильным акцентом, который она не смогла определить. Он быстро поклонился и сказал Треву несколько слов на каком-то чужеземном языке, Трев ответил на том же языке, хотя его произношение чуть-чуть отличалось от акцента мужчины в тюрбане. Этот человек совершенно не обращал на нее внимания, старательно отводя глаза. Возможно потому, что он знает, что последует дальше?

Вдруг она почувствовала сильный, резкий запах экзотических пряностей. Когда ее ноздри затрепетали от приятного аромата, она на мгновение прикрыла глаза. Ей-богу, скорее бы уж узнать, чего Трев от нее хочет, и дать это ему. Куда лучше, чем игра ее буйного воображения.

Трев предложил ей руку и повел к двери, закрытой толстыми занавесями. Они были затканы цветочным узором, как та дорогая шаль, что была у ее мачехи и надевалась только напоказ. Он раздвинул занавеси, приподнимая тяжелую парчу, чтобы Темперанс могла пройти. От нее не ускользнуло, что толстые занавеси будут приглушать звуки.

Вся комната от пола до потолка была задрапирована роскошными тканями, создававшими впечатление шатра. Маленькие масляные лампы, расставленные по углам, отбрасывали бледный свет на рубиново-красный шелк, расшитый золотой нитью. Крошечные осколки зеркал, которыми был отделан потолок, разбрызгивали лучи света от ламп. Низкий столик, не выше ее колен, окружен диванными подушками и горами подушек под спину. Они выглядели такими мягкими. Идеально для любовной игры. Длинная тонкая палочка, воткнутая в медный держатель, источала головокружительный аромат, похожий на ваниль.

— Фимиам, — пояснил он, — для стимуляции чувств.

Она повнимательнее вгляделась в полумрак комнаты, но, к своему облегчению, не увидела никаких предметов, которые вызывали бы тревогу. Лишь медные кувшины да маленькие картины в рамах.

Он жестом предложил ей сесть на одну из подушек. Она подчинилась с некоторой опаской, но когда подошла ближе, разглядела детали одной из картин. На ней были изображены мужчина и женщина в восточных одеяниях, которые предавались любострастию в какой-то неестественной позе, переплетя руки и ноги. Пенис мужчины выглядел неправдоподобно длинным. Трев улыбнулся, увидев, что она разглядывает. Темперанс вспыхнула, отвела глаза и тут же пожалела об этом, услышав его смех.

Он устроился на подушке рядом с ней. Тело ее начало слегка покалывать от желания, вызванного сладострастной картинкой. Ванильный запах дыма, казалось, проникал внутрь, усиливая ее чувственный голод. Он поймал ее взгляд, и губа со шрамом изогнулась в полуулыбке. Она заставила себя ответить на его улыбку, стараясь сохранить самообладание, однако чувствовала, как с каждым вздохом вздымается грудь, хорошо видная в низком вырезе платья. Его взгляд одобрительно скользнул по ложбинке между грудей, потом он поднял глаза и спросил:

— Ты готова попробовать карри?

Она кивнула.

Кончиком языка он провел по верхней губе — невысказанный намек. Она услышала, как воздух с шумом устремился в его легкие, когда он глубоко втянул в себя аромат ванили. Но он не двинулся с места. Может быть, он ждет, чтобы первый шаг сделала она? Темперанс смело наклонилась к нему и провела рукой по щеке, удивившись, какая она гладкая. Должно быть, он побрился прямо перед тем, как прийти за ней. Он на мгновение закрыл глаза. Ему это нравится. Когда кончики пальцев коснулись чувствительной кожи возле уха, дрожь удовольствия пробежала по всему телу. Но потом он схватил ее руку и положил к ней на колени.

— Это потом. Сейчас время для… карри. Раджив виртуоз в этом искусстве. Пора нам вкусить плодов его мастерства.

— Раджив? — Он ведь не собирается использовать мужчину в тюрбане в их любовной игре? Но откуда ей знать? Она понятия не имеет, что ей предстоит. Это уже не тот Лондон, который она знает. А он? Как она вообще могла думать, что понимает его?

— Как пожелаешь, — прошептала она.

— Что ж, тогда насладимся его божественной стряпней. — Он дважды громко хлопнул в ладоши.

— Стряпней? — переспросила она дрожащим от страха голосом.

— Ну разумеется. Карри — это индийское блюдо. — На лице Трева промелькнуло озорное выражение. — Мы будем вместе обедать. А ты чего ожидала?

Насилия. Пыток. Жутких сексуальных извращений, неизвестных даже девушкам мамаши Бриствик.

И он намеренно удерживал ее в этом заблуждении. Глаза его поблескивали, из сумеречно-синих они стали сланцево-темными. Он с трудом сдерживал улыбку. Шельмец! Он играл с ней, отплатив ей той же монетой за шутку, что она сыграла с ним, когда заманила его в приют.

Но она не могла не восхититься изяществом его невинной шалости. Темперанс почувствовала, как широкая улыбка расползается по лицу, когда она пыталась побороть смех. Может, он и шельмец, но он говорит с ней на одном языке — причем так же хорошо, как и на непонятном наречии их экзотического хозяина.

Маленький мальчик раздвинул занавеси, и вошел Раджив. Он держал в руках большой медный поднос, уставленный разнообразными блюдами, от которых поднимался пар. Хозяин поставил поднос на низкий столик, поклонился, как джин из «Тысячи и одной ночи», и удалился, оставив их наслаждаться изысканной едой.

— Карри! — Трев счастливо вздохнул. — Вот уже несколько месяцев я не ел приличного карри. Раджив прекрасно его готовит. Раджива привез в Англию один генерал в качестве слуги. А когда хозяин умер, Раджив воспользовался наследством, оставленным ему генералом, и открыл этот ресторан для избранных. Он обслуживает только тех, кого ему порекомендовали другие клиенты. Мой друг, майор Стэнли, был так добр, что замолвил за меня словечко.

Трев поднял крышку одного блюда, с наслаждением понюхал содержимое и отложил крышку в сторону. Потом развернул то, что оказалось горкой лепешек, завернутых в вышитую ткань, взял одну, отломил от нее кусочек и обмакнул в зеленоватое месиво.

— Откуси совсем чуть-чуть, — предупредил он. — Я просил Раджива сделать блюдо не слишком острым, чтобы ты могла его есть. Но как у всех индусов, его понятие «неострое» может быть неожиданным.

Она взяла лепешку, поднесла ее ко рту и вначале понюхала, прежде чем откусить кусочек. Запах был сложным и незнакомым, но соблазнительным. Она слизнула каплю карри с лепешки. Вкус взорвался у нее на языке — острый, сладкий и пряный одновременно. И обжигающий. Ужасно обжигающий. Она проглотила, чувствуя, как жар растекается по горлу.

— О Боже! — выдохнула она, когда наконец смогла заговорить.

— Это поможет. — Он подал ей стакан какого-то сока.

Она сделала глоток. Сок был фруктовым, но очень странным, не похожим на то, что она пробовала раньше.

— Карри чудесно, — сказала она. — Если я закрою глаза, то смогу представить, что я в Индии.

— Это лишь бледное отражение волшебства Востока. — Он отломил еще кусок, обмакнул его и позволил себе насладиться восхитительным вкусом. — Если бы мы на самом деле были в Индии, ты бы слышала не слабое пение лондонских скворцов, а звонкие трели соловья и, быть может, даже отдаленное рычание тигров.

— Тигры. Какие они, должно быть, красивые!

— И смертельно опасные, не забывай об этом. Они нападают на неосторожных женщин, которые спускаются к реке постирать белье. Но они действительно прекрасны, как почти все в Индии. Прекрасное и опасное. Индийская лихорадка может превратить здорового мужчину в труп за один день. Здесь тебе намного безопаснее. Англичанки не слишком хорошо приживаются в Индии. Они чахнут и скучают по холодной картошке и вареным колбаскам.

— Я бы не скучала.

— Возможно. Ты храбрая. — Его неожиданная похвала согрела ее, как карри.

Он протянул руку к крышке на другом блюде.

— Это может быть острее. Попробуй только капельку.

Для нее это оказалось чересчур остро, но он ел с наслаждением, хотя тоже время от времени делал глоток-другой из стакана с фруктовым напитком. Язык и губы у него, должно быть, горели огнем.

— Слишком остро даже для тебя? — полюбопытствовала она.

— Для меня никогда не бывает слишком остро. — Он улыбнулся, и темные радужки его глаз заискрились.

Она гадала, каково было бы поцеловать его губы, пока они еще горят от вкуса карри. Обжег бы он ее или воспламенил желанием?

— Раджив зажарил фазана по-индийски. Это блюдо неострое. Позволь, я положу тебе.

Он поставил перед ней маленькую тарелку, на которой поверх горки шафранного риса лежали кусочки дичи без шкурки, без костей, окрашенные в какой-то необычный красный цвет. Подавая еду, он наклонился к ней, и его губы оказались так близко, что она могла чуть податься вперед и поцеловать их. Не без труда ей удалось сдержать этот порыв. Он подложил себе в тарелку еще с одного блюда, зачерпнув ложку и для нее, и сделал знак, чтобы она приступала к еде.

Он не заглатывал еду быстро и жадно, как это делают многие мужчины, а наслаждался каждым кусочком. Поневоле она задалась вопросом, относится ли он с той же неторопливостью и вниманием к любовным утехам. Насытившись, он откинулся на подушки и прикрыл глаза. Довольная улыбка играла на его губах.

Вид у него был такой, словно он уже занимался любовью. Словно ему это и не нужно. Словно она, Темперанс, ему без надобности. С минуту посмаковав удовольствие, он спросил, поела ли она, а затем три раза громко хлопнул в ладоши, призывая Раджива.

— Бихшу доволен угощением? — спросил мужчина по-английски с сильным акцентом.

Когда Трев ответил, он поклонился, составил блюда на поднос и унес их. Мальчик, вошедший вслед за ним в обеденную комнату, убрал столик от дивана, на котором они полулежали, и тоже удалился.

— Он не побеспокоит нас, пока я не позову его снова, — сообщил ей Трев.

— Почему он назвал, тебя бихшу? На его языке это значит «господин»?

— Нет. Это прозвище, которое мне дали в Индии. Оно означает «скорпион».

Скорпион, который леди Хартвуд назвала символом саморазрушения.

— Почему?

Он вскинул брови. На нее внимательно смотрели его глаза цвета индиго.

— У скорпиона шесть глаз. Он все видит. — Он помолчал, потом, небрежно отмахнувшись, добавил: — Солдаты дают друг другу такие прозвища. Это началось как шутка.

Но сейчас это была не шутка, и они оба это знали. Она знала, как много видят его глаза, чей цвет темнеет в свете масляных ламп, как ткань, надолго оставленная в воде. Он проникает в ее душу и понимает, как действует на нее. Ее губы все еще горят от карри, а он так близко, что она чувствует пряный аромат его губ. Он протянул руку и погладил чувствительную кожу возле ее уха, где она недавно гладила его. Кожу покапывало от этого легчайшего прикосновения.

— Губы все еще горят? — спросил он.

Она кивнула.

— Быть может, я смогу успокоить их.

Он наклонился к ней и прильнул к ее губам, раздвигая их кончиком языка. Язык был горячим — от острых пряностей и от желания. Она жадно втянула его язык и почувствовала, как тот разбух у нее во рту, пульсируя и рассылая по ее телу волны страсти. Он обхватил ладонями груди и сжал их сквозь тонкую ткань. Ее соски стали твердыми, когда его большие пальцы прижались к тугим вершинкам, выступающим навстречу его прикосновениям. Он откликался на ее невысказанное желание, и она вновь теряла голову.

Темперанс пыталась взять себя в руки, сдержать свои чувства. Как бы сильно она ни хотела его, но все же боялась всецело отдаться ему. Она слегка отстранилась, и он не попытался притянуть ее вновь, но терпеливо подождал, пока она не набралась храбрости и не вернулась к нему. Трев смаковал ее поцелуй точно так же, как каждый кусочек их восхитительного угощения, с тем же неторопливым спокойствием.

Он будет наслаждаться ею, но не позволит себе нуждаться в ней и потерять голову. Она поступила бы точно так же, если бы у нее был выбор.

Но он не оставил ей выбора. Он целовал ее до тех пор, пока у нее не возникло нестерпимого желания сорвать с себя одежду и броситься в его объятия. Такой сильной была страсть, которую он пробудил в ней. Однако он по-прежнему не сделал ни единого движения, чтобы снять одежду с нее и с себя. Она потянулась к его напрягшейся плоти, едва умещавшейся под кожаными бриджами, и соблазнительно пробежала по ней пальчиками. Он схватил ее запястье и мягко убрал руку как тогда, на маскараде, когда остановил ее, не дав залезть в чужой карман.

— Еще не время, — сказал он, улыбаясь этой своей потрясающей полуулыбкой. — Карри нужно смаковать маленькими порциями. Давай не будем спешить, пока не узнаем друг друга лучше.

Он сдерживает ее. Мило, вежливо, но властно. Он нашел способ управлять ею, и использует его. Он играет в ее же игру, только лучше, чем она сама. Ощущение, что они понимают друг друга, усилилось. Потом он отстранился, замерев, как кот перед мышиной норкой. Он чего-то хочет от нее, но не только ее тело. Что ему еще нужно?

— Я возьму тебя, Темперанс, а потом оставлю ради жены, которую мне придется выбрать. Через год я буду за десять тысяч миль отсюда. Я ничего тебе не обещаю. И все равно ты желаешь меня. Ты красива, умна. Ты могла бы найти кого-то лучше, чем я, намного лучше. Зачем тебе нужно наказывать саму себя? Что ты такого сделала?

Трев увидел, как она в ужасе отшатнулась от него. Этот вопрос задел ее гораздо глубже, чем его ласки и поцелуи. Она готова была обнажиться перед ним и позволить ему овладеть ею, даже если нужно было бы терпеть боль. Но такого она не ожидала. И сейчас она отступает, снова прячет душу за тот же побитый щит, за которым уже надежно скрыто ее сердце, не желая показывать свою уязвимость.

Но он должен убедить ее сделать это. Его тело изнемогало от неутоленного желания, но он научился терпеть голод и жажду, потому что без железной дисциплины солдат умирает молодым. Он может не обращать внимания на пульсацию в паху. Он может терпеть боль, которая затмевает эту настойчивую жажду. Солдат должен уметь не замечать боли, если хочет выжить среди ужасов сражения.

Она слишком глубоко проникла за его оборонительные укрепления, чтобы он мог просто овладеть ее прекрасным телом. Он должен понять, как она сделала то, чего не удавалось ни одной другой женщине — заставила его забыть об осторожности. Почему он был готов заплакать, когда поворачивал ручку двери и думал, что ее уже и след простыл? Он должен понять, чтобы больше не допустить повторения подобного.

— Что ты такого сделала, — повторил он, — и зачем хочешь сделать меня инструментом наказания? Это не та роль, которую я хотел бы играть. Даже когда я стараюсь быть нежным, ты торопишь меня и побуждаешь поскорее овладеть тобой, не давая нам возможности лучше узнать друг друга. Почему? Потому что не можешь простить себе измены своему умершему возлюбленному?

От этих слов ее передернуло.

— Ты была верна ему, когда он был жив?

Темперанс кивнула. Но ее серые глаза заблестели еще сильнее, и слезинка, которую она пыталась сдержать, все же на мгновение повисла на кончике ресниц.

— А он? Он был верен тебе?

Слезинка скатилась по щеке.

Ублюдок.

— Должно быть, он был смельчак, если предавал тебя. Я бы дважды подумал, прежде чем нанести тебе оскорбление. Как он осмелился на это, зная твою силу духа?

Она произнесла тихим, едва слышным шепотом:

— Я слишком доверяла ему. Но он не верил в брак. Говорил, что мы должны жить свободными, не как рабы, а верность — всего лишь форма рабства.

Как удобно для мужчины.

— Он был первым?

Она снова кивнула.

— Сколько лет тебе было?

— Почти шестнадцать.

Такая юная.

— Где вы с ним познакомились?

— На ярмарке у нас в деревне. Он привез с собой свою шайку — позволил им что-то вроде небольшого отдыха. Сказал, что это очень полезно — ездить повсюду и узнавать настроения людей. Пока девчонки развлекались, он вызывал людей на откровенность, притворяясь, что предсказывает им судьбу.

— Тебе он тоже предсказал?

— Сказал, что я выйду замуж за толстосума, такого же, как мой отец, и нарожаю паразитов, которые будут пить кровь из рабочих. — Она сморгнула еще одну слезинку.

— Странный способ заниматься любовью с женщиной.

— Он не занимался со мной любовью. Он занимался революцией. Говорил, что я просто-напросто пустоголовая богатая девочка. Я ответила, что это неправда. Он рассмеялся и сказал, что я не смогу отдаться бедняку.

— И ты доказала, что это тоже неправда?

Она закусила губу и опустила глаза.

Умный ублюдок, подумал Трев, но вслух произнес:

— А куда смотрела твоя мать? Была слишком занята угнетением трудящихся?

— Она умерла при моем рождении. Меня растила женщина, на которой отец потом женился. Она проводила время в молитвах, прося Господа смягчить мое жесткое сердце, чтобы я не впала в грех и не сгорела в геенне огненной.

— Но ты все же согрешила, когда отдалась этому мужчине. Почему?

Она прикусила губу и довольно долго ничего не отвечала. Потом сделала глубокий вдох.

— На ярмарке Рэндалл сказал мне, что я должна прочесть одну книжку — «Права человека». Он пообещал принести ее мне той же ночью, если я встречусь с ним за конюшнями. Я пришла. Но отец обнаружил нас и отходил Рэндалла хлыстом. — Она тряхнула головой, словно стараясь избавиться от воспоминаний. — А потом ударил и меня. Он прямо обезумел, обзывал меня всякими грязными словами, которых не услышишь даже от конюхов.

Она замолчала. Только тяжело вздымающаяся грудь выдавала бурю эмоций, которым она не позволяла выплеснуться наружу.

Трев мягко коснулся ее руки:

— Что было потом?

Ее глаза приняли умоляющее выражение.

— Я была такой наивной, что даже не понимала, в чем обвиняет меня отец. Я всего лишь позволила Рэндаллу поцеловать меня, ничего больше. Я тогда еще не знала, что следует за поцелуями. Но, отхлестав меня кнутом, отец оттащил меня домой и запер в комнате. Вот тогда-то я и показала ему — разбила окно и сбежала. Отыскала Рэндалла на ярмарке и стала умолять, чтобы взял меня с собой в Лондон. — Взгляд ее стал отсутствующим. Она помедлила. — Вначале он не соглашался, но я убедила его.

Она крепко зажмурилась.

— В ту ночь я отдала Рэндаллу свою девственность.

— Он любил тебя?

— Я думала, что любил.

Когда она вновь открыла глаза, они были потухшими. Слова ее были странными. Трев готов был побиться об заклад, что тут кроется какая-то тайна, но пока оставил свои расспросы. Он и так достаточно ее расстроил — и себя тоже.

Ее любовник был негодяем, а ее великая любовь — дешевкой. Трев был рад, что ублюдок мертв. Он забрал у нее не только девственность, но и невинность. Душа Трева болела за девочку, которой она когда-то была, полную идеалов, чья смелость не могла сравниться с коварством негодяя. Ему хотелось успокоить ее, пусть даже безжалостные расспросы причинили ей боль. Хотелось заключить ее в объятия и предложить утешение.

Но он не поддался этому порыву. Ее грудь была слишком соблазнительной. Он не доверял себе. Если он дотронется до ее нежной мягкой кожи, то не сможет остановиться, и будет ничуть не лучше, чем этот Рэндалл.

Но это не единственная причина, по которой он должен оставить ее в покое. Ведь когда он прорвется сквозь ее защиту и вынудит открыть кровоточащую рану, то откроет и свои раны тоже. Ее боль отзывалась в нем такой же болью, какими бы разными ни были причины. Она не единственная, чье сердце обнажено и кровоточит. Если они займутся любовью, оба такие незащищенные, то слиться могут не только их тела, но и души. А ведь через несколько недель ему придется покинуть ее. Это еще больше разбередит ее рану.

Он этого не сделает.

Она откинулась на мягкие подушки, положив на них голову. Изгиб лебединой шеи, тонкие ключицы, идеальная грудь. Она выгнула спину, отчего грудь стала более манящей. Это должно было отвлечь его.

С нее достаточно боли, которую он пробудил в ней. Теперь она делает то, что делала раньше, — предлагает ему свое прекрасное тело в этой холодной, кокетливой манере, чтобы он уже не мог думать ни о чем, кроме чувственного удовольствия, и чтобы больше не задавал вопросов.

Но он не может откликнуться на этот соблазн. Он не возьмет то, что она ему предлагает. Трев отстранился от нее.

— Ты больше не хочешь меня после того, как услышал мою историю? — Она спросила это прямо как обиженный ребенок.

— Я не знаю, чего хочу. Но ты заслуживаешь большего, чем то, что я могу тебе дать. Тебе нужно больше.

Потребуется больше, чем укол совести, чтобы остудить похоть, разбуженную ее восхитительным телом. Но им управляет не плоть, не бездумная потребность погружаться в манящее тепло женского тела до тех пор, пока он не насытится. А жаль. Лучше бы он безо всяких раздумий взял то, что она ему предлагает, и дело с концом. Так бы поступил на его месте любой другой. Но только не он.

Негодяй овладел ею, воспользовавшись ее юностью и идеализмом и внушив ей, что она не должна требовать любви или верности. Он не может и не должен нанести ей такую же рану.

— Тебе нужна любовь и верность, — сказал он. Но он не добавил, что ей нужен мужчина, способный соединиться с ней не только телом, но и душой. Достаточно смелый, чтобы сделать ее такой, какую она изображает из себя — бессердечную, прожженную девицу, не брезгующую применять свои таланты, чтобы соблазнять и манипулировать. Если он воспользуется ею, то будет не лучше того подонка, который отнял у нее юность.

Она протянула руку, отчаянно — не флиртуя, но так, словно утонет, если он не схватит ее. Он не ответил на этот жест. Он уже дважды становился жертвой заблуждения, думая, что может спасти ее, но обе попытки только еще глубже втянули их в пропасть.

Он встал:

— Уже поздно, и Раджив, должно быть, хочет закрыть ресторан. Идем, я отвезу тебя в пансион.

Глава 10

Трев ожидал, что на обратном пути в гостиницу атмосфера между ними будет натянутой. Но как только он ясно дал ей понять, что в этот вечер ничего не будет, она расслабилась и оставила свои заигрывания, с помощью которых пыталась управлять им. Раз или два ему мельком удалось увидеть ее настоящую. Такой она могла бы стать, если бы прекратила играть в игры. И все же его твердая решимость не остужала возбуждения, которое он испытывал рядом с ней, поэтому он даже с облегчением пожелал ей доброй ночи.

Когда он вернулся на Кеппел-стрит, мать еще не спала.

— Ну наконец-то! — приветствовала она его. — Здесь было столько шуму. Посыльный принес письмо для тебя и потребовал, чтобы я сказала, где ты. Я, разумеется, не сделала этого, потому что не знала. Но тот человек вел себя просто несносно — как будто я что-то скрываю. Некоторые люди никому не верят?

Взглянув на печать, Трев сразу понял, что это от Фэншо. Он не ожидал от него известий так скоро. Чего он хочет?

Как оказалось, встречи. Причем безотлагательно, этой же ночью. Помощник министра писал, что будет в своем кабинете за полночь и вынужден просить капитана Тревельяна прийти к нему как можно скорее. Возникло одно дело, которое он должен обсудить с ним незамедлительно с глазу на глаз.

Трев вздохнул. С такой манерой он уже встречался раньше, работая на сэра Чарлза. У людей, руководящих секретными миссиями, просто какая-то непреодолимая тяга к полуночным встречам и свиданиям в самых неожиданных местах. Можно считать, ему еще повезло, что письмо не написано симпатическими чернилами. Едва ли дело, по которому его вызывает Фэншо, требует таких предосторожностей. Но, возможно, помощник министра просто проверяет его, желая убедиться, что он не дилетант.

Как бы там ни было, он порадовался, что угрызения совести помешали ему провести ночь с Темперанс. Иначе он пропустил бы встречу, и Фэншо решил бы, что он необязателен. Какая удача, что он приехал домой.

Он уже собрался уходить, когда мать промолвила:

— Я вчера была у астролога.

— У леди Хартвуд?

— Да. Это ведь она нашла изумруды Пембертонов и после этого стала ужасно модной. Правда, она несколько эксцентрична, но определенно из нашего круга, поэтому ей можно поведать то, что просто невозможно рассказать цыганке. Она может ответить на любой вопрос с помощью гороскопа.

Стиснув в кулаке письмо Фэншо, Трев осторожно поинтересовался:

— И что же она тебе сказала?

Мать состроила недовольное лицо.

— В том-то и дело, что ничего. Я сообщила ей дату твоего рождения, она составила гороскоп, но отказалась найти тебе пару. Сказала, что было бы неправильно это делать, пока ты сам не придешь и не попросишь ее. Зато она соизволила посмотреть мой гороскоп и пообещала, что я дождусь появления внуков. Но откуда они возьмутся, если ты не хочешь пошевелить и пальцем, чтобы найти себе жену, я просто не представляю.

— Ты должна спросить звезды, — посоветовал ей Трев с кривой усмешкой и отправился наверх, чтобы подготовиться к встрече с Фэншо.

Прибыв в здание Ост-Индской компании на Лиденхолл-стрит, Трев нашел мистера Фэншо в своем кабинете. Тот ожидал его. Недоеденный сандвич, лежащий на столе среди аккуратно сложенных папок с депешами, говорил о том, что помощник министра работал весь вечер и будет трудиться всю ночь, если потребуется. Поприветствовав Трева, он сразу приступил к делу:

— Наши планы изменились.

— Мой визит к набобу отменяется? — В душе Трев даже был рад этому — он сможет провести больше времени с Темперанс.

Но Фэншо разбил его надежды.

— Совсем наоборот. Мы изменили дату отъезда. Вы должны отбыть в имение сэра Хамфри в конце этой недели.

И снова Трев порадовался, что прислушался к своей интуиции и оставил Темперанс в покое. Им было бы слишком тяжело расстаться после того, как между ними только-только что-то началось.

— Есть кое-что еще. — Фэншо сделал многозначительную паузу. — Мне очень неловко просить вас об этом, но у меня нет другого выхода. Как только камень окажется у вас, вы должны сразу же доставить его настоящему владельцу.

— Но он же в Индии!

Фэншо кивнул:

— Вот именно. Те, кто стремится расстроить наши планы, не теряют времени. Мы не можем рисковать и позволить, чтобы камень попал к ним в руки, поэтому для выполнения этого задания нам нужен человек с вашим опытом.

— Но мой отпуск?

— Он окончен. — Помощник министра сложил руки домиком. — Мне очень жаль, что вы должны прервать свой отпуск, но если нам не удастся передать камень набобу Бундилора, это будет означать войну. Вы наша единственная надежда. Вы обладаете всеми необходимыми способностями и навыками, чтобы выполнить это опасное задание. Вот почему мы вынуждены просить вас принести эту жертву.

Трев сглотнул. Неужели так было задумано с самого начала? Теперь понятно, почему сэр Чарлз с такой готовностью помогал устроить этот отпуск. Но подавить вспышку гнева не удалось. Он заслужил отдых и не готов отправиться в утомительный шестимесячный вояж, только-только оправившись от путешествия в Англию.

Но есть и еще одно обстоятельство. У него не будет времени, чтобы найти невесту и жениться, как он обещал матери. Но он поборол эти эгоистичные мысли.

Солдат в любой момент должен быть готов отдать свою жизнь во имя короля и государства. Как он может выражать недовольство, когда его просят всего-навсего пожертвовать своим отпуском!

Он заставил себя внимательно слушать Фэншо. Тот излагал подробности, которые Треву необходимо было знать, чтобы выполнить свою миссию. Капитан кивал, откладывая их в памяти одну за другой.

— Вот и хорошо, — сказал Фэншо. — Мы перевели значительную сумму на ваше имя в банке на Треднидл-стрит. Этого должно хватить на расходы. Также мы надеемся, что это будет достаточной компенсацией за жертву, которую вас просят принести.

Помощник министра демонстративно зашуршал бумагами, давая понять, что беседа подошла к концу.

Трев был прав. Дело оказалось из тех, что может подождать до утра, но он не сердился на помощника министра за излишнюю драматизацию ситуации. Он кабинетный начальник и не может себе позволить никакого риска. А все настоящие приключения выпадают на долю таких, как Трев, тех, кто выполняет их задания. Он одернул мундир, приготовившись встать, но тут помощник министра жестом остановил его.

— И еще одно, капитан. Мы получили сведения от своих источников, что вы завязали знакомство с некой особой определенного сорта.

Треву потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, о ком идет речь.

— Вы говорите о мисс Смит?

— Да, о Темперанс Смит. Я не знаю подробностей, но мы считаем, что она является агентом одной темной личности по имени Ткач.

— Радикал? — Прозвище позволяло это предположить, да и Темперанс не делала тайны из своих политических симпатий. — Так это радикалы пытаются завладеть камнем?

— Нет-нет. Что бы ни двигало Ткачом, это не идеализм. Он работает только на того, кто больше платит. Раньше это были мы. Однако на сей раз мы совершенно уверены, что его нанял некто, кто пытается помешать нам вернуть камень его законному владельцу.

У Трева засосало под ложечкой, когда он понял, что это значит.

— Иными словами, Темперанс тоже работает на нашего противника?

Его собеседник кивнул:

— Судя по всему, так оно и есть. Наши агенты видели, как она разговаривала с подручным Ткача — Снейком вскоре после того, как свела знакомство с вами.

Треву потребовалось некоторое время, чтобы вернуть себе способность дышать. Словно в грудь вонзили нож, разрезавший невидимые, но крепкие узы, которые, как он только сейчас понял, связывали его с коварной воровкой. Он почувствовал себя форменным дураком. Как же он позволил себе так увлечься и настолько потерять голову? А ведь интуиция все время подсказывала ему, что Темперанс что-то скрывает. Но он отмахивался от этого предчувствия, находя оправдание за оправданием.

Сохраняя спокойствие, чтобы ничем не выдать обуревающие его эмоции, Трев произнес:

— Я немедленно прекращу это знакомство.

— А вот это было бы ошибкой. Тогда Ткач догадается о том, что мы осведомлены о его участии в этом деле, чего мы совсем не хотим. Наш враг должен верить, что девушка обманула нас. Это обеспечит безопасность нашим агентам, работающим на улицах. И, что самое важное, Ткач не станет отправлять другого агента, которого мы не знаем.

— То есть вы приказываете мне поддерживать знакомство с этой женщиной?

— Безусловно. Вы должны удерживать ее как можно ближе к себе до тех пор, пока не отплывете в Индию с камнем. Она ни в коем случае не должна догадаться, что вы узнали о ее намерениях. Теперь, когда вы в курсе ее планов, вы сможете помешать ей украсть камень, даже несмотря на то, что она виртуозная карманница. Уж вам-то это известно.

— Разумеется, — бесстрастно отозвался Трев, обозвав себя простофилей. Ведь он же знал о ее ремесле, но закрывал на это глаза. Ему стало стыдно, что им так легко манипулировали. А ведь он считает себя непревзойденным мастером политической игры. Она же сделала из него форменного дурака!

Тошнота подкатила к горлу, когда он вспомнил, какой невинной она выглядела сегодня, когда смотрела на него полными слез глазами и рассказывала трогательную сказку о своей жизни. Все это скорее всего было выдумкой с начала и до конца. И она достигла своей цели — не дала ему навязать ей свое нежелательное внимание. Как она теперь, наверное, торжествует, радуясь, что в который раз избавила себя от его ненавистных объятий. В этом он не сомневался.

Хотя, если бы ей пришлось отдаться ему, чтобы послужить этому Ткачу, она, вероятно, сделала бы это. Какая, однако, в этом ирония. Преданность хозяину — еще одно их общее качество.

Он ужаснулся тому, как мастерски она вычислила его слабые места и как ловко использовала их, чтобы заставить его желать ее соблазнительное тело. Но что еще опаснее, она затронула его душу.

Он постарался стряхнуть с себя это наваждение. По крайней мере он не выдал ей никаких секретов. Профессиональная выучка, к счастью, не подвела его.

— Должен предупредить вас, — добавил помощник министра. — Хотя у нас и имеются веские причины полагать, что она именно та, кого они послали выкрасть камень, но все же существует небольшая вероятность, что мы ошибаемся. Поэтому вы не должны исключать другие угрозы. Любой, кого вы встретите, может работать на нашего противника. Не доверяйте никому.

— На этот счет можете быть спокойны, сэр. — Он больше не будет верить никому и никогда. Но это хорошо, что он вскоре вернется в Индию. Там бы он не проявил подобной беспечности. Незнакомая и непривычная атмосфера Лондона усыпила его бдительность, заставив совершить непростительную ошибку, да плюс еще столько долгих месяцев без женщины, проведенных в море.

Но, видит Бог, он усвоил этот урок. Как только он вернется в полк, то найдет себе услужливую наложницу и каждое утро будет благодарить небеса за ее непроходимую глупость. Хватит с него сильных и независимых англичанок.

Однако есть одна проблема, которую Фэншо не затронул.

— Если я должен присматривать за ней, то мне придется взять ее с собой к сэру Хамфри. Но разве не будет непростительным оскорблением приехать в его дом с любовницей?

— Для нормального человека, возможно, это было бы оскорблением. Но сэра Хамфри недаром называют Чокнутым Набобом. Этот человек держит гарем. Намекните ему, что вы привезли девушку в качестве восточного подарка, и он примет ее с распростертыми объятиями.

Фэншо поднялся, давая понять, что на сей раз беседа действительно окончена.

— Наши люди на улице отлично делают свое дело, не так ли, капитан? Мы узнали, кто она, уже через час после ее встречи с человеком Ткача.

— Да, сэр. Прекрасная работа.

Выходя на улицу, он твердил себе, что должен радоваться. Не случилось ничего непоправимого, агенты департамента и в самом деле спасли его от ужасной ошибки, которая могла стоить ему карьеры. Однако радости от этой мысли он не испытывал.

Глава 11

Она, должно быть, задремала. Свеча в медном подсвечнике, стоявшая на прикроватном столике, сгорела почти наполовину, когда ее разбудил звук шагов в коридоре. Темперанс не обратила на них внимания, решив, что это кто-то из постояльцев возвращается с поздней прогулки. Но стук в дверь заставил ее резко сесть в кровати.

— Впусти меня. — Это был он.

Значит, он все-таки передумал и вернулся. Это ее не удивило, учитывая, как она сама провела эти часы после расставания с ним. Она металась в постели, пылая неутоленным желанием, которое он пробудил в ней там, у Раджива, твердя себе, что это к лучшему. К сожалению, убедить себя в этом у нее не получалось. И вот он вернулся.

За это время Темперанс немного пришла в себя, в этой простой комнате, вдали от пьянящих запахов и роскошного убранства индийского жилища. Теперь она не даст волю своим чувствам, как там, когда он проявил такое неожиданное и настойчивое любопытство, пытаясь выяснить, кто она и почему отдается ему.

Его искреннее участие побуждало открыть ему свое сердце. Однако это было бы непростительной ошибкой. Теперь ей нужно быть осторожнее и не поддаваться страсти так безрассудно.

Она пригласила его войти. Ее роскошные волосы, расплетенные на ночь, рассыпались по плечам. Перед тем как лечь, она подушилась своими любимыми апельсиновыми духами, но теперь пожалела об этом. Так делают шлюхи. Скорее всего он покинет ее через несколько недель, но на это время ей хотелось стать для него чем-то большим.

Когда он вошел, она машинально укрылась одеялом, чувствуя себя беззащитной в своей наготе. Он закрыл дверь и немного постоял, окидывая ее взглядом. Выглядел он напряженным.

Возможно, просто устал. День был длинным. Но как бы там ни было, он тоже, видимо, вновь обрел почву под ногами, утраченную было в душистом облаке чувственности, которое окутывало их у Раджива. Его настороженность вернулась.

— Я разбудил тебя? — спросил он. Его глубокий голос прозвучал резче, чем раньше.

На мгновение ей показалось, что сейчас он повернется и уйдет. От былой пылкости не осталось ни следа.

Он выглядел строгим и собранным. Что бы ни произошло за то время, которое они провели порознь, он вновь превратился в солдата. Это был не тот мужчина, околдовывавший ее всего несколько часов назад, чьи поцелуи со вкусом карри были такими волнующими.

Трев помедлил в дверях с таким видом, будто готов был развернуться и снова уйти. Волнение, охватившее ее в этот момент, говорило о том, как сильно она заблуждалась, полагая, что вернула себе самообладание.

Но он не ушел. Наоборот, сделал шаг к кровати. Она напряглась, но он остановился, взял потертый стул, стоявший у стены, и поставил его на середину комнаты. Сев, он показал на свой сапог и сказал:

— Мне нужна твоя помощь.

Она встала с кровати, опустилась перед ним на колени и ухватилась за тяжелый сапог — осторожно, чтобы не пораниться об острые шпоры. Потянула, но сапог не поддавался. В такой позе она чувствовала себя жалкой, уязвимой, почти что служанкой. Но все это странно ее возбуждало. Он ее господин. Все будет так, как он пожелает.

Сейчас в нем чувствовалось нечто необузданное, что было для нее внове. Это ее пугало и привлекало одновременно.

Неожиданно сапог соскользнул с ноги. Она покачнулась назад, и рубашка на ней задралась. Под рубашкой ничего не было, и Темперанс почувствовала, как краснеет под его взглядом. Но его лицо оставалось бесстрастным, он никак не отреагировал, а просто протянул ей другую ногу. Она стыдливо зажала подол рубашки коленями, прежде чем ухватиться за второй сапог. Когда он был снят, Трев отставил обувь в сторону, встал и отнес стул к стене, по-прежнему молча.

Она вернулась к кровати и присела на край. Он не последовал за ней, а поднес руку к белой кожаной портупее, которая пересекала его мундир от плеча до пояса. Но рука замерла в воздухе, как будто он сопротивлялся тому, чтобы сделать следующий шаг. Медленно, очень медленно он расстегнул портупею, снял ее и аккуратно повесил на спинку стула, при этом ни на секунду не сводя с нее глаз. Пальцы его скользнули мимо блестящих полосок золотистой тесьмы, украшавших мундир, и взялись за верхнюю пуговицу.

Он не спеша расстегнул ее, помедлив, прежде чем перейти к следующей. Покончив с последней пуговицей, снял мундир и так же аккуратно повесил его на спинку стула.

Пока он снимал эти внешние атрибуты своей профессии, в каждом жесте все отчетливее чувствовалось его железное самообладание. Он настоящий солдат. Даже страсть не может заставить его торопиться. Он как будто знает: то, что вот-вот произойдет, рано или поздно закончится, а после этого ему снова придется облачаться в этот мундир, и он должен быть безупречным.

Он раздевался не как мужчина, охваченный вожделением. Тем не менее то неумолимое самообладание, которое он демонстрировал, медленно обнажая свое тело, возбуждало ее. Она еще никогда не чувствовала в мужчине такой животной силы. Ее дыхание участилось, когда она ощутила слабый мужской запах, исходящий от него.

Жилет присоединился к мундиру на спинке стула. Под ним была только тонкая полотняная рубашка. Когда он развязал черный шейный платок, повязанный под воротничок, его цвет отразил бездонную глубину его глаз. Под платком в глубоком треугольном вырезе рубашки была видна густая черная растительность. Темперанс не могла оторвать от нее глаз.

Он замер, и она поняла, что он наблюдает за ней. Губы его сжались, шрам побелел. Стой же преувеличенной медлительностью, с которой снимал мундир, он взялся за край рубашки и стащил ее, обнажая мускулистые руки, блестевшие в мерцании свечи, словно намазанные маслом, крепкие, с отчетливо выступающими венами.

Она видела такие руки у мужнин, которые работали в кузнице при отцовской фабрике, и у мужчин, которые трудились в поле на сборе урожая. Мускулы перекатывались, когда он бросил рубашку на стул.

Как она осмеливалась заигрывать с таким мужчиной? Как ей удавалось так долго ускользать от него, такого сильного, с такими железными мускулами и внутренним стальным стержнем? Теперь уж он возьмет то, чего хочет. У нее больше нет выбора. И хотя это должно было пугать ее, властная сила его тела по-прежнему притягивала к нему. Она жаждала почувствовать, как эти руки прижимают ее к груди, ощутить себя в его власти, хотела, чтобы он овладел ею.

Да что же это с ней?

Это не тот обаятельный мужчина, чьи глаза искрились, когда он флиртовал с ней сегодня вечером. Это не тот мужчина, с которым она чувствовала себя в безопасности, которым могла управлять при помощи средств, никогда раньше не подводивших ее: своей красоты и готовности рисковать.

Темперанс больше не чувствовала себя с ним в безопасности. Она не понимала, что он сейчас делает и почему это так сильно возбуждает ее. Ему незачем так ее дразнить. Разве он еще не догадался, что может возбудить ее одним-единственным поцелуем? Она ведь чуть не отдалась ему там, у Раджива. Зачем же он так медлит?

Однако он по-прежнему не спешил. Что-то заставляло его двигаться нарочито медленно. Что он собирается сделать с ней, если ему требуется столько сил?

Его рука легла на верхнюю пуговицу застежки кожаных бриджей. Большим, указательным и средним пальцами он взялся за нее, и сильные мышцы предплечья напряглись, когда он расстегивал пуговицу. И снова он помедлил, наблюдая за Темперанс. Она сделала глубокий вдох. Блеск в его глазах говорил о том, что он прекрасно понимает, как действует на нее. Знает, как эта нарочитая медлительность сводит ее с ума. Но это лишь еще больше подстегивало его, и он продолжал ее мучить.

Когда его пальцы лениво расстегнули еще одну пуговицу на бриджах, напрягшаяся плоть вздулась. Темперанс почувствовала, как волна тепла прихлынула к низу живота. Она хотела его, несмотря на холод, исходящий от него сейчас. Несмотря на ощущение странности происходящего, которое росло в ней с каждой минутой. Чувствует ли он ее возбуждение, как она чувствует животный запах похоти, исходящий от него?

Но если он что и ощущал, то ничем не выдавал этого, продолжая обнажаться невозможно медленно, как будто сдерживал себя, чтобы наброситься на нее с той дикой страстью, с которой ей бы следовало сопротивляться ему. Однако она была парализована неудержимым, неодолимым желанием.

Почему он так поступает? Зачем оттягивает неизбежное? Ведь не из страха же, что у него ничего не получится. Она видела, что его возбуждение достигло предела. Или он пытается доказать ей, что она солгала, когда сказала, что ее влечет к нему из-за его доброты?

Сейчас он не был добрым.

Тепло и забота, которые он проявлял всего несколько часов назад у Раджива, видимо, всего лишь иллюзия. Обман чувств, вызванный экзотическими индийскими пряностями. Тогда они удержали его от желания овладеть ею. Теперь все это прошло. Испарилось. Он заковал душу в ледяной панцирь, и она поняла, что в этот раз он наконец возьмет ее, используя всю свою силу, чтобы подчинить ее своей власти.

Какой дурой она была, думая, что соитие с этим мужчиной будет лучше, чем с Рэндаллом. Рэндалл по крайней мере не играл с ней и не унижал, доводя до такого постыдного накала желания, как делает сейчас этот мужчина, пользуясь грубой силой. Он вызывает у нее настолько сильную страсть, что это до смерти пугает ее.

Трев расстегнул последнюю пуговицу на бриджах, и они упали, выпустив на волю его пенис. Он был огромным, как в ту ночь в переулке, когда она обманула его и убежала. Но сейчас он не охвачен страстью, а полностью владеет собой. И ей не сбежать от него.

В свете свечи она уловила блеск его прищуренных глаз. Он смотрел на нее так, словно бросал ей вызов, и тоже вспоминал, что случилось в переулке, и давал ей понять, что в этот раз все будет по-другому.

О да, по-другому. Ее буквально трясло, сердце лихорадочно билось в груди. Горячая кровь пульсировала внизу живота. Она теперь в большей опасности, чем тогда, в переулке, но она ждала и хотела этого и не могла ничего с собой поделать. Она лишь могла смотреть, как он соблазнительно медленно снимает плотно облегающие бриджи вначале с одной ноги, затем с другой, как будто возбуждая себя этим.

Когда бриджи упали на пол, он подобрал их, аккуратно сложил и так же аккуратно положил на стул. Только после этого он развязал завязку, удерживающую кальсоны, они упали на пол, и он ногой отшвырнул их в сторону.

Сделав глубокий, прерывистый вдох, он шагнул к ней, положил руки ей на плечи и толкнул на постель, широко раздвинув ее ноги. Потом ухватился за подол рубашки и задрал его, обнажая ее жаждущее лоно.

С минуту он пожирал ее взглядом — глаза широко открыты, ноздри подрагивают. Он протянул руку и погладил ее влажную припухшую от возбуждения плоть.

Она знала, что будет дальше. Точно так же, как было с Рэндаллом: болезненно и быстро, слишком быстро. А потом она останется унизительно опустошенной и неудовлетворенной. С этим мужчиной не будет даже того незначительного удовольствия от мысли, что, возбуждая его похоть, она укрепляет свою власть над ним.

Она хотела гораздо большего. Он ввел ее в заблуждение своими пылкими, обжигающими поцелуями и блеском в глазах. Он вызвал ее на откровенность и создал обманчивое впечатление, что ощущает родство их душ. Но на деле все оказалось не так. Его пальцы отыскали ее припухший бутон и грубо стиснули. Потом он поднес их к лицу и понюхал, глубоко втягивая запах. Затем протянул руку и загасил свечу.

Она вся горит от страсти, бесстыжая. Трев задавался вопросом, есть ли предел ее двуличию. Чтобы симулировать такое желание, требовался необыкновенный талант, с которым он никогда раньше не встречался. Даже рабынь низама нужно было ласкать и возбуждать, прежде чем они оказывались готовы принять его. Они смазывали себя маслом, чтобы скрыть отсутствие желания, но он в состоянии отличить по-настоящему жаждущую женщину от притворщицы, и его было невозможно обмануть их гаремными уловками. Он брал то, что они вынуждены были предлагать ему, но только после того, как использовал все свое сексуальное мастерство, превращая их притворное желание в настоящее.

Но эта женщина не рабыня, и масло она не использовала. Он не сделал ничего, чтобы возбудить ее. И все равно она едва сдерживается. Даже после того как свет погас, он не мог прогнать образ ее припухшей розовой плоти. Ее вожделение было таким же сильным, как и его. Неужели ее желание услужить своим хозяевам столь велико, что может довести ее до такого безумия?

Видимо, так оно и есть, и все же он был в замешательстве. Он не ощущал торжества, когда готовился сделать с ней то, что должен сделать, но чувствовал уязвимость и страх и даже намек на печаль. Он старался не забывать, что это не настоящие ее чувства. Ему известен ее мотив. Это совокупление лишь циничное притворство закоренелой, бессердечной мошенницы, готовой на все, чтобы послужить его врагу.

И все же он ощущал какую-то странную, едва уловимую связь с ней. Будет ли конец ухищрениям, которые эта женщина испытывает на нем?

Он не должен обращать на это внимания. Ей больше его не одурачить. Пусть себе вздыхает и учащенно дышит сколько душе угодно, пусть изображает пылкую страсть. Его не обманешь. А это родство душ, которое он все еще ощущает? Он истребит его. Возьмет ее как лживую шлюху, какой она и является, и выколотит из нее страсть. Он обрушит на нее всю силу своей сексуальности, которую всегда так старательно удерживал в узде, зная, что это больше, чем может вытерпеть женщина. Она еще горько пожалеет о том, что пыталась использовать его страсть в собственных целях. Пусть это сбудет уроком для них обоих.

Но это хорошо, что в комнате темно и ему не нужно больше смотреть в эти лживые глаза. Даже сейчас они все еще кажутся ему такими ясными, такими невинными, несмотря на все ее притворство.

Как у нее это получается? Когда все закончится, он должен изучить ее приемы. Человеку его профессии это пригодится.

Но не сейчас.

В темноте он придвинулся к ней. Она не шевелилась с тех пор, как он опрокинул ее на кровать. Он стал искать средоточие ее желания, а найдя, ввел туда два пальца и почувствовал, как она напряглась, сжалась вокруг него, такая теплая и отзывчивая. Он представил, как эта ее плоть сжимается вокруг его разбухшего члена, и уступил животному порыву, охватившему его.

Потом он ринулся вперед и вошел в нее одним быстрым ударом. Он не станет откладывать свое удовольствие, чтобы удовлетворите ее. Если она хочет боли, она ее получит.

Но она была готова впустить его, и он вошел внутрь легко, каждым ожившим нервом, каждой клеточкой ощущая шелковистость ее плоти, влажное тепло, упругое и в то же время податливое. Он входил как можно глубже, ничуть не щадя ее.

Когда она ахнула, он подсунул руку ей под ягодицы, поднял таз и надавил еще сильнее, охваченный желанием пронзить это лживое существо. Но прибегать к силе не было нужды. Она с готовностью приподнимала таз ему навстречу, раскачивалась, выгибалась, встречая каждое его вторжение пылким движением своего тела.

Обезумев от этого нового свидетельства ее бесстыдства, он ужесточил темп. Она может симулировать даже это, может раскачиваться на этих волнах страсти, несмотря на то, что он не заботится о ее удовольствии, охваченный своим непомерным эгоизмом. И не только отвечает ему, но и подгоняет его вперед. Притянув его к себе, она вонзалась ему ногтями в плечи, царапала, заставляя его желать ее еще больше.

Это было неправильно, но он не мог остановиться. Все еще глубоко погруженный в нее, он приподнял ее и передвинул с края кровати так, чтобы она полностью лежала на матрасе. Потом устроился между ног и пригвоздил ее к постели своими сильными руками. Не нарушая безостановочного ритма, который бился в них обоих, он погрузился в восхитительное шелковистое тепло, которым она думала обмануть его.

Он замедлил темп, когда удовольствие возросло, отчаянно желая продлить эту изысканную пытку. Воздух коснулся горячей кожи, покрытой испариной, когда он отстранился, чтобы стиснуть в руке ее набухшую грудь. Сосок был таким твердым, что вдавился ему в ладонь.

Когда сила его толчков увеличилась, ее дыхание сделалось более частым и сиплым, превратилось в тихие вскрики. Ее трепещущая плоть сомкнулась вокруг него и сжимала долгими, медленными волнами ритмичной пульсации. Она слилась в единое целое с его желанием, когда он утонул в наслаждении, потерявшийся, ошалелый, отчаявшийся. Даже сейчас, в этом безвременном промежутке экстаза, он чувствует, что больше не один и ему ни до чего нет дела. Все, чем он является, слилось, сплавилось с ней воедино.

Когда ее внутренние мышцы конвульсивно сжались, он взорвался внутри нее. Его так долго сдерживаемая страсть хлынула вместе с жизненной силой, смывая напряжение, которое они создали, пока от его желания не осталось ничего, кроме ручейков потрясения, которые растекались по телу.

Она была открыта для него — любовника, убийцы и животного.

Опустошенный, он повалился на нее, хватал ртом воздух, чувствуя, что сердце бешено колотится. Так оно не колотилось с тех пор, когда он несся во весь опор, убегая от людей Баджи Рао, преследующих его по пятам. Время как будто увязло в песке, замедлив свой ход.

Мало-помалу ее хриплое дыхание вернуло его к действительности. К нему примешивались тихие ночные звуки, доносящиеся с улицы. Он пытался цепляться за воспоминания о наслаждении, которые заполняли вселенную лишь минуту назад, но оно ушло. Стало таким же призрачным, как воспоминание о стуке копыт, преследовавшее его.

Он вышел из нее и откатился в сторону. Темнота угнетала его, но он не мог видеть ее лица. Ему невыносимо было осознавать, что он сделал с ней, какое бы наслаждение при этом ни испытал сам.

Он не лучше тех мерзавцев, которые насиловали жен сипаев и делали это потому, что они женщины их врагов. Он больше не чувствовал своего превосходства над этими чудовищами.

Он такой же, как они. Он получил неописуемое наслаждение, завоевав женщину врага, овладел, ею, движимый яростью, а не любовью. Он превратил свое естество в оружие и получил наслаждение, которое до сих пор ускользало от него.

Будет ли конец горьким урокам, которые эта женщина преподала ему?

Он бы все отдал, чтобы оставить ее сейчас в темноте и никогда больше не видеть ее лица. Но он должен держать ее под надзором, чтобы она не смогла украсть драгоценный камень набоба, спровоцировав еще одну войну. От этого зависят жизни британцев.

Ее дыхание тоже успокоилось, и она села в кровати. Гордится ли она спектаклем, который устроила? Или их грубое, животное совокупление доставило ей такое же удовольствие, как и ему? Подозревает ли, что на какое-то мгновение он вдруг почувствовал, что она единственная женщина, которую он желает, не уступающая ему по силе духа?

Он надеялся, что нет. Будет невыносимо, если она узнает это. Хватит и того, что он знает, кто она на самом деле. Нельзя, чтобы она поняла, какую власть она может получить над ним.

Но как раз в этот момент, когда он изо всех сил старался настроить себя против нее, послышался какой-то тихий звук, похожий на всхлип. Она захлюпала носом, слишком громко, чтобы он поверил, что она не притворяется. Его пальцы нащупали щеку, гладкую как мрамор, но теплую, каким камень никогда не бывает.

По его пальцу скатилась слезинка.

Что-то оборвалось у него внутри. Вновь возникло чувство, что они связаны, но на этот раз связь порождена страданием.

Он погладил ее по щеке, борясь с желанием пробормотать нежные слова, готовые сорваться с губ. Он был в таком замешательстве, что уже ничего не понимал, только был не на шутку обеспокоен своим участием к ней. К своему врагу, к своей любовнице, к женщине, которая ничуть не уступает ему ни в силе, ни в хитрости.

Глава 12

Когда Трев встал с кровати и зажег свечу, Темперанс отвела взгляд. Ей не хотелось видеть в его сверкающих глазах презрение. Но он не взглянул на нее, а просто сел на стул и начал натягивать бриджи.

Сейчас он действовал быстро. Что ж, он своего добился, взяв то, чего хотел с самого начала. Ей осталось продержаться еще несколько минут, и он уйдет. Слова, которые он произнес, подтвердили это.

— Через несколько дней я уезжаю в Суррей.

Ну вот и конец. Ей бы следовало радоваться. Она ожидала от их соития всего, чего угодно, но не той смеси ярости и экстаза, которые охватили ее. Она должна была бы возненавидеть его, потому что он подтвердил свою жестокость. Но как же она может ненавидеть его, если отвечала ему так, как никогда не отвечала Рэндаллу? Так, как представить себе не могла.

Ей было просто невыносимо вспоминать медленное нарастание наслаждения. Оно неумолимо усиливалось, пока не перешло в то состояние, что невозможно переть словами. Она почувствовала себя с ним одним целым, словно его душа слилась с ее душой, и они обрели свободу.

От стыда ее мутило. Ну почему она должна была испытать такое в первый раз с этим мужчиной, который ее не любит? Похоже, он ненавидит ее. Каким холодным он был, когда готовился безжалостно овладеть ею.

Сердце ее похолодело, когда она поняла, как низко пала. С Рэндаллом она по крайней мере верила, что он любит ее. Он говорил ровно столько, чтобы она могла цепляться за свою разбившуюся мечту даже после того, как он заставил ее воровать. Даже когда она видела, как его глаза жадно следят за другими женщинами. Он оставлял ей ее иллюзии.

Трев не такой. Он предупреждал ее, что жесток, и доказал это. Он грубо использовал ее тело и при этом довел до экстаза. Ничего подобного она никогда не испытывала, даже с Рэндаллом.

— Через несколько дней я должен уехать в Суррей, — повторил он.

— Тогда желаю вам счастливого пути, сэр.

— Сэр? — переспросил он с подчеркнутой холодностью. — Я полагал, что после этого… — он показал на кровать, — ты будешь обращаться ко мне как к другу.

— О да. Твои друзья называют тебя Тревом, — передразнила она. — Какая разница, как я тебя называю, раз ты уезжаешь?

— Я бы хотел, чтобы ты поехала со мной.

Ее сердце упало. Она тоже указала на кровать.

— После этого?

— Да, именно после этого.

Его глаза стали холодными. Он с трудом сдерживал гнев.

— Разве тебе не было бы приятно продолжить то, что мы начали? Я знаю, тебе понравилось. Меня не так легко одурачить.

Его уверенность взбесила ее.

— Все когда-нибудь бывает в первый раз.

— О да. Возможно, ты действительно одурачила меня. Это не так уж невероятно. — Его слова были пронизаны мрачной иронией. — Но я получил слишком большое удовольствие от нашего… нашей встречи. Было бы жаль ехать в Суррей без тебя. А тебе?

Холод в его голосе так не вязался с игривым тоном, который он пытался изобразить. В нем не было даже претензии на нежные чувства. Ни малейшего намека.

Рэндалл после близости хотя бы притворялся, что она ему небезразлична.

Это невыносимо. Она не может изменить того, что уже сделала. Ей придется жить с этим дальше. Но незачем продолжать эту пытку.

— Я не поеду, — сказала она.

Он удивленно посмотрел на нее, но быстро овладел собой.

— Незачем флиртовать со мной, притворяться и увиливать. Этим ты превратила меня в своего раба. — Он снова показал на смятые простыни. — И наверняка знаешь это. Давай как можно лучше воспользуемся оставшимся у нас временем.

Он немного смягчил голос, стараясь придать ему неумного той доброты, которую изображал раньше, но слова вышли холодными как лед.

— Неужели ты не хочешь поехать со мной в Суррей, в поместье Чокнутого Набоба, сэра Хамфри Диджета? У него великолепная коллекция индийских редкостей. Они тебе понравятся. В его имении есть павлины, обезьяны и драгоценности… — он помолчал, чтобы смысл этого слова как следует дошел до нее, заем повторил: — Драгоценности, которым завидует весь мир. Ты хочешь поехать со мной туда?

— Не хочу.

На его лице вновь отразилось неподдельное удивление.

— Почему?

— Уверена, мне не нужно тебе это говорить. — Ей не удалось скрыть горечь в голосе.

— Боюсь, что нужно, Темперанс.

Он смотрел на нее в недоумении и замешательстве.

Лучше оставить все как есть. Пусть думает, что она ушла от него потому, что оскорблена его грубым натиском. Нельзя, чтобы он догадался, какое наслаждение она получила от его животной жестокости. Нельзя, чтобы он понял, какую власть может получить над ней.

Пока он размышлял над ее ответом, что-то вспыхнуло в его глазах. Они сейчас были стального, цвета. Он смотрел на нее орлиным взором. Какие они царственные, властные и поразительно красивые. Это напомнило ей, почему она отдалась ему и как опасно оставаться с ним еще хоть на минуту.

Она не останется, а будет бороться с собой. Она не станет любить мужчину, который ненавидит ее и который заставил ее получить удовольствие от собственного унижения. Он не стоит ее любви, какие бы чувства он у нее ни вызывал.

— Ты же сам сказал мне, — прошептала она, — что я заслуживаю большего. Ты сам сказал, что я заслуживаю любви и верности. Ты был прав. Ты преподал мне урок. После этого, — она вновь показала на кровать, — мы должны расстаться.

На его лице отобразилась мука. Он отвернулся.

Как странно и бессмысленно.

Ее слова многократным эхом отзывались в нем, как ударная волна от взорвавшейся гранаты. Неужели он ошибался?

Он ждал, что она встретит его приглашение с радостью. Если она работает на Ткача, ей бы следовало ликовать, что ее коварный план удался и она добилась своего. Ей ведь просто необходимо оказаться там, где можно будет украсть камень.

Но она отвергла его предложение. И хотя он подумал поначалу, что ее отказ просто очередной ход в их дьявольской игре в кошки-мышки, сейчас он в этом не уверен. Ее твердо сжатые побледневшие губы говорили, как она серьезна. После того как он так грубо обошелся с ней, она больше не желает его знать, несмотря на сильнейший оргазм, который она испытала.

Или как раз именно из-за этого? Может, ее, как и его, потрясло и напугало то, что они открыли вместе? Дрожь, пронзившая его тело, дала ему ответ так же ясно, как если бы она произнесла это вслух. Это еще одно доказательство того, что между ними существует странная невидимая связь, еще сильнее, чем прежде.

Впервые с тех пор как он вышел из кабинета помощника министра, Трев вспомнил слова, которые оставил без внимания, потрясенный тем, что сказал ему Фэншо. «Мы не уверены, что она работает на них. Хотя есть причины полагать, что это вероятно».

Вероятно, но не точно.

Неужели он ошибся?

А если да, если она невиновна? Боль острым ножом пронзила внутренности. Тогда он наконец заплатит за то, что поддержал бессердечный план, который обеспечил им славную победу ценой чести сипайских женщин и их жизней. Заплатит изнасилованием единственной женщины, которую мог бы научить любить его. Женщины, достаточно сильной, чтобы стать достойным партнером.

Возможно, индийцы не зря верят в карму. Он заслуживает именно такого наказания. Да вот только не знает, хватит ли ему сил вынести его.

Он застегивал пуговицы на бриджах, стараясь успокоиться, напоминая себе о важности своей миссии. Когда он поднял глаза, Темперанс надела платье и пыталась дотянуться до пуговиц на спине, даже не думая попросить его о помощи. Когда он приблизился к ней, она развернулась и вскрикнула:

— Не прикасайся ко мне. Я этого не вынесу.

— Я только хотел помочь.

— Ты последний человек на земле, который может мне помочь.

Он не знал, что слова могут так больно ранить, отвернулся, чтобы она не увидела его боли, натянул рубашку, сглатывая подступивший к горлу ком. Когда же он немного успокоился и снова повернулся к ней, она сидела на корточках, зашнуровывая ботинки. В той же позе, как тогда, когда он приказал снять с него сапоги и был полон решимости унизить ее. В тот момент его переполняла ярость, но сейчас он не мог отыскать ни следа ее. Теперь единственным его чувством остался стыд.

Затем она подошла к шкафу, стоявшему в углу комнаты, и вытащила оттуда жалкий узелок со своими вещами. Покопалась в нем, пока не нашла деньги, которые он дал ей в кофейне. Держа их в зубах, она вновь завязала узел, потом выпрямилась с гордостью воина, сверкающей в глазах, и взмахнула перед ним бумажками, как оружием.

— Забери их. Я не такая, какой ты меня считаешь. И не позволю себе стать такой.

Он не пошевелился, чтобы взять деньги, и она швырнула их ему в лицо, затем резко развернулась и направилась к двери. Он молился, чтобы она остановилась, чтобы ее угроза уйти от него оказалась просто очередной уловкой, еще одной хитростью, призванной заставить еще больше желать ее, и чтобы она могла выполнить приказ своих хозяев. Но она даже не оглянулась — распахнула дверь и выскочила в коридор.

Он ринулся за ней, слетел по лестнице и выбежал на улицу. Там он чуть не столкнулся с майором Стэнли, чья нетвердая походка говорила о том, что он здорово навеселе.

— Милые уже бранятся? Так скоро? — усмехнулся Стэнли. — Что ж, неудивительно. Это ж не девка, а порох! Когда я заглянул, чтобы пожелать ей доброго вечера, она посмотрела так, словно с радостью оторвала бы мне яйца. Может, оно и к лучшему, что ты избавился от нее. Надеюсь, она не прихватила ничего ценного, когда убегала.

«Только мое сердце, — подумал Трев. — Ничего больше».

Темперанс замедлила шаги. Теперь незачем бежать. Он не пошел за ней. Мог, но предпочел не делать этого. Она ему больше не нужна. Теперь можно не спешить. Он больше не обратит на нее свой сверкающий орлиный взор и не лишит воли приказом, отданным резким, суровым тоном, пронзающим в самое сердце.

Отчего же она не радуется тому, что вновь обрела свободу? Почему чувствует себя так, словно ее бросили? Она сама убежала от него. И все же, с каждым шагом удаляясь от него, она становилась все слабее, как будто ее жизненная сила зависела от его присутствия. Как такое может быть, если он ненавидит ее?

Туман, клубившийся вокруг, имел запах сырости и плесени. Его холодные щупальца казались почти живыми, как злые пальцы, тянущие ее к реке. Она посмотрела вперед и увидела в конце улицы блеск воды. В ней таилась безжалостная сила, такая же неодолимая, как та, что даже сейчас тянула ее к мужчине, которого она не должна желать.

Она не могла устоять перед этой силой.

Подчиняясь ее зову, она спустилась к каменному пирсу. Это была одна из тех старых лестниц, где лодочники на протяжении нескольких столетий высаживали своих пассажиров. Приблизившись к ней, Темперанс почувствовала запах рыбы и отбросов. Впереди поблескивала вода, ее темные глубины освещались мерцающими лучами фонарей, висящих на судах, которые проплывали по каналу.

Ночь стояла тихая, и водная гладь была абсолютно спокойной. Но это впечатление обманчиво. Река скрывала такие мощные силы, которые могут снести дворец, потопить неосторожное судно или утащить на дно моряка, недооценившего ее могущество.

Темперанс вышла на каменный пирс и подобрала с земли булыжник. Немного подержала его в руке, а потом швырнула в реку как можно дальше. Ударившись о воду, камень издал всплеск и пошел ко дну, оставив на поверхности лишь круги, которые вскоре исчезли без следа, как будто ничто не нарушало этого спокойствия.

Снейк предупреждал ее, что она окончит свои дни в реке. Потонет ли она точно так же, оставив на воде лишь круги, и уйдет навсегда, когда рябь постепенно исчезнет?

Она глубоко вдохнула холодный, сырой воздух и поежилась. Река манила ее. Ледяной покой был умиротворяющим. Легкие волны, тихонько плескавшиеся у основания каменной лестницы, не шли ни в какое сравнение с тем яростным штормом, который бушевал в ее душе. Она недооценивала страсти и эмоции, таившиеся в ее душе. Она думала, что может ими управлять, но ошибалась.

Это и показал ей Трев.

Еще одна волна взметнулась и разбилась о ее сердце, когда она вспомнила, как он давал ей ключ, дразня и бросая вызов, предлагая взять свободу, которую, как ей казалось, она на самом деле желала.

Не жажда свободы побуждала ее отдаться ему, и не стремление к свободе заставило ее сбежать из родительского дома и найти Рэндалла. Это была злость на отца за то, что он подтолкнул ее в объятия Рэндалла. А когда она была вынуждена посмотреть правде в глаза, та же самая злость бросила ее в объятия другого мужчины, которому она не нужна.

Ярость и негодование на саму себя охватили ее. Она не может остановиться. Она сделает это снова. Отвращение душило ее.

Она вся грязная, липкая от семени Трева. Река должна его смыть. Она сняла ботинки и чулки и стала спускаться по лестнице. Когда ее нога поскользнулась на мокром мшистом камне, она покачнулась, но не упала и стала спускаться дальше.

Ледяная вода обожгла ноги, такая холодная, что Темперанс невольно вздрогнула. Но ей было все равно. Она должна смыть с себя воспоминания о том, что он с ней сделал. Темперанс зачерпнула воду ладонями и плеснула на бедра, но вода вытекла сквозь пальцы.

Нет, это бесполезно. Горстка грязной воды не смоет ее стыда. Целому океану не заглушить голоса, которые нашептывают ей, что она должна вернуться к нему или к кому-то другому, такому же бессердечному. Она будет наступать на одни и те же грабли столько раз, сколько горячая кровь будет пульсировать в ее теле, потому что не может остановиться. Не может бороться с этим. Просто ее натура слишком порочна.

Но есть способ заставить эти голоса замолчать. Она отшатнулась, когда на нее снизошло это озарение. Она гнала эту мысль прочь, но тщетно.

Ей больше не нужно отдаваться ему, не нужно бороться со своей страстью, бояться своего неуправляемого гнева, который толкает ее на такие опрометчивые поступки.

Нужно просто сделать шаг вниз, потом еще один, в эту ледяную воду. Река притупит боль. Всего несколько шагов, и течение поглотит ее. Осталось только принять еще одно решение и исполнить его. Ей больше не придется бороться с собой. Река заберет ее, и она наконец обретет покой.

Так легко уступить, сдаться, отдаться воле течения.

Она шагнула в воду, набираясь мужества, чтобы совершить этот шаг. Но после того что было, это нетрудно. Она проклинала трусость, заставляющую ее медлить. Еще несколько шагов — и все.

Глава 13

— Темперанс, остановись! — Она услышала за спиной его голос и топот бегущих ног. Он пришел, чтобы спасти ее или позлорадствовать?

Его высокая фигура смутно вырисовалась наверху лестницы. Он стоял с непокрытой головой, его коротко стриженные иссиня-черные волосы, словно ореол, окружал речной туман. Во мраке невозможно было разобрать выражение глаз, но нельзя было не заметить потрясения, исказившего его лицо.

Он схватил ее, поднял на руки и понес наверх. Она не в силах была сопротивляться, даже если бы захотела. Какой бы он ни был, она как ребенок прижималась к нему, пока он уносил ее дальше от реки, в чьих ледяных глубинах она чуть не похоронила себя.

Он крепко держал ее, словно боялся, что она может вырваться и побежать назад. Но она и не помышляла вырываться. Она прильнула к его широкой груди, ощущая неведомый ранее покой. Хотя странно было ощущать покой в объятиях человека, который лишил ее покоя. Но сейчас ей было все равно, и она цеплялась за него, как утопающий за соломинку.

— Слава тебе Господи, что я успел! — выдохнул он.

— Да нет же, ты опоздал! Если я не смогу перестать тебя желать, мне лучше утонуть в реке и покончить с этим.

— Ты так сильно меня ненавидишь?

Она уставилась на него.

— Ненавижу? — Из глаз ее потекли слезы. — Если б ненавидела, было бы намного легче. Я бы прекрасно жила без тебя, не зная горя, вместо того, чтобы мечтать о том, чему никогда не бывать. Если б я ненавидела тебя, мне было бы наплевать, что ты меня презираешь и что я так низко пала. Ведь даже несмотря на твою ненависть, мне было хорошо с тобой.

— Я не испытываю к тебе ненависти, — сказал он, ласково погладив ее по волосам. — Хотя, согласен, так, наверное, было бы лучше. Мы с тобой так похожи. Ты же знаешь, что это правда.

Да, она знает. Но именно это и пугает. Он слишком ясно показал ей, что она из себя представляет и чего хочет. Поэтому вряд ли ей может служить утешением то, что они скроены по одному образу и подобию.

— Если мы с тобой так похожи, у меня еще больше причин тебя бояться, поскольку ярость, которая двигала нами, погубит нас обоих.

— Но дело ведь не только в ярости, — прошептал он. — Ты не заслужила того, что я с тобой сделал, хотя теперь уже невозможно ничего изменить.

— Даже если было бы можно, не имеет значения. Это доставило мне слишком большое удовольствие. Как же я буду жить дальше, зная, что я желаю мужчину, которому я безразлична?

— Ты мне не безразлична, хоть я и дал тебе повод так думать. Но я не стану понапрасну тратить время на красивые слова. Я боюсь, что ты просто не захочешь выслушать меня.

Это была правда. Ей следовало бы заткнуть уши и не слушать его. Она не должна обольщаться его мягким тоном и выражением глаз, которое, кажется, намекает на то, что он страдает не меньше ее. Если она позволит ему говорить, то известно, куда это приведет. Он использует свою власть над ней, чтобы получить от нее то, что хочет.

Словно вновь подслушав ее мысли, он сказал:

— Я боюсь так же, как и ты. И мне тоже ужасно больно.

Это было шокирующее признание, но мука в этих глубоко посаженных глазах не оставляла сомнений в его правдивости.

— Мы оба борцы, — прошептал он, — и оба оказались втянуты в сражение, которое ни один из нас не может выиграть. Я не знаю, как положить этому конец.

— Но этому нужно положить конец, — сказала она. — Иначе мы закончим, как тот скорпион, который сам себя жалит. Я не переживу, если это случится со мной снова. Я должна найти что-то помимо ненависти, чтобы жить дальше. Должна перестать бороться с тобой. Но как? Я не могу сдаться. Только не тебе, раз ты имеешь надо мной такую власть.

— Ни ты, ни я не можем сдаться.

Свет, вспыхнувший в окне соседнего дома, осветил резкие линии его лица, высокие скулы и глаза, в которых явственно читалась тревога. Он повернулся и стал мерить шагами тротуар, сцепив руки за спиной.

Наконец он произнес:

— Когда сражение длится много часов и ни одна из сторон не может победить, воюющие могут объявить перемирие. Военные действия прекращаются. Священная солдатская честь не позволяет воспользоваться своим преимуществом над противником, пока действует это соглашение. Ты готова пойти на такое перемирие со мной, Темперанс? Сможешь ли ты довериться мне?

— Как может твоя священная честь иметь дело с такой ничтожной тварью, как я? — В ее голосе прозвучала ирония.

— О чем ты говоришь? Я вижу перед собой сильную, смелую женщину, какую мне еще никогда не доводилось встречать. Было бы бесчестно с моей стороны не предложить тебе этого.

Она задумалась:

— Если я приму твое предложение, что будет во время нашего перемирия?

— Переговоры. Обычно каждая из сторон излагает другой, что она хочет получить в обмен на прекращение войны. Каждая может требовать лишь то, что другая способна уступить, не потеряв слишком многого.

Темперанс обдумывала его слова, стараясь найти подводные камни, но не смогла отыскать ни одного. Они и в самом деле зашли в тупик. Он предлагает хороший выход.

— Ну что ж, — проговорила она, — а чего ты потребуешь от меня для того, чтобы закончить нашу войну?

Он обдумывал ответ на ее вопрос, понимая, что ответить обязан предельно честно.

— Ты должна рассказать мне правду о том, почему пошла со мной, — ответил он. — Я знаю, что ты что-то скрываешь. Я думал, что понял почему, и это стало причиной моей жестокости. Но боюсь, я ошибся. А если так… — Мука на секунду исказила его черты. — Бога ради, Темперанс, расскажи мне, в чем дело, что бы это ни было. Только тогда я успокоюсь.

Она упрямо сжала губы. Было видно, что она не хочет выполнять его просьбу. Его охватило отчаяние. Быть может, Фэншо все-таки был прав относительно ее.

Но он не мог заставить себя поверить в это. Ее попытка покончить с собой, бросившись в реку, опровергала теорию Фэншо. И даже если она совершенно невинна, с чего бы ей говорить ему правду после того, что произошло между ними на узкой кровати в гостиничной комнате?

Он посмотрел ей в глаза, а когда она отвела взгляд, попытался понять, а точнее — почувствовать, что же она испытывает к нему. Страх? Да, несомненно. И недоверие. Но если это единственное, что удерживает ее от ответа, то он на знакомой территории. Воюющие армии никогда не доверяют друг другу, и он хорошо знает, как договариваться с недоверчивым противником.

— Это не односторонняя сделка, — заметил он. — Я тоже кое-что тебе дам.

— Что?

— Все, что ты хочешь в обмен на честность, которой требую от тебя.

— Если я расскажу тебе правду, ты не поверишь. Так какой же смысл? Именно тогда, когда это было так важно, мне никто не верил.

— Возможно, я буду первым. — Выражение его лица смягчилось. — Ты не лгунья, Темперанс, хотя тебе доставляет удовольствие говорить правду таким образом, что люди приходят к ошибочным заключениям.

Он опустил глаза, затем продолжил:

— Такая у тебя манера, да? Ты сделала это, когда намекнула, что вознаградишь меня за то, что я спас тебя от сапожника. Ты поступила так же, когда позволила мне думать, что леди Молния — содержательница борделя. Ты говоришь правду, ожидая, что ее неправильно поймут, а когда это происходит, пользуешься этим.

Он помолчал, осененный внезапной догадкой.

— Что ты сказала своему отцу, когда он застал тебя с Рэндаллом?

— Что он поцеловал меня против моей воли.

— Отец поверил тебе?

Боль в ее глазах подтвердила его подозрения.

— Он оказался плохим отцом. Он должен был защитить свою дочь от соблазнителя.

— У него были свои причины. За несколько дней до этого я солгала ему. Глупая ложь, из тех, что говорят дети, чтобы избежать наказания. Я сказала, что собака разбила дорогую вазу. На самом деле это я со своей неуклюжестью столкнула ее с каминной полки. Мачеха видела, что произошло, и доложила ему. Поэтому он подумал, что я врушка, и когда я сказала, как было с Рэндаллом, он мне не поверил.

— Расскажи мне, как все было на самом деле, — попросил он.

Она медлила с ответом, нервно стиснув руки, потом отошла от него на несколько шагов. Он последовал за ней.

Наконец она заговорила:

— Когда я согласилась встретиться с Рэндаллом за конюшнями, то наивно ожидала только красивых слов любви, о которых читала в романах. Он был для меня героем, борцом за свободу. Но когда мы остались наедине, оказалось, что ему нужны отнюдь не разговоры. Он порвал на мне платье, хватал за грудь и совал язык мне в горло. Я сопротивлялась изо всех сил.

Она закусила губу.

— Я так обрадовалась, когда отец обнаружил нас. Я думала, он пришел меня спасти. Но он сказал: «Единожды солгав, кто тебе поверит». Говорил, что, должно быть, я сама хотела этого, иначе не стала бы встречаться с мужчиной за конюшней. Назвал меня грязной потаскушкой. — Ее лицо помрачнело. — Все усилия, которые я прилагала, стараясь быть хорошей, ничего для него не значили. Он мне не верил.

— Поэтому ты нанесла ему ответный удар, превратив его обвинение в реальность? — догадался Трев. — Ты отдалась Рэндаллу, как бы больно и неприятно тебе ни было.

Она едва заметно кивнула.

— Я сделала это в отместку отцу. Не смогла удержаться. — Ее била дрожь, а в глазах Трев увидел отблеск мучительной боли. — Как же это невыносимо — быть такой испорченной.

— Тебя предал человек, которому ты больше всего доверяла, который должен был выслушать тебя и принять твою сторону. Он должен был понять тебя и защитить. Конечно, тебя переполняла ярость. Что еще ты могла ощущать?

Она пожала плечами, не желая отвечать.

Он продолжал:

— Ты почувствовала себя лучше, когда на деле подтвердила его обвинение? — Вдруг он замолчал, осененный внезапной догадкой. — Поэтому ты и воруешь? Потому что обидно быть обвиненной в преступлении, которое ты не совершала. Уж лучше грешником быть, чем грешником слыть?

Она вскинула брови, и ее миндалевидные глаза стали удивленными.

— Я… я не знаю. Возможно. — Она замолчала.

Он принял решение.

— Я поверю тебе, Темперанс, — сказал он. — Поверю, клянусь честью. Я выслушаю тебя и не стану судить. Буду слушать до тех пор, пока не пойму, что у тебя на душе. И буду держать свое мнение при себе. Вот что я могу дать в обмен на честность, которой прошу от тебя.

Он замирая ждал ее ответа, но вдруг из темноты появилась какая-то огромная фигура с фонарем. Это был один из частных сторожей, которых богатые лондонцы нанимают, чтобы прогонять уличных женщин и бездомных попрошаек от своих дверей.

— Топайте отсюда, — крикнул он, взмахнув тяжелой дубинкой.

— Идем, — сказал Трев, взяв ее за руку. — Продолжим наш разговор где-нибудь в другом месте.

Она вырвала руку:

— Я не вернусь в ту комнату с тобой.

У него было ничуть не больше желания возвращаться туда.

— Я и не прошу тебя об этом. Не сейчас. Но не знаю, куда еще мы можем пойти в такое позднее время.

— Я знаю, — отозвалась она. — «Крысиный замок» открыт всю ночь. Там встречаются воры-взломщики, карманники и попрошайки, которым в этот день посчастливилось собрать неплохой улов. — В ее глазах светился неприкрытый вызов. — Хватит у тебя смелости пойти со мной туда?

— Испытай меня, — отозвался он.

На знакомой территории она почувствует себя в безопасности. Но воспользуется ли она этим, чтобы снова ускользнуть от него? Вполне возможно. Такой поворот событий нельзя не принимать в расчет. Но у нее есть на это право. У нее нет никаких причин, чтобы остаться с ним, напротив, он сделал слишком много, чтобы вызвать у нее желание сбежать.

— Значит, «Крысиный замок», — сказал он, и они пошли по темным ночным улицам к воровскому притону.

Снаружи здание, у которого они оказались, ничем не отличалось от других деревянных магазинов и лавок, тянущихся вдоль грязной улицы. Их стены были оклеены афишами театральных постановок и объявлениями о патентованных лекарствах, но внешнее впечатление оказалось обманчивым. Она отрывисто постучала в дверь и подождала, пока кто-то внутри разглядывал ее через замочную скважину. Дверь чуть-чуть приоткрылась, потом широко распахнулась, и здоровяк по прозвищу Багор махнул, приглашая их войти.

Как всегда в это время ночи, за столами сидели грубо одетые лодочники. Они держали в руках кружки с дымящимся кофе, готовясь к предстоящему долгому дню. Те же, кто закончил свои ночные дела, потягивали портер[4]. Некоторые кидали кости, другие сидели, развалившись, вытянув ноги и вполуха слушая неряшливую толстую блондинку, которая называла себя Певчей Птичкой Чипсайда[5] и пела все, о чем ни попросят, за пинту-другую.

Старушка Пег окликнула Темперанс со своего места перед огромным очагом, где кипели кофейники.

— Пожарить оладьи для тебя и твоего дружка?

Темперанс кивнула и, после того как бармен налил им по кружке пива, повела Трева к одному из дальних столов. Он находился в задней части комнаты, в сторонне от остальных завсегдатаев.

— Здесь нас никто не побеспокоит, — заверила она. — Теперь можем поговорить.

Трев чувствовал на себе взгляды лодочников. Если они и гадали, что привело его сюда, то ничем не выдаивали этого, разве что время от времени поглядывали в его сторону. Он с готовностью уступил инициативу Темперанс. Большинство их встреч происходило там, где хотел он. Но если они собираются заключить перемирие, она должна чувствовать себя в безопасности на своей территории.

Крупная женщина в переднике, залитом кофе, принесла им оладьи. Он попробовал немножко. Оказалось на удивление вкусно. Темперанс нервно ела, откусывая крошечные кусочки, а он попивал пенящееся пиво и ждал.

Дав ей достаточно времени, чтобы прийти в себя, он придал голосу как можно больше мягкости и снова спросил:

— Так что ты скрываешь от меня, Тем? Пусть это будет самая неприятная правда. Все равно это лучше, чем мои подозрения.

Она оглядела комнату, словно набираясь сил от вида грубых мужчин, заполняющих ее. Потом устремила взгляд прямо на него и прошептала:

— Рэндалл не умер.

Не умер? Наверное, даже пес, охраняющий свою территорию, не мог почувствовать такой дикой ревности, которая обуяла его.

— Тогда почему же ты не с ним? — Его голос снова превратился в рычание.

— Я никогда больше не буду с ним. Мне ненавистна даже мысль о нем.

— Но ты же утверждала, что любишь его, а теперь говоришь, что ненавидишь. Где же правда? Как я могу верить тебе?

— Вот и все твои красивые разговоры о перемирии. — В голосе ее прозвучала горечь.

Она права. Ему нужно лучше стараться.

— Я хочу тебе верить, но не понимаю тебя. Если Рэндалл жив, почему ты скрыла это от меня? Ты отдалась мне назло ему? Чтобы заставить его ревновать? Теперь ты вернешься к нему и будешь дразнить его тем, что делала со мной?

— Никогда! — Испуг в ее глазах предупредил, что ему надо сбавить тон, если он хочет выяснить все до конца.

Он взмолился:

— Помоги же мне разобраться в этом, Тем. Если Рэндалл жив, почему ты так старательно изображала скорбящую вдову? Зачем сказала мне, что он умер? Думала, что мне будет заманчивее соблазнять тебя, если я буду считать, что твое сердце отдано другому?

— Нет! — чуть ли не вскрикнула она. — Когда мы с тобой встретились, я была уверена, что он мертв — убит вместе с заговорщиками на Кейто-стрит. Я думала так долгих девять месяцев, горевала по нему, считала его святым. Я узнала, что он жив, только в ночь маскарада, сразу после того, как ты ушел. Кое-кто рассказал мне.

— Снейк?

Она вскинула брови:

— Откуда Ты знаешь про Снейка?

— Я ушел не сразу, — уклончиво ответил он.

Она сделала судорожный вдох:

— Да, это он мне рассказал.

Сердце Трева упало. Значит, она все-таки встречалась со Снейком, как и говорил Фэншо. Следующие слова он подбирал с осторожностью.

— Когда ты узнала, что Рэндалл жив, что побудило тебя броситься ко мне? Ведь ты же так долго оплакивала его. Ты же говорила мне, что любила его. Почему, Темперанс?

— Потому что, — ответила она, покусывая губу, — Снейк рассказал мне, что Рэндалл не только жив, но что он, оказывается, еще и работал на Ткача.

Ткач. У Трева внутри все похолодело. Ее любимый Рэндалл работал на врага. Неужели Фэншо все же был прав? Потребовалось все его самообладание, чтобы не выдать своих чувств.

— Поэтому ты решила покончить с собой? Потому что твой любимый Рэндалл заявился снова и заставил тебя отдаться мне, чтобы послужить его хозяину?

Он не мог сказать, что хуже: мысль, что все это время она работала на Ткача или что сделала это по приказу того ублюдка, который мизинца ее не стоит. Но Трев старался сдерживать свой гнев. Он поклялся, что выслушает ее и поверит ее словам. Не может же он потерять к ней доверие, едва услышав частицу правды.

— Он больше не мой Рэндалл, — прорычала она. — И он никогда ничего не заставит меня делать. Он сейчас в Америке с этой шлюхой Сьюки. Он все время обманывал меня. Ткач заплатил ему за то, чтобы предать заговорщиков с Кейто-стрит, а потом, выполняя свою часть сделки, помог ему бежать в Америку. Мой «любимый» Рэндалл делал это исключительно из корысти, а Ткач платил ему больше того, что он имел с нас.

— Ты узнала все это от Снейка, после маскарада?

Боль в ее глазах послужила ответом на его вопрос.

Он начинал верить ей, как бы странно ни звучала эта история.

— Поэтому ты бросила медальон, когда я вернул его тебе?

Она кивнула. Их взгляды встретились, и он увидел, что в ее глазах не было той хитрости, к которой он уже привык.

— Я ненавидела тебя, — сказала она. — Я думала, что ты такой же, как те драгуны, которые, как я считала, убили Рэндалла. Я ненавидела себя, потому что, несмотря на всю свою ненависть, не могла справиться с желанием, которое вызывали во мне твои поцелуи. Я не могла устоять перед тобой. Но как только я узнала, как Рэндалл обманывал меня, у меня не осталось причин бороться со своим влечением к тебе. Больше незачем отказывать себе в удовольствии быть с тобой. И кроме того, — она посмотрела на него выразительным взглядом, — Снейк велел мне держаться от тебя подальше, когда я отказалась выполнить для него грязную работу. А я не очень-то люблю, когда мне указывают, что делать.

— Ты могла рассказать мне все это, когда я спросил тебя, почему ты пошла со мной. Почему не рассказала?

— У меня тоже есть гордость. Не хотела, чтобы ты узнал, как они одурачили меня. Мне самой невыносимо было думать об этом. Хотелось, чтобы ты считал меня умной и практичной, а не дурой из провинции, соблазненной и брошенной негодяем. — Она сжала губы так сильно, что они побелели. — Это правда, Трев. Теперь ты мне веришь?

Она наблюдала, как он потирает подбородок, обдумывая свой ответ. Певчая Птичка Чипсайда пела о смелом капитане из Галифакса и несчастной мисс Бейли. Пальцы Темперанс сжались в кулак. Она и сама понимала, что ее история больше походит на одну из баллад Певчей Птички. Стоит ли ожидать, что он в нее верит?

Он притворится, что поверил, чтобы она не ушла от него, пока он сам не бросит ее. Но то, что он по-настоящему поверит, казалось невозможным. Она с замиранием сердца ждала его ответа. К какому бы решению он не пришел, она сделала то, о чем он просил. Он не может обвинить ее в нарушении условий их перемирия. Он сделал глоток пива, посмаковал его чуть дольше, чем требовалось, и только потом заговорил:

— Я верю тебе. Ты говоришь правду. Я чувствую это вот здесь. — Он показал на сердце. — Я понимаю, почему ты не хотела признаваться в случившемся. Это было для тебя так мучительно и болезненно. Да и с чего ты должна была доверить мне свою тайну? Я был для тебя чужим. Кроме того, воспоминания об этой истории заставили бы тебя заново пережить боль. К тому же ты боялась, что я буду жалеть тебя. Такая храбрая женщина, как ты, не выносит жалости. Лучше держать меня в неведении и отгородиться крепкой стеной, чтобы никто не узнал, чего тебе стоит скрывать свои воспоминания.

Он сделал еще один глоток.

— Я очень хорошо знаю, каково это.

Его слова разозлили ее.

— Откуда ты можешь это знать? Тебя же никогда не предавал тот, кому ты отдал свое сердце.

— Я знаю, — тихо повторил он. — Знаю с шести лет.

С шести? Что он имеет в виду?

Его глаза сузились, взгляд сделался отсутствующим.

Он проговорил задумчивым тоном:

— Когда-то я был ребенком. Ребенком без отца — он был далеко, в Индии, мой герой, мой идеал. Но моей семьей и центром моей жизни была мама.

Мы жили в деревне с ее родителями. Мама была у них довольно поздним ребенком, поэтому они уже были немолоды, люди старой закваски, чопорные и строгие. Я их побаивался, но мама всегда оказывалась рядом, чтобы защитить меня от старика, когда я, по его мнению, слишком шумел, и заступиться за меня перед бабкой, если я пачкал одежду или притаскивал в дом какое-нибудь «сокровище», найденное в конюшне. — Он помолчал и сделал еще глоток пива из кружки.

— Однажды мама отвела меня в сторонку и сказала, что должна уехать на ночь и оставить меня одного с дедушкой и бабушкой. Она поцеловала меня и крепко обняла. Что-то во всем этом было странное, что напугало меня. Я расплакался.

Он помолчал. Уголок его рта чуть скривился, как бывало, когда он пытался подавить сильные эмоции.

— Она сказала, чтобы я был хорошим мальчиком и не плакал и тогда она принесет мне пирожное, когда вернется. Мне было шесть лет. Ради пирожного я готов был на многое, поэтому успокоился, и она уехала. Я пошел спать один, без слез — мальчик-паинька, ждущий пирожного в качестве награды. — Голос его смолк.

— Но она не привезла его, когда вернулась? — спросила Темперанс, не совсем понимая, что он хочет сказать.

— Она не вернулась. Уехала к отцу в Индию. В течение шести дней я ни разу не плакал и все ждал, когда приедет мама и привезет долгожданное лакомство. А потом дед подозвал меня к себе и объяснил, куда она уехала и что пройдет много лет, прежде чем я снова ее увижу. Он похвалил меня за мою храбрость и сказал, что из меня вырастет отличный солдат, как мой отец. — Трев выпрямился. — И он оказался прав.

— Неужели ты никогда не плакал? — удивилась она.

— Никогда. Я был храбрым мальчиком.

— Но ты должен был злиться на нее за то, что она вот так оставила тебя.

— Я не позволял себе таких чувств. Я выполнял свой долг и до сих пор выполняю его. — Он вскинул на нее глаза. — Ты должна поверить мне, Темперанс. Я и не знал, сколько гнева прячется у меня в душе — до сегодняшней ночи.

— Но разве твоя мать не могла взять тебя с собой?

— Мои родители уже потеряли пятерых детей из-за индийской лихорадки. Она не могла рисковать еще одним. Не только из любви к детям, но и потому, что имущество отца неотчуждаемое. Если бы он умер, не имея наследника, она бы осталась ни с чем — как и в том случае, если я умру раньше ее. Вот почему я должен жениться, хотя это идет вразрез с моими желаниями.

Он помолчал и сделал глоток портера, прежде чем продолжить.

— Мама выполнила свой долг, оставаясь со мной в Англии в течение целых шести лет, пока не стало ясно, что со мной все в порядке. После этого она вернулась к отцу. Когда она уезжала, то не хотела, чтобы воспоминания о нашем расставании были омрачены слезами. Мужчины в ее семье — герои, и я тоже должен был быть героем.

— Поэтому ты не хочешь любить женщину, на которой женишься?

Он поднял на нее глаза:

— Не хочу, чтобы моей жене пришлось выбирать между мной и ребенком, который нуждается в ее любви. Но, разумеется, дело не только в этом.

Она осторожно проговорила:

— Ты сегодня решил, что я тоже предала тебя, да?

Он стиснул зубы.

— Да.

— Почему?

— Не могу тебе рассказать.

— Почему? От меня ты требовал полной честности.

Он вздохнул:

— Есть тайны, которые я должен хранить, потому что они не мои. Моя преданность тем, кому я служу, вынуждает меня молчать.

Он потянулся через стол к ее руке и мягко сжал ее.

— Прости меня.

За что? За тайны, которые он должен хранить, или за что-то еще. Значит то, как он поступил с ней под влиянием гнева, связано с этими тайнами?

— Ты по-прежнему считаешь, что я предала тебя? — спросила она.

— Нет. Я пришел к ошибочному заключению и никогда не прощу себя за это.

— Тогда я тебя прощу. Мне слишком хорошо известно, каким сильным может быть гнев, если мы считаем, что нас предали.

Он взял ее за руку, а она второй рукой стала поглаживать его длинные сильные пальцы, обдумывая, что сказать дальше.

Наконец она проговорила:

— Я знаю, что еще тебе нужно, помимо моей честности, чтобы прекратить сражаться.

— Что? — Судя по тому, как расширились его глаза, можно было понять, что она застигла его врасплох.

— Я дам тебе торжественное обещание и буду держать до тех пор, пока ты не нарушишь свою клятву и будешь верить мне.

— И что же ты обещаешь?

— Что я не исчезну, не предупредив тебя.

Она сделала глубокий вдох:

— Я знаю, у нас мало времени. Вскоре ты уедешь в Индию со своей женой, а я отправлюсь в Америку. Но я могу тебе твердо пообещать: прежде чем нам придется расстаться, мы попрощаемся. И обязательно вместе поплачем, чтобы не носить эти слезы в себе всю жизнь. Не будет больше никаких жестоких сюрпризов. Это справедливая плата за твое доверие мне?

— Да. Более чем справедливая. У меня даже дыхание перехватило.

— Значит, наше перемирие продлится.

— Давай молиться, чтобы оно привело нас к длительному миру.

Глава 14

Солнце уже поднималось над облаками, когда они покидали «Крысиный замок». Оказавшись на улице, Трев взял Темперанс за руку не только для того, чтобы поддержать ее, но и для собственного спокойствия. Она не вздрогнула и не выдернула руку.

Он почувствовал волну облегчения, когда она переплела его пальцы со своими. Все будет хорошо. Хотя он не был уверен, что хорошо будет все.

Когда они приблизились к месту, где он увидел ее в толпе, собравшейся вокруг певца баллад, Темперанс сжала его ладонь. Какая-то богато убранная карета остановилась рядом с ними. Ее высокие колеса был и выкрашены в красный цвет и так щедро покрыты позолотой, что даже в бледном утреннем свете чуть не ослепили его. В карете сидела женщина неопределенного возраста, лицо которой носило следы былой красоты. Она опустила стекло.

Темперанс не обратила на нее внимания и ускорила шаг, потянув Трева за собой. Но он остановился, положив свободную руку на рукоять сабли. При близком рассмотрении на лице женщины хорошо была видна печать злобы и порока.

— Офицеришка использует тебя, девка, — презрительно скривилась женщина. — Тебе следовало связать свою судьбу с нами, когда у тебя была такая возможность.

— Я знаю, что делаю, — огрызнулась Темперанс.

— А вот тут ты ошибаешься. И очень скоро поймешь это. Не приползай тогда ко мне, когда он тебя вышвырнет. Я давала тебе шанс, но ты, гордячка, воротила нос. — Она подняла стекло, кучер щелкнул кнутом, и карета покатила дальше.

— Кто это? — тихо спросил Трев.

— Мамаша Бриствик.

Та самая, которая заправляет любимым борделем майора Стэнли?

— Откуда ты ее знаешь? — спросил он, опасаясь, что знает ответ.

— Ее знают все, кто обитает в трущобах.

— Потому что она сводня? — Слова прозвучали резче, чем он намеревался.

— Да. Но она занимается еще и скупкой краденого. Кто бы ты ни был, мамаша Бриствик всегда поможет тебе раздобыть наличные.

— И тебе помогала?

Темперанс повернулась к нему:

— Я продала ей парочку часов в свое время, но ничего больше. Я не врала тебе, когда говорила, что никогда не продавалась — до тебя.

Он судорожно выдохнул:

— Ты мне не продавалась. Ты пришла ко мне по собственной воле.

Она сжала его руку. Он надеялся, что этот жест говорит о нежных чувствах, хотя трудно было сказать наверняка. Сейчас он ступал на неизведанную территорию. В прошлом его общение с женщинами никогда не заходило дальше постельных утех, подарков и расставания. Так было всегда.

Но одно он знал точно.

— Мне не понравилось, как она разговаривала с тобой. Она и раньше тебе так угрожала?

— Она угрожает всем. Это заставляет тех девушек, что поглупее, бояться ее. Но я никогда не обращала внимания на ее угрозы, и все еще жива.

Он был тронут ее бравадой, но все это не на шутку его встревожило. Она не такая сильная, какой хочет казаться.

— Если она тебя хоть пальцем тронет, то будет иметь дело со мной, — сурово проговорил он, обняв Темперанс за плечи.

Но долго ли он сможет защищать ее? Меньше чем через неделю они расстанутся. Мысль о том, что он оставит ее без защиты, беспокоила Трева. Как, впрочем, и то, что ему придется оставить ее.

Вдалеке он увидел мальчишку-подметальщика, который уже был на посту в такой ранний час. Трев сказал об этом вслух.

— Он спит там же, в дверях, — объяснила Темперанс. — Все подметальщики спят прямо на улице, чтобы никто не занял их место. — Она сунула руку в карман и чертыхнулась.

— Что случилось?

— Я была ослеплена гордыней, когда швырнула тебе твои деньги. Теперь мне нечего ему дать. — На ее лице отразилось беспокойство. — Когда я уеду в Америку, за ним некому будет присматривать. А это случится уже скоро.

Как скоро? Неужели то прощание, которое она обещала ему, наступит быстрее, чем он ожидает? Почему-то он истолковал их перемирие как обещание, что их отношения продлятся до тех пор, пока ему не придется их закончить.

Он полез в карман:

— Ты не против, если я дам тебе денег для него?

— О нет, нисколько. Скверной штукой была бы моя гордость, если бы она позволила Дэнни умереть от холода и голода.

Трев вытащил из кармана горсть монет и отдал их Темперанс. Она подошла к мальчику и отвела его в тень, чтобы никто не увидел, как она дает ему деньги.

Возможно, и в самом деле было бы лучше для них обоих, если бы она, не мешкая, уехала в Америку. Пусть она следует за своей мечтой о свободе в стране, где никто не знает, кем она была и какие ошибки совершила. Он и так уже слишком сильно привязался к ней. От одной мысли о том, что он потеряет ее, сердце его сжимается.

Когда она закончила беседу с Дэнни и вернулась к нему, Трев перестал притворяться, что может быть настолько бескорыстным. Он не мог устоять перед эгоистичным желанием удержать ее рядом с собой как можно дольше. У него осталось меньше недели до того момента, как он должен будет отправиться в имение набоба, забрать камень и сесть на торговое судно, которое отвезет его в Индию.

Но он не должен своим эгоистичным порывом препятствовать ей делать то, что она считает нужным. Он уже был эгоистом дальше некуда. Поэтому когда она вернулась, помахав на прощание мальчишке-подметальщику, он проговорил как можно небрежнее:

— Те деньги, которые я дал тебе в кофейне, по-прежнему твои. Ты можешь купить на них билет до Америки прямо сейчас.

— Ты этого хочешь?

— Нет. — Он не сумел скрыть горячности в голосе. — Но наверное, так было бы лучше.

— Потому что ты больше не хочешь меня?

— Потому что я хочу тебя слишком сильно. Но я не желаю причинять тебе боль. Хватит с тебя боли.

Она вздохнула:

— Я и правда буду рада отплыть в Америку и вдохнуть наконец воздух свободы.

Он сдерживался изо всех сил, стараясь ничем не показать, как уязвлен, что она может представить себя счастливой без него.

— Но я останусь с тобой до тех пор, пока тебе не придется покинуть меня. — Она нежно погладила его по колючей щетине. — Или пока ты не перестанешь хотеть меня.

— Такое время не наступит никогда, — тихо отозвался он. — Но я должен поблагодарить тебя за то, что ты даешь мне еще один шанс. Я бы не вынес, если бы ты оставила меня сейчас, когда я показал тебе лишь свою худшую сторону. Мой гнев — далеко не все, что есть во мне.

Она улыбнулась, взглянув на него сквозь густые ресницы, но в голосе не было ни следа кокетства:

— А я — это не только моя импульсивность. Ты не единственный, кто показал только худшие черты своего характера.

Он кивнул:

— Мы должны начать заново и выполнить клятвы, которые дали друг другу, когда заключали перемирие.

— Я буду говорить правду, а ты — верить мне, — сказала она с улыбкой полной надежды.

— Да. И ты не оставишь меня, не попрощавшись.

Они прошли несколько шагов молча. Потом он промолвил:

— Поскольку мы так похожи — и не только своим упрямством, — возможно, мы могли бы исцелить друг друга.

— Может быть. Ты единственный, кто когда-либо клялся мне в верности — пусть даже на время.

Он взял ее руку, поднес к губам и нежно поцеловал. И вновь его переполнило пьянящее ощущение, что они две половинки единого целого и связаны друг с другом больше, чем временными клятвами этого вечера.

Трев проводил ее до дверей квартиры и сразу же ушел. Темперанс испытала облегчение оттого, что он не сделал попытки заняться с ней любовью. Несмотря на перелом в своих чувствах к нему, ей требовалось время, чтобы обдумать все, что произошло между ними, и подготовиться к тому, что будет дальше.

В следующий раз, когда их тела сольются, все будет совсем иначе. До сих пор в отношениях с ним она действовала, движимая страхом, убежденная, что она слабее и что он непременно воспользуется этим. Но она ошибалась. То, что она узнала о нем сегодня, все изменило. Теперь она знает, почему он так упорно преследовал ее после той ночи в переулке, когда она сбежала от него. Все было не так, как она думала.

Он не бессердечный человек, стремящийся отомстить за ее злые шутки, которые она с ним сыграла. Не тот, от которого она должна защищаться, используя любое оружие. Он одинокий мужчина, убежденный, что не должен испытывать ничего, кроме вожделения. Мужчина, чьи глубокие раны, нанесенные любимым человеком, который его бросил, так и не затянулись.

Она еще сильнее разбередила эту боль, когда завлекла его, а потом обманула. Она предала его, не зная, что это значит для него. Все вышло наружу в том грубом акте совокупления, который напугал их обоих и заставил понять, какую цену они заплатили за то, что скрывали свою боль.

Теперь все должно быть по-другому. Она больше не может играть с ним, зная правду. И он тоже знает, как близка она была к краю пропасти. Он постиг степень ее отчаяния там, у реки, когда уносил ее на руках. Если они снова встретятся, обнажив свои тела и души, то должны перестать ранить друг друга. Им нужно отыскать какой-то новый путь к радости. Ей очень хотелось попробовать пойти по этому пути, но она боялась, что цена, которую, возможно, придется заплатить, будет очень велика. Как бы ни были они счастливы вместе, слишком скоро ему придется покинуть ее. Как же она будет жить дальше, если он заберет с собой ее сердце?

Глубокий сон, который в конце концов сморил ее, прервал резкий стук в дверь.

— Вам записка, мисс, — прокричал грубоватый голос.

Записка? Должно быть, от Трева. Она надеялась, он написал, что придет повидаться с ней. Сон восстановил ее силы, и она еще больше желала встречи с ним. Но когда она прочитала записку, оказалось, что она не от Трева. И новость была плохая.

Записка, нацарапанная корявым почерком, гласила:

«Встретишься со мной в пять вечера в заведении мамаши Би, тогда мальчишка-подметальщик останется цел и невредим».

Подпись была в виде большой буквы «С» с раздвоенным языком сверху. Снейк!

Желудок сдавил жуткий спазм. Ей бы следовало знать, что он просто так от нее не отвяжется. Она не делала тайны из того, что помогала Дэнни, поэтому они не преминули этим воспользоваться. Ткач знает все обо всех. Это и дает ему такую большую власть. Она ни минуты не сомневалась, что если не подчинится, они исполнят свою угрозу. Ей придется выполнить их требование. Она не может допустить, чтобы ребенок расплачивался за ее ошибки. Чего же хочет от нее Снейк?

Когда Темперанс пришла в бордель, он отвел ее в одну из роскошно убранных комнат, предназначенную для развлечения клиентов, и небрежно развалился на кровати, покрытой алым покрывалом. Его серая одежда и угловатая фигура абсолютно не вязались с роскошным убранством комнаты.

— Офицеришка использует тебя, краля, — заявил он.

Оттого что он точь-в-точь повторил слова мамаши Бриствик, ее пробрал озноб.

— Для чего?

— Как обычно — и для кой-чего еще, о чем я тебе не скажу. Но это не любовь, заверяю тебя, и для тебя было бы лучше, если бы ты перестала задирать нос и согласилась работать на нас. Мы помогли твоему Рэндаллу сбежать и для тебя могли бы сделать то же самое.

— А если я не соглашусь?

Снейк пожал плечами:

— Ты об этом пожалеешь. Как и малыш-подметальщик.

Темперанс почувствовала, как почва уходит у нее из-под ног.

— Что я должна буду делать, если соглашусь на вас работать?

— Оставаться с офицеришкой и ждать приказов. Мы не попросим тебя сделать ничего такого, чего бы ты не делала раньше.

— Я должна буду причинить ему вред? — На это она никогда не согласится, и никто ее не заставит.

— Нет, — ответил Снейк. — Просто занять его на время. Отвлечь, если ты понимаешь, что я имею в виду. И сделать в нужный момент то, что мы тебе скажем.

Скорее всего они хотят, чтобы она причинила ему зло. Когда придет время, они сделают так, что у нее не останется другого выхода, если она не найдет его раньше. Но Снейк ни в коем случае не должен догадаться, что она не верит ему.

Она осторожно спросила:

— Если я сделаю то, о чем ты просишь, ты поклянешься, что с Дэнни ничего не случится?

— Само собой, старушка. Ткач держит свое слово. Держись нас, и с мальчишкой все будет в порядке.

Она закусила губу, обдумывая свое положение, и наконец приняла решение.

— Я останусь с офицером.

Снейк вскинул бровь:

— И выполнишь наш приказ?

— Если с Дэнни все будет в порядке. — Хорошо, что она не пообещала Треву говорить правду всем.

Снейк растянул губы в неком подобии улыбки.

— Вот и ладушки. Я знал, что ты разумная девушка. Возвращайся к себе в пансион и как следует ублажай его. Мы свяжемся с тобой, когда придет время.

Проснувшись на следующее утро, Трев с неохотой взялся за дела, которые ему нужно было сделать до отплытия в Индию. Задача осложнялась необходимостью скрывать от матери правду. Он не мог рассчитывать на то, что она сохранит все втайне, а безопасность камня требовала, чтобы никто не знал о его планах.

Но даже несмотря на груз забот, он не мог без тревоги вспоминать, как мамаша Бриствик посмотрела на Темперанс. При всей ее браваде, девушка так уязвима. Ему стыдно было сознавать, что Темперанс больше беспокоилась о том, что будет с Дэнни после ее отъезда, чем он о том, что будет с ней самой после того, как уедет Трев. Ужасное упущение. Возможно, она уже сейчас носит под сердцем его ребенка.

Мать сообщила ему за завтраком, что ее астролог согласилась помочь со сватовством. Очевидно, у нее появилась на примете девушка, которая может стать для него идеальной партией. Но Трев был слишком погружен в свои мысли, чтобы обращать внимание на ее болтовню. Хотя и удивился, что леди Хартвуд сделала такое предложение после всего случившегося во время его визита в приют. Вероятно, она надеется, что брак положит конец его сумасбродствам.

Но как бы там ни было, в отличие от матери и ее светлости он знал, что их замыслы ни к чему не приведут, ведь он скоро уедет. Поэтому, проведя с матерью четверть часа, как требует этикет, он извинился и отправился навестить майора. Придется ему просить друга присматривать за Темперанс, когда он уедет.

Когда Трев постучал в дверь, был уже полдень. Однако майор Стэнли еще только встал с постели.

— Мальчик мой, — пророкотал он своим низким, сочным баритоном, — завидую я твоему крепкому здоровью. Мне же, несчастному, приходится дорого платить за разгульную жизнь. Я совершенно разбит, и в голове у меня как будто стучит чертов барабан.

— Возможно, это поможет, — сказал Трев, вытаскивая бутылку бренди, которую принес в подарок.

— Бренди, разрази меня гром. К тому же французское, бьюсь об заклад. Это как раз то самое лекарство, которое мне необходимо. Что ж, может, я еще маленько поживу и увижу еще одно лето.

Майор вытащил пробку, принес два стакана и, сделав глоток, объявил: «Превосходно». Только потом заметил:

— Ты сегодня прямо-таки весь светишься, впрочем, неудивительно. Она красотка каких поискать, эта твоя малышка, несмотря на шустрые пальчики. Не зря ты погнался за ней в ту ночь. Твой довольный вид говорит о том, что ты заманил ее назад в свое гнездышко.

Он плюхнулся в кресло и поднял стакан.

— Ах, какое это счастье — быть молодым. Сколько радости у тебя впереди. Говоря по правде, я завидую не только твоему здоровью. Я уже вряд ли когда-нибудь завлеку в свои сети такую великолепную женщину, как бы ни был полон мой карман.

— Ну, ты еще вполне ничего, — заверил его Трев. — В сумерках вполне можешь сойти за сорокалетнего, особенно если не будешь снимать шлем, скрывающий плешь.

— Нахальный щенок! — Майор хлопнул его по спине. — Мне только тридцать семь, и мой цирюльник говорит, что у меня волосы как у тридцатилетнего.

— Тогда у тебя еще есть надежда. Но не завидуй мне. Я получил новый приказ. В конце недели мне придется оставить Темперанс и вернуться в расположение своего полка в Индии.

Выражение искренней озабоченности появилось на лице друга.

— Вот незадача. Но почему?

— Ты же знаешь военное ведомство. Никаких объяснений, исполнить как можно скорее и держать в строжайшей тайне.

— А. — Взгляд майора тут же посерьезнел. — Мои уста запечатаны. Но какое невезение. Ты только-толь ко сошел на берег.

— Да, опять несколько месяцев болтаться в море не слишком заманчивая перспектива, но полк — мой на стоящий дом, а не этот промозглый остров. Говоря по правде, я бы радовался такому скорому возвращению в Индию, если бы не был вынужден покинуть Темперанс.

— Так возьми ее с собой, мой мальчик. Ее содержание в Индии будет обходиться тебе в сущие копейки. Поселишь ее в прелестном маленьком бунгало и возьмешь столько слуг, что ей больше никогда не придется ничего делать. Для нее это будет самым настоящим раем.

— Увы, это невозможно. Я обещал матери как можно быстрее жениться, а если я женюсь, то честь не позволит мне содержать любовницу. Я не могу отвезти Темперанс на другой конец земли, чтобы бросить ее после свадьбы с другой женщиной.

— Да, ты прав. Хотя я не думаю, что ей будет трудно найти другого покровителя, когда ты ее оставишь. Она эффектная штучка. Я бы взял ее за милую душу, если бы она согласилась.

Трев сжал кулаки. Темперанс его женщина.

— Не хотел тебя оскорбить, — поспешно добавил майор. — Она тебе по-настоящему дорога, да?

— Слишком дорога. Я никогда не встречал такую, как она.

— У меня была такая девушка в Бомбее, в одиннадцатом году, — с тоской проговорил майор. — Хорошая, милая, дочка квартирмейстера. Какой-то корнет обесчестил ее, и бедняжку выгнали из дома. Мы провели вместе один месяц, но я был бы счастлив прожить с ней всю жизнь. Однако матушка воспротивилась нашему браку. Вскоре после этого матушка умерла, но к тому времени Китти поднакопила деньжат и уплыла. Так я больше и не встретил никого похожего на нее.

Майор с минуту посидел, уткнувшись в свой стакан, потом сделал еще глоток.

— Чертовски обидно, что мы не можем жениться на тех, с кем нам хорошо в постели.

— Действительно, обидно. Но ты и правда женился бы на ней, если бы твоя мать не возражала?

— О да. Мы были так счастливы вместе! Ее не смущали тяготы солдатской жизни, ей это было привычно. Я был бы совсем другим, если бы женился на ней. Она бы сделала из меня человека.

Трев хотел съязвить, что, мол, жена наверняка положила бы конец его бурным любовным похождениям. Но какая-то особенная мягкость, почти нежность, в глазах друга заставила Трева смолчать.

Ему никогда даже в голову не приходило, что Стэнли мог мечтать о какой-то иной доле, чем свободная холостяцкая жизнь, полная удовольствий. Трев завидовал майору, потому что ему необязательно было жениться. Эта неожиданно открывшаяся тайна, несказанно удивила Трева. Но они не привыкли проявлять эмоции, поэтому Трев постарался побыстрее закончить разговор.

— Ты присмотришь за Темперанс после того, как я уеду? — спросил он. — Не представляю, кому еще я мог бы доверить ее безопасность.

— Почту за честь. — Стэнли сконфуженно улыбнулся. — Я только шутил насчет того, что не прочь был бы взять ее себе.

— Ты всегда был верным другом.

На лице майора промелькнула неловкость, и он отвел глаза. Но почему? Стэнли действительно его лучший друг. Почему же он так странно отреагировал, когда Трев похвалил его преданность? Возможно, он смущен оттого, что питает влечение к девушке своего друга. Если это так, то неудивительно. Темперанс способна свести с ума любого нормального здорового мужчину.

Но теперь, когда они заговорили об этом открыто, Трев не сомневался в том, что может доверять другу. Он объяснил, что собирается дать Темперанс денег, и взял с майора обещание, что тот лично посадит ее на корабль до Америки и проследит, чтобы она ни в чем не нуждалась по приезде. Стэнли высказал еще парочку полезных предложений и пообещал обращаться с Темперанс заботливо и внимательно, как с собственной дочерью.

Успокоив свою совесть, Трев покинул друга, который с тоской во взгляде потягивал бренди. Оставалось лишь гадать, предается ли он все еще воспоминаниям о тех далеких днях в Бомбее и женщине, которую потерял.

Позже, по пути на встречу со своим поверенным, Трев вдруг представил себя через пару десятков лет, пьющего бренди в полдень и с фальшивой задушевностью рассказывающего какому-нибудь молодому приятелю о женщине, которая могла бы изменить его жизнь, если бы только у него хватило смелости жениться на ней.

Он не хочет, чтобы это было так.

И вдруг его как гром среди ясного неба поразила мысль, заставив резко остановиться.

Как же это не пришло ему в голову раньше?

Ведь он же может жениться на Темперанс! Зачем ему жениться на девушке, которую выберет для него мать? Он должен жениться, чтобы она не осталась без средства к существованию, случись ей пережить его. Он должен произвести на свет сына, то есть наследника. Но кто сказал, что это не может быть их с Темперанс сын?

Нужно только сказать матери, что он женился на дочери богатого человека с севера. Если он сделает это после возвращения в Индию, то она решит, что он выбрал одну из женщин так называемой рыболовецкой флотилии, которые приезжают в Индию на поиски мужа. Нельзя, чтобы мать узнала, при каких обстоятельствах и где они на самом деле познакомились.

Эта мысль полностью завладела им. Но ему не следует опережать события. С чего он взял, что Темперанс захочет выйти за него замуж? Прошлой ночью ему пришлось применить весь свой талант убеждения, чтобы уговорить ее не бросать его. После того как он показал ей свою темную сторону, она может не поверить, что он будет любящим мужем.

Кроме того, он знает, как сильно ее желание уехать в Америку. Почему она должна отказываться от своей мечты жить в свободной стране в обмен на сомнительное удовольствие стать женой офицера? Особенно если он служит в полку, славящемся своей преданностью королю, которого она считает тираном.

И все же сердце нашептывало ему, что погоня за идеалом, каким бы возвышенным он ни был, не сможет дать ей того счастья, которое жаждет подарить ей он. Если ему удастся пробудить в ней хотя бы слабую тень чувств, переполняющих его, может, она согласится отказаться от своей идеи и разделит с ним жизнь?

Из нее получится идеальная офицерская жена. После нескольких лет жизни среди грязи и нищеты в трущобах, Индия будет для нее не опаснее, чем то, что ей пришлось пережить здесь. Эта закалка делает ее идеальной парой для него. Если он женится на ней, ему не нужно будет отправлять ее в Англию при первых признаках беременности, как пришлось бы сделать, женись он на одной из тех изнеженных барышень, к которым так благоволит его матушка. У него будет настоящая жена, а не какое-то далекое эфемерное создание, чья главная задача — произвести на свет наследника, необходимого его матери.

Возможно даже, хотя он не позволял себе надеяться на это, у него будет то, чего он всегда втайне хотел, но никогда себе в этом не признавался: настоящая семья. Такая, какую другие воспринимают как должное, но какой у него никогда не было.

Все, что ему нужно для этого сделать за оставшееся время до отплытия в Индию, это каким-то образом заставить Темперанс захотеть его с тем же пылом, с каким он сейчас желает ее. И только.

Но это кажется непосильной задачей, однако он добьется своего. Ему не впервой решать неразрешимые проблемы. И лучше всего у него это получается, когда на карту поставлено все и пути к отступлению нет.

Глава 15

Встреча со Снейком разбила хрупкие надежды Темперанс на то, что они с Тревом, возможно, будут счастливы в оставшееся у них время. Он потребовал от нее честности, и она пообещала быть честной, но как она может рассказать ему об угрозах Снейка? Трев слишком благородный человек, чтобы оставить их без внимания.

Она видела, как он отреагировал на мамашу Бриствик, когда они встретились с ней на улице. А старая сводня только и сделала, что бросила пару завуалированных оскорблений. Можно себе представить, как поступит Трев, если она расскажет ему, что Снейк ей угрожал. Он станет преследовать Снейка, чтобы призвать к ответу, и это наверняка закончится плохо. Трев представления не имеет, на что способны Ткач и его подручные. Но она-то знает. Она видела, что они делают со своими врагами. Трев ей слишком дорог, чтобы она позволила сотворить такое с ним.

Но из-за того что она не может быть до конца честна с Тревом, Темперанс боялась их следующей встречи. С его умением заглядывать ей прямо в душу и читать ее мысли, он сразу поймет, что она нарушила обещание, и не простит этого. Как бы сильно она ни хотела увидеть его, она опасалась их следующего свидания, понимая, чем оно закончится.

Был вечер, когда он постучал в дверь ее комнаты. Она открыла и онемела от удивления — в руках у него был огромный букет роз. Роскошные темно-красные цветы выглядели еще прекраснее на фоне его офицерской формы. Зная, что нарушает свою клятву, она еле сдержалась, чтобы не броситься в его объятия. Просто взяла у него букет, налила в вазу воды и поставила туда цветы, надеясь, что он не почувствует ее беспокойства.

Но он тоже казался ей каким-то странно сдержанным и даже немного не в своей тарелке. Хотя это было ничто по сравнению с той враждебной холодностью, которая исходила от него прошлой ночью. Это было что-то новое, что она не могла понять.

Расставив розы в вазе, она вдохнула их восхитительный аромат.

— Никто никогда не дарил мне цветов, — сказала она.

— Есть еще много такого, что никто никогда для тебя не делал, Тем. Я попробую восполнить эти пробелы.

Она стала было возражать, но замолчала, увидев, какое удовольствие доставляет ему эта мысль.

— Эти розы лишь малая часть того, что я хотел бы тебе подарить, — добавил он. — Но я побоялся выбрать более дорогой подарок, не посоветовавшись с тобой. Мне бы очень хотелось подарить тебе что-нибудь по-настоящему особенное. Но я подумал, что тебе вряд ли доставят удовольствие обычные подарки, какие мужчины дарят женщинам — браслеты и все такое прочее.

Тут он прав. Украшение, каким бы прелестным оно ни было, заставило бы ее почувствовать себя продажной женщиной. Она была благодарна ему, что он не купил ничего такого, что напомнило бы ей о ее положении.

Она уже собралась заверить его, что ей от него ничего не нужно, кроме его компании. Но едва она собралась это произнести, как поняла, что все же есть кое-что, что он может ей дать. И это гораздо дороже любых драгоценностей, потому что вновь позволит ей быть с ним откровенной. Но может ли она попросить о такой серьезной услуге?

Заметив ее сомнения, он сказал:

— Ты не решаешься попросить меня о чем-то, что действительно хочешь? Прошу, не стесняйся и скажи мне.

— Боюсь, это слишком большая дерзость с моей стороны. Я не хочу показаться жадной.

— Но мне уже не терпится испытать удовольствие, которое я получу, подарив тебе то, чего ты на самом деле хочешь. — Он улыбнулся своей забавной логике.

Она взглянула на розы. Может, он и правда говорил серьезно.

Она заговорила поспешно, чтобы не передумать.

— Не мог бы ты сделать что-нибудь для Дэнни-подметальщика? Он так слаб грудью, что умрет, если проведет еще одну зиму на улице. Если бы ты мог найти ему место где-нибудь подальше от Лондона, у него, возможно, еще был бы шанс выжить. Я прошу слишком много, да?

Он удивленно заморгал.

— Нет. Вовсе нет. Это, конечно, странная просьба, но она делает тебе честь. — Он на минуту задумался. — Как насчет того, чтобы отправить его в загородное поместье моей матери? Он мог бы быть у нее на посылках. Работа не тяжелая. Я оставлю распоряжения, чтобы, когда мальчик окрепнет, его обучили какому-нибудь полезному ремеслу.

У нее от радости едва не подкосились ноги.

— Это было бы для меня самым лучшим подарком. — Он в два счета избавил ее от необходимости подчиняться приказам Снейка. И при этом ей даже не пришлось лгать. — Но только сделай это, пожалуйста, поскорее. Нельзя терять времени.

— Я займусь этим, как только выйду от тебя. Но я не могу уйти сейчас, когда ты мне так улыбаешься. Я еще никогда не видел тебя такой красивой, и готов горы свернуть, чтобы ты всегда так улыбалась.

Хотела бы она рассказать, почему так ему благодарна, чтобы и он порадовался вместе с ней. Но она не могла, поэтому лишь произнесла:

— Как же я могу не улыбаться? Твое предложение доказывает, что я ничуточки не ошиблась, когда сказала, что ты добрый.

— Это ты делаешь меня таким, — мягко проговорил он. — Ты своей заботой о мальчике подаешь мне пример доброты. И я рад, что у меня есть возможность доказать тебе, что во мне есть не только гнев. — Он резко смолк.

Его взор цвета индиго утратил свою орлиную остроту, и ее сменило выражение нежности. Она знала, что он страстно желает ее. Но понимала, что в этот раз не будет никакого натиска, никакого давления. Он предоставит ей самой решать, когда и как все будет.

Она подняла лицо и призывно раскрыла губы. Он прильнул к ним в нежном поцелуе, от которого трепет побежал по всему ее телу. Как это хорошо, как сладостно — быть в его объятиях. Она отдалась этому наслаждению, прижавшись к нему еще сильнее. Она почувствовала, как пробудилось ее желание, и откликнулась на страсть, исходившую от него, как бы он ни силился сдерживать ее.

Она должна слиться с ним вновь. Все ее существо жаждало этого — в этот раз в любви и нежности. Но как бы стыдно это ни было, ей хотелось и того безумного накала, той дикой, почти яростной страсти, которая была между ними прошлой ночью.

Но он умеет владеть собой, поэтому когда она потянула его к кровати, отпустил ее. Ее как будто встряхнуло, когда их тела разъединились.

— Тем, прости, но сначала я должен тебе кое-что сказать, хотя я жутко трушу. Было бы нечестно заняться с тобой любовью, прежде чем поднимать тему, которая может быть болезненной для нас обоих. Но соблазнять тебя под ложными предлогами я считаю неправильно.

Она отодвинулась, под ложечкой засосало от страха и дурного предчувствия. Неужели он уже нашел себе невесту? Чем еще можно объяснить его внезапное желание осыпать ее подарками?

Не в состоянии скрыть разочарование, она спросила:

— Ты должен покинуть меня еще скорее, чем думал?

— Нет, дело не в этом, — ответил он. — Совсем не в этом.

— Тогда в чем же?

Он сглотнул, затем выпрямился. Золотые галуны на его мундире поблескивали в свете единственной свечи. Широкая грудь, казалось, слегка пульсировала от напряжения там, где билось сердце. Он находился сейчас во власти чего-то такого, что заставляло его черпать мужество из самых глубин своего существа.

Он отступил назад и сделал глубокий вдох, как мальчишка, собирающийся спрыгнуть с карниза. Потом опустился на одно колено. Его коротко подстриженная макушка оказалась на одном уровне с ее талией. Она поборола желание взъерошить его волосы, когда он поднял на нее глаза того ребенка, каким когда-то был и чье детство закончилось так внезапно.

Потом он заговорил:

— Я знаю, в Англии принято долго ухаживать за женщиной, но у меня нет на это времени. Скоро мне придется уехать в Индию, а я не хочу возвращаться туда без тебя — просто не могу. Возможно ли… не согласилась бы ты… — Он замолчал, вспыхнул, затем торопливо выпалил: — Я всей душой и всем сердцем желаю, чтобы ты поехала со мной в Индию.

— Как твоя любовница?

— Как моя жена.

Он сунул руку в карман и вытащил оттуда коробочку, обтянутую бархатом. Внутри лежало массивное золотое кольцо старинной работы.

— Мое будущее счастье всецело в твоих руках, — смущаясь, проговорил он. — Я прошу тебя оказать мне честь и выйти за меня замуж.

Темперанс не могла поверить своим ушам. Разве это может быть правдой?

— Замуж? Но почему?

Его губы непроизвольно сжались.

— За то время, что мы провели вместе, я убедился, что из тебя выйдет прекрасная жена. Ты сильная и сможешь выдержать капризы индийского климата. Ты отчаянная, и тебе понравится кочевая жизнь в чужой экзотической стране. Ты храбрая. Солдатская жена должна быть храброй.

— И это все?

Он неловко переступил с ноги на ногу.

— А что еще ты хотела от меня услышать?

— Что ты любишь меня. — Эти слова вырвались прежде, чем она успела остановить себя.

Когда он встретился с ней взглядом, зрачки его были огромными от волнения.

— Я мог бы полюбить тебя, — прошептал он. — Если бы ты могла полюбить меня. Ты можешь?

Пришел ее черед отвести взгляд.

Может ли она полюбить его? До того как он сделал ей это ошеломляющее предложение, она думала, что да, потому что называла то чувство, которое испытывает к нему, любовью. Но настоящая ли это любовь — та, которую они могли бы пронести сквозь годы?

Или то, что она называет любовью, на самом деле просто чувство, вызванное неизбежностью разлуки?

Темперанс не знала, что ответить. Она никогда не позволяла себе мечтать, что ей кто-то когда-то задаст такой вопрос. Золотое кольцо в руке Трева представляло такой сильный соблазн. Ей нужно только принять его предложение, и она начнет новую жизнь с мужчиной, чья сила и самообладание привлекают ее как ничто и никогда. Нежность в его взгляде терзала ее. Ей хотелось утонуть в его глазах сейчас и навсегда, и она смогла бы это сделать, если бы стала его женой.

И все же это невозможно.

Его лицо помрачнело.

— Я слишком многого прошу. Прости меня. Это было так неожиданно. Мне следовало подумать, что наше перемирие еще только вступило в силу, чтобы просить тебя о таком. У тебя нет причин доверять мне настолько, чтобы согласиться.

— Дело не в этом. Ты хочешь слишком много — чтобы мы прожили жизнь вместе. Сможем ли мы любить друг друга, когда грохот сражения стихнет? Мы знакомы совсем недолго, как же мы осмелимся решиться на такое? А если у нас ничего не выйдет.

Она остановилась на мгновение, не в силах выразить словами то, что ей необходимо было сказать.

— Когда леди Хартвуд прочитала мой гороскоп, она сказала, что мой муж будет либо моим лучшим другом, либо моим худшим врагом. Если мы свяжем свои судьбы и один из нас предаст другого, мы погубим друг друга.

— Да, это так. И все же, сам факт того, что у тебя хватило мужества это сказать, дает мне надежду. Мы оба реалисты, Тем. И хотя я прекрасно понимаю, что это будет нелегко, я готов рискнуть. Если кто и может быть мне настоящей женой, так это ты.

— Но почему? Почему я?

Он глубоко задумался, прежде чем ответить.

— Причин много, но среди них есть одна самая важная: ты способна на преданность. На глубокую преданность. Ты была верна Рэндаллу, хоть он и не заслуживал того, даже когда думала, что он умер.

— Да, — неловко призналась она.

— А я буду верен тебе. Я никогда не попрошу тебя ни о чем таком, чего сам не смогу тебе дать.

— Ты был верен другим своим любовницам?

— У меня не было других любовниц. Те женщины, которые были у меня в Индии, мне не принадлежали, и не хотели принадлежать. Я всегда был один, выполняя свой долг.

— А я должна стать еще одним долгом?

— Нет, — просто ответил он. — Ты будешь моей наградой за все те жертвы, единственным удовольствием, которое я когда-либо позволял себе.

Удовольствие. Это слово заставило ее вздрогнуть, самая большая проблема. Смогут ли они любить друг друга, когда утихнет пыл сражения?

Он мягко ответил на ее невысказанный вопрос:

— Я никогда не занимался любовью с женщиной, которая была бы мне верна. Я никогда не занимался любовью с женщиной, которой был бы верен сам. Я не знаю, каково это, но очень хочу узнать. И готов рискнуть. А ты?

Темперанс кивнула. Эмоции настолько переполняли её, что она не могла говорить.

Трев взял коробочку, в которой лежало кольцо, и спросил:

— Ты возьмешь его и наденешь на безымянный палец?

Он протянул ей кольцо. Оно сверкнуло в свете свечи, словно всполох огня.

— Но вдруг мы не найдем любовь?

— Это всего лишь кольцо, — отозвался он. — Если у нас ничего не получится, можешь делать с ним все, что пожелаешь. Я не буду связывать тебя, пока ты сама не захочешь. Я только прошу тебя не нарушать клятвы, которые мы дали друг другу, заключая перемирие. Обещай мне, что ты будешь всегда говорить мне правду и не оставишь меня, не предупредив об этом.

— А ты будешь мне верить.

— Да.

Сможет ли она отказаться от своей мечты, чтобы стать женой офицера, преданного королю-деспоту?

Сердце ее упало. Выбор так труден. Она понимала, что должна отказать ему, но не могла. Слишком сильно она желает его. Он ее вторая половинка.

Она взяла кольцо и надела его на палец.

— Я попробую, — пообещала она. — Я очень постараюсь.

* * *

Он всегда считал ерундой поверье, что кольцо может стимулировать работу сердца. Но когда она надела на палец кольцо, символизирующее его надежды, всплеск любви поднялся к сердцу. Его переполняло ранее незнакомое чувство.

Чистейшая радость.

Лицо ее сияло каким-то светом, какого он никогда не видел прежде, какой-то невинностью, которая противоречила той маске искушенности, за которой она пряталась. Но он увидел и кое-что еще. Страх. Он знал, чего она боится, потому что боялся того же.

Их влекла друг к другу общая боль, рожденная предательством. Они боролись друг с другом, используя свой ум и проницательность, дабы взять верх. Он овладел ею в гневе, и она сошлась с ним в битве, такая же неистовая, как и он, и с такой же раной в душе. На войне они достойные противники. Но неужели он ошибся, предположив, что они могут стать союзниками, товарищами? И стоит ли доверять той уверенности, которая говорит ему, что могут?

Страх, который он испытывал, не был фатализмом, порожденным слабостью, он был вполне реальным. Отмахнуться от него значит дать ему еще больше силы. Страхи нужно чтить и уважать их, но не поддаваться им. Трев научился храбрости в гуще сражения и теперь будет сражаться против темной стороны своей натуры. Сейчас он займется с ней любовью так, как она того заслуживает — сердцем, а не только телом. Он докажет ей, что в нем живет не только грубый дикарь, который завоевал ее. Он обратит свое мастерство на исцеление. Он пробудит в ней любовь и сделает ее по-настоящему своей.

Он взял ее за руку, на которой было одето кольцо, и сказал:

— Идем со мной, Priya.

— Что это значит?

— По-индусски — любимая.

— Какое красивое слово.

— Ты еще красивее. Ты снимешь платье, чтобы я мог увидеть тебя во всей твоей красоте? Это все, о чем я прошу. Я больше не буду принуждать тебя.

— Ты никогда и не принуждал меня. Я всегда сама хотела тебя. И сейчас хочу.

Ее длинные ресницы затрепетали, и она опустила глаза, как ребенок, который верит, что спрятался, если сам никого не видит. Она начала расстегивать пуговицы на платье.

Это было восхитительное зрелище. Она дала платью упасть, расшнуровала корсет и отбросила его в сторону, потом медленно сняла рубашку. Затем помедлила, прежде чем обнажить перед ним свое тело в мерцающем свете свечи. Неужели он безжалостно мял эту бесподобную грудь прошлой ночью, не замечая ее совершенства? Неужели овладел ею прямо в одежде, не посмотрев, что под ней скрывается, стремясь лишь выплеснуть свой гнев?

Сейчас он испытывал восхищение.

Она в нерешительности остановилась.

— В прошлый раз я смотрела на тебя. Теперь ты смотришь на меня. Это возбуждает?

— О да. Твое тело так прекрасно, что у меня дух захватывает. Но я не позволю своим желаниям взять надо мной верх. Сегодня будет все, как ты захочешь, все для твоего удовольствия.

— Я хочу, чтоб ты тоже испытал удовольствие, — сказала она. — Это возбуждает меня. Ничего не могу с собой поделать. Должно быть, во мне сидит дьявол.

Не дав ему ответить, она села и, протянув руки к застежкам его бриджей, быстро расстегнула их. Он задрожал от возбуждения. Она опустилась перед ним на колени, сев у него между ног так, что он сверху видел твердые холмики ее грудей и соски, резко выделявшиеся на ее светлой коже.

Не успел он сообразить, что она собирается делать, как ее губы раскрылись, и она направила его взбухшую плоть к своему рту. Еще мгновение, и он не сможет ее остановить, но это не то, чего он хочет сейчас, каким бы божественным ни было ощущение.

В этот раз все должно быть только для нее.

С осторожностью он остановил ее.

— Не сейчас, — сипло выдавил он, поднял ее с колен и поставил перед собой. Он заключил ее в объятия. Он не будет использовать ее как рабыню. Довольно этого. Трев посмотрел на кровать.

— Ложись, — сказал он.

Она поморщилась, и он отругал себя за то, что это прозвучало как приказ. Он не в состоянии отказаться от привычки командовать даже в такой момент. Что ж, попробует еще раз.

— Я просто хочу, чтобы тебе было удобнее.

Она подчинилась и вытянулась на кровати. Она готова была сделать все, что он хочет, но взгляд еще оставался настороженным. Он лег рядом с ней, протянул руку к ее лицу и погладил лоб с такой нежностью, с какой ласкают ребенка.

— Я даже не мог надеяться, что мне удастся найти ту, которую я буду любить, — проговорил он, скользя пальцами так легко, что едва касался ее медово-золотистых локонов. Глаза ее сделались цвета дамасской стали. Он склонился над ней и осыпал легкими поцелуями щеки, нежные, как лепестки розы.

— Господи, у тебя такая мягкая кожа. Я счастлив уже потому, что могу прикасаться к тебе.

— А я — нет. Ты сделал меня слишком жадной. — Ее глаза закрылись, когда он провел кончиками пальцев по щеке, наслаждаясь своими ощущениями.

— Не бойся, — успокоил он ее, — я не остановлюсь, пока ты не попросишь меня об этом.

— Значит, я должна молчать.

Он склонился над ней и проложил длинную дорожку легчайших поцелуев вдоль лебединой шеи. Когда он добрался до соблазнительной впадинки, то втянул кожу в рот и поласкал языком. Она выгнула шею, предлагая ему себя. Он подразнил ее губами.

— Что ты делаешь? — В этот раз в ее голосе был не страх, а изумление.

— Люблю тебя, как ты того заслуживаешь, Тем. Как всегда буду любить тебя.

Она полностью погрузилась в это волшебное состояние. Она чувствовала себя как ребенок, которому читают сказку на ночь. Тепло пробежало по всему ее телу от его чувственных мужских прикосновений. Он настоящий мужчина. Даже когда произносит слова, которыми хочет успокоить ее, голос его звучит немного резко. Он солдат, привыкший командовать. Но от этого его неуклюжая мягкость еще дороже. Она восхищается тем, как он, суровый воин, сдерживает себя, чтобы прогнать все ее страхи и успокоить.

Сильные руки Трева спустились по ее рукам. Он немного размял их волнообразными движениями, снимающими напряжение. Он не спешил, спускаясь все ниже, нажимая на какие-то тайные точки, отчего волны удовольствия растекались по всему телу. Он массировал ладони и каждый палец, один за другим. Все было для нее. Он сказал правду. Она глубоко вдохнула, наслаждаясь покоем и удовольствием.

— Если бы джинн предложил тебе исполнить три желания, Priya, о чем бы ты попросила? — полюбопытствовал он.

Она заставила себя выплыть из того блаженного состояния, в которое погрузили ее нежные прикосновения Трева.

— Когда ты вот так прикасаешься ко мне, у меня нет никаких желаний, кроме того, чтобы ты никогда не останавливался.

— Ты мне льстишь. — Он рассмеялся.

— Но это правда. Я не могу тебе лгать, Трев. Больше не могу, и ты поклялся, что будешь мне верить.

Его рука вдруг замерла.

— Я должен верить тебе. Наша любовь зависит от этого.

— А я должна говорить тебе правду, как бы трудно ни было.

— А это так трудно?

— Иногда.

— Почему? — Его голос внезапно вновь стал резким.

— Потому что я боюсь потерять тебя, если ты узнаешь обо мне всю правду.

Его рука застыла.

— Ты моя возлюбленная, Темперанс, или мой враг? — Глаза снова стали холодными.

— Я никогда не была твоим врагом. Только своим.

Он сделал глубокий вдох облегчения и снова опустился на колени рядом с ней. Склонился над ней, прижался к ее губам своими и жадно впился в них, словно хотел вытянуть из нее правду. Она затрепетала от страстного желания, разбуженного этим поцелуем, чувствуя, что не только его тело взывает к ней, но и его душа.

Она обвила его руками и прижала к себе крепко-крепко. Он вытянулся на кровати с ней рядом и притянул ее к себе, своей возбужденной плотью вжимаясь в ее живот. Но не сделал попытки войти в нее. Они просто лежали, сплетясь руками и ногами, прижимаясь друг к другу, пока он целовал ее все сильнее и сильнее.

Время, казалось, замедлило свой бег, а потом и вовсе остановилось. Волны желания поднимались по всему ее телу. Она отдалась на их волю, ликуя, когда его руки сжались вокруг нее еще крепче. Дыхание их участилось, а сердца застучали в том же лихорадочном ритме.

Когда наконец он отпустил ее губы, ей показалось, что она что-то потеряла. Но ей некогда было об этом подумать. Он поднялся и сел так, что оказался на коленях у нее между ног. Сильные руки Трева стали разминать ее бедра. Он сейчас целиком принадлежал ей. Был только здесь, выпуская на волю радость, спрятанную в ее мышцах, нервах, пульсирующем сердце.

А потом, не успела она сообразить, что будет дальше, как он зарылся лицом в расщелине у нее между ног и провел языком по припухшей сердцевине желания. Она никогда не испытывала ничего подобного и только краем уха слышала, как об этом перешептываются.

Потрясенная, она на мгновение пришла в себя и взглянула на него, недоумевая, почему он это делает.

Как он вообще мог захотеть делать такое? Темперанс напряглась.

Он остановился и приподнял голову. Его синие глаза встретились с ее глазами, и в них читалась какая-то озорная радость. Ему это тоже доставляет удовольствие. Она откинулась на спину и отдалась восторгу ощущений, а это был воистину восторг.

Его язык творил чудо, тонкое и изысканное. Он касался ее самых интимных уголков, заставляя ее желать еще больше. Низкий рокот удовольствия завибрировал у него в горле, и каждая клеточка ее тела наполнилась желанием. Она открылась ему, не зная, чего хочет.

Но он знал.

Его палец скользнул в глубины ее жаждущего лона, массируя, прижимаясь к какой-то глубокой точке внутри, доводя ее до безумия. При этом он не прекращал ласкать ее языком, раздувая желание в пламенную страсть.

Он стал ее томлением, ее жаждой. Он больше не был отдельным существом, он знал, что нужно ее телу, сводя с ума по мере того, как ее страсть возносилась все выше и выше до тех пор, пока она едва не обезумела.

А он все не останавливался. Его язык прижался сильнее к центру ее желания, то скользя, то погружаясь короткими толчками, твердый, как мужская плоть, которую он заставил ее так жаждать, но более деликатный, более неумолимый и более искусный. Она вскрикнула, хватая ртом воздух, постанывая, горячо шепча его имя, когда обжигающие волны освобождения прокатились телу, поднимая на гребень. Большего наслаждения ей просто невозможно было вынести. Она обмякла, позволив себе плыть по этим волнам волшебства, которые он сотворил с ней.

Когда наконец она пришла в себя, он сидел на коленях, глядя на нее с неподдельной радостью. Она никогда раньше не видела такого выражения на лице мужчины и не могла его понять. Все, что он сделал, было для нее и только для нее. Он сам не получил удовольствия. Он даже не снял с себя одежду.

— Как ты можешь быть так счастлив, когда я не дала тебе ничего? — прошептала она.

— Ты дала мне все.

— Нет, — возразила она. — Ты подарил мне свою доброту и нежность, но мне нужна и твоя неистовость. — Она взяла его руку и поднесла к своему женскому естеству, все еще влажному от желания. — Не могу ничего поделать со своей порочной натурой, но я должна получить все, на что ты способен — не только твою нежность, но и твою неукротимость. Не сдерживайся. Мне нужно больше, мне нужно все, что в тебе есть.

На лице его отразилось изумление. Он снял с себя одежду, на этот раз быстро, не так, как прошлой ночью, и бросил ее на пол. Она любовалась им, его натренированным, закаленным в боях телом. Было видно, как он хочет ее.

Она легла на спину, готовая к натиску, который, она знала, должен был последовать, но даже сейчас он удивил ее. Он не ворвался в нее, как в тот раз, а сел с ней рядом, гордо выставив свою возбужденную плоть, и большим пальцем стал поглаживать ее пробуждающийся бутон, вначале нежно, потом настойчивее. Желание вновь овладело ею. Она и не думала, что почувствует его после такого блаженного завершения.

Она наклонилась и прильнула губами к его плоти, обводя ее языком, чуть-чуть задержавшись на самом кончике. У него был вкус семени, такой солоноватый и первобытный. Но он отстранился от ее ищущих губ. Ему нужно слишком много, чтобы соединиться с ней.

Он сдвинулся назад, вновь расположился у нее между ног и вошел в нее, прикрыв глаза и дрожа от удовольствия, когда погрузился в манящие глубины.

Его таз ритмично приподнимался и опускался. Она раскрылась для него, изумляясь тому, какую восхитительную наполненность ощущает. Его плоть разрасталась и опадала внутри нее, пробуждая в ней страсть, не уступающую его неистовому пылу.

Темп ускорился, стал настойчивее. В его глазах светилось нечто такое, чего она никогда не видела раньше — радость и ликование. Она приподнимала таз, побуждая его быть еще жестче, еще напористее. Их тела исполняли прекрасный танец любви, а души пели. Время исчезло, когда она растворилась в нем, пока он не обмяк на ней, выдохшийся и обессиленный, но счастливый. У нее потекли слезы.

— Почему ты плачешь? — Голос его был хриплым. — Я сделал тебе больно?

— О нет, что ты. — Говорить было трудно. Не сразу, но все же ей удалось прошептать: — Я плачу, потому что дал мне понять, что любишь меня.

— Да, — отозвался он. — Навсегда.

Он лег рядом с ней, так близко, что все еще мог ощущать, как бьется сердце у нее в груди. Ему тоже хотелось плакать.

Она взяла все, что он хотел ей дать. Она достаточно сильна, чтобы соответствовать ему. Чтобы выдержать и приветствовать это.

Без гнева, без жестокости. Она хочет брать то, что он жаждет ей дать. Они — две половинки одного целого. Сердце переполняла радость, о которой он даже не смел мечтать. Долгие годы его одиночества закончились.

Только одно беспокоило его, и наконец после довольно продолжительного уютного молчания он спросил:

— Почему ты назвала себя порочной, — спросил он, — когда твое желание не уступало моему? Кто внушил тебе, что это порок?

— Я всегда знала это, потому что ношу клеймо.

— Какое?

Она села и показал на свое бедро.

— Вот какое. Смотри. Это раздвоенное копыто, знак сатаны. Я родилась с ним.

Он наклонился, чтобы разглядеть получше. Это было маленькое темное родимое пятно, выделявшееся на фоне ее бледной кожи. Возможно, человек суеверный истолковал бы его форму таким образом.

— Мачеха всегда говорила, что я вырасту грешницей, потому что заклеймена этим от рождения.

— Твоя мачеха очень глупая женщина.

— Но отец верил ей. И Рэндалл говорил, что это знак дьявола, который делает меня ненасытной.

— Ублюдок ошибался. Я заявляю это с полной ответственностью.

Она вспыхнула:

— Но я хочу так много.

— Ты хочешь того, что доставляет мне удовольствие, и я с радостью дарю его тебе. Ни одна женщина никогда не оказывалась достаточно сильной, чтобы принять от меня все, что я могу дать. Это не грех, Тем, просто твоя страсть так же сильна, как и моя. И это чудо. Это знак того, что мы рождены любить друг друга.

Глава 16

Лишь на следующее утро Трев набрался смелости перейти к одному важному вопросу, который препятствовал их полному счастью.

— Поскольку тебе только восемнадцать, — сказал он, — я должен получить согласие твоего отца на наш брак. Поэтому я прошу тебя дать мне его адрес.

Ее лицо помрачнело.

— Он может отказать тебе.

— С чего бы?

— Он может подумать, что ты нацелился на мое приданое.

— А оно у тебя есть?

— Было бы, если б я не сбежала из дому. Но я не хотела ни пенса из тех денег, которые он получает, эксплуатируя рабочих на своих фабриках.

— Так кто же твой отец?

— Джедидайя Смит.

— Хлопковый король? — Кто же не слышал о человеке, чьи фабрики тянутся на полмили вдоль берега реки в Манчестере.

— Да. Потому-то я была таким желанным трофеем для Рэндалла. Ему доставляло удовольствие упрекать меня за мое происхождение даже после того, как он потерял ко мне всякий интерес.

— Для меня непостижимо, как мужчина может потерять к тебе интерес. Но это действительно несколько осложняет дело.

Он на минуту задумался.

— Я напишу твоему отцу, что буду счастлив взять тебя в жены без всякого приданого, в одной рубашке, возможно, это убедит его, что я не охотник за приданым. Мне не нужно от него ничего, кроме разрешения на брак.

— Но даже если так, вдруг он не даст его тебе?

— Я все равно увезу тебя в Индию и буду воевать с ним оттуда. Неужели ты думаешь, что я откажусь от тебя теперь?

Взгляд ее повеселел, и тонкий румянец появился на бледных щеках. Без дальнейших возражений она дала ему отцовский адрес. В тот же день Трев написал ему и попросил руки его дочери, сославшись на Фэншо, если вдруг понадобятся рекомендации.

Когда письмо было отправлено, он вознес безмолвную молитву, чтобы ее отец согласился. У них на пути и так слишком много препятствий. Так или иначе, но Темперанс будет его женой. Ничто и никто в этом мире теперь не разлучит их. Но он понимал, что нельзя недооценивать трудности, которые им предстоит преодолеть.

В течение следующих нескольких дней Темперанс летала на крыльях любви и отказывалась прислушиваться к своему внутреннему голосу, который нашептывал ей, что долго это не продлится. Трев незамедлительно исполнил свое обещание насчет Дэнни и отправил его в загородное поместье своей матери. Он продолжал раскрываться перед ней с самой лучшей стороны.

Подарил ей привезенную из Индии шаль с красивым рисунком. Экзотический запах намекал на то великолепие, которое ожидает ее на Востоке. Он принес ей книжку, где одна дама рассказывала о своей жизни в Индии, чтобы Темперанс больше узнала о стране, которая скоро станет ее вторым домом. Он даже стал обучать ее основам языка хинди, начал со слов, которые ей понадобятся при общении со слугами, а потом перешел к описаниям поз, в которых можно заниматься любовью.

Они вместе опробовали их в ее гостиничной комнате, сплетаясь в объятиях друг друга. Некоторые позы приносили удовольствие, другие оказывались такими нелепыми, что они не могли удержаться от беспомощного смеха. Но с каждой новой встречей Темперанс чувствовала все более крепкую и глубокую связь с этим мужчиной, который под суровой и уравновешенной внешностью скрывал такую потребность в любви, какую она не встречала ни в ком.

В минуты покоя и неги, следующие за бурными любовными играми, он живо описывал ей характеры своего командира и других офицеров, служивших вместе с ним. Отличные парни, которые, заверял он, примут ее с не меньшим энтузиазмом, чем он сам. Но, несмотря на его заверения, бывали моменты, когда она задавала себе вопрос, не является ли это всего лишь фантазией, как ее мечта восторжествовать над тиранией.

Сможет ли она подружиться с женами его сослуживцев? Должна ли будет сформировать свой круг, когда они прибудут в Индию? Чтобы быть принятой в их обществе, ей придется научиться сдерживать свой революционный пыл. А ведь это неотъемлемая часть ее характера.

К тому же в Индии ей придется забыть о своей мечте трудиться на благо человечества и заняться созданием семьи, в которой Трев так нуждается. Радость, которую она обрела в его объятиях, была огромной. Временами ей удавалось обмануть себя, что это компенсирует то, от чего ей придется отказаться, став его женой.

Но когда он уходил по делам, которые нужно было закончить до отъезда, страхи вновь одолевали ее.

При всей их близости она боролась с соблазном поведать ему о своих тревогах, и словно чувствуя ее сомнения, он тоже не заводил о них речь. Его сдержанность говорила ей, что есть вещи, которые он предпочитает скрывать от нее. Должно быть, он борется с собственными сомнениями. Как и она, наверное, он решил, что обсуждать их значит лишь делать эти сомнения сильнее. Они слишком счастливы вместе, чтобы так рисковать. Лучше жить настоящим, и будь что будет.

Трев со смешанными чувствами попрощался с матерью в день отъезда в Суррей, где он должен будет нанести визит Чокнутому Набобу и забрать сокровище Вадхи. Он обнял ее и пожелал всего хорошего, словно собирался вернуться через несколько дней. Но он-то знал, что пройдет много лет, прежде чем они снова увидятся. Какая ирония в том, что теперь они поменялись ролями.

Любовь к Темперанс помогла ему понять и оценить жертву, которую принесла мать, проведя шесть долгих лет вдали от любимого мужа. Она сделала это ради Трева. Как жаль, думал он, что у него не было возможности узнать ее получше во время этого приезда домой. Но долг в очередной раз потребовал жертвы от него и его семьи. Ему оставалось только молиться, чтобы тот же долг не встал между ним и Темперанс.

Но, возможно, это случится. Он не должен обманывать себя. Он поклялся служить своему королю, своему полку и департаменту. И они требуют от него не меньшей преданности, чем преданность любимой.

* * *

Когда он отправился за ней в пансион, чтобы ехать вместе в имение Чокнутого Набоба, то встретился с модой женщиной, выходящей из комнаты Темперанс. Женщина была одета в яркое грязное платье. Трев предположил, что это, должно быть, какая-то старая подруга пришла попрощаться. Но тут он вспомнил, что не говорил ни Темперанс, ни матери о том, что они отплывают в Индию сразу же после того, как он закончит свои дела с сэром Хамфри.

Трев надеялся, Темперанс простит его за то, что он не дал ей возможности попрощаться с друзьями. К сожалению, он вынужден так поступить, если хочет сохранить конфиденциальность, которой требует его миссия.

Быть может после того, как они поженятся, он откажется от подобных поручений департамента. Все эти дела «плаща и кинжала» начинают казаться ему в некотором роде ребячеством. Если он женится на Темперанс, то не сможет больше хранить секреты от своей жены. Довольно с него приключений, которым он посвятил свою молодость. Сейчас для него гораздо важнее любовь и семья, которую они построят.

Темперанс сидела у каминной решетки и помешивала кочергой горящие поленья. При его появлении она вздрогнула и поспешила навстречу. Они обнялись, и он поинтересовался:

— Женщина, что вышла от тебя, твоя подруга?

Темперанс оцепенела.

— Да, — ответила она чересчур поспешно. — У нее, бедняжки, жизнь не сахар, но она была так добра, что пришла проведать меня.

Заметив, что она старательно отводит глаза, Трев проследил за ее взглядом и увидел, как в камине вспыхнул и начал гореть листок бумаги. Он быстро шагнул к огню, но к тому времени записку поглотило пламя. Лишь в уголке он заметил букву «С», выведенную корявым почерком и заканчивающуюся крючком, похожим на раздвоенное змеиное жало. Не успел он как следует разглядеть подпись, как она почернела в языках пламени.

Он повернулся к Трев:

— Кто прислал тебе эту записку?

Она мгновение помолчала, потом ответила:

— Снейк.

Его сердце пронзила острая боль.

— Зачем?

— Затем же, что и раньше. Он хочет сделать меня своим орудием и втянуть в какие-то грязные делишки. Но я не пойду на это. Он не может заставить меня подчиняться ему. Пусть целует в зад хоть самого дьявола, мне плевать.

— Это правда, Тем? Вся правда?

Ее глаза вспыхнули.

— Разве я давала тебе повод сомневаться во мне с тех пор, как мы поклялись друг другу?

Не давала. Он должен верить, что она честна с ним.

— Прости меня, — сказал он. — Ты подарила мне свою любовь, но нелегко побороть привычку быть подозрительным.

Его слова, кажется, успокоили ее. Если б только он мог сказать о себе то же самое. Многое бы он отдал, чтобы не видеть этой записки и не ощущать страха, который охватил его. В его душе вновь поселились сомнения, посеянные Фэншо. Нужно доверять ей. Он должен. Ее любовь становится жизненно необходимой для него. Но он будет рад, когда вся эта история закончится, камень будет помещен в корабельный сейф, а его страхи относительно Темперанс и ее роли в этом деле наконец развеются. Но до тех пор ему придется жить с ними. Они исчезнут только после того, как он выполнит свою миссию.

Они прибыли в имение Чокнутого Набоба под вечер, когда уже спустились сумерки. Несмотря на то что Треву было известно об эксцентричности хозяина поместья, его удивило зрелище, которое он увидел. Снаружи здание напоминало обычную резиденцию английского джентльмена, однако внутреннее убранство отражало одержимость владельца Индией, где он нажил свое состояние, и его решимость делать вид, будто он по-прежнему живет там.

В каждой комнате жарко горел огонь в камине несмотря на то, что на дворе еще только ноябрь. Это свидетельствовало о богатстве хозяина, о его стремлении как можно меньше походить на англичанина. Стены украшали головы тигров, а в углу приемной дрожала маленькая обезьянка.

Слуги были облачены в туники и гетры, окаймленные дорогой бахромой. На их головах красовались тюрбаны.

Трев обратился к одному из них на хинди, но его слова были встречены удивленным взглядом, говорившим о полном непонимании. Только тогда он обратил внимание на голубые глаза и красноватый цвет кожи, выдающий подлинную национальность слуги. Сэр Хамфри должно быть, хорошо им платит за то, чтобы они мирились с его причудливыми требованиями.

Слуга Трева, грубовато-добродушный йоркширец, который приехал с ним из Индии и будет сопровождать туда вновь, был отправлен на половину прислуги. Затем один из людей набоба повел их в парадный зал, который оказался еще роскошнее, чем холл. Они были представлены хозяину. Тот сидел, скрестив ноги, на низком троне. Одет он был в полупрозрачную шелковую рубашку индийского принца. Но судя по всему, сшита она была на кого-то гораздо стройнее, чем тучный набоб. На голове был надет огненно-красный тюрбан, с которого каскадами свисали нити жемчуга. На шее висели пять или шесть тяжелых золотых ожерелий, подобные которым Трев видел на принцах Раджпута. Каждое из них усеяно большими драгоценными камнями. Каким бы ценным ни был камень Вадхи, у Чокнутого Набоба есть много другого добра.

Когда они вошли, сэр Хамфри вскочил и прокричал:

— А, капитан Тревельян, namaste, namaste! Добро пожаловать в Шринагар-Махал. — Набоб сложил руки ладонь к ладони и слегка склонил голову.

Трев ответил на традиционное приветствие на хинди, и хозяин с энтузиазмом откликнулся на том же языке. Акцент у него был ужасный, и он очень слабо представлял, как строить предложения. Трев вновь перешел на английский.

— Разрешите представить вам мою спутницу мисс Смит.

Улыбка сэра Хамфри сделалась шире, пока он разглядывал Темперанс с головы до ног. Она была хороша. Волосы она заплела в толстую косу и закрутила на затылке. Высокая грудь привлекала взгляд набоба дольше, чем это дозволялось правилами вежливости, будь английское общество или индийское.

Хозяин подошел к ней и с быстротой, неожиданной для такого тучного мужчины, схватил ее подбородок рукой и стал поворачивать голову и так и эдак, словно искал изъяны. Первобытное чувство собственника мгновенно вспыхнуло в Треве, но не успел он отреагировать, как сэр Хамфри перешел на свой ломаный хинди:

— Ваш подарок просто великолепен. Она станет воистину чудесным украшением моего гарема. Мистер Фэншо не солгал насчет ее красоты. — И он потянулся к ее груди.

Темперанс отбросила его руку, заставив сэра Хамфри отшатнуться. Трев схватил ее за руку собственническим жестом, который невозможно было не понять. Затем он медленно заговорил на хинди, тщательно подбирая слова:

— Прошу прощения, благородный хозяин, если мои неуклюжие попытки произвели на вас неверное впечатление, но мисс Смит не подарок. Я вынужден настоятельно просить, чтобы вы относились к ней с уважением.

Физиономия сэра Хамфри, заплывшая жиром, приняла брюзгливое выражение. Он ответил тоже на хинди:

— Мистер Фэншо сказал, что вы привезете мне девушку в подарок.

— Нет. Я привязан к мисс Смит и не потерплю этого.

— Какая жалость, — отозвался сэр Хамфри, продолжая коверкать грамматику. — Хотя я понимаю, почему вы не желаете отказаться от нее. Но не бойтесь, что я лишу вас такой жемчужины без должного возмещения. Вы можете выбрать любую красотку из моего гарема и, позвольте вас заверить, ничуть не пожалеете. Мои женщины искусны, как ни одна англичанка. — Он сделал непристойный жест.

Глаза Темперанс расширились от ужаса.

Трев с трудом удержался, чтобы не врезать по этой наглой физиономии. Однако нельзя рисковать. Но есть же какие-то границы, и он должен четко их обозначить. Он положил руку на эфес своей сабли и произнес на хинди:

— Честь требует от меня просить вас забыть, что вы сделали такое предложение.

Поросячьи глазки сэра Хамфри сузились. Живя в изоляции в своем владении, он, по-видимому, не привык, чтобы ему противоречили. Но он быстро взял себя в руки:

— Прошу прощения, капитан. Иногда я забываю, что больше не в Хидерабаде. — Он дотронулся до лба двумя пальцами, словно пытаясь мысленно стереть допущенную ошибку. Но выражение его глаз было совсем не извиняющимся. Трев начинал догадываться, почему сюда отправили человека с его опытом. Теперь он понял, что поручение не такое уж простое и безобидное, как пытался представить Фэншо. То, что связано с Чокнутым Набобом, не может быть простым.

Сэр Хамфри снова повернулся к Темперанс и, перейдя на английский, сказал:

— Позвольте мне, моя красавица, приветствовать вас в этом маленьком уголке Индии. Что бы вы ни пожелали, вам стоит только попросить, и ваше желание будет исполнено. — Его оскорбительный взгляд на одно мгновение вновь задержался на ее груди. Затем он повернулся к Треву: — Уже поздно, и вы, должно быть, устали с дороги. Мы отложим дела, которые привели вас сюда, до завтра. Я велю слугам показать вам ваши покои. — И он дважды хлопнул в ладоши.

Слуга привел Темперанс и Трева в роскошные апартаменты, которые, как и все остальное в доме Чокнутого Набоба, были обставлены с восточной роскошью, но более кричащей, чем комната у Раджива, где они обедали. Стены увешаны замысловатыми гобеленами, богато расшитыми золотыми нитями, которые поблескивали в свете масляных ламп на высоких железных подставках, расставленных по комнате. Низкий столик уставлен блюдами с рисом цвета шафрана, плоскими лепешками и мисками, в которых, по предположению Темперанс, было карри. Один угол занимала огромная гора подушек. По-видимому, они служили постелью в восточном стиле. Но, вспомнив сцену, которую она только что видела, Темперанс не могла смотреть на нее без отвращения.

— Так вот как англичане обращаются с женщинами в Индии? — возмущенно спросила она.

— Разумеется, нет, — заверил ее Трев. — Теперь я начинаю понимать, почему его называют Чокнутым Набобом. Но пусть его странное поведение тебя не беспокоит. Несмотря на эти причуды, меня заверили, что он безвреден.

— Кто заверил?

Трев отвел глаза и не ответил на ее вопрос.

— Безвреден или нет, но он, похоже, ждет, что ты поделишься мной с ним.

Трев с удивлением вскинул брови:

— С чего ты взяла? Ты же не говоришь на хинди.

— Мне не нужно знать хинди, чтобы понять, что он подразумевал. Его грубый жест говорил сам за себя. А, кроме того, слово «гарем» звучит одинаково что на хинди, что на английском.

— Ты ведь не думаешь, что я собирался отдать тебя ему?

— Но он так думал.

— Тебе нечего бояться. Он дорого заплатит, если проявит к тебе хоть малейшее неуважение. Может, он и чокнутый, Тем, но я-то нет.

Она немного успокоилась, но не могла не спросить:

— Если он чокнутый, зачем мы здесь?

— Чтобы помочь перевести один ценный манускрипт. Он щедро заплатит. Настолько щедро, что даже я не устоял перед соблазном. И, правду сказать, я так много слышал о его запасах индийских сокровищ, что мне захотелось самому на них взглянуть.

Он лжет. Она поняла это по тому, как он отвел глаза. Темперанс разозлилась. Почему он не может быть с ней таким же честным, как она сама. Она потребовала ответа:

— Кто такой этот мистер Фэншо, о котором он все время упоминал?

Трев немного помедлил, прежде чем ответить:

— Да так, не важно. Просто один человек, знакомый с такими делами, который предложил мне помочь ему. Я известен своим умением разбирать санскрит.

Еще одна ложь.

Он отвернулся и занялся едой, а затем принес блюдо ей, добавив ласково:

— Наберись терпения, Priya. Если все пройдет хорошо, уже завтра вечером мы будем на пути в Чатем, а там сядем на корабль, который отвезет нас в Индию.

— Так быстро? — Она не смогла скрыть своего удивления. — Я думала, мы поплывем туда только после коронации.

— Таков был первоначальный план, но ситуация изменилась. Мы должны отплыть завтра.

Завтра? И он до сих пор ни словом не обмолвился об этом? Страшная мысль вдруг пронзила ее. Говорил ли он правду, когда сказал, что они отплывут вместе? Действительно ли он собирается взять ее с собой? Он должен был знать о том, что планы несколько дней назад изменились, ведь ему необходимо было сделать приготовления к отъезду. Но если он знал, почему утаил от нее? Он не дал ей времени подготовиться, упаковать вещи и попрощаться с людьми, которых ей придется покинуть. А вдруг он и не собирался брать ее с собой?

Она взяла блюдо с едой, которое он ей протянул, и устроилась на подушках, чтобы поесть, но кусок не лез в горло.

— Если ты поймешь, что тебе не нравится Индия, когда мы прибудем туда, — тихо проговорил он, — я не стану принуждать тебя оставаться со мной. Я не буду заставлять тебя пожертвовать своим счастьем ради моего.

Нежность, с которой он произнес эти слова, говорила о том, что он пытается пробиться сквозь плотное облако недоверия, окутавшее их. Но Темперанс трудно пойти ему навстречу. Он как будто отгородился от нее с тех пор, как забрал из пансиона.

Он больше не был тем мужчиной, который обнажал перед ней свою душу в часы, что они проводили в объятиях друг друга в ее простой комнатушке. Он казался отстраненным, словно отодвинул любовь в сторону и занялся чем-то другим. Неужели все это для него лишь временная связь, которую он ей когда-то предлагал? Неужели он только притворялся влюбленным, чтобы выжать побольше удовольствия из времени, проведенного вместе?

Должно быть, она драматизирует. Не могла она чувствовать то, что их души сливались воедино, если бы он обманывал ее. И нельзя было не заметить, какие эмоции скрывались за его напускным спокойствием, когда он сказал, что она сможет уехать, если жизнь в Индии покажется ей невыносимой.

Возможно, Трев беспокоится, что грубость набоба заставит ее передумать насчет отъезда. Быть может, стена, которая вырастает между ними, это из-за его страха, что он может потерять ее. Даже после того что между ними было, она не должна ждать, что он преодолеет страх быть покинутым быстрее, чем она свой — быть использованной и преданной.

Нельзя позволять сомнениям разрушить их любовь. Набравшись храбрости, она сказала:

— Потребуется гораздо больше, чем больная фантазия какого-то чокнутого старика, чтобы заставить меня покинуть тебя, Трев.

Глаза его засияли, и он пару раз моргнул.

— Я тебя не стою, Priya, — прошептал он. — Я слишком о многом прошу, требуя, чтобы ты доверилась мне в чужой стране. Если ты решишь оставить меня, не забудь, что обещала сказать мне об этом, прежде чем уйдешь.

Он говорил это так искренне. Как ей могло прийти в голову, что он только притворяется влюбленным?

— Я сдержу свое обещание, — отозвалась она, — и не дам тебе повода усомниться во мне.

— Довольно разговоров, — проворчал он, — уже поздно, и мы оба устали.

Он увлек ее на диван, и они уютно устроились, ища успокоения, которое обычно находили в объятиях друг друга. Но он не предался с ней любви. Она не знала, что испытывает — признательность или отчаяние. Она была слишком растревожена. Она чувствовала, что он что-то скрывает от нее. Поэтому она не торопилась соединиться с ним в любовном порыве, как бы ни жаждала того подтверждения любви, которое всегда находила в его объятиях. Но без этого подтверждения она делалась потерянной. Как же ей поверить, что ее не обманывают снова?

Она должна быть терпеливой. Должна верить в их любовь. Но это потребует огромных усилий. Трев не единственный, кому приходится бороться со своей подозрительной натурой.

Глава 17

На следующее утро слуги принесли им роскошный завтрак. Он состоял из кусочков манго, выращенного в оранжерее сэра Хамфри, и острого козьего сыра, сделанного его молочницами. Пока они ели, Трев пытался вернуть себе уверенность в том, что он не слишком много просит от своей невесты. И хотя Шринагар-Махал мало чем походил на настоящую Индию, многое там наверняка покажется Темперанс странным и непривычным. Не совершил ли он роковую ошибку, попросив эту женщину, чья душа переполнена духом свободы, отправиться в страну, где она будет играть непривычную для себя роль?

Вполне возможно. Он не мог забыть, как она замкнулась в себе вчера, после того как Сэр Хамфри оскорбил ее своим непристойным предложением. Как бы ни хотелось Треву заняться с ней любовью вечером, он не мог этого сделать. Тягостное молчание воцарилось после того, как он сказал, что не потребует от нее оставаться в Индии, если она покажется ей невыносимой. Это наполняло его сердце тревогой.

Но сейчас слишком многое поставлено на карту, поэтому нельзя давать волю своим чувствам. Он должен заняться делом, которое привело его сюда. Настоящий агент Ткача, должно быть, скрывается где-то во владениях Чокнутого Набоба. Он, видимо, только и ждет момента, чтобы украсть камень, если Трев ослабит бдительность. Но пока у него не было ни единой версии, ни единого намека на то, кто это.

Он дал задание своему слуге разузнать, не появилось ли в последние несколько недель у сэра Хамфри новых слуг. Но не стоило рассчитывать на то, что агент Ткача явится под личиной слуги. Вор может быть кем угодно.

Эта неопределенность укрепила решимость Трева закончить свои дела с набобом как можно быстрее. Как только камень окажется у него, они тотчас же уедут. Чем меньше времени они проведут здесь, тем меньше шансов у агента Ткача учинить какую-нибудь каверзу.

Но поскольку их отъезд может оказаться поспешным, он должен быть уверен, что Темперанс будет поблизости и ее не придется искать. Он не может тратить ни минуты, когда придет пора уезжать. Поэтому, одеваясь, он сказал:

— Я прошу тебя оставаться все утро в своей комнате, пока я буду заниматься делами с сэром Хамфри.

— Почему? — Угрюмое выражение ее лица не оставляло сомнений в том, как она относится к попытке ограничить ее свободу. — Я надеялась посмотреть на некоторые из тех чудес, о которых ты рассказывал мне, когда уговаривал поехать с тобой.

Трев вздохнул. И снова он не мог быть до конца честным с ней. Пока существует хотя бы крупица сомнения в том, что она может быть связана с Ткачом, он не должен открывать ей свои планы. Он и так уже допустил ошибку, рассказав ей, что они скоро отплывают в Индию. Это вырвалось как-то само собой. Больше он не допустит подобной оплошности.

Поэтому он просто ответил:

— Это ради твоей же безопасности. Не хочу подвергать тебя риску.

— Я в состоянии сама о себе позаботиться, — отозвалась она. — Тебе не нужно так носиться со мной.

— Я знаю, — ровно ответил он. — Но сейчас просто сделай так, как я прошу. Оставайся в комнате, пока я не вернусь за тобой.

Она сжала губы, и Трев понял, что она не вполне поверила его объяснению. Но у него не было времени спорить. Еще немного, и он сможет ей все объяснить, как только камень окажется на борту корабля.

Он поцеловал ее и отправился на свою встречу. Закрыв за собой дверь комнаты, он вдруг ощутил какой-то необъяснимый порыв запереть ее и забрать ключ с собой, но тут же отбросил эту глупую мысль. Можно только представить, как разгневается Темперанс, если он так поступит. И она будет совершенно права. Достаточно того, что, привезя ее сюда, в логово похотливого сэра Хамфри, он подверг ее таким испытаниям.

* * *

Трев нашел Чокнутого Набоба в кабинете. Тот сидел на полу, скрестив ноги, и с удовлетворенной улыбкой курил большой серебряный кальян, украшенный арабесками. В воздухе чувствовался запах гашиша. Интересно, подумал Трев, он тоже растет в оранжереях сэра Хамфри?

— Надеюсь, вы хорошо спали, — начал набоб. — Хотя я бы не удивился, если бы узнал, что вы не сомкнули глаз. Я имею в виду вашу прелестную гурию.

— Я спал очень хорошо, спасибо. Но вынужден настоятельно просить вас воздержаться от дальнейших замечаний о моей связи с мисс Смит. Я считаю их оскорбительными.

— Не бойтесь, мой храбрый капитан. Я не стану вторгаться на вашу территорию. У меня полно своих женщин, и мне незачем красть вашу.

— Вы не понимаете. Я намерен сделать мисс Смит предложение.

Сэр Хамфри просверлил его жестким взглядом и изобразил формальную улыбку.

— Тогда я должен вас поздравить и выразить надежду, что вы будете счастливы с ней. — Он явно старался быть вежливым, но его следующие слова показали, что это ему не удалось: — Не понимаю, как может мужчина надеть на себя это ярмо, зная, что даже король не в состоянии избавиться от неверной жены. Только посмотрите, как принцесса Каролина наставила нашему новому монарху рога с этим итальяшкой Пергами, и он ничего не может сделать. Генрих VIII отрубил бы жене голову за развлечения с любовником, но те дни давно минули… — Он помолчал. — Вы знаете, разумеется, о его связи с камнем Вадхи.

— Кого?

— Короля Генриха. Это был его камень. Его можно увидеть на портретах короля кисти Гольбейна. Большой коричневатый камень у него в перстне, восточный топаз.

— Все, что я знаю об этом камне, это то, что, если вы не передадите его мне как можно быстрее, чтобы я мог вернуть его законному владельцу, он ввергнет нас в войну с набобом Бундилора, а она дорого обойдется англичанам.

— Верно, верно. — Сэр Хамфри закивал с выражением, напоминающим коварного магхальского раджу, которого он изображал. — Но набоб так жаждет заполучить его именно из-за связи камня с королем Генрихом.

— Мне сказали, что он хочет его вернуть, потому что это фамильная ценность.

— Истинная причина в том, что он верит в его магические свойства. Те, которые Генрих нашел крайне полезными.

Трев поднялся:

— Как бы это ни было интересно, время поджимает. Я должен сейчас же получить камень. Чем быстрее я доставлю его в Индию, тем лучше.

— Вы получите камень сегодня днем, — наконец ответил набоб. — У меня нет ни малейшего намерения вставать на пути прогресса нашей славной империи. Но прежде чем отдать его вам, я хочу попросить вас об одном одолжении. — Заметив выражение лица Трева, добавил: — Я не о том. Мистер Фэншо поведал мне, что вы прекрасный знаток лошадей. Поэтому, прежде чем отдать вам камень, я бы хотел, чтобы вы взглянули на нового арабского жеребца, которого я недавно приобрел для своей конюшни. Я заплатил за него целое состояние. Прокатитесь на нем и скажите мне, так ли он хорош, как я думаю, или меня надули.

Темперанс подумала было пренебречь приказом Трева и прогуляться, пока он будет решать свои дела с набобом, но потом решила не делать этого. Если она собирается стать хорошей женой, то должна подчиняться хотя бы некоторым приказаниям мужа, как бы это ее ни раздражало. Чтобы чем-то заняться, она листала книгу, которую ей принес Трев, — «Дневник англичанки о жизни в Индии». Темперанс словно искала подтверждения тому, что не совершила страшной ошибки, решив, что может быть счастлива в качестве жены тамошнего офицера.

Автор, миссис Грэм, с восторгом описывала прогулки верхом на слонах, охоту на тигров, посещение древних храмов и гостеприимство англичан, поселившихся в Индии. Темперанс надеялась, что так оно и будет в действительности.

Ее чтение было прервано стуком в дверь. Она отложила книгу и крикнула: «Войдите!», думая, что это слуга.

Но оказалось, что пожаловал набоб собственной персоной, облаченный в длинный шелковый халат яркого шафранного цвета. Он был подпоясан широким золотистым кушаком, с которого свисал огромный кроваво-красный рубин. Хозяин дома решительно закрыл за собой дверь.

Темперанс мгновенно насторожилась. Сэр Хамфри скользил по ней тем же оскорбительным взглядом, каким ласкал ее во время разговора с Тревом накануне вечером.

— Ты обворожительна, — заявил он. — Так прелестна и так умна. Зачем ты растрачиваешь себя на такое ничтожество, как капитан? Я могу предложить тебе гораздо больше.

Темперанс просверлила его гневным взглядом.

— Какая странная разновидность гостеприимства — отбивать будущую жену у своего гостя. Или это какая-то индийская традиция, с которой я не знакома?

— Он обещал жениться на тебе, да? — Сэр Хамфри рассмеялся мерзким смехом. — Не верю, что ты могла попасться на такую явную ложь. Ни один офицер его звания не женится на такой женщине, как ты, не погубив в своей карьеры. Признаюсь, я удивлен, что ты в это поверила.

— Он любит меня. — Она выпалила эти слова, отчаянно борясь с тревогой, охватившей ее, когда тайный трах облекли в слова.

— Чушь. — Набоб презрительно ухмыльнулся. — Он привез тебя сюда по приказу своего начальства. Ему нужно было, чтобы ты приехала сюда с ним. У меня есть кое-что, что его начальник очень хочет заполучить. В качестве платы, которую я за это запросил, я потребовал привезти мне женщину для моего гарема. Мы с Фэншо обговаривали условия в течение последних нескольких недель. Твоему капитану было приказано привезти тебя ко мне.

— Вы лжете, — прошипела она. — Этого не может быть.

— Фу, — бросил сэр Хамфри, — разумеется, может, но спешу заверить, что хоть он и привез тебя сюда, выполняя приказ своего начальства, ты от этого ничуть не проиграешь. Женщина, которая доставляет мне наслаждение, может ожидать очень большой щедрости с моей стороны. — Своей мясистой лапой он схватил огромный рубин, свисающий с пояса, и протянул его ей. — Возьми вот это, к примеру. Это очень ценный камень. Он может быть твоим, милочка, если ты согласишься меня поразвлечь.

— Убирайтесь! — закричала она. — Когда Трев узнает об оскорблении, которое вы мне нанесли, он вас убьет.

Она не может даже думать о том, что мерзкое утверждение набоба — правда. Но предательский внутренний голос нашептывал ей, что, если это ложь, почему же тогда Трев был так уклончив в разговоре о причинах его визита к набобу? Почему не дал ей возможности подготовиться к путешествию в Индию? И почему сегодня утром он так настойчиво просил ее оставаться в своей комнате?

— Твоя вера в любовника трогательна, но неуместна, — продолжал сэр Хамфри. — Не далее как сегодня утром он расписывал мне, какие удовольствия я получу в твоих объятиях. Сказал, что ты чертовски хорошая любовница. Правда ли, что ты носишь на бедре знак сатаны?

Она отчаянно боролась с поднимавшейся дурнотой.

— Он вам это сказал?

— Ну да. Знак в форме раздвоенного копыта, не так ли? Это только подогрело мое желание насладиться тобой, чего он и добивался.

— Вы лжете, — повторила она, но в этот раз с трудом произнесла слова. Откуда еще набоб мог узнать о дьявольской отметине? Только от Трева.

— Верь чему хочешь. — Сэр Хамфри гадко ухмыльнулся — Но ты была обещана мне как часть сделки, которую я заключил с мистером Фэншо, и я тебя получу, хочешь ты того или нет. Можешь прийти ко мне по доброй воле в обмен на существенное вознаграждение или можешь бороться со мной. Но имей в виду, что твой капитан тебя не защитит. Теперь, передав тебя мне, он получит обещанную ему награду — любых женщин, каких пожелает, из моего гарема. Даже не имея отметины дьявола на своем теле, они заставят его позабыть о том удовольствии, которое он делил с тобой. Мои девочки прекрасно знают свое дело.

Он дважды хлопнул в ладоши, и двое крупных мужчин в тюрбанах бесшумно вошли в комнату.

— Вам незачем применять силу, — сказала она, схватилась за кольцо, которое Трев подарил ей, и сорвала его с пальца. Швырнула на пол и начал топтать ногами. Потом, высоко подняв голову, повернулась к набобу и молча вышла из комнаты.

Как приятно было снова скакать верхом на лошади, чувствуя под собой мощь прекрасного животного, мчащегося вперед. Катаясь на великолепном жеребца набоба, Трев подумал, что его лошади, оставшиеся в Индии, — еще одна причина, по которой он не может сполна наслаждаться, отпуском. По крайней мере можно будет сказать сэру Хамфри, что он не зря потратил деньги. Хотя чертовски обидно, что такой первоклассный скакун достался такому мерзкому типу.

Поскорее бы уехать отсюда. После утреннего разгара у Трева остался неприятный осадок. Неприкрытая ревность набоба говорила ему, что другие мужчины будут волочиться за его женой. Она слишком красива и всегда будет привлекать внимание. Но его совершенно выводит из себя то, как набоб маскирует свое возмутительное поведение под видом эксцентричности. Чем быстрее он увезет Темперанс подальше от этого старого похотливого козла, тем лучше.

Трев направил жеребца к конюшням, постепенно замедлив бег, прежде чем передать конюху. После этого он пошел в кабинет сэра Хамфри, чтобы отчитаться.

Но там его встретил не хозяин, а мажордом, который преградил ему путь и воскликнул:

— Вы не должны входить. Хозяину невыносимо будет видеть вас теперь, после того, что случилось.

— А что случилось?

— Наверняка кто-нибудь рассказал вам.

— Я только что вернулся с верховой прогулки и ни с кем не говорил. О чем ты толкуешь?

Мажордом печально покачал головой:

— Камень Вадхи. Он пропал.

— Пропал? Как это могло случиться?

— Его украла женщина, с которой вы приехали.

— Темперанс?

Трев покачнулся. Должно быть, этот кошмар ему только снится.

— Он, наверное, ошибается. Расскажи мне, что именно случилось.

— Некрасивая история, — уклончиво ответил слуга. — Хозяин ужасно переживает.

— К черту твоего хозяина. Я должен знать все. Говори, что знаешь.

Мажордом отступил назад, испугавшись его горячности.

— Рассказывать особенно нечего. Сэр Хамфри только достал камень из сейфа, чтобы отдать его вам, когда вы вернетесь с верховой прогулки. И тут ваша женщина заявилась в его личные покои. Она соблазнила его и не уходила, пока не довела до полного изнеможения, а потом стащила камень.

— Темперанс не сделала бы такого. Это невозможно.

Но, разумеется, он знал, что это очень даже возможно. Фэншо как раз и предупреждал его о том, что ее мог нанять Ткач именно для этого.

Трев убедил себя, что она не работает на Ткача. Он цеплялся за эту веру даже вчера, когда собственными глазами увидел записку от Снейка. Он с такой готовностью принял ее объяснение, так жаждал любви, которую она ему предложила. Но сейчас он вспомнил тот странный взгляд, когда подошел к камину, и потрясение, которое он испытал, увидев проклятый обуглившийся листок.

Мажордом прервал его горькие мысли:

— К тому времени, когда сэр Хамфри понял, что камень пропал, ее уже и след простыл. Он отправил людей на поиски, но она бесследно исчезла. Он полагает, где-то поблизости ее ждал сообщник и они быстро скрылись.

Она оставила его, не предупредив. Трев пытался взять себя в руки.

— Я должен немедленно поговорить с сэром Хамфри.

— Лучше этого не делать. Он страшно расстроен. Я не могу гарантировать вашей безопасности, если вы предстанете перед ним.

— А я не могу гарантировать твоей, если не сделаю этого. — Трев выпрямился в полный рост и, положив руку на рукоять сабли, стал надвигаться на мажордома. Тот отступил и впустил его.

* * *

— Вы! — прорычал Чокнутый Набоб. — Как вам хватает наглости показываться мне на глаза после того, как ваша шлюха удрала с бесценным сокровищем Вадхи!

Трев старался сохранять спокойствие. Стоя лицом к лицу с набобом, он не мог поверить, что Темперанс могла отдаться такому мужчине.

— Предъявите мне доказательство, — потребовал он. — Я не поверю, что она украла камень просто потому, что вы так говорите.

— Почему же? Вы считаете, что ваша женщина отличается от всех других ее сорта? Я сказал ей, что она будет хорошо вознаграждена, если даст мне отведать ее прелестей.

— Темперанс никогда не отдалась бы мужчине за вознаграждение.

— Верьте во что хотите, но она сделала это. Взгляните в лицо фактам, капитан. Вы позволили ей ослепить себя этой ее чертовской привлекательностью, ослабить вашу бдительность. Надо признать, что она редкая штучка. Никогда у меня не было женщины, которая возносила бы меня на такие высоты. — Он зажмурил свои поросячьи глазки, словно вспоминая. Трев едва сдержался, чтобы не ударить его.

Сохраняя голос ровным, Трев сказал:

— Вы выдумали эту мерзкую историю, чтобы не отдавать мне камень. Вы просто прикидываетесь, что она украла его, чтобы оставить сокровище Вадхи себе.

— Можете в это верить, если это успокаивает вашу уязвленную гордость. Но вы ошибаетесь. Камень пропал, и его украла ваша женщина. Я отправил гонцов, чтобы задержать ее, и предложил солидное вознаграждение. Когда они найдут ее, вы получите доказательство, но до тех пор было бы глупо сомневаться в моих словах, как бы ваша Цирцея ни околдовала вас.

Набоб помолчал.

— О, она чаровница, этого у нее не отнимешь. Я получил удовольствие с ней трижды, и каждый раз она играла на мне как на флейте, покусывая своими маленькими белыми зубками и доводя до безумия. Мне никогда не забыть этой отметины у нее на бедре в форме раздвоенного копыта. Вы, конечно же, видели ее, когда она раздвигала ноги. Как подходит ей этот знак, ибо, видит Бог, она сущее орудие дьявола.

У Трева помутилось в глазах, кровь ударила в голову. На мгновение он подумал, что теряет сознание. Но ему все же удалось совладать с собой, хотя он и получил смертельный удар прямо в сердце.

Набоб наградил его презрительным взглядом.

— Не сомневайтесь, капитан. Ваша девка украла камень. Она одурачила нас обоих. Я лишь надеюсь, что мистер Фэншо не будет винить меня в этой истории. Хотя, вероятнее всего, будет. И тогда его люди, как он грозился, начнут проверять мои счета и сделают мою жизнь невыносимой.

Набоб встал:

— А теперь уходите. Я больше не желаю видеть вас. Если я найду вас в своем поместье через час, то спущу на вас собак.

Трев помчался в комнату, где оставил Темперанс. Мысли его лихорадочно путались. Один за другим прокручивал он в голове аргументы, которыми обычно убеждал себя в ее невиновности. И один за другим отметал их.

Какое доказательство она привела, чтобы убедить его, что записка Снейка не была именно тем, чем выглядела? Никакого. Она просто напомнила ему о своей клятве говорить правду. Была ли та клятва всего лишь изобретательной стратегией, которая заставила его верить ей? Очень возможно. Если записка была такой невинной, почему она так быстро сожгла ее?

И почему он так уверен, что она не отдалась сэру Хамфри, если это было необходимо для достижения цели? Не ради обещанной награды, но для того, чтобы украсть камень. Отдала же она ему свое тело в ту первую ночь, несмотря на его варварскую жестокость.

После той ночи он убедил себя, что она не может работать на Ткача, потому что отвергла его приглашение поехать к набобу. Но не было ли это блефом чистой воды? Она могла играть в еще более сложную игру, чем он думал. В результате она все же поехала с ним, успокоив его подозрения.

Неужели в этом с самого начала и состояло ее намерение? Если так, то она блестяще справилась со своей задачей. Его вера в нее сделала Трева настолько беспечным, что он даже открыл ей, когда на самом деле отплывает в Индию. Не это ли побудило ее действовать так быстро? Он вспомнил ее холодность прошлым вечером и ту пропасть, которая разверзлась между ними после того, как он открыл свои истинные планы.

Все это слишком похоже на правду. И ему нечего противопоставить этим доводам, за исключением своих чувств, которые слишком ненадежны, чтобы им доверять. Вдобавок ко всему последнее, убийственно мучительное свидетельство. Когда он потребовал у набоба доказательства ее вины, он его предоставил. Сэр Хамфри видел ее отметину.

Трев вызвал своего слугу и приказал ему подготовиться к отъезду в Лондон. Потом принялся собирать вещи. Темперанс оставила книгу, которую он ей подарил. Книга лежала на маленьком столике и была открыта на странице, где описывалось выступление танцовщицы. На мгновение он подумал, не выбрала ли она эту страницу, чтобы передать ему какое-то закодированное послание. Но тут же отверг эту мысль как результат его чересчур бурного воображения. Лишь собравшись уходить, он увидел на полу то, что она оставила, чтобы передать сообщение.

Кольцо. Кольцо, подаренное как залог их любви.

Трев наклонился и поднял его. Оно было поцарапанным и тусклым. Он вдруг представил, как она срывает кольцо с пальца и топчет его. А он-то, дурак, думал, что оно так много для нее значит.

Он оказался ее жертвой. Значит, Фэншо все же был прав. Она завоевала его сердце и использовала слабости, которые он обнаружил перед ней. Она хладнокровно шла к своей цели с самого начала. И только его отчаянная вера в то, что она любит его, мешала ему признать это. Она и еще боль, затопившая его, когда он посмотрел в лицо правде. Она ушла, каковы бы ни были причины, не оставив ему ни единого слова на прощание.

Глава 18

Набоб запер Темперанс в маленькой комнатке в задней части своего гарема, оставив ее на попечении стража в тюрбане. Он злобно поглядывал на нее своими блекло-голубыми глазами и не отвечал ни на один вопрос.

С приближением ночи, когда ей стало казаться, что она не вынесет больше ни секунды наедине со своими мучительными мыслями, страж просто взял и ушел, оставив дверь открытой.

Она подождала, медленно досчитала до ста, чтобы убедиться, что это не какая-нибудь очередная уловка. Но когда наконец набралась смелости и приоткрыла дверь, чтобы выглянуть в коридор, то никого не увидела. Шагнув из комнаты, она остановилась, затаив дыхание. Наверняка сейчас услышит шум погони. Но кругом было тихо. Когда она дошла до задней двери, та легко открылась от одного прикосновения.

Не тратя время на размышления, Темперанс выскочила в холодную ночь и побежала по длинной подъездной аллее, ведущей из Шринагар-Махала. Она мчалась так быстро, словно за ней гнались все его обитатели. Наконец она выбежала на дорогу и, после недолгого ожидания, проезжавший мимо возница предложил ее подвезти.

— Вот уж мерзкий тип этот сэр Хамфри, — сказал извозчик.

Темперанс была с ним полностью согласна. Но набоб дилетант по сравнению с лживым соблазнителем, который проник к ней в сердце и влюбил ее в себя просто для того, чтобы выполнить приказ своего начальства.

Возница направлялся в Лондон. Когда он сказал, что она может доехать туда с ним, Темперанс чуть не отказалась от этого предложения. Лондон означает Снейк. Теперь он уже знает, что она не повиновалась ему, потому что не ответила на его последнюю записку. Он и без того уже дал ей больше шансов, чем она ожидала. Темперанс знала, что будет, когда он доберется до нее.

Если она вернется на улицы Лондона, то долго не проживет.

Но какой у нее выбор? Она без денег, да к тому же не может чувствовать себя в безопасности рядом с владением набоба. Если бы Бекки не бросила ее ради сытой жизни в приюте леди Хартвуд. У ее единственной подруги есть голова на плечах, и, возможно, вдвоем они придумали бы что-нибудь.

Едва только Темперанс почувствовала знакомый прилив негодования, который обычно накатывал на нее, когда она вспоминала, как эта аристократка украла у нее подруг, ей пришло в голову, что какой бы ни была леди астролог, она-то не состоит на службе у Ткача. И ее муж влиятельный человек. Достаточно влиятельный, чтобы обеспечить ей безопасность до тех пор, пока она не найдет способ заработать денег и уехать в Америку.

Она не могла придумать лучшего выхода, чем обратиться за помощью к леди-астрологу. Поэтому забралась в телегу и поудобнее устроилась среди мешков с луком. Когда несколько часов спустя возница высадил ее в лондонском Вест-Энде, она направилась в сторону приюта.

Стоически выслушав материнское приветствие, Трев думал о том, как ошибался, полагая, что сказал ей «прощай». Если бы только это была единственная ошибка. Он пытался быть вежливым, но, видимо, не слишком успешно, потому что мать замолчала посреди пересказа очередной смачной сплетни о последней атаке короля на свою супругу. Она спросила, не страдает ли сын от приступа тропической лихорадки. Трев заверил, что с ним все в порядке, но воспользовался первой же возможностью сбежать из комнаты, не зная, как долго еще сможет притворяться.

Он понимал, что ему следует немедленно доложить Фэншо о случившемся, но никак не мог заставить себя сделать это. Возможно, он трусит, но ему необходимо несколько часов, чтобы прийти в себя. Потребуется собрать всю волю в кулак, чтобы вынести презрение Фэншо, хотя он знает, что вполне заслужил его.

Он без аппетита съел бутерброды, которые мать прислала ему наверх, позвал своего слугу. Быть может, если он расспросит его поподробнее, то сможет узнать что-нибудь полезное, что-нибудь, что поможет вернуть камень. Вдруг слуга упомянет какую-нибудь подробность, которая ускользнула от его внимания. Трев все-таки не переставал надеяться, что камень украл какой-то незнакомец, а не Темперанс.

Но слуга уже рассказал ему все, что знал. Он не встретил никого подозрительного среди прислуги, и не было никаких других гостей, кроме них.

Трев как раз одевался для визита на Лиденхолл-стрит, когда лакей принес ему записку, запечатанную внушительной гербовой печатью. Она сообщала, что лорд Хартвуд требует его немедленного присутствия. В конце была приписка, гласившая, что если капитан Тревельян не даст удовлетворительного отчета о том, что произошло между ним и Темперанс, то должен готовиться к встрече с его сиятельством на дуэли.

Трев не мог пренебречь вызовом, сформулированным таким образом. Фэншо придется подождать, пока он не нанесет визит лорду Хартвуду. Трев не боялся, что его светлость исполнит свою угрозу. Но когда он прибыл в резиденцию Хартвудов и предстал перед его светлостью и его супругой, ему потребовалось все самообладание, чтобы не развернуться и не направиться к двери.

Там его ждали не только лорд и леди Хартвуд, но и Темперанс. Она скромно сидела в гостиной, одетая в бледно-пастельное платье из тех, что любят носить невинные девственницы.

Он в который раз подивился ее умению казаться тем, чем она не является. Глаза ее ввалились, словно она спала прошлой ночью не лучше, чем он, а когда увидела его, в них заблестели слезы. Но он не позволил себе попасться на ее очередную уловку. Она украла камень, и это была ее цель с самого начала. Но даже при этом, после всего, что произошло, ее власть над ним была такой сильной, что он ощутил, как тоска сжимает сердце при виде ее. Он едва сдержался, чтобы не кинуться к ее ногам и умолять дать объяснение, которое позволило бы ему по-прежнему любить ее.

Эта его слабость, эта зависимость от нее вызывала у него отвращение. Из-за нее он теперь не сможет заниматься делом своей жизни. Не умеет он направлять все свои чувства и эмоции на службу хозяевам. Работай она на департамент, он бы не усомнился, что камень уже на пути в Индию.

— Садитесь, капитан Тревельян, — сказал лорд Хартвуд. Это был приказ. — А теперь расскажите все как есть. Я вверил эту женщину вашим заботам, и вот она вернулась ко мне и поведала о том, что ее чуть не изнасиловали.

Трев оцепенел. Много ли она рассказала лорду Хартвуду? Неужели поделилась с ним самыми интимными подробностями их отношений, исказив их, чтобы выставить его в дурном свете? Вероятно. Сэр Чарлз давно научил его, что секрет сочинения правдоподобной лжи состоит в том, чтобы держаться как можно ближе к истине. Но что бы Темперанс ни рассказала своим благородным защитникам, она лжет, и ей это так не пройдет.

Он повернулся к ней и потребовал ответа:

— Где камень, Темперанс?

— Какой камень? — Даже сейчас она блестяще изображала невинность.

Но больше его не одурачить.

— Камень Вадхи, который ты украла у сэра Хамфри, чтобы отдать Ткачу.

Он повернулся к лорду Хартвуду:

— Знаете ли вы, что она украла камень, который представляет огромную ценность для правительства его величества, и что за ее голову назначена награда? Или она забыла упомянуть об этом?

— Я этого не знал. — Лорд Хартвуд пригвоздил Темперанс суровым взглядом. — Какое непростительное упущение. Почему ты не рассказала мне об этом?

Выражение полного замешательства на ее лице было изображено просто виртуозно.

— Я ничего не крала, — прошептала она. — Трев, я же говорила тебе, что отказалась участвовать в махинациях Ткача.

Как ей удается изображать такую невинность? Он с трудом поборол гнев.

— Ты сказала мне это, когда я увидел, как ты сожгла записку от Снейка. Но ты просишь слишком много, если хочешь, чтобы я поверил, что ты на самом деле сказала мне правду.

Он снова повернулся к лорду Хартвуду:

— Я должен объяснить обстоятельства дела, ваша светлость. Я был послан тайным департаментом, чтобы забрать драгоценный камень. Если его немедленно не вернуть законному владельцу в Индии, это спровоцирует войну. Меня предупредили, что человек, которого называют Ткачом, послал своего агента, чтобы украсть этот камень. Мне сказали, что Темперанс — тот самый агент. Но, к своему стыду, я поддался страсти и позволил чувствам взять верх над разумом. Даже когда я обнаружил явное доказательство того, что она работает на Ткача, я закрыл на это глаза и предпочел поверить ее лжи.

— Это ты солгал, — возмутилась Темперанс. — Не отрицай. Ты сказал мне, что мы едем к набобу для того, чтобы ты перевел для него какой-то древний текст. Но это была неправда. Ты сказал, что мистер Фэншо — человек, который предложил тебе помочь ему с манускриптом. Однако это не так, ведь нет? Он тот, кто отправил тебя на это секретное задание, как и сказал мне сэр Хамфри. Ты солгал мне о том, когда уезжаешь в Индию. Ты слишком много врал мне, чтобы я поверила еще хоть одному твоему слову.

Как умно она попыталась свалить всю вину на него. И как умело до сих пор еще играет на его чувствах. То, как она смотрела сейчас, готовая вот-вот расплакаться, все еще вызывало в нем желание успокоить ее. Но она украла камень, и он не должен забывать об этом.

Вмешался лорд Хартвуд.

— Капитан, вы предложили ее сэру Хамфри из-за того, что узнали, будто она работает на вашего врага?

Трев непроизвольно положил руку на рукоять сабли.

— Я предложил ее сэру Хамфри? Я бы никогда не сделал такого. Ей-богу. Да я бы отдал свою жизнь, чтобы защитить ее. Я предложил ей выйти за меня замуж, или об этом она тоже забыла упомянуть?

Выражение лица лорда Хартвуда сделалось еще более растерянным.

— Замуж? Нет, она не сказала об этом.

— Это была уловка, — запротестовала Темперанс. — Он сделал предложение только для того, чтобы удержать меня рядом с собой и отвезти к сэру Хамфри. Набоб рассказал мне, что он заключил сделку с этим Фэншо: они предлагают меня в качестве подарка в обмен на этот проклятый камень. Капитан Тревельян на самом деле вовсе не собирался жениться на мне.

— Позволю себе не согласиться, — прорычал Трев. — Ваша светлость может судить о серьезности моих намерений вот по этому. — Он сунул руку под мундир и вытащил письмо, которое нашел по приезду в доме матери. — Это письмо от отца Темперанс в ответ на мою просьбу руки его дочери. Мне нужно было получить его одобрение, чтобы мы могли пожениться, поскольку она несовершеннолетняя. Стал бы я обращаться к нему, если бы мое предложение было всего лишь стратегией?

Выражение боли, промелькнувшее на лице Темперанс, когда он вытащил письмо, застигло его врасплох. Боль была такой неприкрытой, что он легко мог бы поверить, будто это что-то для нее значило. Он запретил себе верить. О да, она непревзойденная мастерица изображать сильные чувства, но больше он на эту удочку не попадется. Посмотрите только, куда это его привело. Кроме того, она выбросила его кольцо.

Он дал прочитать письмо лорду Хартвуду. Увидев, от кого оно, хозяин дома вскинул брови.

Трев поднялся:

— Ваше сиятельство, я вел себя в этом деле благородно. Если вы не верите мне, у меня не остается другого выбора, как защищать свою честь офицера и джентльмена. Майор Стэнли будет моим секундантом. Вы можете найти его в кофейне «Феникс» на Нью-стрит.

— Я в полной растерянности и не знаю, чему верить, — признался лорд Хартвуд. — Ваши доводы убедительны, но совершенно не соответствуют тому, что рассказала нам Темперанс. И все же, если она украла этот камень, как вы утверждаете, и сделала это, выполняя приказ какого-то хозяина, тогда мне непонятно, почему она обратилась за защитой к нам, а не к тем, кому служит.

Та же мысль промелькнула и в голове Трева, когда он увидел ее в гостиной Хартвудов. Почему она не поспешила к Ткачу и его сообщникам? Зачем тратить время, пытаясь распутать это дело? Камень пропал, и все остальные свидетельства указывают на то, что взяла его она. Она встречалась со Снейком по меньшей мере дважды. Она опытная воровка. Она сожгла изобличающую ее записку и — он все еще с трудом вспоминал самое убийственное доказательство против нее: то, что набоб видел родимое пятно у нее на бедре, которое мог видеть, только если она даровала ему свою благосклонность. Трев прекрасно знает, что не стоит искать сложных объяснений, когда имеется простое.

Голос леди Хартвуд прервал его размышления:

— Если я скажу вам, кто украл камень, это поможет?

Его сердце остановилось.

— Она призналась вам в своем преступлении?

— Разумеется, нет. Но моя тетя Селеста научила меня, как использовать астрологические карты, чтобы определить личность вора. Поскольку у нас нет иного способа выяснить правду, возможно, звезды прольют свет на это запутанное дело.

Ее светлость сверилась с часами, которые висели на цепочке. Установив время, она схватила со стола листок бумаги и стала что-то быстро писать.

С Трева было достаточно.

— Я не могу тратить время на средневековые предрассудки. От этого камня зависит судьба армии.

Лорд Хартвуд вытянул свою длинную ухоженную руку и остановил его.

— Раньше я тоже был скептиком, но жена обратила меня в свою веру. Ее астрологические карты удивительно точны. Дайте ей шанс.

— Но почему?

— Почему? — возмутилась Темперанс. — Потому что ты клялся, что любишь меня. Если это не было твоим очередным враньем, ты должен хвататься за любую соломинку, которая может доказать мою невиновность. Дар леди Хартвуд настоящий. Я проверяла ее, когда в первый раз пришла сюда. И хотя я обманула ее, гороскоп поведал ей правду. Поэтому умоляю тебя, если ты любил меня, как утверждаешь, дай ей шанс найти настоящего вора.

Он знал, что должен закрыть уши и не слушать ее мольбы, как это делал Одиссей, чтобы не слышать песнь сирен, но не мог ничего с собой поделать. Он действительно любит ее. Он ухватится за любую соломинку, чтобы убедиться, что она не предавала его.

Леди Хартвуд протянула руку:

— Прошу, капитан, дайте мне шанс. В прошлом месяце я нашла изумруды леди Пембертон, которые, как она думала, украла служанка. Бедную девушку повесили бы, если б гороскоп не сказал нам, что лорд Пембертон тайно проиграл их в карты — и это подтвердилось. Давайте посмотрим, смогу ли я найти ваш камень. Вы же ничего не теряете.

Темперанс не сводила с него глаз. Когда он встретился с ней взглядом, то почувствовал, как ее душа взывает к нему. Он словно встретился с ней вновь в том потайном месте, где всегда был один — пока не нашел ее.

Он повернулся к леди Хартвуд:

— Сколько времени вам нужно, чтобы составить гороскоп?

— Примерно полчаса.

— Я готов. Но взамен я прошу вас дать мне разрешение поговорить с Темперанс с глазу на глаз.

Леди Хартвуд повернулась к ней:

— Ты согласна поговорить с капитаном наедине?

Темперанс кивнула.

— Хорошо, — отозвалась леди Хартвуд. — Если повезет, то очень скоро мы все узнаем.

Глава 19

Слуга повел Темперанс и Трева по коридору в маленький салон. Его окна выходили в небольшой садик, где сейчас, в это холодное зимнее время, не было цветов. В камине горел огонь.

Потребовалась все ее самообладание, чтобы не подбежать к мужчине, которого она надеялась назвать мужем, и не броситься в его объятия. Несмотря на то как он с ней поступил, сердце все еще нашептывало, что он ее любимый. Это сделало ее отчаянной.

Еще никогда он не казался ей таким красивым, как сейчас. Военная форма подчеркивала его великолепное телосложение. Он пытался держать себя в руках, лицо его было бесстрастным. Только темные глаза поблескивали из-под густых бровей. Он тоже охвачен волнением, таким же сильным, как те чувства, что прочно удерживают ее в своей власти.

Ей так хотелось услышать его голос, но она боялась слов, которые он может сказать.

Хотя в комнате был удобный диван, он отказался сесть и стал беспокойно ходить взад-вперед перед камином, сцепив руки за спиной. Он подождал, наверное, ожидая, что она сядет. Но она тоже осталась стоять, чтобы придать себе сил или чтобы было легче убежать.

Когда он наконец заговорил, голос его был резок:

— Ты имела в виду меня, когда пожаловалась лорду Хартвуду на попытку изнасилования?

— Разумеется, нет. С чего бы это?

— Но ведь я грубо обошелся с тобой в первую ночь.

— Я ничего не рассказала ему об этом.

— Значит, ты имела в виду сэра Хамфри.

Она промолчала.

— Бога ради, ответь мне! Он что, взял тебя силой?

— Нет!

— Проклятие! Лучше бы это было так.

Почему он просто не пронзил ее своей саблей, висевшей у него на поясе? Это было бы милосерднее. Когда она вновь смогла говорить, то произнесла:

— Теперь, когда мы наедине, ты даже не притворяешься, что любишь меня, да? Но что же я тебе сделала, что ты желаешь мне такой участи? Как ты мог пасть так низко?

— Потому что, — скрипнул он зубами, — если сэр Хамфри тебя не изнасиловал, это означает, что ты отдалась ему сама, по собственной воле. Тебя удивляет, что я предпочел бы первое? Ты прекрасно понимала, что твое предательство значит для меня. — Он просверлил ее глазами. — Тебе доставляло удовольствие знать, что ты ударила меня в самое больное место?

— У меня с ним ничего не было. Как ты мог поверить в это?

Его лицо исказилось мукой.

— Ты выбросила кольцо, которое я подарил тебе, прямо перед тем, как пойти к нему. Я нашел его, когда вернулся в комнату.

— Мне невыносимо было ощущать кольцо на пальце после того, что сэр Хамфри мне рассказал. Поэтому я сорвала его и вдобавок вдавила каблуком в пол. Но я не отдавалась сэру Хамфри. Он схватил меня и запер в своем гареме, и овладел бы мной против моей воли, если бы я не сбежала.

— И как же сбежала? — Трев смотрел на нее разъяренно.

— Когда его страж оставил меня одну, я ускользнула.

— И, полагаю, все двери были незапертыми. — В голосе его сквозил сарказм.

— Да, так и было. — Произнеся эти слова, она сама поняла, как неубедительно они прозвучали.

— И ты ждала, что я поверю в такую сказку? Не твой уровень. Сэр Хамфри представил мне доказательство того, что был близок с тобой — доказательство, в котором нельзя усомниться.

— Как же он мог доказать то, чего не было?

Треву потребовалось время, чтобы взять себя в руки, прежде чем ответить. Затем он буквально выплюнул каждое слово:

— Он описал мне отметину на твоем бедре. Если он не взял тебя силой, то как он мог ее увидеть? Получается, что ты отдалась ему добровольно. Чтобы отвлечь его и украсть камень.

— Он сказал тебе, что видел знак дьявола?

— Описал его в точности.

— Но то же самое доказательство он предоставил мне, убеждая, что это ты меня предал. Он сказал мне, будто ты поведал ему, что я помечена клеймом сатаны, и описал раздвоенное копыто.

Трев повернулся к ней:

— Кто-то из нас лжет.

Они посмотрели друг на друга.

— Я сказала тебе правду, — проговорила она. — Как и обещала. Это ты солгал мне и даже не потрудился отрицать. Ты солгал о том, зачем мы ездили к набобу, и о Фэншо. Как я могу поверить что ты не лжешь мне сейчас?

— Я не лгу, но не могу этого доказать. Но ты тоже не можешь доказать, что не крала камень.

Трев подошел к камину протянул руки к огню. После продолжительной паузы он произнес:

— Чертовщина какая-то, ей-богу. Каждый из нас считает себя преданным. Смахивает на чей-то хорошо продуманный план. Я почти готов поверить, что кто-то пытался вовлечь нас в свою игру, используя этот дьявольский знак.

Он помолчал, погрузившись в раздумья, черты его лица заострились, глаза сверкали. Потом лицо как-то вдруг изменилось, и она вновь увидела взгляд, который бывал у него, когда они занимались любовью. Тот открытый взгляд, который открывал его душу и звал ее присоединиться к нему.

— Я действительно хотел, чтобы ты стала моей женой, — сказал он. — Мне не нужно было ничего, кроме твоей любви.

Он стиснул кулаки в ожидании ее ответа. Темперанс задумалась, словно искала этот ответ в своей душе.

— Я хотела быть твоей женой. Я люблю тебя даже сейчас, когда ты обвиняешь меня в этих ужасных преступлениях. Я ощущаю ту же боль, что и ты, потому что ты считаешь, что тебя предали.

Он встретился с ней глазами.

— Мы сейчас оба стоим перед выбором. Поверить друг другу, несмотря на неопровержимые доказательства, или потерять надежду.

Она видела тоску в его глазах, которая была сродни ее собственной. Как она может сомневаться в нем? Но можно ли верить ему?

Их разговор был прерван тихим стуком в дверь. Трев открыл. На пороге стояла служанка. Она сделала книксен и сказала:

— Леди Хартвуд готова принять вас, сэр.

Леди Хартвуд сидела в кабинете за горой толстых книжек в старинных переплетах, которая высилась посреди стола, усеянного бумагами.

Неужели ей и в самом деле удалось установить личность вора при помощи своих мистических способностей? Для Трева это была последняя надежда узнать правду.

После того как гости сели в кресла, леди Хартвуд произнесла:

— Я попросила звезды ответить на вопрос, кто же украл камень, но, должна признаться, ответ, который я получила, не совсем ясен. Однако я все равно расскажу вам, что мне удалось выяснить. Возможно, вам это что-то скажет, хотя я его не понимаю. Так часто бывает, когда я даю такого рода толкование.

— И что же говорят звезды? — спросила Темперанс.

— Единственное, что я могу утверждать наверняка, — никто из вас не лжет, заявляя, что не знает, кто вор. Если бы кто-то из вас знал ответ на этот вопрос, гороскоп сказал бы мне об этом.

— Значит, это доказывает, что я невиновна?

— Безусловно.

Услышав, как Темперанс с облегчением вздохнула, Трев почувствовал, что его сердце радостно заколотилось. Конечно, нелепо было доверять такому сомнительному источнику, но другого выхода нет.

— А там говорится, кто вор? — пожелал знать он.

— Вот тут-то и начинаются неясности. Всякий раз, составляя астрологическую карту, чтобы ответить на вопрос о краже, я начинаю с вопроса, а действительно ли имела место кража. Так я узнала, что изумруды леди Пембертон никто не воровал. Но когда сейчас я задаю тот же вопрос, то не получаю в ответ ни «да», ни «нет».

Она взяла один из листков, испещренный иероглифами.

— Планета, управляющая Седьмым домом, указывает на воровство, а поскольку Рак расположен на вершине Седьмого дома, это Луна. Поэтому украденная вещь должна управляться триместром, в котором находится Луна. Но гороскоп говорит мне, что вещь лишь намеревались украсть.

Она протянула руку к одному из фолиантов, лежавших на столе, и изящным пальчиком указала на параграф.

— Об этом совершенно ясно сказано вот здесь, в книге моей прародительницы Лили.

Сердце Трева упало. С каждой минутой это все больше становилось похоже на какой-то средневековый обряд. Он поддался призрачной надежде, так сильно ему хотелось верить, что их любовь была настоящей.

Леди Хартвуд продолжала:

— Вот это-то и сбивает меня с толку. Вещь только намеревались украсть, но поскольку созвездие находится во Втором доме, это означает, что владелец вещи — вор. Я не понимаю, как такое может быть.

— А не может ли это означать, что набоб сам собирался украсть собственный камень? — спросила Темперанс.

— Я об этом не подумала, — отозвалась леди Хартвуд. — Но зачем ему это делать?

Чтобы наложить на него свои жадные лапы, несмотря на то, что он обещал отдать его. Именно это подсказывала Треву его интуиция, когда он оказался лицом к лицу с набобом — еще до того, как он предъявил ему свое проклятое доказательство.

Но Леди Хартвуд не дала Треву обдумать ситуацию и продолжала:

— Нет, в этом гороскопе ничто не указывает на то, что набоб украл собственный камень. Управитель Седьмого дома, который описывает вора в такой астрологической карте, расположен в Десятом доме. А Лили говорит ясно: вор человек, облеченный властью, или член королевского дома. Тот, кто живет в полном достатке, и ему нет нужды воровать.

— Сэр Хамфри все равно подходит, — настаивала Темперанс.

— К сожалению, нет. В гороскопе полно указаний на то, что вор — женщина. У этой зодиакальной карты женский знак. Аспекты карты тоже женские, к тому же Луна — символ плодородия.

— Но вы же сказали, что я не крала камень, — возразила Темперанс.

— А я и не говорила, что его украла ты, — заверила леди Хартвуд. — Ты не могла, потому что Луна поздняя, а это означает, что кражу совершила женщина немолодая. Зодиакальная карта свидетельствует о том, что воровка, если таковая была, состоятельная женщина средних лет, напрямую связанная с королем.

Если Трев и питал какие-то надежды, что леди Хартвуд разгадает тайну, то они умерли. Он изо всех сил старался верить в невиновность Темперанс, но здесь он правды не найдет. Нужно доложить о случившемся Фэншо и уповать на то, что помощник министра не представит еще более убийственное доказательство вины Темперанс. Он встал и поблагодарил леди Хартвуд за ее старания.

— Надеюсь, мое толкование помогло вам, — сказала она.

— Хотелось бы мне, чтобы это было так, — ответил он. — Но я не могу вам лгать и скажу начистоту — вряд ли его можно считать полезным. А сейчас я должен идти и представить отчет своему начальству. Его будут интересовать только факты. Едва ли он поверит, что звезды говорят, будто воровка — немолодая женщина, которая служит его величеству. Или что Чокнутый Набоб сам украл у себя свой камень. Или что никакого воровства вообще не было.

— Но ведь именно это и говорят звезды, — отозвалась леди Хартвуд. — Впрочем, вы должны сами решить, как поступить с теми сведениями, которые я вам дала. Людям всегда трудно воспринимать мои астрологические толкования всерьез, пока они не сбудутся. Леди Пембертон клялась мне, что ее муж не мог прикарманить ее изумруды. Но правда все-таки вышла наружу.

— Значит, остается только надеяться, что и это толкование тоже окажется правильным, — проговорил Трев, изображая улыбку и стараясь немного сгладить свой резкий тон. Но он не представлял, как это возможно. Он должен отказаться от своей мечты. Как бы ни хотелось ему сохранить их любовь, он обязан подготовиться к тому, что через час Фэншо обрушит на него холодные, жесткие факты. И он должен выдержать это испытание.

Трев хотел переговорить один на один с лордом Хартвудом. Когда они остались вдвоем, капитан рассказал ему о договоренности с майором Стэнли в отношении Темперанс. Даже если окажется, что она воровка, он не может бросить ее на произвол судьбы.

Он собирался покинуть дом лорда Хартвуда, не попрощавшись с ней. Ему очень хотелось увидеть ее в последний раз, но это было слишком мучительно. Зачем причинять себе лишнюю боль, когда все надежды и мечты рассыпались в прах.

Трев стоял в коридоре, дожидаясь, когда слуга принесет плащ и кивер, но вдруг появилась Темперанс и протянула руку, останавливая его.

— Прежде чем ты уйдешь, я должна сказать тебе еще кое-что. Толкование леди Хартвуд, возможно, вернее, чем она сама думает.

— Если ты имеешь в виду ее слова о том, что сэр Хамфри обвинил тебя в воровстве, чтобы оставить камень у себя, я уже думал об этом и буду настаивать, чтобы мое начальство рассмотрело такую версию. Надеюсь, что так оно и есть и что мы все еще можем получить камень. — Он сделал глубокий вдох и заговорил помягче: — Я очень хочу верить тебе, Темперанс, и делаю для этого все возможное.

— Я знаю, — отозвалась она таким нежным тоном, от которого его сердце чуть не разорвалось. — И знаю, чего тебе это стоит. Но если гороскоп леди Хартвуд говорит правду, у набоба нет камня. И вы его не вернете.

— Что? — Она уничтожает ту единственную надежду, за которую он еще цепляется.

— Я не могла сказать тебе об этом там, — она показала в сторону кабинета леди Хартвуд, — но судя по ее толкованию, за этим воровством все же стоит Ткач.

— Почему ты так решила? Единственная подозреваемая, на которую указывает ее гороскоп, какая-то воображаемая женщина, связанная с королем. После этого я ее уже не слушал.

— Но зато я слушала, — прошептала Темперанс. — Потому что она даже не представляет, как точно она описала Ткача.

— Мне сказали, что Ткач — мужчина, некая темная личность, властелин трущоб. Совсем не то, что описывала леди Хартвуд.

— Ткач действительно полновластный хозяин трущоб. Но никто на самом деле не знает, кто же он такой. Никто никогда не встречался с ним, только с его слугой Снейком. Поговаривают, будто причина такой таинственности в том, что Ткач на самом деле — немолодая женщина и что она сохраняет инкогнито потому, что женщину не будут так бояться, как мужчину.

— Если это правда, тогда можно было бы поверить толкованию леди Хартвуд. Но она же сказала, что эта женщина служит королю.

— А Ткач или, вернее, Ткачиха, действительно ему служит. Она делает для него грязную работу. И это не слухи. На улицах все об этом знают. Именно благодаря поддержке короля никто не может противостоять ей.

Трев покачал головой:

— Ткач, или кто он там, не может служить королю. Я служу ему. И мое начальство ясно дало понять, что Ткач наш противник, а не союзник.

— Тогда твое начальство, должно быть, работает против короля.

Трев поспешно отступил:

— Ты зашла слишком далеко! Я очень хочу верить в то, что ты невиновна в этой краже, но я не могу рассматривать такую нелепую версию, основанную на астрологических причудах леди Хартвуд.

Он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и продолжил:

— Мое начальство предано королю и стране так же, как и я. Но даже если это не так, я офицер Королевского ирландского гусарского полка его величества. Мой полк всегда славится своей преданностью короне, и недаром Георг Третий пожаловал нам привилегию, разрешив сидеть, когда провозглашается тост за монарха. Нужно быть сумасшедшими, чтобы отправить меня на задание, направленное против короля. Это невозможно.

— Значит, ты предпочитаешь думать, что камень украла я? — сникла Темперанс.

Он покачал головой. Лицо его было мрачным.

— Конечно, нет. Я поклялся верить тебе и буду верен своей клятве до тех пор, пока возможно. Но я ставлю на набоба. Должно быть, он выдвинул против тебя ложное обвинение, чтобы оставить камень себе. Я начинаю думать, что он от кого-то узнал про твое родимое пятно и использовал эти сведения, чтобы рассорить нас. Таким образом, обвинив тебя в краже, он освободил тебя от обязательств передо мной. Но теперь, разгадав его хитрость, я выведу негодяя на чистую воду. Буду доверять только своим выводам. Это единственное, на что я могу сейчас рассчитывать.

— Нет, не единственное, — поправила она его. — Ты можешь рассчитывать на мою любовь.

Ее слова глубоко взволновали его. Он был тронут.

— Да, и на нее тоже, Priya. Я вернусь к тебе, если мне удастся убедить Фэншо в твоей невиновности.

— А если не удастся?

Это был вопрос, на который он не знал ответа.

— Если до полуночи от меня не будет никаких известий, нам лучше больше не встречаться.

— Потому что ты присоединишься к тем, кто будет охотиться за мной?

— Никогда. Я слишком сильно люблю тебя, чтобы причинить тебе хотя бы малейший вред. Но если мне не удастся доказать твою невиновность, тебе придется бежать. За твою голову назначена цена, и если Фэншо будет упорно настаивать, что камень украла ты, я не смогу тебя защитить. Если это случится, ты должна будешь немедленно отплыть в Америку.

Он замолчал, потрясенный словами, которые только что произнес. Возможно, они прощаются навсегда.

— Все, что я говорил тебе о своей любви, Priya, это правда, — прошептал он. — Что бы ни случилось, никогда не сомневайся в этом. Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы снять с тебя обвинение набоба, но если я не вернусь, лорд Хартвуд поможет тебе бежать.

Глава 20

Когда Трева провели в кабинет помощника министра, тот поднялся, чтобы приветствовать его. Стол, как обычно, был завален папками с депешами. Трев не заметил никакого намёка на холодность в тоне, которым Фэншо поздоровался с ним. Но этот человек не поднялся бы до такой высокой должности в министерстве, если бы не умел скрывать свои чувства.

Трев был готов к самому худшему. Он сделает все возможное, чтобы убедить Фэншо, что набоб инсценировал кражу камня и оставил его у себя. Но он должен смотреть в лицо фактам. Агенты департамента слишком опытны, чтобы кто-то долго водил их за нос. К этому времени они уже узнали правду о краже и передали Фэншо то, что знают. Доказательства против Темперанс были очень убедительными. Трев приготовился к тяжелому разговору.

— Присаживайтесь, капитан, присаживайтесь! — любезно предложил Фэншо. — Я уже начал сомневаться, увидим ли вас мы когда-нибудь снова.

— Прошу прощения, сэр. Я задержался потому, что хотел найти сведения, которые помогли бы выяснить местонахождение камня.

— Вам нет нужды этим заниматься. У нас все под контролем. И вам не стоит бояться за свою репутацию. Это мы допустили ошибку. Для этого дела нам следовало выбрать человека постарше, а не такого молодого и горячего, как вы. Можете быть уверены, никто не обвиняет вас в том, что вы дали соблазнить себя воровке. Ткач прекрасно все рассчитал, выбрав для этой операции женщину. Женщина не только искусно обчищает карманы, но и умело похищает сердца. — Фэншо усмехнулся собственной шутке.

— Значит, вы уверены, что это Темперанс украла камень?

— Абсолютно. Вне всяких сомнений, — отозвался Фэншо, улыбнувшись. Потом с деланной небрежностью взял листок из кипы бумаг на столе, давая Треву понять, что разговор окончен.

Самодовольство помощника министра было странным. Одно дело — скрывать эмоции, и совсем другое — так явно демонстрировать чувства, никак не соответствующие ситуации. Трев ожидал, что его будут с пристрастием допрашивать обо всех подробностях произошедшего. Вместо этого ему дали понять, что у него еще молоко на губах не обсохло, пожурили, как несмышленого мальчишку, и отпустили.

Такому поведению было только одно объяснение.

— Прошу меня извинить, сэр, что отниму у вас еще немного времени, — сказал Трев. — Но поскольку вы, похоже, вернули камень, я был бы признателен, если бы вы объяснили мне обстоятельства дела.

Фэншо положил ручку.

— С чего вы взяли, что мы его вернули?

— Если бы это было не так, вы бы сделали все, чтобы получить от меня как можно больше информации.

— Сэр Чарлз не обманул нас в отношении ваших способностей. Буду с вами откровенен. Мы действительно получили камень, и сейчас он на пути в Индию, как мы и планировали.

— И у кого же он?

— Этого я вам сказать не могу, — самодовольно ответил Фэншо.

— Тогда как я могу быть уверен, что его украла Темперанс?

— А разве сэр Хамфри не рассказал вам, как она его соблазнила? Я полагал, что доказательство, которое он вам предоставил, вполне убедительное.

— Какое доказательство?

— Родимое пятно.

— Разумеется, — холодно отозвался Трев, чувствуя, как лицо заливает краска. Как унизительно, что Фэншо известны такие интимные подробности. Но это очень странно. Набобу незачем было рассказывать помощнику министра о родимом пятне. Что-то здесь не так.

Трев не сдавался.

— Я почти уверен, что набоб солгал, обвинив Темперанс в краже. Он был зол из-за того, что она отвергла его непристойное предложение.

Лицо помощника министра утратило невозмутимость, которую он демонстрировал до этого.

Трев продолжал:

— Какие еще у вас имеются доказательства, что камень украла Темперанс? Если это только слова набоба, боюсь, вас обманули.

Фэншо расправил плечи.

— Вы гордый человек, капитан, и ваша гордость мешает вам смириться с тем, что ваши чувства к женщине ослепили вас и позволили ей стащить камень прямо у вас из-под носа. Но нет сомнений, что она сделала это по заданию Ткача. Не должно быть сомнений. Вы меня понимаете?

Трев не понимал. Фэншо не предоставил ему ни малейшего доказательства. Но упоминание о Ткаче натолкнуло Трева на неожиданную мысль. Он проверит теорию Темперанс, какой бы невероятной она ни казалась.

— Вы говорите о Ткаче как о мужчине. Но по моим сведениям, это немолодая дама.

На долю секунды зрачки Фэншо расширились.

— Это сказала вам ваша женщина?

Так это правда. Реакция помощника министра подтвердила его догадку. Но Фэншо быстро взял себя в руки и добавил:

— Если так, то она лжет.

— Я получил эту информацию из другого источника, — ответил Трев. Он представил, что бы подумал Фэншо, если бы узнал, что этот источник — астрологическая карта леди Хартвуд. — Учитывая важность дела, вам следует предоставить мне более серьезные доказательства виновности Темперанс, чем утверждение набоба. Я не могу избавиться от подозрения, что она невиновна.

— Усвойте же наконец, — кулак Фэншо опустился на груду бумаг, — женщина не может быть невиновна. Для успеха нашей миссии жизненно необходимо, чтобы наши враги верили в ее вину. От этого зависят жизни британцев.

Треву потребовалось несколько секунд, чтобы переварить услышанное. Потом он медленно проговорил:

— Значит, она невиновна. Но вы все равно обвините ее в этом.

Помощник секретаря не стал возражать, а просто повторил:

— От этого зависит успех нашей миссии.

У Трева вспотели ладони, когда до него дошел скрытый смысл слов Фэншо.

Помощник министра вздохнул:

— Вам необходимо знать, что в нашей работе время от времени возникает необходимость пожертвовать кем-то во имя всеобщего блага. Не хотите же вы, чтобы мы пожертвовали жизнями сотен, возможно, тысяч солдат, дабы спасти одну женщину.

— Значит, вы допустите, чтобы ее осудили и повесили?

— Да, и если потребуется, предоставим доказательства ее вины.

Трев вскочил с места:

— Моя честь не позволяет мне оставаться в стороне и смотреть, как вы используете мисс Смит.

— Сядьте, капитан. Честь здесь совершенно ни при чем. Вы же знаете, что она карманница. Осторожнее, иначе вас могут обвинить в пособничестве преступлению.

Трев сел, словно парализованный, не в состоянии ответить.

Фэншо немного помолчал, потом добавил:

— Мне бы, разумеется, не хотелось заходить так далеко. Сэр Чарлз слишком высоко ценит вас, и я бы не желал прибегать к такой крайней мере. Я верю, что ваша преданность департаменту гарантирует, что вы будете вести себя разумно. Но если вы станете настаивать на своих попытках оправдать воровку, у вас ничего не выйдет. У нас есть агенты, которые, если понадобится, поклянутся, что она работала на Ткача.

— Даже если это неправда?

Фэншо кивнул.

— Но почему вам так необходимо возложить вину за эту кражу именно на нее?

— Из-за могущества нашего противника.

— Ткача?

— Нет. Хозяина Ткача.

Хозяина Ткача. Может быть, леди Хартвуд и в этом оказалась права? Все остальное, что Трев уже узнал, подтверждало правоту ее слов. Приготовившись рискнуть всем, он сказал:

— Если хозяин Ткача тот, о ком я думаю, он…

Фэншо прервал его:

— Если ваш источник настолько неосмотрителен, что распространяет необоснованные слухи о хозяине Ткача, вы должны забыть их. Немедленно.

— Потому что в некоторых сферах нашу миссию могут счесть изменнической?

— Будем считать, что я этого не слышал.

— А я буду считать, что вы не просили меня безучастно наблюдать, как невинную женщину казнят только потому, что она отдала мне свое сердце.

Он угрожающе поднял вверх указательный палец:

— Хозяин Ткача — король. Не отрицайте. Во что это вы меня втянули? Я больше не потерплю никаких увиливаний. Вам известна репутация моего полка и его преданность Короне, однако вы тут сидите и требуете, чтобы я предал не только женщину, на которой женюсь, но и короля. Вам нужно привести очень убедительную причину, почему вы это сделали.

— Такая причина есть, — сказал Фэншо, устало махнув рукой. — И поскольку вы сами уже о многом догадались, я вам все объясню. В самом деле, именно король пытался вырвать у нас камень. Он не оставил нам иного выбора, как противостоять ему. Этим летом, планируя свою коронацию, он буквально заболел идеей придать ей тюдоровскую тему. Например, чтобы костюм был таким же, как у Генриха Восьмого. Когда он узнал, что камень Вадхи принадлежал Генриху, то во что бы то ни стало вознамерился завладеть им и предстать с ним на коронации.

Мы тщетно объясняли, что произойдет с нашими войсками, если он оскорбит набоба, выставив на всеобщее обозрение фамильную реликвий Бундилора. Королю было наплевать. Он хотел заполучить камень, и все. А когда понял, что не получит, просто нанял Ткача, чтобы выкрасть драгоценность. Именно с этим предложением человек Ткача обращался к вашей женщине.

— Но она отказалась работать на него.

— Мы-то это знаем, но король — нет. Он считает, что Ткач нанял мисс Смит, чтобы украсть камень для него.

Самодовольство вновь появилось на лице Фэншо.

— И он должен продолжать так думать. Пока он терпеливо ждет, когда Ткач доставит ему камень, который, как он считает, выкрала для него Темперанс, топаз все дальше удаляется от Англии и плывет в Индию.

— Но что будет, когда он узнает, что у Ткача нет камня?

— Мы попытаемся убедить его, что Ткач придерживает камень, чтобы выторговать за него побольше денег.

— А если не получится?

— Вы достаточно умны, чтобы догадаться.

— Вы убедите его, что Темперанс прикарманила драгоценность?

— Разумеется. Это лучший способ потянуть время. Когда камень уже будет достаточно далеко, король не сможет послать за ним судно. А мы сможем беспрепятственно вернуть камень законному владельцу.

— Весьма продуманный план, — заключил Трев.

— Да. — Фэншо не смог скрыть гордости, прозвучавшей в голосе. — Его преимущество еще и в том, что он убережет сэра Хамфри от монаршего гнева. Мы позволили ему сказать в самый последний момент, что он передумал и пришлет камень его величеству, чтобы вина за пропажу легла исключительно на плечи Ткача.

— И на Темперанс.

— Ну да, разумеется. — Только слегка порозовевшие щеки помощника министра выдавали его неловкость. — Послушайте, мне очень жаль, что все вышло именно так. Мы полагали, что эта женщина для вас лишь мимолетное увлечение, хотя теперь я понимаю, что мы недооценили ваши чувства к ней. Весьма прискорбно. Но я надеюсь, вам стало ясно, почему мы не могли поступить иначе. Полагаю, ваша верность присяге гарантирует, что вы сделаете все необходимое, чтобы поддержать в короле веру, будто это она украла камень. Так мы предотвратим кровопролитную войну.

— Мы должны избежать войны, — проговорил Трев сквозь зубы. — Я знаю свой долг.

— Рад это слышать. Вы слишком хороший солдат и не позволите чувствам взять верх. Мы разрешим карманнице еще ненадолго остаться у Хартвудов. Мы проинструктировали сэра Хамфри, и он дал ей возможность сбежать, чтобы королю было труднее добраться до нее. Но если она предпримет попытку к бегству сейчас, нам придется ее немедленно арестовать. Я рассчитываю на то, что вы не предпримите необдуманных шагов, которые могут провалить операцию на этом весьма сложном этане.

Только теперь Трев до конца осознал весь ужас положения. Темперанс совершенно невиновна. Она сдержала свою клятву. Это он согрешил против нее, храня свои секреты и заманив ее к набобу. А люди, которым он вверил свою жизнь, просто использовали ее.

Его единственная надежда спасти любимую женщину, чьей любви он больше не достоин, это убедить Фэншо, что он по-прежнему тот же преданный дурак, каким был, который послушно следует приказам, не давая себе труда задуматься, к чему это может привести.

— Вы можете не сомневаться, что я поступлю как должно, — сказал Трев, вперив в помощника министра твердый взгляд. Какая ирония в том, что женщина, которую он предал, научила его парочке приемов, как обманывать, говоря при этом правду.

Фэншо встал:

— Я ожидаю, что вы отплывете в Индию на следующей неделе, как и планировалось, прежде чем король решит расспросить вас. Он будет недоволен, узнав о вашей роли в этом деле.

От Трева не ускользнула тонко завуалированная угроза.

— Я так и поступлю. Можете быть уверены, я не нарушу клятву верности.

— Рад это слышать, — проговорил Фэншо. — В этом случае можете не бояться, что на вашей репутации останется пятно. Департамент вознаграждает людей, которые исполняют свой долг во что бы то ни стало. Передавайте мое почтение сэру Чарлзу, когда увидите его в Индии. И счастливого пути, капитан.

Она невиновна, а он привел ее к погибели. Но Трев сказал Фэншо правду. Он поступит как должно и не нарушит обещание, которое дал Темперанс, когда вручал ей свое сердце. Хотя ему не стоит даже надеяться, что она когда-нибудь полюбит его снова, однако он найдет способ спасти ее или умрет сам.

Но как спасти Темперанс из ловушки, в которую он сам ее толкнул? Безупречный план, разработанный департаментом и прежде так восхищавший его, теперь представлял серьезную угрозу для девушки.

Трев даже не осмелился вернуться в дом Хартвудов, чтобы предупредить Темперанс о грозящей ей опасности. Фэншо, без сомнения, послал своих людей следить за ним, чтобы убедиться, что он не нарушит слово. Если Трев направится прямиком к ней, они поймут, что он расскажет ей обо всем. Тем самым он подвергнет ее еще большей опасности. Пока люди Фэншо ее не трогают, тянут время, выжидая момента, когда король узнает об обмане. Но если Фэншо подумает, что она знает слишком много, то быстро предпримет меры и избавится от нее.

Но Трев сказал Темперанс, что если не вернется к полуночи, ей нужно бежать. Поэтому ему просто необходимо отправить ей послание, ведь Фэншо ясно дал понять, что его люди арестуют Темперанс, если она попытается купить билет до Америки.

Ему нужно как-то предупредить ее. Но как?

Майор Стэнли! Вот кто ему поможет. Только майору Трев может доверить такое важное дело. Под грубовато-добродушной внешностью друга скрывается острый ум. Пожалуй, если они вместе пораскинут мозгами, то найдут решение. До квартиры майора пришлось добираться окольными путями, чтобы сбить с толку людей Фэншо. К своему удивлению, Трев нашел друга в глубоком отчаянии.

— Ничего святого, — проворчал майор. — Только человек найдет свое счастье, как его безжалостно вырвут прямо из рук.

— Целиком и полностью с тобой согласен, — отозвался Трев. — Но что случилось?

— А ты не слышал? Заведение мамаши Бриствик прикрыли. Прошлой ночью там устроили облаву, девушки разбежались, а сама мамаша Бриствик предстала перед мировым судьей и была обвинена в тяжком преступлении. Вот, почитай газеты.

— Довольно странно для содержательницы борделя, если только она не убила одного из своих клиентов.

— Как выяснилось, наша мамаша Би не та, за кого себя выдавала — какой-то Макиавелли преступного мира, которого называли Ткачом. Ее защищал весьма влиятельный покровитель, но она его оскорбила, и он лишил ее своей милости. Ее обвинили в ряде преступлений и грабежей и теперь собираются вздернуть на виселице. Причем сделают это очень быстро, бьюсь об заклад. Ее девочек посещали несколько очень влиятельных лиц, и ей хотят заткнуть рот до того, как она начнет рассказывать о них.

Стало быть, замысел Фэншо был еще хитроумнее, чем версия, которую он озвучил Треву. Департамент сымитировал кражу камня, чтобы избавиться от Ткача, как только стало ясно, что он, точнее она, больше не служит интересам департамента. Король, должно быть, надавил на мамашу Би, чтобы та отдала камень, а когда она сказала, что у нее его нет, видимо, предположил, что его водят за нос. И вот результат.

Но это еще больше сжало тиски, смыкающиеся вокруг Темперанс. Теперь, когда король знает, что не получит камень, департамент направит его внимание на мисс Смит, если только Трев не найдет способа спасти ее.

Он уже собирался попросить майора о помощи, когда друг сказал:

— Ты уезжаешь на следующей неделе, так ведь? Может, оно и к лучшему. Одна маленькая птичка нашептала мне, какого дурака сделала из тебя та прелестная карманница. Хотя, боюсь, в этом есть и моя вина, мальчик мой.

— Почему?

— Я желал тебе добра, играя роль Купидона в твоем романе. Но я ошибся. Прости меня.

За что? Трев похолодел. Неужели майор тоже участвует в заговоре? Это ведь он повел Трева туда, где он впервые увидел Темперанс. И именно Стэнли убедил его встретиться с ней на маскараде. Он же предложил Треву жениться на ней. Из-за своих грубовато-добродушных манер и пристрастия к выпивке майор кажется бесхитростным малым, ему легко доверять. Неужели Трев был таким слепцом?

Он застыл на месте. Выходит, хитрый замысел Фэншо стоил ему всего, чем он дорожил, включая единственного друга? Но как это выяснить?

Треву оставалось только предполагать, что майор замешан в этом деле и что бы он ни сказал ему, будет передано Фэншо. Поэтому, стараясь не выдавать своих чувств, он дружески потрепал майора по плечу:

— Не бери в голову, старина. На ее место найдется множество других. Это было лишь небольшое развлечение. Все равно я бы оставил ее, когда мой отпуск подошел бы к концу.

— Конечно, конечно. Теперь, когда ты знаешь, кто она на самом деле, ты уже не будешь мечтать о том, что могло бы быть.

— Совершенно верно. Людям нашей профессии даже мечтать об этом не стоит.

Как ни странно, именно предательство майора помогло Треву понять, как спасти Темперанс. Это было бы невозможно, оставайся он тем же человеком, каким был еще утром, преданным своему полку, командиру и короне. Но они утратили право на его преданность, и это освобождает его от исполнения своего долга.

В Англии есть только один человек, который может спасти Темперанс от верной гибели, — это король. Трев должен пойти к нему и без утайки рассказать обо всем, что произошло. Как только королю станут известны факты, он помилует Темперанс и вина за потерю камня ляжет на истинного виновника — на департамент.

Трев прошел к себе в комнату и достал письменные принадлежности. Имя сэра Чарлза может открыть любые двери, даже двери Карлтон-Хауса. Он адресовал письмо личному секретарю короля, составив его в таких выражениях, чтобы создалось впечатление, будто он пишет как агент департамента. Он упомянул ровно столько подробностей, сколько нужно посвященным, чтобы понять, что он обладает сведениями о краже, представляющими огромный интерес для короля.

Трев запечатал письмо печатью с девизом своего полка: «Pristinae virtutis memores» — «Память о прежней доблести». Память, вероятнее всего, единственное, что останется от его доблести после визита к королю. Он знал, как поступит департамент, когда узнает о его предательстве. Счет его жизни пойдет на дни. Но если ему удастся спасти Темперанс, он умрет со спокойной душой.

В конце концов, он солдат, а солдаты часто умирают молодыми.

Глава 21

Время тянулось невыносимо медленно. Трев не возвращался. Почему же она никак не могла смириться с этим? Он хотел верить ей. Он пытался остаться верным своему слову. Но кто знает, что сказало ему его начальство? Люди, которые могут узнать такие интимные вещи, как родимое пятно на бедре, и использовать это, чтобы поссорить двух любовников, способны на все.

Быть может, они показали ему еще более ловко сфабрикованные улики. Нельзя винить его за то, что он верит им, ведь она сама поверила в наветы набоба и растоптала кольцо, подаренное Тревом в залог их любви.

Но плакать об утрате их общей мечты она будет потом. Сейчас важнее другое. От Трева нет никаких известий, а за ее голову назначена награда. Он сказал ей, что если не вернется, она должна бежать. Так что пора наконец-то отплыть в Америку. Здесь, в Англии, у нее больше ничего не осталось, и чем дольше она будет откладывать отъезд, надеясь на возвращение Трева, тем меньше вероятности, что ей удастся сбежать.

Она спустилась на первый этаж и попросила слугу передать записку лорду Хартвуду. Трев сказал, в случае чего, обращаться к нему.

Потом она села на стульчик перед фортепьяно в гостиной. Давно ей не приходилось играть на инструменте. Но до побега из дома она много и упорно занималась музыкой. Так что ее пальцы не забыли, как извлекать звуки из клавиш, даже если с тех пор она пользовала ловкость рук в других целях.

Темперанс выбрала свои любимые произведения. По мере того как садилось солнце и комната погружалась в полумрак, игра ее становилась все увереннее. Ей не обязательно было видеть клавиши, чтобы играть, а благодаря сумеркам было легче раствориться в лирических мелодиях, красота которых придавала ей сил.

Она играла и играла без устали, но вдруг пропустила одну ноту, потом другую и наконец остановилась. В тишине ей послышался какой-то тихий шорох. Было ясно, что она не одна. Руки ее замерли. Она обернулась и увидела того, кто вошел незамеченным.

Это Трев. Сердце ее чуть не выскочило из груди. Он вернулся!

Когда он понял, что она догадывается о его присутствии, то вышел из сумрака и подошел к ней. Он смотрел на нее, словно никак не мог наглядеться.

— Ты так красиво играешь, — прошептал он. — Впрочем, в этом нет ничего удивительного. — Он сделал еще один шаг, и на мгновение ей показалось, что его губы задрожали. Затем с тоской в голосе, от которой она похолодела, вымолвил: — Как бы счастливы мы были, выйди все по-другому.

Кровь отхлынула от ее лица.

— А почему мы не можем быть счастливы? Ты же вернулся. Ты говорил, что вернешься только в том случае, если сможешь доказать мою невиновность.

— Ты невиновна. Я вытянул из Фэншо правду. Но это не поможет. Он хочет, чтобы тебя арестовали и приговорили к смерти, хоть и знает, что ты не виновата.

— Но почему?

Трев обрисовал ей подробности замысла, в который они оказались втянуты. Когда он закончил, ей стал понятен тот страх, который она видела в его глазах. Все гораздо хуже, чем она могла представить.

— Эти люди недостойны моей преданности. Но сейчас уже невозможно ничего изменить. Фэншо не отступится. Он настаивает на том, что тебя нужно принести в жертву ради сохранения жизней наших солдат.

— Значит, ты поддержишь его? У тебя же нет выбора. — Она едва могла дышать.

— Ты с ума сошла, Темперанс? Да я скорее умру, чем поступлю так. А остаток своей жизни я использую для того, чтобы уберечь тебя от них. — Он опустился перед ней на колени. — Прости меня, Priya, за то, что по моей вине ты оказалась во власти этих людей.

— А почему я не могу просто сесть на корабль и уплыть в Америку? Там они меня не достанут.

— Люди Фэншо следят за тобой. Они арестуют тебя, если ты попытаешься сбежать.

Решимость в его голосе напугала ее. Она вспомнила, как он гордился своей преданностью департаменту. Своему полку. Своей службой королю. Знать, что его обманули те, кому он поклялся жизнью и преданностью, наверное, невыносимо.

Он встал.

— Я втянул тебя в эту историю, и я тебя спасу, — сказал он решительно.

— Но как?

— Есть только один способ. Я пойду к королю и расскажу ему, как все было на самом деле. Я докажу, что ты невиновна, и потребую, чтобы он помиловал тебя. Будем надеяться, этого окажется достаточно, чтобы обезопасить тебя на некоторое время, пока ты не уедешь из страны. Я уже отправил письмо личному секретарю короля с просьбой об аудиенции.

— Но если король узнает, что ты участвовал в заговоре, чтобы не дать ему заполучить камень, он сочтет тебя предателем.

— Возможно. Но даже если и не узнает, департамент не простит меня за то, что я раскрыл их замысел. Впрочем, все это не имеет значения, лишь бы король тебя помиловал.

Он положил руки ей на плечи и прильнул к ней в сгущающейся темноте, словно черпал у нее силы. Затем проговорил тихим голосом:

— Ты одна была преданна мне, та, которой я меньше всего доверял. Не знаю, сможешь ли ты простить меня.

Он сглотнул, потом продолжил:

— Ты говорила мне только правду. Никогда не прощу себя зато, что не верил тебе. Фэншо признался, что набоб позволил тебе сбежать, как ты и сказала мне. И Фэншо тоже знает о твоем родимом пятне. Он ясно дал понять, что упоминания о нем будет достаточно, чтобы заставить меня поверить в твое предательство. Должно быть, именно он рассказал об этом сэру Хамфри.

— Но откуда Фэншо узнал?

— У него повсюду шпионы. Он хвастался, что они есть даже в окружении Ткача. Никогда не прощу себя за то, что позволил ему так обмануть меня. Мне следовало верить тебе.

Голос его стал рассеянным, когда он добавил:

— Толкование леди Хартвуд дало мне факты, которые заставили Фэншо открыть мне правду. Она была права насчет того, что Ткач работает на короля и является на самом деле богатой женщиной. Если бы ты не доверила мне эта сведения, все бы пропало. — Он немного помолчал. — Как выяснилось, Ткач — это мамаша Бриствик.

— Означает ли это, что некоторые из девушек в заведении мамаши Бриствик были агентами Фэншо?

— Да.

— Но тогда, должно быть, одна из них и рассказала Фэншо о моем родимом пятне.

У Трева вытянулось лицо. Он взял ее за руку и мягко сжал.

— Если ты была вынуждена работать у нее в борделе, не бойся, скажи мне. Это не повлияет на мою любовь к тебе. Ничто и никогда.

— Тебе вовсе незачем быть таким снисходительным. — Она тепло улыбнулась ему в надежде успокоить. — Мои ловкие пальцы давали мне возможность не продавать себя. Но я дружила с одной из ее девушек — той, что приносила мне записку от Снейка. Я ходила к ним, чтобы принять ванну. У них там была настоящая ванна, и я не могла устоять против соблазна как следует помыться. Однажды она увидела мое родимое пятно и сказала, что я зря не работаю у мамаши Бриствик, мол, такая отметина гарантирует, что клиенты были бы в полном восторге. Кто-то, должно быть, слышал это и передал вашему мистеру Фэншо.

Трев кивнул:

— Каким умным он, по-видимому, себя считал, воспользовавшись этими сведениями. И как близок был к успеху. Но хоть нам и известно о его махинациях, он все равно сделал так, что мы никогда не будем счастливы вместе.

— Глупости! Мы будем счастливы вместе, Трев. Я не смирюсь, если будет иначе.

— Ты такая храбрая. Но одна лишь храбрость тебя не спасет. Я должен пойти к королю и рассказать ему всю правду. Я заставлю его помиловать тебя. После этого департамент может делать со мной все, что пожелает. Если мне удастся тебя спасти, все остальное уже не будет иметь значения.

— Это будет иметь значение для меня! Я не позволю тебе пожертвовать своей жизнью. В этом нет необходимости.

Его руки сжались у нее на плечах.

— Позволь мне самому разобраться с этим делом.

— Я не подчинюсь. Я не солдат, который должен беспрекословно выполнять твои приказы. Неужели ты пожертвуешь своей жизнью, не дав мне возможности найти какой-нибудь способ получше?

— Лучшего способа нет.

— Такого, который мог бы придумать ты, возможно, нет. Но ты не дал мне шанса помочь. Почему сейчас, когда это так важно, ты отталкиваешь меня?

Он закусил губу.

— Потому что единственный способ спасти тебя — принести эту последнюю жертву.

— Ты и так пожертвовал уже слишком многим. Тебя с самого детства учили отказываться от всего, что ты считал важным. Но меня воспитывали иначе. И поскольку меня не сдерживает никакая неуместная преданность, я найду способ спасти нас обоих, который не потребует такой жертвы.

Она взяла его за руку. Дрожь, которую она ощутила, когда его пальцы стиснули ее ладонь, сказала ей, какие усилия он прилагает, чтобы отказаться от привычных убеждений. Она тоже сжала его руку, словно черпая силы из их любви.

Потом заговорила вновь:

— Ты должен довериться мне, если мы хотим найти выход. Ты не можешь сделать это один. Ты сам говорил, что мы две половинки одного целого. Это и только это спасет нас.

Хотя Трев делал глубокие вдохи, ему не хватало воздуха. Он чувствовал себя так только однажды, после подъема на трудную вершину в горах Гиндукуш. Неужели то, что она сказала, правда?

С той минуты, как он вошел и увидел ее, играющую на фортепьяно в призрачном полумраке, он страшился мгновения, когда должен будет покинуть ее. Он говорил себе, что это его карма, что, жертвуя собой ради ее спасения, он может искупить все свои грехи.

Ему легче было бы встретить смерть одному, чем сделать то, что она предлагает. Может ли он настолько довериться ей? Способен ли поверить, что их любовь больше, чем временное удовольствие, чтобы отодвинуть ее в сторону, когда грозит опасность?

Если не способен, все их разговоры о любви были бессмысленными.

В глубине души страх кричал, что он не должен доверять никому, кроме себя самого. Он один, и будет лучше, если он один и останется.

Но потом она взяла его за руку, и ее нежное прикосновение заставило его поверить, что он не один. Он не должен быть один. Он прошел в одиночку столько, сколько мог, но прежний путь завел его в тупик, и он должен попытаться найти другой, новый.

Он должен соединить свою силу и преданность с ее хитростью и готовностью бороться. Она сохранила независимость, от которой его отучили. Она может действовать так, как невозможно для него. Поэтому он должен позволить ей попытаться спасти их. Должен поверить в нее и довериться ей.

* * *

— Капитан Тревельян! — Леди Хартвуд вошла в музыкальный салон. — Надеюсь, ваша встреча прошла успешно. — Она повернулась к Темперанс. — Мой муж попросил меня действовать от его имени в отношении твоей записки. Как я поняла, дело срочное.

Темперанс объяснила ситуацию. Когда она закончила, Трев сказал:

— Леди Хартвуд, я должен извиниться перед вами. Ваша астрологическая карта оказалась права во всем, что касается кражи. Не могли бы составить еще одну карту, чтобы помочь нам найти выход из затруднительного положения?

— Я бы с радостью, но не могу. Не стоит обращаться за руководством к звездам в такой серьезный момент. Если я допущу ошибку в толковании — а подобное часто случается, — это может причинить непоправимый вред. Нельзя подменять здравый смысл гаданием по звездам — а у вас обоих его предостаточно. Вы же Скорпионы, — напомнила она, — поэтому должны доверять своему чутью.

Она повернулась к Темперанс:

— Быстро ответь мне: какой ключ к решению этой проблемы? Не раздумывай, просто скажи первое, что придет в голову.

— Король — ключ, — ответила Темперанс. — В этом Трев прав, но он ошибается, думая, что должен прийти к нему как смиренный подданный. Король привык к тому, что люди кланяются и расшаркиваются перед ним. Это лишь вызовет его презрение. Поэтому мы должны поступить неожиданно, обратившись к нему с позиции силы.

— Но вся сила, вся власть у короля, — возразил Трев. — У нас нет ничего, чтобы торговаться с ним.

— А кто говорит о торговле? При всем его высоком положении, король — мужчина, а я могу манипулировать любым мужчиной, зная, что им движет. Я бы не выжила на улице, если бы не умела этого.

— Это я знаю не понаслышке, — заметил Трев с грустной улыбкой.

Темперанс повернулась к леди Хартвуд:

— У вас есть натальная карта короля?

— Да. Моя тетя Селестина очень увлекалась историей.

— Если бы вы принесли карту, возможно, мы смогли бы найти в ней что-то, что подскажет нам, почему король так упорно желает заполучить этот камень. Моя интуиция говорит мне, что это тоже ключ.

Трев вмешался:

— А карта Генриха Восьмого у вас тоже есть?

— Полагаю, да, — ответила леди Хартвуд.

— Тогда, прошу вас, принесите и ее. Меня внезапно осенила одна мысль.

После того как леди Хартвуд ушла за гороскопами монархов, Темперанс спросила:

— Почему ты хочешь взглянуть на карту Генриха?

Он боролся с желанием обнять ее, пока они остались наедине, но заставил себя не отвлекаться от дела.

— Сэр Хамфри сказал, что камень Вадхи когда-то принадлежал Генриху. Что первое приходит тебе в голову, когда ты слышишь имя Генриха VIII?

— Его шесть жен, разумеется, и то, что он отрубил головы парочке из них.

Трев поднял палец вверх:

— Вот именно. Генрих VIII здорово умел избавляться от надоевших жен — в отличие от нашего теперешнего монарха, который потерпел такую явную неудачу со своей. Вот я и подумал, а что если именно поэтому он выбрал тюдоровскую тему для коронации? Ты понимаешь, к чему я веду?

Темперанс наморщила лоб.

— Я понимаю его желание избавиться от жены, но зачем идти на такие крайности, чтобы заполучить именно этот камень только из-за того, что он принадлежал Генриху? У Генриха, должно быть, были сотни драгоценностей.

— Сэр Хамфри поведал мне, что камень обладает магическими свойствами. Я не обратил тогда внимания на его слова, подумав, что это просто его очередная глупость. Но камень Вадхи был индийской драгоценностью до того, как попасть к Генриху, а индусы верят в то, что камни обладают магическими свойствами, происходящими из их астрологической энергии.

Вернулась леди Хартвуд, держа в руках листок бумаги и несколько книг. Когда она села за стол, Трев поинтересовался:

— Ваша астрология приписывает особую силу драгоценным камням?

Она на мгновение задумалась.

— Моя предшественница Лили, действительно, связывала определенные камни с каждой планетой, хотя я никогда не обращала на это внимания.

Возможно, он на правильном пути.

— Камень Вадхи — восточный топаз. Что говорит ваша предшественница о его астрологических свойствах?

Леди Хартвуд полистала книгу.

— Это один из камней Меркурия. Он будет полезен тем, чей гороскоп управляется Меркурием, — людям, рожденным под знаком Близнецов в восходящей Деве.

— Это подходит к описанию Генриха Восьмого?

Ее светлость сверилась с его картой.

— Да. Восходящая Дева при рождении. Топаз был его камнем. — Стало быть, эта таинственная связь, вероятно, и есть причина одержимости короля именно этим камнем. Но это им не поможет.

Тут вмешалась Темперанс:

— А что насчет нашего нынешнего монарха? Какой камень управляет его рождением?

Леди Хартвуд сверилась с другой картой.

— Он родился в восходящем Водолее, который управляется Сатурном, следовательно, его камень — сапфир.

— Хорошо, — отозвалась Темперанс. — Что говорит нам королевский гороскоп об основных слабостях его величества?

— Какой типичный для Скорпиона вопрос, — заметила леди Хартвуд. — Но поскольку ситуация наша тоже скорпионья, это вопрос жизни и смерти. — Она изучила гороскоп короля. — У него много планет во Втором доме. Это объясняет, почему он так любит приобретать дорогие вещи.

— Весь мир знает о его страсти к коллекционированию, — вставила Темперанс. — Я надеялась, вы с помощью карты сможете раскрыть какие-нибудь его секреты.

— Возможно, главный секрет заключается в том, что движет этой страстью к коллекционированию. Его правящая планета Сатурн — планета страха — неудачно расположена и слаба. Несмотря на всю власть и могущество, именно страх подталкивает его к приобретению такого множества вещей. К тому же созвездие Рыб прерывается в его Первом доме. При том что страсть к коллекционированию объясняется его любовью к красоте, он может терять чувство меры, как не знает меры пьяница, и его Легко обмануть. Думаю, не ошибусь, если предположу, что он приобрел множество подделок.

Темперанс кивнула:

— Значит, ключ к управлению — страх и обман. Что ж, тут нет ничего необычного.

На лице леди Хартвуд отразилась тревога.

— Ты должна быть осторожна: у нашего короля Марс в Скорпионе. Не стоит недооценивать его безжалостность и решимость удовлетворить свои желания любой ценой.

— Благодарю вас за совет, — проговорила Темперанс, поднимаясь. — Он был весьма полезен.

Лицо леди Хартвуд помрачнело.

— Боюсь, я слишком поспешила доверить Вам такие секретные сведения. Никогда не прощу себе, если из-за этого вы окажетесь в еще большей опасности. Прошу, будьте осторожны.

— Ну конечно. Ведь от этого зависит наша жизнь, — успокоила ее Темперанс. — А сейчас, ваше сиятельство, если позволите, я бы хотела попросить вас на минуту оставить нас наедине.

Когда дверь за леди Хартвуд закрылась, Темперанс повернулась к Треву и прошептала:

— Теперь я знаю, как поступить. Это рискованно, но, чтобы все получилось, мы должны действовать сообща. Тебе придется делать то, что я скажу, не задавая вопросов. Ты согласен?

Он кивнул. Улыбка, которую она подарила ему в ответ, стоила того, чтобы выдержать все испытания.

— Отлично, — сказала она. — Вот что мы должны сделать.

Глава 22

— Король уделит вам пять минут, капитан. Это великая честь. Не злоупотребите ею, — произнес личный секретарь короля сэр Бенджамин Блумфилд. Он был облачен в полную парадную форму генерал-майора, роскошные золотые позументы которой затмевал только блеск медалей на груди. Трев никогда не видел ничего подобного ни на одном офицере. Но, несмотря на эту тщеславную показуху, сэр Бенджамин излучал власть. Ни один военный не усомнился бы в его могуществе. Как ничтожно малы шансы, что Треву и Темперанс удастся склонить короля на свою сторону.

— Кто эта дама? — пожелал знать сэр Бенджамин, измерив Темперанс неодобрительным взглядом.

— Эта девушка жизненно заинтересована в деле, которое привело меня сюда, — объяснил Трев. — Она непременно должна сопровождать меня, когда я встречусь с его величеством.

— Непременно? Интересно. Но определенно не по правилам. Крайне необычно. — Сэр Бенджамин фыркнул. — Хотя она красива, следует отдать вам должное, а король всегда был ценителем женской красоты. И тем не менее кто она?

— Я дочь Джедидайи Смита, — произнесла Темперанс.

— Человека, которого называют Хлопковым королем? — спросил сэр Бенджамин.

— Совершенно верно.

— Это правда, капитан?

— Да.

— Что ж, он довольно богат. Полагаю, мы можем быть уверены, что она не какой-нибудь радикал, пришедший убить его величество.

— Безусловно, можем, — подтвердил Трев, многозначительно посмотрев на Темперанс.

Сэр Бенджамин сверился со своими часами, напомнил о протоколе, который должен соблюдаться в присутствии короля, и повел их по роскошным коридорам, украшенным картинами в золоченых рамах. Хрустальные светильники и люстры сверкали тысячей огней, а витиеватая лепнина завершала впечатление. Как человек, владеющий таким богатством, может жертвовать человеческими жизнями ради того, чтобы прибавить один-единственный топаз к своей коллекции! Это казалось еще более возмутительным теперь, когда Трев увидел размер королевского состояния.

Но, как ни странно, это свидетельство богатства вселяло надежду. Ведь именно магическая сила, приписываемая камню, сделала его таким ценным в глазах короля. А если так, значит, план Темперанс может иметь успех.

Лакей распахнул широкие двойные двери в конце коридора, и перед ними предстал король. Георг IV был крупным мужчиной, а проще говоря, тучным человеком. Таких в просторечии называют жирным боровом.

Сэр Бенджамин подал знак подождать. Когда они остановились, он сделал несколько шагов в королевские покои, низко поклонился и что-то прошептал королю. Тот безразлично посмотрел в сторону двери, пока не заметил Темперанс. Улыбка тотчас осветила его грубое лицо. Сэр Бенджамин сделал знак подойти и занял место позади короля.

Темперанс опустилась в глубоком реверансе, достойном герцогини, но Трев отметил, как игриво она поймала взгляд короля, когда выпрямилась. Она была права. Король — мужчина, а Темперанс знает, как привлечь мужское внимание. Под ее пристальным взором король расправил плечи и втянул свой огромный живот, едва сдерживаемый корсетом. Темперанс смотрела на короля с вызовом.

Наконец он оторвал от нее взгляд и обратил свое взимание на Трева, разглядел его внимательно, с головы до ног. Этой манерой он напомнил Треву его прежнего командира, генерала Пирса. Жизнь этого человека могла бы окончиться гораздо счастливее, уделяй он должное внимание стратегии, вместо того чтобы беспокоиться, достаточно ли хорошо отполированы пуговицы на мундирах его подчиненных.

— Мне докладывали о храбрости вашего полка в Пуне, — начал король. — Но офицеру такого славного полка подобает носить что-то более представительное, чем такая убогая форма. Этот стиль вышел из моды после Ватерлоо. А кивер… — Король сморщил нос и указал на головной убор Трева, который тот держал под мышкой. — Придется мне что-то с этим сделать.

Король отступил назад, чтобы разглядеть экипировку Трева получше.

— Отороченный мехом гусарский ментик через плечо, полагаю — это так мужественно. Серебряные галуны вместо золотых. И, разумеется, новый гусарский кивер вместо этого устаревшего.

Трев подавил вздох. Он знал, что король просто одержим модой. Монарх имеет ужасную привычку, которую ненавидят и которой боятся сослуживцы Трева, — периодически радикально менять военную форму. Это вынуждает офицеров влезать в немалые долги, заказывая ее в кредит у портных. Последнее, что нужно его полку, это таскать на себе гусарские ментики и изнемогать от жары в меховых киверах. Но если это потребуется, чтобы освободить Темперанс, то жертва невелика.

— Итак, что привело вас сюда, капитан? — спросил король. — Мне сказали, что дело чрезвычайной важности.

— Это так, ваше величество. Оно касается топаза.

От прежнего добродушия на лице короля не осталось и следа.

— Топаза, говорите? Вы нашли этот проклятый камень Вадхи?

— Нашел. И поэтому я здесь. Я пришел, чтобы поблагодарить вас от имени всех преданных вам войск в Индии за то, как героически вы сорвали замыслы тех, кто хотел втянуть армию вашего величества в дорогостоящую и ненужную войну.

Глаза короля сузились, пока он пытался сообразить, к чему ведет Трев. А тот услужливо добавил:

— Депеша уже на пути к сэру Чарлзу. В ней объясняется, как блестяще ваше величество использовал ловкость рук, чтобы достичь дипломатического успеха. Чокнутый Набоб мог бы осуществить свой хитроумный план, если бы ему не пришлось столкнуться с вами.

— Да-да, замысел был блестящим, — раздраженно вымолвил король, — но где же камень?

— На пути в Индию, как вы и хотели, — невозмутимо ответил Трев. — Он принесет погибель несчастному набобу Бундилора, который, в отличие от вашего величества, не понимает его опасностей.

Брови сэра Бенджамина полезли вверх.

— Опасностей? Каких опасностей? — потребовал ответа король. — Я не слышал ничего ни о каких опасностях, связанных с этим камнем. Он принадлежал Генриху Восьмому, знаете ли, и хорошо послужил ему.

— Разумеется, ваше величество, — вмешалась Темперанс. — Но он хорошо служил ему лишь потому, что это камень Меркурия, под знаком которого родился Генрих. Для человека, рожденного под влиянием другой планеты, он опасен. Бедный набоб очень скоро это поймет. Невероятно умно было с вашей стороны придумать стратегию, которая сохранит наши войска и в то же время гарантирует уничтожение врага.

Теперь уже король не скрывал своего недоумения. Они очень сильно рисковали, ведь его величеству придется сделать вид, что он поступил правильно, даже узнав, что его замысел не удался. Идея принадлежала Темперанс, и если она провалится, Трев никогда себе не простит, что согласился на это. Но пока что все шло как надо, поэтому он должен помалкивать и дать ей развеять сомнения короля. Человек, который верит, что камень поможет ему избавиться от ненавистной жены, способен поверить еще и не в такое.

— Как может этот проклятый камень навредить своему владельцу? — пожелал знать король.

Темперанс потупилась и очаровательно похлопала ресницами точно так же, как в ту первую ночь, когда Трев спас ее от сапожника. Он и представить не мог, что будет с таким удовольствием наблюдать, как женщина, которую он любит, так успешно флиртует с другим мужчиной. Но она делала это ради него, и у нее получалось: с каждой минутой король проявлял к ней все больше интереса.

— Ну это же так просто, — ответила она. — Если его владелец был рожден под другой звездой, энергия камня скорее ослабит его, чем придаст силы. А в худшем случае камень может отдать своего владельца на милость его врагов.

— Но мне говорили совсем другое о его свойствах, — возмутился король. — Мне сказали, что он сделает короля сильнее.

— Он может сделать сильнее только того короля, который родился под влиянием Меркурия, ваше величество.

— Моя мать кое-что знала о звездах, — сказал король. — Я родился, когда Солнце было во Льве. Поэтому моей планетой должно быть Солнце. Разве такой камень будет для меня опасен?

— Это определяет не знак Солнца, ваше величество, а тот знак, который был восходящим при вашем рождении.

Король на минуту задумался.

— Восходящий знак? Какой же был у меня? — Он забормотал себе под нос: — Что же она говорила? Мое Солнце во Льве делает меня королем, Луна в Тельце — художником, и что же там третье, черт, ах да, восходящий Водолей — таким оригиналом. Если у меня восходящий Водолей, может ли этот камень быть для меня опасным?

Дугообразные брови Темперанс взлетели вверх.

— Опасным? Гораздо хуже — катастрофичным. Водолей управляется Сатурном. Его камень — сапфир. Носить топаз, находясь под влиянием Сатурна, значит, высвобождать другие его свойства.

— Какие? — Лицо короля покраснело, руки дрожали. Быть может, все же верны слухи о том, что он унаследовал толику отцовского безумия.

Темперанс заговорила соблазнительным шепотом:

— Топаз — это также камень Скорпиона, а всем известна природа этого знака. Люди, родившиеся под ним, снедаемы вожделением и готовы пойти на что угодно, дабы удовлетворить его. Они не ценят красоту, в них нет чувства прекрасного. Они грубы и жестоки. Ваше величество, могущественный топаз придаст сил любому, кто подходит под это описание, если только он рожден под влиянием Меркурия, как Генрих. Но для того, кто появился на свет под влиянием Сатурна, как вы, владеть камнем Вадхи — значит целиком и полностью отдать себя во власть своего злейшего врага.

Лицо короля побагровело, дышал он так часто, что, казалось, его вот-вот хватит удар.

— Мой злейший враг, — возопил он. — Эта ведьма Каролина! Человек, который рассказал мне о магических свойствах камня, наверняка был одним из ее шпионов. Он показал мне старинный манускрипт из королевского архива, где доктор Ди расхваливает силу камня. Все это звучало так убедительно. А он, должно быть, работал на нее. Этот план — ее рук дело, она не остановится ни перед чем, чтобы помешать мне!

— Но вы перехитрили ее, — напомнила ему Темперанс, — ведь камень сейчас на пути в Индию, и глупый набоб Бундилора слишком поздно узнает о его свойствах. Вы не попались на эту удочку, хотя любой другой попался бы. Как умно вы поступили, отправив камень набобу.

— Разумеется, — важно произнес король, вспомнив о роли, которую ему необходимо играть. — Скажите мне: какой камень придаст силы человеку, чьим гороскопом управляет Сатурн?

— Сапфир, ваше величество.

— Неудивительно, что я всегда предпочитал сапфиры всем другим камням. — Он хлопнул себя по массивной ляжке. — И я отдам приказ, чтобы никто не помешал этому злополучному топазу добраться до набоба Бундилора.

Король повернулся к сэру Бенджамину:

— Возьмите себе на заметку: я хочу, чтоб вы нашли прекраснейший сапфир вдобавок к моим украшениям для коронации. Не жалейте денег и купите его. Никаких взятых взаймы у ростовщиков — камень должен быть моим. — Он помолчал. — Сапфир пойдет мне гораздо больше, и цвет будет прекрасно сочетаться с мантией, которую я придумал. Топаз такой мрачный и безжизненный, а в сапфире есть искра.

— Как и у вашего величества, — заметила Темперанс.

Своим самолюбованием король напоминал Треву старого индюка. Пора было вмешаться. Это будет пиррова победа, если Темперанс получит свободу ценой слишком пристального внимания его величества.

Он заговорил:

— Ваши преданные войска будут вечно вам благодарны, сир. Какая замечательная идея — послать роковой камень этому несносному набобу.

— Конечно, конечно. — Король понемногу успокаивался. — Я благодарю вас за то, что вы рассказали мне, как близок я был от беды. Просто на волосок! А не могло ли влияние топаза помочь этой ужасной женщине выйти сухой из воды тогда, в парламенте?

Темперанс на мгновение задумалась.

— Могло, если Каролина была в сговоре с предыдущим владельцем камня, сэром Хамфри Диггетом.

— Должно быть, так и есть. Другого объяснения не существует!

Трев не переставал восхищаться умом и сообразительностью своей возлюбленной. Она придумала, как наказать Чокнутого Набоба за то, как возмутительно он поступил с ними. Фэншо ей и в подметки не годится.

Придя ей на помощь, Трев добавил:

— Вероятно, сэр Хамфри поддерживает Каролину, поскольку боится, что ваше величество узнает о незаконных способах, которыми набоб приобрел свое богатство.

Король повернулся к сэру Бенджамину.

— Прикажите провести немедленную проверку финансов этого человека. Если он использовал деньги, которые должны были пойти в королевскую казну, для каких-то иных целей, я желаю получить назад каждый пенс — с процентами.

Песенка сэра Хамфри спета. Правительственная проверка для такого человека будет хуже физической пытки. Треву потребовалась вся его выдержка, чтобы не улыбнуться.

Сэр Бенджамин многозначительно посмотрел на часы и тихо напомнил своему господину:

— Ваше величество, леди Конингем будет здесь с минуты на минуту.

Король отмахнулся от него.

— Я должен поблагодарить вас, капитан, за сведения, которые вы мне предоставили. В своем письме сэру Чарлзу я отмечу ваши заслуги, а также отправлю распоряжение командиру вашего полка насчет формы. Неправильно, что такие бравые ребята выглядят так блекло.

Теперь настало время Треву сделать последний шаг.

— Ваше величество слишком добры, но есть одна услуга, которая не будет стоить вам ничего, но окажется бесценной для мисс Смит.

— С удовольствием, — сказал король с самодовольной улыбкой. — Что я могу для вас сделать, моя дорогая?

— Ваше величество, — отозвалась Темперанс, глубоко вздохнув. — Я та, кого ваши враги обвинили в краже камня Вадхи, хотя, как вы знаете, его никто не крал. Ваши враги назначили цену за мою голову.

— Вот те на, сэр Бенджамин. Мне казалось, вы сказали, что это дочь Хлопкового короля.

— Так и есть, сир.

— Но по моим сведениям камень украла какая-то уличная воровка.

— Ужасное недоразумение, — быстро вставил Трев. — Видите ли, моя невеста отвергла амурные авансы сэра Хамфри, и, чтобы отомстить ей, он обвинил ее в краже.

— Мерзавец, — возмутился король. — Но именно такого поведения и следовало ожидать от человека, который помогает этой стерве, претендующей на право быть королевой. Если он причастен к этому обвинению, я с еще большим удовольствием помилую мисс Смит. Позаботьтесь об этом, сэр Бенджамин. Хотя в ответ на мою снисходительность я должен просить вас об одной небольшой услуге. — Он снова повернулся к Темперанс.

Трев напрягся.

— Я коллекционер, моя дорогая, — сказал король. В его глазах мелькали озорные огоньки, благодаря которым в юности он получил прозвище Принц Флоризель. — Я коллекционирую прекрасные полотна, статуэтки и дворцы, которые останутся образцом изысканного вкуса для грядущих поколений. Но есть у меня одна тайная коллекция, доставляющая мне особую радость. — Голос его понизился. — Моя дорогая, могу я попросить вас подарить мне один локон ваших прелестных волос? Я храню пряди всех красавиц королевства. Моя коллекция будет неполной, если в ней не будет ваших волос.

Трев облегченно выдохнул. Все могло быть гораздо хуже.

Сэр Бенджамин взял со стола ножницы и подал их королю. Взглянув на Трева, Темперанс вытащила пару шпилек. Одна длинная прядь выбилась из прически.

— Прелестно, — проговорил король, отрезав прядь и погладив ее толстым пальцем, прежде чем передать своему личному секретарю. — Я буду хранить ее. Позаботьтесь о помиловании, сэр Бенджамин. Мы не можем допустить, чтоб веревка палача осквернила такую лебединую шею. И слава Богу, что это неприятное дело с камнем осталось в прошлом. — Он помолчал, а затем добавил: — Сапфир гораздо больше подходит королю, как вы считаете, сэр Бенджамин? И намного лучше сочетается с цветом моих глаз.

Тут сэр Бенджамин сделал знак, что аудиенция окончена.

Это было слишком легко. Король помиловал Темперанс, но Трев знал, что последует дальше. Король, может, и глуп, но его личный секретарь отнюдь нет. Выражение его лица, пока они разыгрывали этот фарс, не оставляло сомнений, что Трев сполна заплатит за эту наглость.

Департамент непременно узнает, что он выдал их замысел его величеству, и последует расплата. Но это не имеет значения. Он достиг цели, ради которой готов был пожертвовать жизнью. Король приказал помиловать Темперанс, и сэр Бенджамин должен исполнить этот приказ. Что бы ни случилось дальше, она будет спасена.

Когда они оказались в коридоре, сэр Бенджамин прошептал:

— Я бы хотел напоследок переговорить с вами, капитан. Пройдите ко мне в кабинет. — Он повернулся к Темперанс. — Вы оставайтесь здесь.

Трев был прав. Сэр Бенджамин не поверил в их спектакль. Трев порадовался, что Темперанс не будет свидетелем их беседы и не сможет предпринять еще какую-нибудь рискованную попытку спасти его от наказания, которое он, безусловно, заслужил. С этого момента вся вина должна лечь на его плечи.

Личный секретарь короля ввел Трева в свой кабинет, закрыл за собой дверь и только потом пригвоздил привычным властным взглядом:

— Умный ход, капитан. Должен признаться, я нашел его занимательным. Никогда в жизни не додумался бы до такого оригинального способа избавить короля от его навязчивой идеи с этим камнем.

Сэр Бенджамин играет с ним. Он дал понять, что видит насквозь его нелепую уловку, но откладывает момент, когда нужно будет заплатить за это. Но Трев не ожидал ничего другого и примет наказание беспрекословно. Главное, что Темперанс теперь в безопасности.

— Его величество приказал вам даровать помилование Темперанс, — напомнил Трев. — Как только вы сделаете это, я с готовностью приму все то, что мне уготовано.

— Не бойтесь, она получит свое помилование, — заверил его сэр Бенджамин. — А что касается вас, можете быть уверены, я дам знать мистеру Фэншо, как ловко вы справились с ситуацией.

Лучше бы сэр Бенджамин не играл с ним так. Это вовсе ни к чему. Трев отдает себе отчет в том, что сделал и какую цену придется за это заплатить. Когда король примется мстить департаменту, Фэншо узнает, кто выдал ему их секреты. Даже если сэр Бенджамин не накажет его за эту дерзость, департамент позаботится о том, чтобы он заплатил самую высокую цену за свое предательство. Но Темперанс будет свободна. Она наконец-то уплывет в Америку, как всегда хотела, и спокойно заживет там вдали от этих безжалостных людей, которым он по ошибке был так предан.

— У меня не было иного выбора, сэр, — с трудом проговорил Трев, хотя понимал, что никакие оправдания не снимают с него вины. — Моя честь требовала спасти Темперанс от несправедливого обвинения. Ведь из-за моего влечения к ней она оказалась втянута в планы департамента. Она ни в чем не виновата и не должна страдать из-за того, что отдала мне свое сердце.

Сэр Бенджамин кивнул:

— Вполне справедливо, капитан. Теперь, познакомившись с вашей невестой, я очень хорошо понимаю ваше отчаяние. Должен извиниться за то, что внес свою лепту в эту историю. Мы не знали, что она дочь Хлопкового короля, иначе не включили бы ее в наш план.

Наш план? Неужели личный секретарь короля тоже принимал участие в заговоре департамента, чтобы не дать королю завладеть камнем?

Словно отвечая на его невысказанный вопрос, сэр Бенджамин добавил:

— Моя задача — служить интересам его величества по мере своих сил — даже в тех случаях, когда он сам не вполне ясно их понимает. Нация не может позволить себе войны с набобом Бундилора, но одержимость короля этим камнем поставила нас в весьма затруднительное положение. Ваше решение, пусть и крайне нетрадиционное, было гениальным. Сэр Чарлз не солгал, когда уверял нас, что вы самый выдающийся его ученик. Без вашего вмешательства, боюсь, король бредил бы камнем еще многие месяцы.

Гениальная идея принадлежала не Треву, а Темперанс, и это ей они должны быть благодарны. Не уступи он ее мольбам, их беседа с королем закончилась бы плохо. Если бы Трев осуществил свой план и признался, что департамент, которому он служит, намеренно лишил короля его вожделенного камня, монарх увидел бы в нем предателя, а не спасителя. Не говоря уже о таланте Темперанс превращать любого мужчину в покорного раба, если она поставит себе такую цель.

— Я рад, сэр, что смог быть вам полезен, — сказал Трев, стараясь скрыть иронию в голосе.

— Я похвалю вас обоих мистеру Фэншо и сэру Чарлзу за то, что вы нашли такой тонкий способ разрешения проблемы. Никто при этом не потерял лицо. По возвращении в Индию можете ожидать повышения.

— Благодарю вас, сэр, — тихо отозвался Трев, когда сэр Бенджамин сел за стол и начал заполнять какой-то документ. — Но, если это не слишком большая дерзость с моей стороны, не могли бы вы ответить мне на один вопрос?

Сэр Бенджамин поднял глаза с выражением, близким к раздражению.

Трев сделал глубокий вдох.

— Какую роль играл в этой истории майор Стэнли?

— А что? Вы хотите, чтобы я наградил и его тоже? — Тон личного секретаря предполагал, что он больше не желает отвечать ни на какие вопросы.

Что ж, Трев должен быть признателен, что сэр Бенджамин рассказал ему хотя бы столько. Это уже само по себе чудо, учитывая секретность, которая окружает всю деятельность департамента. Но сэр Бенджамин добавил:

— Майор Стэнли слишком предан вам, поэтому мы не рискнули включить его в наш план. Он очень высокого мнения о вас. Мы не были уверены, что он не предупредит вас, если узнает о роли, которую мы отвели вам.

Трев не мог удержаться от улыбки, даже если это еще больше рассердит сэра Бенджамина. Все, что для него важно, было сохранено, включая дружбу, которой он так дорожит.

Сэр Бенджамин вручил ему документ.

— Вот помилование мисс Смит, а это… — он вытащил еще один лист из ящика стола и что-то написал на нем, прежде чем вручить Треву, — это свадебный подарок от его величества за вашу верную службу королю и стране.

Трев посмотрел на бумагу и разинул рот от удивления. Это был банковский счет на баснословную сумму.

— Я должен просить вас поблагодарить его величество за этот щедрый подарок.

— Вы его заслужили, — заверил сэр Бенджамин.

— Да, — согласился Трев с едва заметной улыбкой, — полагаю, заслужил.

Глава 23

Темперанс с трудом сдерживалась, чтобы не ворваться в кабинет, куда личный секретарь короля увел Трева. Она прекрасно понимала, что должно происходить за закрытой дверью. Король умом не блещет, но от его личного секретаря не ускользнуло, как они манипулировали его господином. И сейчас, без сомнения, Трев узнает, какую цену должен заплатить за попытку обмануть короля. Он вверил ей свою жизнь и позволил вести игру по ее правилам.

Ей хотелось ворваться в кабинет и придумать что-нибудь еще, чтобы удержать его от последней роковой ошибки, но она понимала, что нельзя. Она сделала все, что могла. Они объединили свои силы против короля. Теперь остаётся лишь принять жертву, которую Треву, вероятно, придется принести ради нее, покорно приняв то, что его ждет.

А она должна принять свободу, ради которой от столького отказалась, и уехать в Америку. Там она продолжит борьбу за свободу! Это все, что она может сделать, чтобы отблагодарить Трева за свое спасение.

Но она этого не хочет. Жизнь без него будет пустой и безрадостной. Она бы предпочла понести наказание вместе с ним, но не может этого сделать. Она должна доставить ему последнее удовольствие — осознание того, что он пожертвовал ради нее своей жизнью.

Наконец дверь открылась, и Трев вышел из кабинета сэра Бенджамина. Стараясь не выдать своей тревоги, она поднялась ему навстречу. Его лицо тоже было бесстрастным. Каков бы ни был его жребий, он ничего не скажет ей здесь, где их могут увидеть. Он взял Темперанс за руку, стиснул ее, и они молча пошли за лакеем по лабиринту дворцовых коридоров, пока не вышли на улицу.

— Ну, насколько все плохо? — спросила она, когда они в конце концов оказались одни на широкой авеню Пэлл-Мэлл.

— Ты в безопасности, — ответил он, — как от его величества, так и от тех людей, которым я служил.

— А ты? Тебе ничего не грозит?

Секунды тянулись бесконечно долго, когда она готовилась услышать его ответ. И вдруг увидела широкую улыбку, осветившую лицо, и радость, вспыхнувшую в глазах.

— Ничего, — сказал он. — Я тоже в безопасности: сэр Бенджамин с самого начала был посвящен в замысел Фэншо. Он хотел отослать камень в Индию, чтобы предотвратить кровопролитие. Поэтому был признателен, что мы убедили короля отказаться от его безумной идеи завладеть этим камнем.

— Значит, кошмар наконец закончился, и мы оба свободны?

Он кивнул.

— Больше ничто не мешает нам поехать в Индию вместе?

При этих словах улыбка исчезла с лица Трева. Он тяжело вздохнул и не ответил на ее вопрос.

Холодный порыв ветра подхватил прошлогодние листья и понес по тротуару. Она поежилась. В его глубоко посаженных глазах вновь появилось то непроницаемое выражение, и она внезапно поняла, что он скажет дальше. То, о чем они так недолго мечтали вместе, должно оставаться лишь мечтой. Как бы она ни любила его, она не может поехать с ним в Индию. Не может после того, как ей пришлось лицом к лицу встретиться с королем, которому он служит. После того, как она узнала истинную сущность людей, которым он подчиняется.

Ровным голосом он проговорил:

— Сэр Бенджамин передаст положительные отзывы обо мне сэру Чарлзу. Он дал мне чек на большую сумму — свадебный подарок короля для нас.

Ему придется вернуть чек. Никакой свадьбы не будет. Она не поедет в Индию в качестве его жены, ведь он дал клятву служить таким людям. Неделя, которую они провели вместе, чуть не заставила ее отказаться от мечты посвятить свою жизнь борьбе за свободу. Но она ошиблась. Она не может растрачивать свои силы на служение корыстному королю, которого они одурачили. Это противоречило бы ее сущности.

Трев тоже должен это знать. Как же иначе?

Он глубоко вздохнул и сказал:

— Когда я делал тебе предложение, я просил тебя поехать со мной туда, где я вновь присоединюсь к своему полку. Но теперь я понимаю, что не могу взять тебя с собой в Индию.

Эти слова выбили почву у нее из-под ног, хотя он всего лишь произнес вслух ту правду, которая стала ясна ей минуту назад. Но даже тогда она обманывала себя. Только сейчас Темперанс поняла, как отчаянно надеялась, что он отговорит ее от этой вновь обретенной решимости.

Но он этого не сделал. Он вернется в Индию один. С его отъездом ей останется лишь пустота, как если бы сэр Бенджамин приказал ее повесить. Она прикрыла глаза, пытаясь найти в себе силы пережить это.

Она не должна винить его. Он делает то, что должен, и не может отказаться от жизни, которую выбрал для себя. Он тоже должен быть верен себе. Он был готов пожертвовать ради нее жизнью, поэтому сейчас она не может и не должна быть эгоисткой.

— Ты прав, — выдавила она. — Как бы сильно я тебя ни любила, ничего у нас не выйдет. Я не смогу заставить себя делать то, что должна делать офицерская жена. Будет очень трудно сказать «прощай». Но у нас нет выбора. Я желаю тебе удачи. Ты ее заслуживаешь.

Она обещала ему, что когда они будут прощаться, то не станут сдерживать слез. Она надеялась, что у нее хватит сил, чтобы они оба смогли пережить расставание и жить дальше.

— Нет, — возразил он, — ты меня не поняла. — Его глаза цвета индиго сверкали из-под широких бровей. — Я не могу взять тебя в Индию, потому что сам не вернусь туда. Я больше не могу служить королю. Не могу подчиняться людям, которые готовы с легкостью пожертвовать жизнями невинных женщин. Я подаю в отставку.

— И что ты будешь делать?

Он взял ее за руку.

— Если ты согласишься выйти за меня, Тем, я бы хотел поехать с тобой в Америку. Там мы вместе начнем новую жизнь. Быть может, там для нас найдется дело, которому мы вместе станем служить. — Он шагнул к ней. — Согласна ли ты поехать со мной в Новый Свет и жить как простая миссис Тревельян?

Она бросилась в его объятия.

— О да! Это будет для меня самой большой радостью на свете. — Она крепче обняла его и воскликнула: — Я так счастлива, что просто не знаю, что с собой делать.

— Зато я точно знаю, что с тобой делать, если ты позволишь мне, — улыбаясь, сказал он. В его темно-синих зрачках заискрилось пламя, когда он прильнул к ее губам.

Тепло растеклось по всему ее телу, сердце открылось ему. Ее просто распирало от любви. Они стояли, обнявшись, и их души сливались воедино.

Спустя целую вечность, он отпустил ее. Осталось лишь маленькое облачко, которое омрачало их счастье.

— Но я же выбросила кольцо, которое ты мне подарил, — печально проговорила она. — Я до конца жизни буду упрекать себя за то, что не поверила тебе, когда это было действительно важно.

Он сунул руку в карман и вытащил маленький пакетик. Она развернула его. Внутри было кольцо, практически такое же, как то, что она выбросила. На секунду она подумала, что он купил ей новое. Но при более близком рассмотрении на кольце обнаружились небольшие царапины и крошечная вмятина. Это то самое кольцо, которое он подарил ей — то самое, на котором они поклялись в любви и верности друг другу.

Глаза защипало от слез.

— Ты сохранил его. Несмотря на то, что я сделала — и несмотря на то, что был уверен в моей виновности.

— Я не мог от него отказаться. Так же, как не мог отказаться от тебя. Дай-ка его мне.

Она отдала и протянула руку, чтобы он надел ей кольцо на палец.

Она поднесла кольцо поближе, чтобы лучше рассмотреть.

— Оно так сильно поцарапано, — грустно сказала Темперанс. — Какой злой и несдержанной я была.

— У тебя было для этого достаточно оснований. Но если ты хочешь, я куплю тебе новое кольцо, которое не будет вызывать таких неприятных воспоминаний.

— Нет, я хочу оставить это. Царапины будут напоминать мне, какую высокую цену приходится платить за подозрительность и недоверие.

— Ее светлость, несомненно, сказала бы нам, что недоверие — цена, которую мы платим за наши скорпионьи натуры.

Темперанс широко улыбнулась:

— О да, и была бы права. Мы должны понимать, что нам не всегда будет легко доверять друг другу, даже после того, через что мы прошли. Поэтому я всегда буду носить это кольцо как напоминание о том доверии, которое мы должны питать друг к другу, если хотим сохранить нашу любовь.

— Мы стольким обязаны леди Хартвуд и ее астрологическим толкованиям, — заметил Трев. — И возможно, будем обязаны ей еще больше. Моя мать недавно сообщила мне о своей радости: леди Хартвуд сказала ей, что нашла для меня идеальную жену. Полагаю, она имела в виду тебя. Мама очень верит в звезды, так что, надеюсь, она с радостью благословит нас.

— А мой отец дал тебе разрешение жениться на мне?

— Дал, хотя поклялся в письме, что не позволит тебе и дальше его позорить, выходя за меня в одной рубашке. Так что вы получите свое приданое, мисс, и дело с концом. Он тяжелый человек, твой отец, но, возможно, когда мы вместе навестим его, он наконец сможет оценить тебя по достоинству.

Темперанс вновь обняла его. Быть может, Трев в конце концов поможет ей исцелить и эту рану. Чуть ослабив объятия, она сказала:

— Меньшее, что мы можем сделать, это попросить ее светлость определить дату нашей свадьбы. Уверена, у ее предшественницы Лили есть что сказать по этому поводу.

— Все это так удивительно. — Трев улыбнулся. — Но я вспомнил одну вещь, которая озадачила меня, когда мы беседовали с королем. Откуда ты узнала, что астрологические свойства топаза сделают более сильной королеву Каролину? Леди Хартвуд ничего не говорила об этом. Или она сказала тебе один на один?

— Я это выдумала. Мне не нужно было знать гороскоп короля, чтобы понять, что ненависть к королеве — ключ к управлению им. Как ты сказал, даже любовь не может полностью освободить меня от моих скорпионьих наклонностей, хотя я буду стараться не использовать их против тебя.

— Я бы очень хотел, чтобы ты кое-какие из этих наклонностей использовала, — с улыбкой заверил ее он. — Прославленная скорпионья страсть, например. Можешь предаваться ей сколько пожелаешь. И это твое хлопанье ресницами, такое завлекающее — я бы не хотел, чтобы ты от этого отказывалась. Хотя в будущем смиренно прощу испытывать его только на мне.

Примечания

1

Центральные графства Англии.

2

Сдержанность, умеренность.

3

Неприличие.

4

Черное пиво.

5

Бедный район Лондона.

Content

Дженни Браун
Под счастливой звездой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Примечания