Сергей Самаров

Гиперборейская скрижаль: Огненная звезда и магический меч Рёнгвальда

Глава первая

– Связать пленника, – распорядился Овсень. – Сторожить хорошенько, глаз не спускать. А бежать попытается, петлю ему на шею и к рогам лося привязать. Пусть-ка за лосем вприскок побегает. В доспехах, конечно, звону от него много будет, да ничего… Ладно… У кого конь самый быстрый? Гнать к Белуну! Что там случилось? Снимаемся все…

Лагерь засуетился. Спешно грузили на ладьи лошадей и лосей. Овсень и Большака отдавали распоряжения, подгоняя воев, хотя надобности тех подгонять не было. Просто сами сотники нервничали. Едва выйдя из серьезного боя, они не слишком рвались во второй, более серьезный, о чем предупреждали две стрелы. Тем более вои, расстреляв почти весь свой запас, не успели еще наготовить новых стрел, главное славянское оружие в этой чужой им земле, и потому были не способны на долгий дистанционный бой.

Только один юный конунг Ансгар задумчиво стоял посреди всей этой суеты, скрестив на груди руки, и мрачно смотрел в воду фьорда. И даже, кажется, про меч свой забыл, в рукоятке которого до этого постоянно черпал свою силу и уверенность.

– Что ты, конунг?.. – остановился около него Овсень. – Не пора ль проснуться…

– Я готов сдать свой меч, чтобы не мешать тебе… – спокойно и печально сказал Ансгар. – Только не пытайся обнажать его, иначе от этого же меча погибнешь… И не отдавай его норвежцам, а лучше кузнецу Даляте верни. Я не буду на тебя в обиде, потому что каждому собственные родные люди ближе чужеземных правителей или даже претендентов на правление, если говорить точнее. Тем более претендентов не слишком удачливых… Я готов, Овсень…

Сотник откровенно разозлился:

– У тебя слишком много лишнего времени, чтобы болтать ерунду? Забирайся в ладью… Огнеглаз уже ждет тебя у трапа…

– Ты хочешь сказать, что не будешь менять меня на своих? – осторожно спросил юноша, желающий знать намерения своего окружения.

Явные намерения всегда легче воспринять, чем предательство со стороны друзей и удар в спину. С явными намерениями можно смириться. А удар в спину всегда неожидан.

– Мы с тобой общее дело делаем, а колдун хочет нас разъединить. Не поддавайся на его лживое карканье. Не до того, чтобы выяснять отношения. Вон, уже посланный скачет… – услышал сотник стук копыт.

– Они скачут вдвоем, – сказал конунг, увидев, как из-за скал появился конь, несущий сразу двух всадников. – И Белуна забрал…

Овсень сам увидел и, не теряя времени, двинулся навстречу всадникам. Но конь, даже под двумя ездоками, скакал быстро, и сотнику не пришлось пределы временного лагеря покинуть.

– Что там? – сразу последовал естественный вопрос.

– Драккары… – торопливо объяснил Белун. – С полуденной стороны… Я насчитал двадцать один. Но позади еще плывут не меньше пяти. Только-только из-за скал вышли. Догоняют. А что там дальше, вообще неизвестно. Могут и еще быть.

– Двадцать шесть драккаров! Это же целое войско! Откуда ж их столько взялось! – воскликнул Овсень, ударив металлической рукавицей себе в ладонь, такой же рукавицей покрытую. От удара шелестящий звон пошел. – Свеи со всех берегов сюда собрались?

– У нас единственная возможность удержаться – это занять пролив, – спокойно предложил оказавшийся здесь же сотник Большака. – Хотя не думаю, что мы сможем держаться долго…

– Или уйти по берегу, бросив лодки… – подсказал Живан. – Конунг говорил, что берегом пройти можно…

Конунг Ансгар тоже подошел и слышал причину тревоги. Но проявил спокойствие и раздумывал с легкой блуждающей улыбкой, словно какую-то счастливую мысль просчитывал.

– Что скажешь, конунг? – спросил сотник Большака, и все взгляды были устремлены только на Ансгара.

– Мне кажется, у нас нет особых причин для волнений.

– То есть? – не понял Овсень.

– Дом Синего Ворона в лучшие времена не мог набрать такую флотилию. У него по разным морям плавает шестнадцать драккаров. Шесть потеряно сегодня, хотя я не уверен, что это были драккары только Дома Синего Ворона. Скорее, часть из них – просто его союзники, и мне показалось, что в пылу боя команды звучали на норвежском языке. Значит, это были воина Торольфа Одноглазого. Может быть, как раз те, что сожгли ваш острог. Это значит, что у Гунналуга под рукой никого не было. А сейчас половину всех сил Дома старший ярл увел в набег на закат. Нет у них стольких драккаров, и нет таких сил. И не могли они собрать их так быстро. Гунналуг послал против нас шесть драккаров – это все, что сумел наскрести, иначе он послал бы больше… Новые драккары плывут не к нам и не за нами, и потому, думаю, мы можем разойтись с ними мирно. У них своя большая забота.

– Тогда кто же это? – спросил Большака задумчиво, но и ответил сам себе: – Хотя, кажется, я тоже могу предположить…

– Ты правильно предполагаешь, сотник. Это те силы, которые я боялся настроить против себя, – сказал Ансгар. – Но так удачно все сложилось, что они собрались и выступили против Дома Синего Ворона, и сделали это вовремя. Это плывут полные жажды мести сторонники ярла Свенельда из Дома Еталандов… Это мы нечаянно возбудили и подняли их…

– А кто возбудил и поднял вот это?.. – показал Овсень на небо.

Издалека, с полуночной стороны сплошной черной стеной надвигались тяжелые тучи, и ветер уже рвал их края, растягивая в разные стороны. Казалось, все пространство между морем и тучами сокрыто мраком, потому что солнечный свет не имел достаточно сил, чтобы пробиться к воде через шторм.

– Похоже, и на этот вопрос я могу ответить, хотя вы все сами понимаете, это… – сказал конунг Ансгар, – Гунналуг стремится себя обезопасить… Влияние на погоду – это самая сильная его сторона. Шторм накроет драккары в море… Хорошо, что рукотворные штормы не могут быть длительными. На длительный шторм надо иметь слишком много сил, а у Гунналуга их, как говорит наш друг Смеян, почти не осталось.

– И не самый длительный, кстати, может бед натворить. Значит, надо позвать драккары сюда, – громогласно провозгласил Большака. – Все-таки союзники и могут сгодиться… Во фьорде переждать непогоду легче… Я пошлю за ними свою ладью… Белун, когда они подойдут к проливу?

– Скоро должны подойти. Ладья едва успеет.

– Ладья быстро бегает, если постарается…

– Надо звать… – согласился Овсень. – Только нашего пленного ярла к другим свеям не подпустите, заткните ему рот и засуньте под палубу моей ладьи. Он слышал наши разговоры. Пусть Добряна посторожит его, и, если попробует освободиться от кляпа, она перекусит ему горло…

Волкодлачка, готовая выполнить любую команду отца, тут же оказалась рядом. И посмотрела на пленника, которого уже повели к трапу. Пленник команду слышал и тоже посмотрел на волкодлачку, но с тихим ужасом. Белые молодые зубы ярко сверкали на фоне красного языка. Ярл Этельверд не боялся погибнуть от меча, он не боялся утонуть в море, он не боялся принять мучения и пытки. Но бесславно погибнуть от клыков волчицы, не имея при этом ни малейшей возможности к сопротивлению, это было действительно страшно.

– А всем остальным времени не терять… Мало ли что у свеев на уме сейчас, и мало ли что потом взбредет… Лошадей и лосей разгрузить, ладьи на берег повыше, чтобы штормом не унесло, людям встать в боевой порядок. Если что, трудно будет, но, по крайней мере, не неожиданно…

Ладья Большаки без самого сотника, но получив инструкции, вышла к проливу.

– На всякий случай, – предупредил Овсень. – Стрельцы – в засаду по кустам. Первый час не показываетесь, но всех их ярлов держать под стрелой…

* * *

С полуночной стороны стремительно и грозно приближался шторм. Потому свейские драккары заходили в пролив стремительно, один за другим, и только на воде самого фьорда поднимали весла и снижали скорость, чтобы осмотреться. И не сразу направлялись к берегу, видя там четыре славянские ладьи, одна из которых только что пригласила их в это относительно тихое убежище. Ловушки они все же опасались, хотя при таком количестве драккаров эти опасения выглядели несколько странными. И подошли только после того, как пролив миновало десять драккаров. В основном это были небольшие лодки, только передовой был мощным боевым, сорокарумным, и Ансгару показалось, что он узнал драккар, который встретился им на Нево-реке, когда тот искал лодки ярла Свенельда. Впрочем, если драккар не вывешивает свои опознавательные знаки, то неопытный мореплаватель легко спутает один с другим, а Ансгару опыта мореплавателя пока явно не хватало, в отличие от того же сотника Большаки.

Ладьи русов стояли у самого удобного и самого близкого к проливу берега. Остановившись в кратковременном дрейфе в середине фьорда, свеи долго совещались, передавая, видимо, слова от одного борта к другому и дальше, одновременно дожидаясь, когда последние лодки минуют пролив, потом двинулись к полуденному берегу фьорда, где большие песчаные косы, намытые приливами, соседствовали со скалами, обнажающимися, кажется, только во время отлива. Решили, видимо, что встать в стороне будет надежнее. И это несмотря на свое значительное, просто подавляющее численное преимущество. Но флотилия, видимо, намеревалась сберечь силы для более важных дел, чем столкновение со славянами, которое ничего не могло им принести, кроме обязательных потерь.

И только один сорокарумный драккар направился в сторону ладей, но, естественно, не для стоянки, а для переговоров. Однако и в береговой песок он вошел в значительном удалении от лагеря русов и руян. На переговоры отправились Овсень, Ансгар и Большака, которого хоть кто-то на свейских лодках должен был знать. Естественно, за конунгом увязался и Огнеглаз. При этом сами славянские воины стояли на берегу сомкнутым строем, готовые к любому повороту событий, а стрельцы, как и приказал сотник, заняли позицию в засаде.

Переговорщики остановились в стороне, давая возможность свеям спуститься на берег. Спустилось тоже трое. Один из них, должно быть, был кормчий, поскольку не носил доспехов и при ходьбе раскачивался в стороны, словно под ногами у него была не устойчивая земля, а ненадежный кормовой помост. Второй был, наверное, простым воином, и взяли его с собой только из-за устрашающего вида. Ростом свей мог бы поспорить со Снорри Великаном, но был и в плечах необыкновенно широким, и живот тоже имел необхватный. Стоило удивиться, как такого выдерживает легкая и гибкая обшивка драккара. Третий же был, несомненно, ярл, и непростого происхождения, судя по доспехам тонкой выделки и золоченому шлему, да и манерой поведения, прямой своей фигурой и высокомерным взглядом он отличался от других.

– Я знаю этого ярла… – сказал Ансгар, кажется, даже обрадовавшись. – Он бывал в нашем доме несколько раз и поддерживал добрые отношения с отцом. Кьотви хорошо о нем отзывался. Его зовут Сигтюргг Золотые Уши, и он считается знаменитым в Швеции мореплавателем и воителем. Наверное, более известного воителя в Швеции и не сыскать…

– Тем спокойнее нам будет спаться, – сказал Большака. – Советую спокойно выспаться и свеям, потому что уже завтра они высадятся в землях Дома Синего Ворона. А против колдуна воевать не всегда и не всем бывает приятно. Это мне наплевать, а им, может быть, и нет…

– Если бы не шторм, они могли бы высадиться уже сегодня ночью, – заметил юный конунг и сделал шаг вперед, одновременно приложив руку к груди.

Свеи остановились в трех шагах.

– Я рад встретить в эту трудную для нас обоих минуту старого и доброго друга моего отца, – сказал юноша и увидел, как поднялись в удивлении брови ярла Сигтюргга Золотые Уши.

Большака вполголоса переводил Овсеню разговор, который велся на свейском языке.

– Неужели я встретился с сыном конунга Кьотви? – воскликнул ярл, больше словами, чем голосом или выражением застывшего в какой-то строгой, но самодовольной маске лица показывая свою радость. – Вот уж, скажу сразу, приятная неожиданность, потому что мне уже многие рассказывали, как ты утонул после боя с каким-то драккаром Дома Синего Ворона. Но я рад видеть тебя живым и невредимым…

– Да, на реке, когда я забрал у кузнеца Даляты отцовский меч, символ своей власти, нам преградил путь большой драккар Дома Синего Ворона. Нам не оставалось ничего другого, кроме тарана. В результате прямо во время боя обе лодки пошли ко дну, а вместе с ними почти все воины. Меня вытащил из воды вот этот пес… – Ансгар погладил по большой голове Огнеглаза, стоящего у его ноги, и при этом конунгу не пришлось даже наклоняться, поскольку рост собаки позволял это. – Остальные все утонули, кроме кормчего Титмара и моего дяди ярла Фраварада, который уцепился за какой-то обломок лодки, и течение вынесло его в устье реки. Но о судьбе дяди я узнал только несколько часов назад. А сам дядя ничего о моей судьбе не знает и считает меня погибшим. Послезавтра трудный день, на послезавтра назначены выборы конунга, и дядя должен будет засвидетельствовать перед собранием бондов мою смерть…

– Да, я в курсе этих событий… – сказал ярл Сигтюргг Золотые Уши. – И даже знаю чуть больше. Я знаю имя человека, который хочет занять твое место. И могу предположить, что в случае твоего возвращения он не захочет отказаться от своих планов. Но что за странная компания тебя, мой мальчик, сопровождает?

– Я тоже думаю, что Торольф Одноглазый не пожелает смириться. И потому нанял в подкрепление своим людям русов и руян. Они опытные воины и помогут мне справиться и с Одноглазым, и с поддерживающим его Домом Синего Ворона.

– С Домом Синего Ворона справиться помогу тебе я. А на твоем месте я бы не доверял славянам. Они народ ненадежный… Особенно вон тот, «большой сотник», за которым я сам целый год охотился. Но этот руянец баловень судьбы, он всегда оказывался где-то в другой стороне…

– Кто охотится за сотником Большакой, всегда его находит, ярл… – засмеялся руянец. – Тебе следовало просто прислать мне вызов в Аркону. Там я часто бываю, как тебе известно, да и свейские лодки там не в редкость, и я обязательно узнал бы о твоем стремлении. Но ты вызов не посылал и только всюду хвастался, что скоро меня потопишь. Я приплывал, а тебя уже не было. И только сейчас судьба свела нас вместе, но опять мы оба заняты делом и не можем выяснить отношения. Ты, насколько я понимаю, идешь «ловить ворон», а мне заплатил конунг Ансгар, чтобы я помог ему занять его естественное положение в его же стране. Служба есть служба. Но мы с тобой обязательно встретимся позже, если боги не рассудят иначе. Это уже сам «большой сотник» тебе обещает…

Неподвижное и невозмутимое лицо ярла наконец-то слегка пошевелилось и показало, что это не маска, а настоящее его лицо.

– Ты знаешь, куда и зачем мы плывем? – спросил ярл с подозрительным удивлением. – Хотелось бы мне понять, откуда… Мы не оповещали полуночную сторону…

Ансгар, лучше владеющий местной обстановкой, опять решил взять разговор в свои руки:

– Нас сегодня заперли в фьорде шесть драккаров Дома Синего Ворона. Там было шестьсот воинов. Я подозреваю, что Гунналуг отправил сюда почти все свои силы. Мы драккары сожгли и воинов перебили. Но были раненые, которые попали перед смертью в плен. И они нам рассказали кое-что о моем дяде ярле Фравараде и о судьбе ярла Свенельда. Гунналуг боится вашей флотилии и приготовил вам этот шторм.

Юноша показал в полуночную сторону, где уже половина неба была закрыта тучами.

– Ага… Так это проделки темнолицего колдуна… – сказал Сигтюргг Золотые Уши. – Ему и это зачтется… Но я сам немного колдун и собственными заклинаниями смогу отбить его атаки. И шторма его не боюсь, поскольку на своем веку штормов пережил немало…

– У нас тоже к нему личные счеты… – сказал сотник Овсень. – Переведи, Большака… Гунналуг вместе с Торольфом напал на Бьярмию и захватил в плен многих наших родных. Мы хотим отбить их…

– Это моя ограниченная плата за услуги русов, – добавил конунг. – Я разрешу им рассчитаться с ярлом, чтобы впредь ни у кого не возникало желания посягать на мой титул. Мы со славянами преследуем одну цель.

– Значит, мы союзники… – сделал вывод свейский ярл. – И даже «большого сотника» я, как это ни странно звучит, вынужден считать союзником. И мы можем спокойно провести ночь, не ожидая нападения друг от друга…

– Вполне… – согласился Ансгар.

– Я высадился на берег специально для того, чтобы услышать такие слова.

Большака сделал шаг вперед и показал рукой.

– Ваша флотилия выбрала плохой берег… Наш берег прикрыт скалами, а ваш свободен для ветра. Шторм, пройдя через фьорд, может зацепить вас… Может быть, лучше… У нас места на всех хватит. Я предложил бы вам поставить свои драккары рядом с нашими ладьями.

Шведский флотоводец словно не слышал «большого сотника» и ответил не ему.

– Ансгар, я слишком много плавал, чтобы бояться шторма… И даже, как сказал уже, готов защититься от проказ Гунналуга своими заклинаниями, – чуть высокомерно произнес ярл, приложил руку к груди и слегка склонил голову, вежливо показывая, что разговор закончен и он прощается.

Вместо лица у него была прежняя маска самодовольства.

То же самое движение повторил и юный конунг, но изображать маску он еще не научился. Славяне в знак прощания просто и без замысловатостей кивнули…

* * *

Сотник Овсень все же доверия к бесчестным, какими он их считал, скандинавам не испытывал и потому выставил по берегу скрытые посты, приказав постовым укрыться от приближающейся бури среди крупных камней, которые ветер не своротит. А сотник Большака, как опытный мореход, долго смотрел на небо, потом послал воев спешно оттаскивать ладьи поглубже на берег. Для этого даже пришлось бегом отправить группу в лес, чтобы срубили и принесли куски стволов, по которым можно было укатить ладьи как можно дальше от воды. Мачты снимать не стали, но фалы, которые держали реи, опустили и сами реи вместе с парусами укрыли под корпусом ладей. В дополнение, чтобы создать жесткость, пришлось прикатить побольше крупных камней от ближайших скал и обложить борта, чтобы ладьи не перевернуло ветром уже на берегу.

– Гунналуг постарался, – с усмешкой оценил Большака работу колдуна. – Шторм получится всем на загляденье. Это будет, думаю, даже не шторм, а настоящий ураган. Интересно, что сможет сделать колдун Сигтюргг против колдуна Гунналуга? Хоть одним глазком посмотреть бы, как они соревнуются…

– Оставь право смотреть одним глазом Торольфу Одноглазому, – заметил Овсень. – А сам в два глаза смотри, как нам лучше укрепить ладьи…

– Мы добро их укрепили, – ответил Большака. – А вот соседи…

Из лагеря было хорошо видно, что свеи такой заботой о драккарах пренебрегли, тем не менее выбрали свои меры, привычные для них, наверное, в большей степени – вывели свои драккары ближе к середине фьорда и положили мачты вместе с парусами в лодки. Свеи предпочитали переждать шторм на воде, оставив на борту половину экипажа, чтобы маневрировать с веслами и избегать попадания под волну. Где-то в открытом море, далеко от берегов, тактика снятых мачт и парусов, наверное, была бы правильной, но сотник Большака, плавающий чаще всего в небольшом удалении от берега, считал, что здесь так вести себя опасно.

– Сигтюргг считается в Швеции лучшим мореплавателем, – вступился Ансгар за человека, которого уважал. – И знает, наверное, что делает…

– Не одобряю действия великих мореплавателей… – проворчал Большака. – На тучи посмотри – куда бегут. А свеи прямо по курсу ветра стоят. Нас за скалами лишь чуть-чуть заденет, а их начнет швырять и кувыркать со всей силы…

– Они сами свое выбрали, – сказал Овсень. – Если их лодки разобьет, пойдут пешком… Хаствит говорил, что здесь недалеко…

– Да, за день-полтора можно добраться… – согласился Ансгар.

Тем временем шторм подступал вплотную, и его мощную силу уже можно было ощутить по поднявшемуся ветру.

– Сколько живу на свете, такого еще не видел, – сказал Большака. – Туда смотрите… Горизонт на полуночь уже чист… Вот почему великие мореплаватели так спокойны… Считают, что весь шторм закончится первым шквалом, против которого можно бороться с помощью весел… Один порыв, против которого они начнут грести, и все кончится. Наверное, Сигтюргг прав, несмотря на свои «золотые уши». На такое сопротивление у гребцов может хватить сил. Они по небу понимают, что это будет только шквал, а не шторм…

Все повернулись к ветру лицом. В самом деле, недавно еще полностью затянутый тучами горизонт уже приобрел светлую полосу, и эта полоса постоянно расширялась. А само небо в ограниченном районе шторма, еще недавно грязно-пятнистое, было полностью черным и каким-то клубящимся, завихривающимся и невероятно густым. И небо это колобродило уже почти над головами мореплавателей, приближаясь к ним с ужасающей быстротой, навешивая над фьордом клочья рваных туч.

– Зажгите мне костер… – криком, чтобы за ветром его услышали, попросил Смеян. – Быстрее… Костер…

– Зачем? – не понял Овсень. – Сейчас шторм ударит. Костер сразу унесет…

– За ладьей зажгите… Там не сразу унесет… Камлать буду…

– В шторм?

– Рукотворный шторм. Гунналуг все силы в него вложил, он ведет его, в голове держит, и в этом момент открыт будет. Для меня открыт, для всех ведающих открыт… Его можно будет «запечь» без сил… Я сделаю его безопасным для нас… Я хочу попробовать… Тогда он уже никакую молнию не создаст, никакой дом поджечь не сможет. Самое время камлать… Я помню печати… Всеведа показывала, как делать… Костер только… Быстрее…

Не дожидаясь воинов, Овсень сам бросился складывать уже подготовленные дрова и хворост. Юный конунг подсунул под хворост бересту с сухой травой, и Большака тут же стал стучать над этой травой кремнем по кресалу, высекая искры. Руки у сотника оказались очень подходящими для такого дела, и костер вспыхнул быстро. Языки пламени заиграли неровно, но сразу старались захватить побольше питательных для себя сухих веток. Еще несколько мгновений прошло, и то ли небо совсем перед штормом почернело, то ли сам костер разгорелся ярче, а у того, кто в яркое пламя смотрит, вокруг все темным кажется.

Ансгар, поторапливая события, подсунул бересту еще в нескольких местах. И пламя пошло вширь. Костер сразу зачался костром, а не костерком. И тут же ударил бубен… Смеян, уже взведенный одним своим желанием, уже слегка потрясывающийся от ожидания, отстраненно глядя перед собой, начал свою пляску в задумчивости, но задумчивость с каждым ударом бубна и с каждым ритмичным шагом переходила в какое-то иное качество, отдаляя и отдаляя шамана от окружающего его мира и уводя в другой мир, обычным людям неведомый и таинственный…

Бубен гремел и гремел, и где-то в стороне, поддерживая его, раздались раскаты грома. Шторм шел вместе с грозой и уже начал швырять молнии…

* * *

Черный и мутный, шторм не шел, он летел…

И был он как раз таким, какой плохо переносят лодки, находясь на воде. Когда ветер бывает предельно сильным, но более равномерным или хотя бы равнонаправленным, бороться с ним еще можно, можно лавировать и по ветру, и против ветра, можно ловить задний скат волны, и на этом скате долго держаться, не опасаясь, что следующая волна тебя накроет. А этот налетал озверевшими ледяными порывами, рвал и отпускал, рвал и отпускал, но каждый раз налетал под разными углами, заворачиваясь, ощупывая со всех, казалось, сторон, выискивая слабое место, создавая вихри и водовороты и образуя такие волны, что оседлать их был бы не в состоянии самый опытный кормчий, потому что, оказавшись на скате такой волны, обязательно закрутишься и нырнешь носом или кормой под воду, и тогда уже ничто лодку не спасет, никакая сила и быстрота реакции гребцов не сможет развернуть ни драккар, ни ладью, и вообще никакое судно.

Шаман Смеян завершил свой танец в самом начале шторма и упал, обессиленный телом, но с высвободившимся из тела духом, ушедшим в другие, верхние миры, и потому, как думал сотник Овсень, не видел, что творилось вокруг. Дрожала обшивка вытащенных на берег ладей, пели мачты и ванты, разрезая налетающие порывы на лохмотья, каждый из которых заворачивался с новой силой.

– Прикройте Смеяна. Смотрите, чтобы на него ничего не свалилось, – приказал сотник. – Только тело не трогайте. Не шевелите его.

Трое воев встали между шаманом и лежащей на боку ладьей. Ладья защищала от всего, кроме закрученных порывов ветра, но этот ветер умудрился приподнять и унести, разметать во все стороны даже костер, превращая летящие искры и горящие еще уголья в молнии без грома, прочерчивающие воздух прямо над землей, как молнии настоящие прочерчивают небо. Причем скорость летящих углей была такая же, как у молнии, а разнонаправленность ветра бросала огоньки из стороны в сторону, создавая эффект настоящих угловатых линий молнии.

Смеян правильно выбрал себе место для камланья. Корпус ладьи, обложенной камнями, стонал и трещал под ветром, но не шевелился и прикрывал от шторма лежащего на земле шамана. А вокруг, по неприкрытым местам, чего только не несло… Целые кусты вырывало с корнем и тащило по камням и песку, переворачивало, подкидывало, бросало и тащило дальше. Грохоча при ударе о камни, прокатился чей-то оставленный на земле шлем. И вой не погнался за ним, понимая, что это не просто бесполезно, но и опасно. И почти ночной непроглядный сумрак лег на землю. Но свет все же шел, и шел он как раз оттуда, откуда шторм пожаловал, с полуночной стороны. Вслед за черным массивом туч, казалось, двигалось, толкая тучи, ясное, хотя и не светлое, вечернее небо, очищенное даже от малейшего облачка, хотя представить себе, как небо движется, трудно. Но все облака в округе были согнаны в один массив, и ничего не осталось в запасе. Значит, потерпеть осталось недолго.

Гроза грохотала рядом, поливала ливнем фьорд, но на ладейщиков посылала только брызги, словно ливень шел единой целенаправленной полосой. Низкие приземленные молнии стремительно пронизывали небольшое пространство между тучами и водой. И даже то место берега, где совсем недавно стояли ладьи, пересекло сразу несколько молний. Не будь руянский сотник Большака таким предусмотрительным, ладьи обязательно сожгло бы.

Овсень и сидящий с ним рядом под ладьей Ансгар, прижимающий к себе Огнеглаза, пытались всмотреться в фьорд – что там на соседнем берегу творится? Но видно ничего не было, кроме бушующей стихии, тем более не было ничего слышно, кроме ветра, грома и треска молний. Сотник с конунгом друг друга-то слышать могли с трудом, но даже разговаривать старались меньше, потому что ветер, закручиваясь, и под борт ладьи залетал, и бил в лицо сильно, принося при этом и пыль, и грязь, и ошметки травы, и при разговоре рвал дыхание и забивался в грудь. И даже пес грозы и шторма боялся, прижимался к конунгу всем своим большим сильным телом и тихо то подскуливал, то подлаивал. Сомневаться не приходилось: свеи с их глупым гордым упрямством посчитали себя слишком опытными мореплавателями. Слишком опытными для того, чтобы плавать, а плавать им, скорее всего, будет уже не на чем. Нет на свете лодки, которая удержалась бы в такой шторм на месте, и никакие весла не смогли бы спасти команду. Драккары наверняка выбросило на каменистый и скалистый берег, куда одна за другой били и били молнии. И вообще, шторм не против славянских ладей был нацелен. Гунналуг, кажется, умышленно берег их, хотя и трудно было догадаться, по какой такой причине. Но вот шведской флотилии, как колдун и мыслил, должно было достаться по полной программе.

Гунналуг старался…

Гунналуг много сил приложил, чтобы обезопасить себя и свой Дом. И собственное могущество демонстрировал наглядно…

* * *

Стало заметно светлее…

Безжалостный шторм уже почти прошел, и только остатки его пытались еще показать себя напоследок. А потом все стихло, и наступила разряженная тишина, хотя воздух на берегах фьорда стал наэлектризованным и насыщенным, каким-то тяжелым, но, несмотря на это, дышалось уже легко.

Не только сотники с Ансгаром, все вои, казалось, поднялись и смотрели в сторону свейского берега фьорда. Шторм и там уже кончался, и там стремительно светлело небо, хотя по времени уже подступал вечер, но любой вечер и даже любая ночь, самая что ни на есть непроглядная, несли меньше мрака, чем недавний шторм.

Ветер прекратился совсем, словно все запасы сил для его движения были уже истрачены. На темной глади фьорда не было видно ни одного драккара, а на берегу, куда выбросило драккары, уже бегали и суетились люди, уцелевшие после такого «подарка» колдуна. Но издали они казались муравьями, и невозможно было понять, чем свеи заняты, как невозможно понять человеку, чем занимаются муравьи в муравейнике.

– Надо бы к ним съездить, посмотреть, что творится… – сказал Ансгар.

– Зачем? – не понял Овсень.

– Как это – зачем? Они же наши союзники. Мне хотелось бы знать, на что они теперь способны. Если Гунналуг полностью разбил их до битвы, нам придется одним против него выступать…

– Поезжай… Попроси у кого-нибудь коня… Скажи, я разрешил…

– А тебе не интересно? – удивился конунг.

– Мне было бы интересно, если бы шторм всю Швецию и всех свеев уничтожил, вместе с Гунналугом и со всеми ярлами-мореплавателями.

– И Норвегию?.. – с грустным упреком спросил конунг.

Овсень посмотрел на него внимательно и ответил предельно честно:

– И против такого я возражать не стал бы. Нам бы на своей земле гораздо спокойнее жилось без таких падких на чужое соседей. И не только нам одним. Вся Европа по вам праздничную тризну устроит. Всех скандинавы уже достали своим диким геройством. Но сейчас меня больше Смеян волнует. Что он расскажет? И потому мне совсем не до участи глупых свеев, получивших только то, что они своим упрямством заслужили. Один знает, что дать им, как Сварог знает, что потребно нам… Каждому воздается по делам и заслугам… Поезжай…

Шаман как раз пошевелил одной рукой, потом второй. Медленно сжал и разжал несколько раз пальцы, словно возвращал им чувствительность, вернувшись духом в свое надолго оставленное без присмотра тело, и это возвращение было, как обычно, трудным, болезненным.

– Я тоже, пожалуй, шамана послушаю… – сказал Ансгар, садясь на камень, где сидел прежде, и прижимая к ноге только-только успокоившегося после шторма Огнеглаза.

Смеян приходил в себя долго и уже даже замутненные и не все понимающие глаза открыл, неуклюже попытался сесть, сделал несколько неудачных попыток, но это у него никак не получалось. Тогда он просто прополз на четвереньках несколько шагов, и движение вернуло ему соответствие внутреннего и внешнего тела, совсем недавно полностью разделенных. Шаман знал из опыта, как вернуться в нормальную жизнь. И он вернулся, хотя это было трудно и, наверное, очень больно. И снова, после прогулки на четвереньках, стал садиться и со второй попытки все же сел, хотя взгляд его, как показалось Овсеню, по-прежнему был где-то в другом мире и возвращался позже всего остального.

– Кажется, нам это удалось… – сказал шаман хрипло, и в голосе его присутствовали одновременно и торжество, и обессиленность, и радость, и печаль, и еще много всего-всего, но все это перекрывало звучание счастья. – Но я едва-едва спасся… Где Извеча?

– Извеча! – громко позвал Овсень.

Никто не отозвался на зов.

– С ним ничего не случилось? – спросил Смеян.

– Извеча! – повторил зов сотник, и в установившейся после шторма почти неестественной тишине зычный голос его было слышно у всех четырех ладей.

Но опять никто не отозвался.

Подошел, услышав голос сотника, Велемир. Посмотрел вопросительно.

– Извечу кто видел?

– Был в лодке… – сказал десятник, тут же одной рукой ухватился за борт и легко запрыгнул в ладью, несмотря на тяжесть доспеха.

– Извеча где? – спросил уже там.

Из лодки никто не отозвался.

Овсень встал. Встал и Ансгар, подошел, видя обеспокоенность товарищей, и сотник Большака. С трудом, но поднялся на ноги шаман.

– Ищите Извечу… Мешок его ищите… – потребовал Смеян. – Быстрее…

В негромком голосе шамана было сразу столько всего, что его словам подчинились. Забегали вокруг ладей вои. Все четыре ладьи перерыли. Но не нашли ни Извечу, ни его большого всем известного мешка, ни причального Хлюпа.

– Что с ними могло случиться? – спросил сам себя Овсень. – Куда они могли забиться? Я им специально запретил из лодки выходить, чтобы ветром не унесло. Смеян, почему ты про Извечу спросил?..

– Извечу беречь надо… – просто ответил шаман, не вдаваясь в подробности. – В нем спасение наше общее…

Лагерь успокоился не сразу, да и вообще он не успокоился, просто люди бегать перестали, убедившись, что это бесполезно. Домовушку с причальным найти так и не удалось ни в ладьях, ни в ближайших скалах, ни в округе. Не удалось найти и мешок Извечи, который тот никогда не оставлял надолго без пригляда.

Овсень сел, Ансгар сел, Большака с Велемиром сели, только шаман остался стоять с закрытыми глазами.

– И что все это значит? – спросил Овсень.

– Где Всеведа держала свою книгу? – наконец, спросил Смеян, но теперь голос его был совсем другим и тонко позванивал, словно грозился оборваться. – Там, в остроге, в сгоревшем доме. Где держала?

– На полке, где-то за печкой… – ответил сотник. – Да разве я знаю… Вроде бы там где-то… Откуда-то оттуда доставала…

– А Извеча где жил?

– За печкой… Иногда под печкой…

– Рядом с книгой? – спросил шаман.

– Может быть, не знаю я… Но Всеведа смеялась, что Извеча любит ее книгу листать… Будто бы читать умел…

– А он не умел?

– Я не умел, а он и подавно…

– Гунналуг считает, что книга Всеведы не сгорела. Что она у Извечи… Мог он ее от пожара спасти? Что-то же он спас, если мешок с собой таскал… И книга должна быть там… Вот почему Гунналуг требовал себе Извечу с мешком…

– А Хлюп? – спросил Ансгар. – А причальный ему зачем?

– Ничего про причального не знаю… – признался шаман.

– А не могло и того и другого просто штормом унести? – предположил Большака. – Они же легкие… Меня с моей бочкой, – он похлопал себя по животу, – чуть не унесло. Повалило бы на бок, точно укатило бы, как бочку. Еле на ногах устоял. Но во мне тяжесть от меда. А в них…

– Они оба в ладье сидели, – рассказал Велемир. – Сначала в нашей. Там Добряна пленника стережет, глаз с него не спускает. Видимо, Извече соседство пленника не понравилось. Тот ему напоминал про сгоревший дом, как он еще до шторма говорил. Потому не хотел на свеев смотреть из-за того же. И он ушел вместе с мешком. Хотел в другую ладью пересесть. А Хлюп за ним, чтобы было с кем поговорить в шторм и страх отогнать. Перебрались, кажется, в соседнюю ладью. Там кормчий в трюме был, видел их, видел, как устраивались. Потом кормчий вышел. Шторм уже стихал. Больше нелюдей никто не видел…

– Теперь пленник уже не так и нужен. Пусть Добряна оставит его… – распорядился Овсень.

Волкодлачка слышала все это через борт лодки и тут же выскочила на песок, обежала вокруг костра, лизнула в руку Смеяна и в щеку отца и убежала куда-то в сторону.

– Воронов кто-то видел? – спросил шаман. – Прилетали?

– Какие вороны в такой ветер… – усмехнулся Ансгар. – Ветром всех птиц унесло бы…

– Гунналуг посылал за штормом воронов… Он сначала хотел, я думаю, и наши ладьи штормом уничтожить, но мы их на берег подняли. А по берегу он своих воронов пустил за Извечиным мешком. Я только боюсь, что Извеча мешок отдавать не хотел, и вороны могли заклевать его. Вороны… Стальные клювы, стальные когти… В каждом вороне капля крови Гунналуга.

– А Хлюп? – снова спросил Ансгар.

– Ничего про Хлюпа не знаю… Я же сказал. К нему нитей не тянулось. Гунналуг им не интересовался. Только Извечей и его мешком.

Шаман замолчал, сел на землю, скрестив ноги, и смотрел перед собой. И мелко дрожал, словно вокруг был лютый холод.

– Костер разведите… – потребовал сотник сурово, и сразу несколько воев принялись за устройство костра.

Вокруг быстро темнело, хотя полная темнота в полуночных широтах летом не наступает никогда, и день сменяется только сумраком, гораздо более светлым, чем шторм.

– Ты нам что-то расскажешь? – первым не выдержал общего молчания сотник Большака.

Огонь только что запылал, шаман протянул к нему руки и сунул их почти в пламя, но при этом не обжегся и, кажется, даже жара не ощутил.

– Я думал, что все будет хорошо… Мы все хорошо сделали…

– Кто – вы? – спросил Ансгар.

– Я со Всеведой и Заряной. Мы думали, все хорошо, а оказалось, все совсем плохо. Если книга попала в руки Гунналуга, мы все пропали, и победить его невозможно.

– Да что это за книга такая! – не поверил юный конунг. – Что может сделать какая-то книга!..

– Это не какая-то книга, это скрижаль с нашей общей древней прародины. Страны полуночного края, которую все звали заветренной страной[1], потому что ветра отделяли ее от всего остального мира, ветра, через которые не все могли пройти… А наши предки звали свою страну землей Туле. Ветра зарождались в нашей земле и оттуда расходились по всему остальному миру во все стороны… Это была страна мудрецов и ведунов, ученых людей и мастеров… И мудрость свою они доверяли книгам, большинство из которых пропало, когда земля ушла под воду. А часть люди разнесли по земле. Разнесли семь главных книг магии. Шесть первых книг, Гунналуг зовет их скрижалями, у колдуна, последняя, самая важная и самая главная, была у Всеведы. А теперь, боюсь, она попала в руки к безудержному злу. И это страшно, потому что книга сделает зло всемогущим, она сделает его правителем мира. Злым и жестоким правителем. Лучше бы книга сгорела, чем попасть в руки Гунналуга.

– Рассказывай все по порядку, – потребовал Большака. – Может, и с колдунами справимся. Свентовит поможет нам…

– С такими колдунами справиться сложно, – с сомнением сказал Ансгар. – Ты видел, какой шторм он послал. И оружие его не берет… Гунналуг может взглядом мечи ломать, как сломал меч моего отца. И стрелы он отражает. А если он приобретет еще какие-то важные знания, мы все пропали.

– Я же говорил тебе, что на любого колдуна у меня есть свое оружие. Испробованное, кстати. И пусть колдуны меня боятся, а не я их. – Большака говорил твердо и уверенно. – Только бы подобраться к нему на перестрел, а потом стрельца Велемира попросить о маленькой услуге. А что шторм? И его избежать смогли, и другого избежим. Нос на грудь не накладывать! Мне один колдун долго угрожал. Я его кулаком убил. Прямо в лоб кольчужной рукавицей. И все его колдовство кончилось. И помимо рукавицы кое-что у меня имеется. Не к каждому же колдуну на удар кулака подойти можно. Вот на перестрел бы подобраться… Рассказывай, шаман!

– Я из верхнего мира ухватился за мысль шторма и прошел по ней, как по прямой тропе. Гунналуг стремился мысль прямую делать, чтобы помех меньше было. Так нашел самого Гунналуга в черной каменной башне в двухстах полетах стрелецкой стрелы[2] от Дома Синего Ворона. Там, в глубоком подвале, он держит Всеведу с Заряной. Теперь он обеих накрыл волшебной сетью, и их из этого мира увидеть невозможно, и меч плавится, если эту сеть рубить. Но я через другой мир приходил и потому увидел и нашел их. Они помощи ждут и сами помочь готовы. Они с Гунналугом по мере сил борются, а он не знает… Под верхней сетью на Всеведе есть другая сеть, которая заговоры почти не пропускает. Но внутренняя сеть Заряну не накрывает. И Всеведа учит ее всему, что сама знает. Спешно учит, торопится. Заряна устает, но учиться продолжает. И девочка уже многое может. И когда Гунналуг начинает колдовать, они запекают его потерю силы. Печать ставят. И сила к нему не возвращается. Когда он шторм творил, он много сил истратил. Очень много сил. Я даже не думал, что у него есть еще столько. Но он их истратил. Еще много истратил, когда воронов собирал и посылал их за мешком Извечи. Ему приходилось воронов мыслью сопровождать. Наверное, от этого устаешь. Всеведа Заряну научила, и та запечатала потерю силы. И я сверху еще одну печать наложил. Это трудно было. Его комната много защит имеет. Но мы печати поставили и запекли. Раньше, когда сил было больше, Гунналуг сумел во внутреннем мире все нити просмотреть, что его связывают с Куделькиным острогом, и все нити проверить, что из Куделькиного острога расходятся. И на это тоже много сил ушло. А Всеведа с Заряной запекли и ту потерю. Не знаю только, как Всеведа читала нити через нижнюю сеть, но она читала… Но по этим нитям колдун Извечу все-таки нашел и понял, как у того может оказаться книга. Извеча очень о своем мешке беспокоился. Это и подсказало Гунналугу, что книга там, хотя сначала он даже думал, что Извеча колдун и это он его ослабляет издалека. Сначала на меня думал, потом на Извечу. Потому по той же нити обратный сглаз направил. Это еще раньше, когда мы на Ладоге-море были. Тогда я Извечу и защитил. А сейчас вот не смог. Гунналуг послал вместе со штормом специально для этого созданных воронов со стальными клювами и стальными когтями. Они должны были найти Извечу и принести его колдуну вместе с мешком или даже один мешок. Чтобы воронам было легче, он шторм мимо нас направил, прямо на свеев, что до него добраться мечтают. А вороны по краю шторма летели, и Гунналуг им стену держал, чтобы ветром крылья не поотрывало…

– А я вроде бы слышал сквозь ветер карканье… – вспомнил вдруг Велемир. – Встать бы да посмотреть… Да в такую погоду и стрелу не пошлешь…

– Но отбить Извечу было бы можно… – заметил Овсень. – Мы слушаем тебя, Смеян.

– Я в башне Гунналуга мышью обратился и со Всеведой повидался. Она меня узнала. И мы вместе заговоры читали, запекали потерю силы колдуном. Всеведа мне все и рассказала. Но она тоже не понимает, почему силы Гунналуга не иссякают. Кажется, совсем уже без сил остался, а потом силы снова появляются. Мы старые печати проверяли, они на месте. И изнутри Гунналуг подпитываться не может. Может только внешнюю подпитку получать. Всеведа говорит, что, скорее всего, он человеческим страхом подпитывается. Это сильная подпитка, которая внутрь не проходит, но внешнюю силу дает. Но у этой подпитки одна слабость. Как только появятся люди, которые колдуна не боятся, вся его внешняя сила пропадет. Если только он седьмую скрижаль, книгу Всеведы, не добудет. Если добудет, он все печати увидит и легко снимет, одним заговором. И получит подпитку внутреннюю. Тогда все свои силы восстановит и только сильнее станет… Он уже непобедимым станет. Почти непобедимым…

– Что такое «почти»? – не понял Большака. – Почти победил это, значит, не победил. А почти непобедимый – это мне непонятно.

– Есть старое поверье, – вяло объяснил шаман. – Что откуда-то появится новый колдун, который победит всех остальных, кто ему не подчинится. Это тоже из седьмой скрижали… Всеведа мне читала… Этот колдун сначала будет добрым, но будет вбирать в себя все зло, которое он победит, потому что иначе зло не победить, и сам потом в чудовище превратится.

– Чудовищ нам только и не хватает, – вздохнул «большой сотник». – А когда это будет?

– Этого никто не знает. В книге много примет приведено. Я все не помню. Надо Всеведу спрашивать.

– А кончится чем? Так все и будем жить под властью колдуна?

– Нет. Его власть короткой будет. Но, помню, в книге говорится, что колдуна можно до власти не допустить.

– Так там что, просто гадают: будет – не будет?

– Никто не может точно сказать, что будет. Все от поведения людей зависит.

– Как там Всеведа? – спросил сотник главное, что его волновало.

– Она ждет тебя, Овсень. И надеется, что Гунналуг сил совсем лишился. После того как шторм послал, он сам замерз. Дрова в очаге лежали, он хотел, как всегда, зажечь их взглядом, но не сумел. Не хватило сил. Я сам видел. А теперь…

– А что теперь? – спросил Ансгар.

– Как только книга попадет к нему в руки, он все печати расплавит и снова силу обретет. И не только свою, он сразу обретет силу тех, кто печати накладывал, и мою, и Всеведы. И научится всегда силы восстанавливать. И вообще многому тому научится, что никак нельзя было в злые руки отдавать…

– Мы пропали… – прошептал конунг.

– Нелюди! – раздался вдруг крик со стороны. – Добряна нелюдей ведет… По следу нашла…

Все встали.

К костру со стороны скал шел Хлюп, в одной руке тащил за крыло убитого ворона, второй рукой придерживал шатающегося и плачущего Извечу. Чуть в стороне от них шла, посматривая по сторонам, словно охраняя, волкодлачка.

Но обычного и такого уже привычного всем мешка за плечами Извечи не было…

* * *

Нелюдей встречали стоя, с уважением и вниманием, придерживая под руки, подвели и усадили у костра. Лицо и голова маленького домовушки были залиты кровью, кровь запеклась и в бороде, и на порванной в нескольких местах длинной рубахе, вышитой когда-то руками Добряны и Заряны. Слезы размером больше гороха скатывались из глаз на усы и бороду и долго держались там, светясь, словно жемчужины.

Убитого ворона Хлюп, приподняв с натугой, бросил к ногам сотника Овсеня. При свете костра вороновы перья отдавали откровенной густой синевой. Сюда же, к отцовским ногам, улеглась и Добряна, потягивая носом запах птицы и запоминая его, чтобы уловить в нужный момент.

Сотник потрогал пальцами клюв и когти ворона. За клюв и голову приподнял, тоже пальцем потрогал.

– Клюв и когти стальные… Кованые… Гунналуг свое дело знает… Таких тварей создал… А голова обычная. И крылья обычные. Только с синевой.

– Такие же твари охраняют его башню, – сказал шаман, – и едва-едва не поймали меня, когда я мышью выходил оттуда. Мне пришлось срочно ястребом оборотиться и немного подраться, но со стальными клювами драться тяжело. А ястребу улететь от воронов трудно. Тогда я прямо в небе оборотился соколом. Сокола ни один ворон не догонит[3]. И только так спасся… Но у сокола характер тоже боевой. И двум воронам, самым настырным, что увязались в преследование, сокол головы расклевал.

– А меня, дядюшка Овсень, они унести хотели, – пожаловался Извеча. – Вдвоем схватили, когтями в плечи и в рубаху вцепились и понесли… А два других мешок мой.

И снова горько заплакал.

– Не плачь, малыш, – погладил его сотник по голове. – Теперь уже все позади. Ты спасся.

– Только никогда уже у меня не будет своего дома. Я не плакал, когда у меня в мешке дощечка от дома была. Я думал, будет дом, построит его дядюшка Овсень, я дощечку вставлю, значит, дом моим станет. А теперь нет дощечки. И никогда у меня не будет своего дома.

– Вот, нашел о чем плакать, – сказал Велемир. – От твоего дома много недогоревших бревен осталось. Вернемся, новую дощечку выстрогаешь и принесешь в дом к дядюшке Овсеню. Вот и все.

– А так нечто можно? – оживился нелюдь.

– Конечно, можно, Извеча… – успокоил его Овсень. – И не стоит плакать. Как ты спасся?

– Я тяжелый… – сказал малыш-домовушка. – Вороны не могли меня высоко поднять. И по земле волокли. Еще ветер им мешал, а мне помогал. Они в ветер на крылья хромать начинают. И потому не смогли поднять. А за нами Хлюп побежал. Проснулся, увидел и побежал. Хлюп храбрый. У него меч есть. Он долго бежал, пока не догнал. И он одного ворона убил, а второй улетел раненый. Сильно на крыло хромал. Это Хлюп его своим мечом рубанул так, что перья полетели…

Овсень бросил убитого ворона в костер. Костер на мгновение замер, словно без движения, потом вдруг вспыхнул ярким синим пламенем, но через несколько мгновений снова затрепетал красными языками. С вороном произошло то же самое, что и со страшной неизвестной рыбой на берегу Ловати, и с другими вестниками Гунналуга, брошенными в костер.

– Хлюп у нас молодец, – сказал сотник. – Не зря ему кто-то меч подарил.

– Это Велемир. – Нелюдь с благодарностью глянул на стрелецкого десятника и потрогал рукой свой большой нож, ставший вдруг настоящим мечом, оружием, уже опробованным в бою.

– А что у тебя в мешке было? – спросил Смеян домовушку.

– Все мои богатства, все, что за жизнь накопил и под печкой хранил… Камушки всякие, корешки странные, на разные фигуры похожие, игрушки Добряны и Заряны, которые они мне отдавали, миска с кружкой глиняные, и вторая миска, деревянная. Я сам ее вырезал. Думал, когда домовушку себе заведу, деревянную миску ей подарю. Закончить только не успел. Как пожар начался, я все в мешок быстро-быстро побросал и засунул поглубже, чтобы огонь не достал…

– А книга? – спросил Овсень.

– Какая? – переспросил домовушка. – Книга тетушки Всеведы?

– Та самая…

Извеча долго думал и даже лоб потер пальцами, разглаживая собравшиеся морщины. И невольно потревожил рану, нанесенную, наверное, стальными когтями ворона. Из раны пошла кровь, стекла на нос и зависла каплей на самом кончике, но домовушка в задумчивости не заметил этого. Но заметила Добряна и слизнула кровь со лба и с носа. Слюна волков, как и собак, лечебная, рану закрыла, и кровь сразу перестала сочиться.

– Я не помню… – медленно стал говорить Извеча. – Дощечка из дома там была. С самого верха лежала… Я ее последней добавил, когда уже все кончилось. А книга… Я всегда ее смотрел… Каждый день, много лет… Мне тетушка Всеведа разрешала, потому что я читать не умею, и только смотреть мне нравилось. Но я всю ее помню. Я каждую страничку помню, каждый знак. Все по трем линиям. Может быть, и книгу в мешок смахнул. Но я не помню. С полки, кажется, я ничего не брал. Я в пожар испугался сильно, и все, что под руку попадало, смахивал в мешок, чтобы спасти. Даже не смотрел, что смахиваю. Но это внизу, под печкой. А книга выше была. Она всегда на полке стояла. Книгу… Кажется, я опять перед пожаром ее смотрел… А может, и не смотрел. Не помню… Только саму книгу помню. Каждый знак помню. А вот… В мешок… Не помню…

– И что, значит, мы имеем? – сказал мыслящий здраво сотник Большака. – Мы имеем перед собой факт, что у нас нет в запасе меда, чтобы глотку смочить, и больше ничего… А вот досталась книга Гунналугу или не досталась, этого мы знать не можем… А если не можем знать, то с какой стати мы должны бояться этого колдуна! Я не боюсь и вам не советую! И вообще… Смеян сказал умную вещь, на которую вы внимания не обратили. Если мы перестанем бояться Гунналуга, он нас бояться начнет. Так и должно все быть…

– Хаствит идет… – сказал вдруг Хлюп, издали чувствуя чужие мысли.

– И не один… – добавил Извеча.

– И вообще, – продолжил Большака, – где бы в здешних местах хмельным медом разжиться? Хотя бы небольшой бочоночек мне не помешал бы…

– Где Хаствит?

Овсень с Ансгаром встали одновременно…

* * *

Первой побежала встречать дварфа Хаствита, как только его и стоило называть на родной ему земле, Добряна. Чем сильно смутила спутника кузнеца, очень на него похожего и фигурой, и лицом, и даже бородой. Разве что у Хаствита борода была тщательно расчесана, и даже кованый гребень, подарок кузнеца Даляты, торчал в ней, как украшение, а у спутника борода никогда, похоже, с гребнем не знакомилась. Как и сам второй дварф с волкодлаками.

Но с волкодлачкой познакомиться пришлось, и проблем это не принесло. Они на ходу оценили друг друга и отнеслись друг к другу без враждебности, хотя и не пытались друг друга приветственно облизать, как Добряна облизала Хаствита.

Дварфы подошли к костру, где все, кроме сотника Большаки, встретили их стоя.

– Здравия и благополучия всем, – сказал новый дварф на вполне сносном славянском языке.

Овсень сразу обратил внимание, что на втором гноме под плотной суконной рубахой надета тонкая кольчуга, а на спине за плечом пристегнут короткий, но очень широкий меч. Это не помешало вежливо ответить на приветствие:

– Здравствуй будь, добрый нелюдь, и ты, Хаствит, здравствуй будь, хотя мы расстались с тобой совсем недавно и намеревались встретиться, если мне память не изменяет, только послезавтра. Наверное, полагаю я, обстоятельства изменились. Но я все равно рад тебя видеть, тем более в твое отсутствие произошли события, которые заставляют и нас задуматься над дальнейшими планами. Кого привел к нам наш добрый друг?

– Меня зовут Истлейв, я младший брат Хаствита, – представился дварф.

– Ты хорошо говоришь по-славянски, – заметил Большака. – Наверное, любишь славянский хмельной мед…

– Я два года искал следы Хаствита в славянских землях, жил в Славене, но несколько раз бывал и в Русе, однако до городища Огненной Собаки не додумался добраться, хотя это совсем рядом. Но в ваших землях слишком много городов, и там трудно искать человека. А мед я пробовал, и мне не понравилось, потому что я после него перестаю быть дварфом, а становлюсь непонятно чем…

– Я слышал, – согласился Большака, – что головы на мед у дварфов слабые. И не надо, значит, потреблять. Но запас для гостей иметь следует. Для таких, например, как я.

Хаствит что-то промычал и сделал сердитый знак рукой. Истлейв посмотрел на него и кивнул, соглашаясь.

– Брат говорит, что мы спешили сюда по делу, а о вежливых и невежливых пустяках можно будет разговаривать позже, и даже по дороге…

Дварфы прекрасно понимали друг друга и без слов, а слова им нужны были только для того, чтобы общаться с людьми, не умеющими читать их мысли.

– Хаствит пришел звать нас в дорогу? – поинтересовался Овсень и переглянулся с Ансгаром. – И далеко ли нам предстоит отклониться от нашего маршрута? Я понимаю, что у вас могут быть неотложные дела, в которых, нетрудно догадаться, вам нужна наша помощь, но все же у нас время тоже ограничено, и Хаствит это знает.

– Вам предстоит продолжать маршрут, потому что нам, как и вам, необходимо как можно быстрее попасть к Дому Конунга.

– Это уже интересно… – Юный конунг, казалось, был готов взять себе в попутчики дварфов. По крайней мере, очень заинтересовался тем, что может подземным кузнецам в окрестностях его усадьбы понадобиться. – А что вас там волнует?

– Нас, конунг, интересует судьба двадцати дварфов, которых заставили делать подкоп под твой дом. Только сегодня нам удалось узнать, что всех их могут убить, когда они закончат работу, чтобы никто не проведал о подкопе ни сейчас, ни позже, потому что это бросило бы тень на людей, которые дорожат своим именем. Это вопрос, наверное, еще не решенный окончательно, но, когда он решится, будет поздно что-то предпринимать. Мы слишком маленький народец, чтобы допустить гибель двадцати своих собратьев. Для нас гибель одного уже большое горе и потеря невосполнимая.

– И кто же заставил дварфов делать этот подкоп? – спросил Ансгар.

– Ярл Торольф Одноглазый. Заставил силой и обманом…

– Так я и думал… – улыбнулся юный конунг слегка хищно и даже глаза сузил. – Но Торольф не знает одного, что наш дом, хотя внешне и стоит на земле, на самом деле выстроен на скалах, и подкоп сделать невозможно.

Дварфы дружно улыбнулись в ответ на такую наивность.

– Вот потому Торольф, который сначала послал копать своих воев, бросил это дело и по совету колдуна Гунналуга хитростью заманил туда двадцать дварфов. Дварфы могут делать проходы и в каменных скалах, и в каменных стенах, и под каменными стенами, и вообще везде, даже в песке, если запечь его со всех сторон волшебным словом. Тебе, конунг, это следует знать на будущее, поскольку в твоей стране тоже есть дварфы… Мы надежный народец и всегда помогаем тем, кто помогает нам. И сами боги, когда создавали дварфов, запретили нам обманывать, как и всем другим нелюдям…

– Это как? – не понял Большака. – В приказном порядке запретили?

– Боги сделали так, что мы умеем слышать мысли друг друга и других нелюдей. А если твои мысли слышат, как обманешь? В этом великая правда богов. Если бы люди умели так же, людям жилось бы намного лучше. Они были бы честными, как нелюди. А у нашего народа это вошло в привычку. И мы просто не учимся обманывать и потому не можем, даже когда общаемся с людьми. Положись на нас, конунг.

Ансгар задумался и посмотрел на Овсеня, потом на Большаку.

– У нас опять новые союзники. Надо плыть, – решил Большака. – Когда закончат подкоп?

– Завтра к обеду работы должны быть выполнены, – объяснил Истлейв. – Останется только одна тонкая стена, через которую, когда ее проломят ударом плеча, воины Одноглазого ворвутся в Дом Конунга, чтобы там всех перебить. Мы боимся, что все потом свалят на дварфов, чтобы и в Норвегии люди начали их уничтожать, как было в полуденной Швеции, где дварфов больше нет.

– И как они думают это сделать? – поинтересовался Ансгар, пошевеливая левой рукой рукоятку меча, что говорило, как уже заметил Овсень, о его гневе. – Как они свалят на дварфов свое черное дело?

– Это придумал, кажется, ярл Торольф Одноглазый. Когда дварфы закончат работу, их убьют, а тела потом забросят в Дом Конунга, чтобы выглядело все так, будто их убила стража. Гунналуг нас не пожалел, он просто говорил, что слишком много с этим возни, но Торольф настаивал. Точно мы не знаем, но Одноглазый, кажется, собирается так сделать. И даже, может быть, придумал большее. Хотя, есть мнение, что ярл так грубо шутил, потому что это слишком жестоко даже для него. Он предложил разграбить Дом Конунга, а в дом вместе с мужьями подбросить тела жен и детей копателей, словно и они тоже принимали участие в грабеже.

– А вы откуда такие подробности знаете? – поинтересовался Большака.

– Нам проще, чем вам, узнавать новости. Нам проще общаться друг с другом. Мы можем постоять на поверхности и услышать, что говорят наши браться под землей, и сами можем передать им привет. А можем под землей пробраться под любой дом и услышать все, что там люди говорят. Если люди сидят на высоком этаже башни, мы можем сделать проход в стенах…

– Это да, почти все нелюди такие, – согласился причальный Хлюп. – Я вот все под водой слышу, дварфы под землей…

– Конечно, мы берем вас с собой, – дал категоричное согласие Ансгар. – И даже поторопимся с выступлением… Скоро ночь, а мы планировали к утру быть в моем фьорде.

– Значит, пора спускать лодки на воду. – Большака встал и хотел было отдать команду, но повернулся в сторону свейского берега, откуда шел равномерный, постоянный и несмолкающий шелестящий шум. – Но, сдается мне, кто-то желает нам помешать раньше, чем мы успеем погрузиться и отплыть. Сюда, кажется, свеи идут. И именно для того, чтобы нам помешать, сдается мне. Они любят мешать добрым делам.

И потрогал рукой свой меч, словно бы поправил его на поясе. Но в этом движении было не столько желания поправить, сколько показать, что меч готов к работе. А какая работа бывает у меча, никому объяснять не нужно. «Большой сотник» был настроен на бой и, видимо, имел к тому какие-то основания. Скорее всего, понимал ситуацию лучше, чем другие. И предвидел угрозу, которая мерно приближалась.

Как опытный вой, Большака сразу понял, что за странный шум он слышит. Такой характерный шелестяще-лязгающий звук могут издавать только доспехи воинов, вышедших в поход. Кольца кольчуги, когда трутся одно о другое, звучат не громко. Но когда воинов много и кольчуг много, а в каждой кольчуге множество колец, много шумов сливаются в один единый, и тому, кто его уже слышал, звук этот трудно спутать с чем-то другим.

– Есть еще одна сложность… – сказал Истлейв, продолжая прерванный разговор. – Нас, дварфов, ровно сотня. Хаствит сто первый… Это все дварфы-мужчины, что остались в наших краях. Есть еще те двадцать. Последние. И мы не можем их терять. Сто двадцать один дварф – мы должны друг друга защищать и беречь. Мы собирались выступить пешком, когда пришел Хаствит и позвал нас к вам… Поместится сотня на ваших лодках?

– И где твоя сотня? – спросил Овсень.

– Отдыхает за пригорком.

– Так зови ее быстрее сюда… Здесь, похоже, сейчас будет жарко…

– Они уже идут… Они услышали наш разговор…

Ансгар сделал шаг вперед и прислушался к шуму, идущему с берега.

– Чем, Большака, тебе мешают шведы? – не понял конунг.

– Я думаю, что у великого колдуна ярла Сигтюргга Золотые Уши не осталось ни одного драккара, и он желает воспользоваться нашими ладьями, чтобы добраться туда, куда намеревался добраться, чтобы благополучно погибнуть вместе со всеми своими людьми. Твой знаменитый мореплаватель совершенно бездарно боролся со штормом, а теперь, по старой своей дикарской привычке, хочет выкрутиться из ситуации за чужой счет. А потом Гунналуг уничтожит его и всех, кто отправился в поход с таким бездарным предводителем. А он еще говорит, что год за мной охотился… Он год от меня бегал и только говорил, что охотится…

Ансгар в задумчивости отрицательно покачал головой.

– Я не думаю, что ярл Сигтюргг решится предъявить такие требования мне, – сказал конунг. – Все-таки я не простой ярл, а конунг, и этикет требуется соблюдать. Скорее всего, шведы пешим строем двинулись в земли Дома Синего Ворона. Но они уже рядом. Сейчас все выяснится. Если через сто шагов они будут еще приближаться к нам, значит, они идут сюда. Если свернут направо, значит, они пошли в пеший поход.

– Тихо, без суеты – к оружию… – отдал приказ Овсень, не сомневающийся в правоте «большого сотника». – Я предпочитаю никогда не верить свеям… Они не дварфы и честностью не блещут. Они же обещали спать нынешней ночью и уже нарушили свое обещание… И сюда идут явно не с добром… Большака, выставляй своих людей со стороны фьорда, мои пусть встанут со стороны земли. Живан с двадцатью воями у нас за спиной, в двадцати шагах… Истлейв, если свеи попытаются забрать наши ладьи, мы не сможем вовремя добраться до места. Будете драться на нашей стороне?

– Конечно, – без сомнения ответил дварф. – Мы с вами…

– Передай своей сотне приказ заходить шведам в тыл.

Только один Ансгар все еще в сомнении качал головой. Ему казалось, что он хорошо знает шведов, которые с уважением относятся к его титулу. Тем более во главе этих шведов стоит человек, хорошо знавший и почитавший отца Ансгара конунга Кьотви…

* * *

Сто шагов, на которые самоуверенно полагался Ансгар, давно были пройдены, а шум движущегося войска продолжал приближаться. Свеи правильно просчитали время своего приближения. В сумраке подошедшей ночи славянам трудно было использовать свои луки, хотя темнота и не была полной и стрелять все равно было можно. Но шторм и послештормовая суматоха сначала из-за поиска Извечи и Хлюпа, потом из-за прибытия Хаствита с братом, все это не дало воям времени на подготовку новых стрел. Более-менее это положение не касалось главной ударной силы – стрельцов, каждый из которых имел по одному неполному походному тулу[4]. С собой на бой в проливе стрельцы брали тулы боевые, а основные запасы хранились в ладьях. Сейчас стрельцы срочно перегрузили походные тулы на лосей и отъехали по приказу Овсеня на безопасное для себя, но опасное для противника расстояние. Но если учесть, что свеев было очень много, то даже этих стрел могло не хватить, как не хватить одновременной ударной мощи одного лишь десятка стрельцов. В подобных сражениях количество превращается в качество очень наглядно. Чем больше стрельцов в строю, тем больше стрел выпущено одновременно, тем меньше осталось противников. Но и десяток стрельцов представлял реальную угрозу, если учесть умение выпускать одну за другой по четыре стрелы. Усталость руки наступает, как правило, после двадцати выстрелов, и стрельцу после этого требуется короткий отдых. Но двадцать выпущенных стрел каждым – это как минимум две сотни сраженных противников. Если учесть, что стрела в состоянии и двух воинов пробить, значит, потери стрельцы могут нанести и большие. А после отдыха полную серию можно повторить. После следующего отдыха провести следующую и так далее… Главное, чтобы было чем стрелять. Ухудшало положение то, что у простых воев, больше привыкших к мечу или топору, запас стрел всегда бывает ограничен, к тому же они потратили значительную часть своего запаса на битву в проливе. Тем не менее, разделив имеющийся невеликий запас между всеми, вои тоже подготовились встретить свеев с флангов, чтобы нанести удар до того, как те успеют в сумраке понять ловушку, перегруппироваться и прикрыться от стрел тяжелыми щитами.

Истлейв с Хаствитом побежали в обход шведов к своим. Маленький кузнец опять вооружился своим любимым топором. Овсень взобрался на любимца Улича, которого не способны были сдержать свеи, если бы предстояло прорываться к своей сотне. Для Большаки с Ансгаром тоже нашлись лоси раненых воев. Так, втроем, выехали они навстречу свейской колонне, заранее договорившись, куда будут прорываться в случае обострения положения. Правда, позади, отстав на два десятка шагов, за сотниками и конунгом следовали два десятка воев на лосях. Лоси при прорыве всегда предпочтительнее лошадей, потому что грудью, весом и рогами прорубают себе дорогу там, где лошади часто вязнут среди тесноты человеческих тел, спотыкаются о них и падают, роняя и всадника. Лось при беге передние ноги поднимает выше и потому не спотыкается, к тому же всегда норовит ударить передним копытом, чтобы убрать перед собой препятствие. На человека такой удар оказывает действие удара торцом бревна.

Место для встречи славяне выбрали сами и даже остановились в этом месте, чтобы дождаться свеев. Место было удачное в том плане, что его хорошо было видно стрельцам, которые не позволили бы захватить своих сотников и конунга и прикрыли бы их прорыв своими стрелами. Естественно, каждый из стрельцов уже держал между пальцами левой руки по четыре зажатые стрелы, готовый выпустить их одну за другой. Еще четыре стрелы уже были приготовлены для следующей серии выстрелов.

Там, на открытом месте, под светом яркой молодой луны, лоси были остановлены. Ждать оставалось недолго. Свеи, тяжело ступая, двигались в их сторону. И впереди шел ярл Сигтюргг Золотые Уши, используя вместо посоха свой меч вместе с ножнами. Завидев славянских сотников и конунга, ярл замедлил шаги, потом сделал знак рукой, приказывая ближайшим за ним рядам остановиться. Но сам без страха и сомнения подошел ближе.

– Мой юный друг, – сразу обратился он к Ансгару, предпочитая не считаться с присутствием здесь славянских сотников. – К нашему несчастью, шторм полностью уничтожил наши лодки со всеми нашими припасами. И мы вынуждены обратиться к тебе с просьбой отдать нам ладьи нанятых тобой славян. Естественно, мы компенсируем тебе все финансовые потери и, как только разделаемся с Домом Синего Ворона, разделаемся и с Торольфом Одноглазым, чтобы он больше не мешал тебе занять достойное место, которое прежде занимал твой славный отец и мой хороший друг. У меня во время шторма погибло около пятисот человек. Это большие потери, тем не менее в наших рядах осталось чуть больше тысячи воинов. И мы сумеем завершить то, что начали, и тебе помочь тоже сумеем. Можешь в этом не сомневаться…

Большака переводил слова ярла Овсеню, который молча и без комментариев снял топор с рогов Улича. Но, выслушав слова Сигтюргга и не дожидаясь, когда соберется с мыслями и ответит Ансгар, Большака сам решил сказать:

– А как же твое колдовство, ярл? Неужели оно не смогло тебе помочь против Гунналуга? Помнится, ты чуть не клялся, что остановишь шторм своими заклинаниями. На что же ты в дальнейшем надеешься? Гунналуг не оставит от тебя и твоего войска ничего, кроме твоих золотых ушей. Их он возьмет себе на память, потому что любит, как говорят, золото. И кто тогда будет помогать юному конунгу занять его законное место?

Ярл сделал вид, что он не слышит слов руянина, и даже откровенно насмешливый тон слов его не пронял. И Ансгару говорить все же пришлось:

– Я сожалею, ярл Сигтюргг, что не могу удовлетворить твою просьбу. Я привык сам решать свои дела и не полагаться на чужое решение. Эти ладьи принадлежат не мне, но воинам, которых я нанял, и я не имею права уступать их тебе. Более того, я не могу даже часть твоего войска взять к себе на борт, потому что к нам пришло подкрепление, и больше мы никого поместить не сможем. Мы отплываем сегодня ночью, не позже, чем через час, и мне остается пожелать тебе успешного пешего похода. До Дома Синего Ворона плыть несколько часов, но пешком идти полтора дня. Не теряй времени, ярл…

Голос Ансгара звучал холодно, но без тени сомнения. Юный конунг, сознавая опасность, все же владел собой прекрасно, как и подобает человеку его звания, и проявил должную твердость, показывающую его уверенность в прочности своего положения и права. Однако шведский ярл надеялся совсем на другое и вообще не ожидал, что Ансгар окажется таким несговорчивым при той силе, что стояла у знаменитого полководца и флотоводца за спиной.

– Ансгар, я думал, что ты с большим пониманием отнесешься к моей просьбе. – Сигтюргг Золотые Уши рисованно удивился такому решению конунга и изобразил фальшивый вздох сожаления. – Признаюсь, мы обсуждали возможные твои ответы и этот тоже предусмотрели. Но мне очень не хотелось бы прибегать к крайним мерам, к которым ты меня вынуждаешь прибегнуть. У меня значительно большие силы, чем у тебя. И я могу диктовать условия. Хотя, повторю, мне очень не хочется этого. Одумайся, конунг. Хотя бы в память о твоем отце удовлетвори мою просьбу.

– Бесполезно с ним разговаривать, – решил Овсень.

– Бесполезно, – подтвердил Большака. – Не будем терять время…

– Бесполезно, – по-славянски согласился и Ансгар и чуть выдвинул своего лося вперед. – Это хорошо, ярл Сигтюргг Золотые Уши, что ты напомнил мне об отце. Отец мой никогда не предавал тех, кто его поддерживает. Даже в самые трудные времена. Эти славяне не только спасли меня. Они помогают мне во всем. Кроме того, я дал слово другому войску, что доставлю их воинов туда, куда им необходимо прибыть. А слово свое, как и отец, я ценю дорого. Как ты думаешь, что сделал бы Кьотви на моем месте?

– Он согласился бы с моими доводами… – сказал ярл без тени сомнения.

– Неправда. Отец обнажил бы меч. Вот этот…

Ансгар выхватил свой меч и поднял над головой.

– Уж не хочешь ли ты, мальчик, сразиться со мной? – спросил ярл насмешливо, снял со своего меча дорогие золоченые ножны и отбросил их в сторону, словно ненужную деревяшку. – Ты вызываешь меня на поединок? Ну-ну, хотел бы я посмотреть, что может меч Рёнгвальда в неумелых мальчишеских руках…

– Это уже не меч Рёнгвальда. Это меч Кьотви, – сказал Ансгар. – Ему уже удалось опробовать мою руку в схватках с твоими соотечественниками. Меч остался мной доволен…

– Но мне же очень жалко тебя, Ансгар… – внезапно ярл заговорил совсем другим тоном, высказывая и укор, и почти отеческое прощение, и отступил на три шага. И говорил он при этом громко и насмешливо. – Я не хотел бы убивать сына своего друга, честное слово, это кажется мне слегка неблагородным. Эй, там… – Сигтюргг оглянулся через плечо. – Захватите мне конунга живым и невредимым. Бока, конечно, помять ему можете…

Сразу два десятка воинов передового отряда бросились вперед, они были рядом, всего-то в тридцати шагах, но добежать до Ансгара не успели. Стрельцы все прекрасно видели и кое-что слышали, и буквально через несколько мгновений ярл опять остался против Ансгара один на один, только теперь уже окруженный трупами своих передовых бойцов.

Сигтюргг обернулся. До ближайшего ряда его воинов, шагнувших за первой, погибшей линией, было двадцать шагов. Но вторая линия остановилась, понимая, что через несколько шагов они рискуют получить стрелу. А от конунга до Сигтюргга можно было добраться одним скачком лося. Ярл поднял меч.

– Что же… Поединок так поединок. Я не привык отказываться от поединков.

– Это не поединок, ярл. Ты уже отказался от поединка, когда по собственной трусости послал своих воинов. Ты не есть человек чести, чтобы драться с тобой в поединке. С недостойными не дерутся. Я просто убью тебя, как подлую и наглую крысу, – сказал Ансгар.

Лось под ним, повинуясь удару пятками, сделал большой скачок, ярл, видимо, думал, что Ансгар спешится, следовательно, этого скачка не ожидал, и просто испугался мощного тела лесного великана, отступил в сторону, и конунг нанес молниеносный удар, сразу раскроив шлем ярла вместе с головой. Сигтюргг не успел даже поднять на уровень головы оружие, как золотые уши шлема разлетелись в разные стороны. Первые ряды свеев колыхнулись в сомнении и двинулись было вперед, но Ансгар не продолжил атаку, а просто поднял над головой меч, требуя, чтобы они остановились. Свеи застыли в ожидании слова, которое должно было прозвучать, не решаясь ни на какие действия. Только что на их глазах так бесславно, не успев даже защититься, хотя держал в руках обнаженный меч, погиб их известный полководец. Это не могло не подействовать на воинов, настроение которых и без того было подавленным после гибели трети войска и всех драккаров. Все они были мужественными бойцами, прошедшими много походов, но сейчас находились в сомнении и смятении, потому что не оказалось среди других ярлов того, кто взялся бы командовать. Только один уродливый великан, что сопровождал Сигтюргга во время первых переговоров, вышел из строя, ни на кого не глядя, сел рядом с поверженным ярлом и склонил голову, совершенно не обращая внимания на Ансгара.

– Слушаете ли вы меня? – обратился конунг к свейскому войску.

– Говори, конунг… – раздался голос из глубины строя.

– Мы с вами одно дело делаем, только каждый по-своему. И Дом Синего Ворона будет только радоваться, если ваше войско или мое войско не уйдет с этого берега. Я думаю, что сейчас у вашего войска мало шансов на победу. Вы окружены с четырех сторон. Я получил подкрепление и могу просто приказать перебить вас, но не хочу радовать Дом Синего Ворона.

Великан, сидевший рядом с убитым ярлом, вдруг взревел зверем, вскочил и бросился в сторону конунга, на ходу выхватывая меч. Но меч его не успел даже ножны покинуть. Овсень ударил пятками Улича, лось-великан совершил скачок и обрушил на грудь человека-великана свои страшные копыта. Одного удара хватило, чтобы человек-великан навсегда остался лежать на земле, неподалеку от своего хозяина. Даже кольчуга с нашитыми на нее стальными полосами не спасла грудь от такого удара, и, более того, стальные полосы прогнулись, прорубили кольчугу и вошли в грудь.

– Лоси моих воинов растопчут вас, стрелы перебьют вас раньше, чем вы успеете поднять меч, – продолжил Ансгар. – Я же не предлагаю вам позора, как предлагал мне ваш ничтожный и бесчестный ярл Сигтюргг Золотые Уши. Я предлагаю вам свернуть в сторону и пешим строем отправиться в земли Дома Синего Ворона, чтобы сделать то, что вы намеревались сделать. Есть среди вас ярл, способный взять на себя командование? Или вы ждете, что я выделю вам своего командира?

Свейский ряд колыхнулся, раздвинулся, и из-за спин передовых воинов вышел бочкообразный человек в простоватых доспехах и в простом рогатом шлеме на голове.

– Я сразу скажу, конунг, что был против предложения ярла Сигтюргга. Но твоего меча я не боюсь, и твоих воинов, нас окруживших, я не боюсь… Кстати, а есть ли они? Как ты докажешь?..

Вместо Ансгара доказательства предъявил сотник Овсень. Он поднял берестяной рог и громко протрубил сигнал. Тут же его сотня застучала мечами о щиты со стороны суши. Следом сотня Большаки застучала по щитам со стороны фьорда, услышав эти звуки, к славянам присоединилась и сотня дварфов, показывая, что окружение замкнулось.

– Ты не обманщик, конунг, – сказал бочкообразный воин. – Но я и окружения не боюсь. Плевал я на все и на всех… Ничего не боюсь и никого не боюсь… Единственное, чего я опасаюсь, это кулаков твоего сотника Большаки…

– И хорошо, что ты мои кулаки не забыл… – отозвался Большака. – У тебя, помнится, тоже кулаки не слабые…

– Но ты побил меня…

– Побил…

– И я, оставшись после смерти ярла Сигтюргга Золотые Уши старшим, в знак уважения к кулакам Большаки, а не к вражескому окружению и не к мечу Кьотви, увожу свое войско в пеший поход. Плывите сами на своих ладьях. За мной, друзья, двигаем быстро, дорога дальняя, – сказал воин, обернувшись, и пошел первым. Шаги его были не слишком широки, но ноги передвигались быстро.

И все свейское войско двинулось за ним. Зашелестели, как прежде, кольчуги…

Ансгар осадил своего лося, чтобы пропустить свейскую колонну. Лось прекрасно слушался повода и попятился. Не каждая лошадь легко выполняет этот маневр.

– Кто это такой? – спросил Ансгар Большаку, кивая в сторону нового предводителя шведов.

– А я знаю? – с улыбкой переспросил Большака. – Если говорит, что я побил его когда-то на кулаках, значит, побил… Я не помню всех, кого побил. Я многих бил. Но я всегда дрался только с достойными, кто имел возможность и со мной справиться, следовательно, мог и его похвалить…

Свеи торопливо прошли мимо. Овсень, опытный в военных делах и легко считающий ряды, десятки и сотни, усмехнулся.

– Ярл Сигтюргг Золотые Уши очень хотел нас испугать. У шведов не более пяти сотен человек. Потому они такие сговорчивые. Будь их больше тысячи, нам пришлось бы драться.

– Готовимся к погрузке, – сказал Ансгар, продолжая командовать.

– Спускаем лодки на воду, – Большака подтвердил приказ.

– И отплываем из этого проклятого фьорда, пока еще кого-нибудь сюда не принесло, – закончил Овсень. – Уж очень это место многолюдное…

– Отплываем, – сказал, подходя ближе, Извеча. – Только сначала, дядюшка Овсень, посмотри сюда…

Маленький нелюдь загородил что-то спиной, чтобы Улич не затоптал песок возле костра. Улич с Извечей давно дружил и потому охотно посторонился. Овсень спрыгнул с седла. Тут же рядом оказался и любопытный Ансгар.

– Что у тебя? – спросил сотник.

Извеча посторонился и показал что-то, нацарапанное на песке простой палочкой.

– Что это? – не понял и Ансгар.

– Это первые две страницы той книги… Я все страницы помню… У нелюдей память не человеческая. Если пожара нет и бояться ничего не надо, мы все помним…

– Вот уж молодец, и очень ценю тебя за это. Но все страницы ты потом тетушке Всеведе нарисуешь, – сказал Овсень, затоптал рисунок и посмотрел на конунга. – Не будем время терять. Уже и дварфы подходят.

– Лодки на воду! – скомандовал Большака.

– Грузимся! – добавил Овсень.

Глава вторая

Плыли быстро, торопились, чтобы успеть проплыть мимо Дома Синего Ворона в темноте и в темноте же добраться до фьорда Дома Конунга. И для скорости к гребцам в помощь посадили дварфов, чьи крепкие руки никогда не знали усталости и легко могли подстроиться под ритм гребка, как подстраивались с маленькими молотками около наковальни под удары большого молота. И ветер в дополнение помогал. Ветер был не совсем попутным, но кормчие умело обращались с парусом и умели использовать любой ветер, кроме прямого встречного. Лоцманом, знающим местные воды, выступал сам юный конунг, потому что другие местные жители, представленные только дварфами, в мореплавателях никогда не числились и даже простых рыбацких промыслов не ведали. А кормчий Титмар плыл на ладье сотника Большаки, с которым неожиданно для конунга сильно сдружился, да и, кроме того, Титмар хорошо знал воды рядом с фьордом ярла Фраварада и плохо воды рядом с фьордом Ансгара. И потому юный конунг взял сложные обязанности на себя. Как договаривались еще на берегу перед последним плаванием, высадку совершали ночью, перед самым рассветом, чтобы мало кто видел количество воев, приплывших с конунгом к его Дому. И старались при этом не шуметь, что, впрочем, мало помогло, хотя Ансгар горел желанием устроить Торольфу несколько сюрпризов, но не знал при этом, кто может Одноглазому донести о его прибытии.

Деревянный, но стоящий на каменном фундаменте Дом Конунга высился на крутом скалистом обрыве, с которого открывался обзор во все четыре стороны, и от ворот дома отходили две дороги. Главная, хорошо протоптанная людскими ногами и копытами лошадей, – в Ослофьорд, который здесь изредка называли даже городом, хотя он имел всего одну недостроенную городскую стену со стороны моря, однако еще конунг Кьотви намеревался достроить стену полностью по всему периметру, иначе и смысла в стене не было, потому что любому врагу не составляло труда высадиться в стороне, обойти селение по суше и напасть на незащищенные дома. Впрочем, поддержки в этом вопросе среди местного населения конунг не находил. Людям, привыкшим жить в виках, стена казалась излишеством, и тратиться на ее строительство не все считали нужным. А оплачивать строительство из личных средств уже не считал необходимым сам конунг Кьотви.

Вторая, короткая дорога шла полого вниз, в невеликий по размерам, но удобный собственный фьорд конунга. Там, внизу, на берегу, стоял и большой вик, в котором когда-то родились предки Ансгара, и лишь недавно развалилась от возраста дом-землянка, когда-то принадлежащая семье. В вике сейчас жили большей частью рыбаки и бонды, работающие в Доме Конунга. Если плыть дальше в сторону Ослофьорда, следом за первым, ближним фьордом следовало еще три таких же залива со своими виками, и все они считали конунга своим ярлом. Но теперь Ансгар, как раньше был Кьотви, являлся для них и верховным судьей, и верховной властью. Впрочем, конунг вообще был верховной властью для всех виков Норвегии, но для других виков имелись свои судьи и свои ярлы. Из жителей же этих четырех виков в основном и формировалась дружина конунга. Ну, было еще три десятка наемных солдат, исполняющих роль стражников в Доме, однако наемные солдаты могли быть из разных не только виков и земель, но и стран. Так, у Ансгара служило два шведа, сбежавших от наказания из земель своего ярла, три полабских славянина, не нашедших приложения своих воинских талантов на родине, один угрюмый эст, скрывавший какую-то страшную тайну и потому всегда прятавшийся от своих соотечественников, если те случаем появлялись в окрестностях, и один руянин. У отца было еще четверо ляхов, лично к нему привязанных, но ляхи Ансгара покинули сразу после смерти Кьотви, отправившись служить куда-то в другое место, поскольку не питали к сыну тех чувств, которые питали к покойному конунгу, и не были связаны с новым конунгом никакими обязательствами. Говорили, что кто-то из соседей подбил их отправиться искать счастья и славы при дворе византийского императора, где наемники всегда были в большей цене, чем свои воины. И пусть. Четыре человека не делали погоду. Но основу стражи и войска конунга, конечно, составляли все-таки норвежцы.

Когда четыре ладьи, одна за другой, миновали широкий здесь, но длинный пролив и воткнулись носами в черный слюдянистый береговой песок, кто-то уже заметил их, и в вике сразу поднялась тревога, жители высыпали на берег фьорда с оружием в руках – действия обычные и необходимые для трудного времени практического безвластия. И потому первым пришлось спуститься на берег Ансгару, который вызвал у своих людей естественное удивление, быстро перешедшее в неописуемый восторг. Они уже, кажется, смирились с его смертью, о которой по всей округе только и говорили все последние дни, а тут явление живого и здорового конунга…

– Ансгар, ты даже не представляешь, да и мы сами не представляли, сколько радости можно испытать от того, что в мире так много людей со лживыми языками… – так замысловато выражаясь, встретил конунга Хрольф, долгоносый староста вика, в прошлом известный воин, но по возрасту уже малоспособный встать в строй со щитом и мечом, тем не менее способный еще не только обучать молодежь воинскому искусству, но и командовать другими воинами, используя свой громадный опыт, приобретенный в сражениях, которые вел Кьотви.

– Я рад, что вы встречаете меня с чистой душой, – сказал Ансгар, сам сильно волнуясь от возвращения в родные места. – Я вернулся с мечом отца, следовательно, с полными правами на его титул, и вы можете звать меня конунгом Ансгаром. Но предупреждаю сразу… Мне хотелось бы знать, что замыслил против меня ярл Торольф Одноглазый. И потому я запрещаю вам всем до послезавтрашних выборов показываться в Ослофьорде и в соседних чужих виках. И вообще, говорить о том, что вы видели прибытие ладей. Но наши вики должны знать правду и должны быть готовы ко всему. Возможно, нам предстоит война. Потому я собираю у себя старост всех четырех виков уже через час. Оповестите всех, пошлите гонцов… А твой мудрый совет, Хрольф, может понадобиться мне раньше. Приходи в Дом до общего сбора.

Сверху, по дороге от Дома, уже сбегалась с факелами в руках вооруженная стража. Ансгару пришлось опять выйти вперед и повторить предупреждение для стражи отдельно:

– Ворота закрыть. Открывать только по моему распоряжению или по распоряжению людей, которых я назначу.

За ним сразу поднялись в Дом только Большака со своей сотней, для постоя которой отвели длинный сарай, гребцы одной из ладей, староста из вика Хрольф да дварфы Хаствит и Истлейв. Дом стоял мрачный и затемненный, каким и полагалось быть дому, носящему траур.

Разжигать много огней конунг опять запретил.

Праздник устраивать было рано. Праздник будет устроен после того, как Ансгара официально признают конунгом и он рассчитается с теми, кто хотел у него титул украсть…

* * *

Вторая пара ладей с сотней Овсеня и сотней дварфов, познакомившись с местом и показав себя жителям местного фьорда в качестве союзников конунга, чтобы в дальнейшем не возникло острых недоразумений, получила проводника из местных рыбаков, сразу спустилась на воду и отплыла. Пошли обратным курсом до одного из предыдущих фьордов с незаселенным берегом, в который вошли уже на рассвете. Фьорд был тесным, неудобным, не имеющим песчаного пляжа, но в него втекали одна рядом с другой две неширокие речки, в устье которых, выполняя указания проводника, ладьи вошли и остановились на мели, прикрытые со всех сторон кустами. Оставив лодки там, в устье речек, естественно, под небольшой охраной из гребцов, больше привыкших к лодке, чем к пешим переходам, и проводника, который не был даже вооружен для такой срочной поездки, остальные намеревались двинуться в глубину шведской территории. Бьярминским воям предстояло заниматься своими делами, к которым они сразу и приступили, начав с выгрузки лосей и лошадей и поиска троп, ведущих на высокий берег. Однако проходимых для верхового войска троп не оказалось, существовали только узенькие, вытоптанные, скорее всего, дикими вепрями, и их пришлось местами расширить, чтобы пройти. Боевые топоры для этого дела тоже годились. Впрочем, труднопроходимых мест было мало, и часть пути лоси расчищали своей широкой грудью, просто проламывая кусты.

Одновременно с русами выгрузилось и девяносто девять полностью снаряженных к боевым действиям дварфов. Маленький народец, при своем небольшом росте, всегда отличался громадной физической силой, и даже сотник Овсень, сам человек силы немереной, с удивлением рассматривал их щиты, которые, благодаря мощной оковке, могли выдержать, пожалуй, удар любой стрелы, кроме стрелы, посланной сложным славянским луком. Но если уж стрелу, пущенную стрельцом, не выдержат, то наверняка не развалятся в середине боя от нескольких добрых ударов меча или топора, как обычно случается со всеми деревянными щитами, доски которых только в центре скреплены металлическим умбоном и имеют окантовку в виде металлической полосы по внешнему краю. Но даже деревянный щит носить в бою не слишком легко. Какая же нужна сила, чтобы носить такие щиты, как у дварфов, и не просто носить, а использовать их острые края со специально выкованными острыми шипами как оружие! Сотник сразу понял, для чего предназначены кованые шипы, на первый взгляд служащие только украшением, но в действительности способные в тесноте плотного боя наносить страшные рваные и колотые раны. Кроме того, часть шипов располагалась так, что между ними мог застрять клинок меча и при нажиме плечом, произведенном вовремя, или сломаться, или просто вывалиться из рук противника.

Дварфами командовал самый низкорослый из них, но в то же время самый широкоплечий и самый широкобородый рудознатец Херик. Но поставлен он был командовать не потому, что слыл знаменитым воином, которых среди дварфов вообще не было, а только потому, что знал, как и Истлейв, славянский язык. Руки у Херика были короткими, но объемными, как нога обыкновенного человека. Такие руки, конечно, позволяли носить самый тяжелый щит без усталости. Мечи, которые из-за малого роста и коротких толстых ног могли мешать при ходьбе, дварфы носили только за плечом. Впрочем, выхватывать оружие из-за плеча, может быть, было даже удобнее, чем с пояса. Овсень видел, что многие норвежские и шведские моряки и славяне с руянской ладьи, вооруженные укороченными мечами, носили их на манер дварфов за спиной. Но это требовалось там, где бой проходит в тесноте, например, когда сцепляются два драккара или драккар с ладьей. Мечи дварфов в дополнение ко всему выделялись еще и кованой художественной отделкой. Они не были украшены драгоценными камнями или драгоценными металлами, но красота и удобство рукояток останавливала на таком оружии взгляд. И все мечи отличались повышенной шириной клинка и уменьшенной длиной. Наверное, дварфам, при их небольшом росте и большой физической силе, было удобнее воевать именно такими.

Последняя десятка подземных жителей выгрузилась с ладьи не только с оружием, но и с рабочими орудиями и несла за плечами мешки с различными лопатами, кирками и еще чем-то, что было в мешках невидимым. Не использовать такую силу, когда она сама просит ее использовать, было просто грехом. Так решил Овсень еще во время плавания. Ансгар согласился с сотником, и тогда же они договорились о временном разделении сил и о дальнейшем взаимодействии. Дварфы с их новой ролью согласились охотно: поскольку люди, более склонные к войне, собрались за них сделать их дело, они должны помочь людям сделать то, что сами люди сделать не в силах. А не в силах люди быстро копать подземные переходы, по которым можно проникнуть в любое помещение любого дома.

– Мы готовы, ярл… – доложил Херик, едва дварфы закончили выгрузку.

– Я не ярл, дружище, и мне не нравится такой титул. В наших землях он напоминает о крови и огне, о грабеже и грабителях, об убитых стариках и похищенных женщинах и детях и не слишком уважается. Я просто сотник Овсень и прошу меня так называть… Наши нелюди зовут меня дядюшка Овсень. Значит, выступаем. Тропа почти готова. Далеко нам идти?

– Не очень, дядюшка Овсень. Если сейчас перекусишь, предобеденный голод еще почувствовать не успеешь, как будем на месте. Но там придется-таки спрятаться получше и ждать. Наш уже готовый ход ведет через каменные стены в верхний ярус башни, откуда можно слышать разговоры колдуна. Там нам делать пока нечего. А в подвалы, куда нам дорога, надо еще новый ход прокопать… Но он не может быть длинным. Нас много, и никто не успеет устать. Даже ты ждать не устанешь, хотя и очень торопишься…

– Мы успеем вернуться?

– К обеду, думаю, вернемся… Хорошо бы пообедать у конунга Ансгара, но туда мы чуть-чуть опоздаем. Надеюсь, без нас все не съедят. Но у них тоже времени будет мало… Не до еды…

Судя по манере дварфа разговаривать и по сравнениям, которые он выбирал, Херик всегда страдал повышенным аппетитом. Наверное, для обладателя плеч такой ширины и рук такого объема это было даже нормальным явлением. Кто много работает физически, тот, как правило, много ест. Это в случае, если ему есть, чем себя подкормить. Херику, судя по всему, было чем. По крайней мере, за пазухой у него виднелся каравай хлеба, а на поясе висела объемная фляжка. Еще во время пути Херик к фляжке прикладывался, и Велемир спросил, что пьет дварф.

– Сок крапивы пополам с соком клюквы. Хочешь попробовать? Очень вкусно! И здоровья добавляет…

Велемир хотел сделать глоток, но вовремя надумал понюхать и так сморщился, что вызвал удивление Херика.

– Неужели не нравится? – спросил дварф, не понимая причины такой мимики десятника.

– Я уж лучше водой обойдусь… – отказался стрелец и снял с пояса свою фляжку.

* * *

– Выходим, – скомандовал Овсень.

– Дядюшка, дядюшка, – послышался тонкий голосок. – Возьми меня с собой.

Извеча бежал от ладьи. Без мешка ему бегать было легко, несмотря на короткие ноги.

– А ты не хочешь остаться со Смеяном?

– Он заставляет меня писать, а у меня пальцы устали.

– Что писать?

– Ту книгу, которую я помню. Я пишу ему краской на коже. Уже половину половины написал. А он дальше велит. Я устал, голова от натуги болит.

Овсень предпочитал никого не заставлять делать дело, к которому тот стремления не имеет.

– Поехали. Вот еще бы ты читать научился…

– Тетушка Всеведа обещала научить меня, да не успела.

– Научит. Ты у нас способный.

Овсень наклонился, ухватил домовушку за шиворот и посадил на спину Улича позади себя. Лось-великан дополнительный груз выдержит без труда, поскольку груз этот совсем невелик.

– Подожди, Овсень, – позвал от ладьи шаман Смеян.

Подошел, привычно косолапя, и протянул небольшой холщовый мешок.

– Это и есть труд Извечи. Если доберешься до Всеведы, отдай ей. Она скажет, что с этим делать. Вдруг да сразу сгодится. Только помни – она под сетью Гунналуга, и увидеть ее будет трудно. Я видел ее из другого мира. И Заряна тоже под этой сетью. Только Всеведа под двумя сетями, Заряна под одной. Первая сеть, что только на Всеведе, мешает ей волхвовать, вторая делает их невидимыми из этого мира, но и им не позволяет в мир войти. Признаться, я не догадываюсь, что можно с этой сетью сделать. Это какое-то незнакомое мне колдовство. Да и сама Всеведа не понимает…

– Я найду их…

– Ищи. Я попробую камлать… Валдай уже костер готовит. Может, смогу как-то тебе помочь. Я взял несколько волосков из ушей Добряны. И попробую следить за ней и направлять. Она тебя поведет правильно. Она почувствует, потому что сама в двух мирах сразу живет, и правильно покажет. И я буду с вами, только вы меня из своего мира не увидите…

– Хорошо.

Двинулись сразу двумя колоннами. Ни вои не опережали колонну дварфов, ни дварфы не выдвигались вперед. Но рядом с лошадьми, а особенно рядом с лосями, дварфы казались совсем крошечными, чуть ли не ползающими существами. Впрочем, Овсень слышал про их серьезный характер и неуступчивость в бою, да и Хаствит, как рассказывали, хорошо показал себя при столкновении драккаров на Ловати, и потому радовался таким союзникам.

Между двумя колоннами спокойно рысью трусила волкодлачка, на которую дварфы все еще косились с некоторым недоверием. Она на них внимания не обращала. Но часто задирала нос и нюхала воздух. То есть вела себя уже совсем, как настоящий зверь, научившись обычным звериным способам познания мира…

* * *

Тем временем, понимая нормальную радость обитателей Дома от прибытия вроде бы навсегда потерянного и вновь обретенного хозяина, Ансгар мягко приказал прекратить переполох, вызванный его появлением. И отдавал распоряжения, которые считал срочными для обеспечения безопасности и скрытности. А Хаствит с Истлейвом, как и договаривались, пошли обходить двор по внутренней территории, быстро сориентировались и остановились в выбранном месте. Стража из двух полабских славян, что сопровождала дварфов, знала этот народец мало и недоумевала, не понимая, что делают такие странные нелюди в узком промежутке между домом и внешним частоколом, выставленным на самом краю обрыва. Но страже, конечно же, и не следовало знать о мысленных переговорах, которые вели дварфы со своими собратьями, сидящими внутри скалы, на которой был выстроен Дом Конунга. А дварфы, переговорив и удовлетворившись, переглянулись, обменялись несколькими кивками и после этого вернулись в дом к людям, оставив провожающую их стражу недоумевать о цели такой прогулки.

Большака с Ансгаром уже сидели за столом в комнате с едва горящим каменным очагом, дым которого скапливался под высоким потолком здания. За отсутствием меда сотник пил из глиняной баклажки теплое греческое вино с пряностями. Юный конунг, не имея пристрастия ни к меду, ни к вину, обходился водой, которой поил из глиняной миски и сидящего у его ног Огнеглаза, уже осмотревшего весь дом и нашедшего его достойным для себя пристанищем. Сразу после своего прибытия в новое жилище Огнеглаз заставил двух дворовых собак полаять издалека и убежать за угол, хотя сам он даже не гавкнул на них. Да и люди, местные жители, поглядывали на великана собачьего мира с такой же опаской, как местные собаки, и тоже не спешили погладить добрейшее существо, по достоинству оценив клыки во всегда улыбающейся пасти.

Разговор сотника с конунгом шел о дальнейших пока еще не конкретизированных планах.

– Я не знаю, как обмануть Гунналуга, – как раз сетовал Ансгар, когда вошли дварфы. – Если бы не он, можно было бы вообще скрыть мое пребывание здесь. Но, если ярл Торольф узнает, что я прибыл, он может убить дядю Фраварада. А он обязательно узнает от колдуна…

– Ты приказал страже расстреливать всех воронов, что окажутся поблизости?

– Не только воронов, но и серых ворон, и сов, и вообще всех птиц, которым летать здесь не положено. На берегу Ловати Гунналугу служили и серые вороны, и сова. Моя стража, конечно, не может стрелять, как Велемир, но от птиц отобьется… Однако я боюсь, что у колдуна есть и другие возможности вести разведку. Про Извечу и про его мешок колдуну, наверное, не птицы рассказывали. Он много умеет и очень много знает…

Большака в сомнении повел большими плечами.

– Он только колдун, он не шаман. Колдун не путешествует в иных мирах. Он в своем мире гадости творит. Но я не знаю всех возможностей Гунналуга, а они могут быть разными. Нам остается только положиться на то, что в мешке Извечи не было той самой мудрой книги. Смеян говорит, что без книги Гунналуг не сможет набрать достаточно сил, потому что он вместе с Добряной запечатал вход для этой силы. Смеян деловой шаман. Он тоже много знает и тоже много умеет, хотя я встречал шаманов и посильнее. Случись бой, Смеян в нем бесполезен, разве что может скрыть кого-то от общих глаз. Но сделать невидимку могут все шаманы. А бывают такие, что сами участие в битвах принимают. И колдуны тоже. И не без пользы. А что касается ярла Фраварада, то, думаю, Торольф как раз и будет тщательнейшим образом его жизнь охранять.

– С какой стати? Дядя – его обвинитель. И он от обвинителя постарается избавиться.

Большака пошевелил необъятными плечами, так показывая свое недоумение.

– Тебе разве нужен обвинитель, чтобы снести Торольфу его неумную голову? Разве он сам недостаточно себя обвинил, чтобы стоило без угрызений совести отправить его к предкам как можно ближе и желательно побыстрее?

– С этим согласен. Он дел натворил столько, что не одну смерть заслужил.

– Вот-вот… Тогда Фраварад в безопасности.

– Я не понимаю твоей логики, – упорствовал Ансгар.

– Что тут непонятного? Твой дядя – заложник у Торольфа. Если ты нападешь, его убьют. Если будешь вести себя смирно, как послушный ребенок, Торольф будет Фраварада даже охранять. Опять же как залог своей безопасности…

– До конца жизни, что ли? И чьей жизни?

– А это уже другой вопрос. Я не берусь гадать, кто из них дольше проживет. Я не колдун. Тебе, кстати говоря, пора бы обзаводиться таким помощником. Почти каждый ярл имеет в своем Доме колдуна. Лишь бы это был не шарлатан и пользу приносил.

Ансгар согласно кивнул:

– Этот вопрос следует обдумать. У отца был колдун, но толку от него оказалось мало. Он даже с погодой все путал и вместо солнца вызывал шторм на неделю. Отец прогнал его, когда я был еще маленьким… Сильные колдуны в наше время – редкость. Научиться бы самому… Найти бы книгу, как у Всеведы, и научиться.

Ансгар выдавал свои старые мечты. Но Большака, с высоты своего жизненного опыта, с ним не согласился:

– Научиться можно фокусам и мелочам. А настоящим колдуном следует родиться. И неизвестно еще, родился ты со способностями или нет. Ярл Сигтюргг Золотые Уши тоже заявлял, что он колдун. Но не спас свои драккары. Не хватило дара, хотя, я слышал еще раньше, он на всякие мелкие фокусы был горазд. Но ты одним ударом раскроил ему шлем вместе с головой. Никакое колдовство не помогло, никакие заговоры. Человек, мне кажется, должен быть или конунгом, или колдуном. Это разные вещи…

– Старики рассказывают, что когда-то Норвегией правил конунг-колдун и тогда страна жила хорошо. Норвегии сейчас это нужно. Шведы постоянно на наши земли зарятся. Они уже подчинили себе почти всех саамов, что живут с полуденной стороны от них, начали прибирать восходных саамов и теперь посматривают в полуночную сторону. Им только даны мешают, не позволяют усилиться. Да и внутренние склоки. Если произойдет объединение сил, шведы станут очень сильными и данов не постесняются, чтобы на Норвегию напасть. Мне бы для начала правления или самому научиться колдовать, или приобрести колдуна, да набрать бы в войско побольше славянских стрельцов. Тогда уже не шведы бы на наши фьорды зарились, а мы на их земли… Сейчас, после истории с Сигтюрггом Золотые Уши, все отношения обострятся. А если еще выплывет история с ярлом Свенельдом… Да и без других причин против шведов воевать придется. Надо думать, что можно предпринять и как подготовиться…

– Что касается стрельцов, здесь вопрос сложный. Стрельцы и в славянских землях в редкость. В нашем княжестве в материковых землях их еще можно набрать[5]. Но уже на Руяне с этим проблемы. Стрельцов долго воспитывают, с самого детства обучают. А руяне народ нетерпеливый и слишком подвижный для долгого обучения. Я на всю свою сотню сумел только двоих найти. А что касается колдуна, то… Пригласи к себе Смеяна. В войне он помощник плохой, но в разведке равных себе не знает. Я слышал, все его становище Торольф или вырезал, или захватил, а он остался совсем одиноким человеком…

– Овсень говорил об этом. Кажется, вырезал. А захватил детей или девушек…

– Смеяну некуда возвращаться. Пригласи, пусть тебе помогает.

– Я подумаю. Хотя я с большим желанием пригласил бы к себе Велемира вместе с его десятком стрельцов. А лучше и Смеяна, и Велемира. Но Велемир не согласится.

– Я тоже так думаю. У Велемира своя служба и дружба. А Смеян согласиться может, хотя и здесь у меня уверенности нет. У Смеяна после гибели его становища не может быть хорошего отношения к твоим соплеменникам. Но все же попробуй.

– Я попробую.

Дварфы, вошедшие молча, некоторое время слушали разговор. Потом присели у огня на корточки, не желая пользоваться обычными для норвежских домов низенькими скамьями и древесными колодами. Ансгара это не смутило, потому что скамьями здесь вообще мало кто пользовался, предпочитая полежать на оленьей шкуре рядом с очагом. И сейчас на полу было разбросано множество таких шкур. А уж за стол, стоящий в другом конце зала, вообще никто, кроме самого юного конунга или его родителей, когда они были еще живы, в доме никогда не садился. И сам Ансгар сел сейчас только потому, что за стол сел сотник Большака, хотя с удовольствием сел бы на шкуру.

– Что расскажете? – поинтересовался сотник, протягивая дварфам свою баклажку с вином.

Дварфы молча замотали головами – от вина отказывались.

– Мы все сделали, как надо… – сообщил Истлейв. – Договорились… Они переделают последний проход. Старый закроют, запекут и сделают непроникаемым, новый выведут, как вы сказали, в скалу. Оставят только тонкую стену, которую легко разрушить плечом. Кто захочет выйти в ту сторону, сразу свалится с обрыва.

– Стражи с ними нет? Спрашивал?

– Восемь воинов на выходе. Караулят, чтобы не ушли.

– Я не понимаю… Они такие хорошие землекопы… Почему же тогда сами не могут сделать выход в другую сторону, чтобы спокойно уйти? – спросил конунг.

– А что тогда Торольф сделает с их семьями?.. – спросил Истлейв, почесывая свою нерасчесанную бороду. – Жены и дети стали заложниками и сейчас сидят в Красных скалах тоже под охраной стражи. Если дварфы не будут копать или убегут, стража убьет женщин и детей. Так пригрозил Одноглазый. Мы именно с этой стражи, кстати, и собирались начать. Там двадцать воинов следят, чтобы не разбежались дети. Сначала надо освободить семьи, потом копатели сами выйдут. Так мы планировали.

– Но там же, в Красных скалах, насколько я помню, есть подъемный мост, – сказал конунг. – Наверное, он поднят, чтобы никто не ушел. Как вы хотели туда попасть?

– Мост для посторонних, – улыбнулся дварф, и улыбка совсем изменила его грубое лицо и сделала даже приятным и приветливым. – У нас свои ходы. Не забывай, конунг, что мы подземные жители. Для нас путешествовать под землей то же самое, что для вас плавать по воде. Это не слишком трудно, хотя там тоже есть свои опасности. Но не в наших краях. Опасности обычно встречаются в старых заброшенных подземельях, где любит поселяться всякая нечисть. В полуденной стороне Швеции много таких мест. Дварфов там истребили, а в подземельях живет нечисть. Есть нечисть из нелюдей, есть вообще непонятно какая. Я вот слышал о подземных драконах и великанских червях-людоедах. Эти людоеды одинаково поедают и людей и дварфов. И горе тому, кто туда сунется. Слышал я, в прошлом году четыре сотни шведов решили воспользоваться заброшенным подземельем по своим военным делам, и все там сгинули, когда нечисть на них полезла. Человека три, кажется, сумели спастись. Вышли седые и согбенные, без сил, без разума. Когда там дварфы жили, они за подземельями следили и нечисть не пускали своими заговорами. А теперь все проходы свободны. И под землей живет беда.

Открылась скрипучая тяжелая дверь, и вошел староста Хрольф. Посмотрел сурово на всех собравшихся у очага, пошевелил увесистым длинным носом и только потом шагнул вперед.

– Что ты? – спросил Ансгар. – Отправил посыльных за другими старостами?

– Отправил, конунг. Старосты вот-вот прибудут. Я по другому поводу. С верхней башни видно каких-то воинов. Они пришли со стороны Швеции и ушли в сторону Сухого оврага. Около двадцати человек.

– Это не наши люди, – сказал Большака. – Наши в другой стороне и идут не из Швеции, а в Швецию. Ты посматривай за этими… Скоро события начнут развиваться стремительно, и нельзя оставить без внимания никого, кто окажется поблизости. Я думаю, это как раз те, что должны ворваться в этот Дом…

– Вход в подземелье как раз в нижнем конце Сухого оврага, – заметил Истлейв.

Староста словно бы не слышал эти слова и посмотрел на Большаку неприветливо.

– Я ни за кем не посматриваю, сотник, – сказал Хрольф сдержанно. Ему явно не нравилось, что Ансгар окружил себя славянами и дварфами, вместо того чтобы положиться на своих людей. – Я только передал, что сказала стража с верхней башни.

– Ну так пошли разведчиков, чтобы присмотрели за подозрительными воинами, – сказал Большака. – Или ты предлагаешь, чтобы я послал своих людей? Тогда я не понимаю, зачем вообще здесь нужен ты… Пошли, пошли людей… И спешно…

– Выполняй, Хрольф, – мягко сказал Ансгар. – Сотник Большака командует обороной моего Дома, а нам нужно организовать оборону. Он знает, что говорит… Пусть разведчики просто заглянут туда, но в глубину не суются. По крайней мере, надо выяснить, шведы это или норвежцы. Нам сейчас опасны и те, и другие. Но, повторяю, осторожно… Иначе можно спугнуть…

– Он командует обороной? И потому его воины заняли все площадки внешних стен? – спросил староста.

– Именно потому, – сказал конунг твердо и даже в слегка повышенном тоне. – Ты должен помогать Большаке, что бы он ни попросил сделать. Это моя воля! И всем вместе распоряжаюсь только я, запомни. И не потерплю, чтобы кто-то мою волю не выполнял или выполнял неохотно. Кто выполнять не хочет, может убираться хоть к Торольфу Одноглазому… Только это ненадолго, потому что дни Торольфа сочтены…

Хрольф кивнул слегка обиженно и вышел.

– Ревнует… – с пониманием отметил Ансгар уже другим тоном. – Наш народ всегда принимает только своих и помогать хочет только своим. Мы не любим, когда нами командуют чужие. Но их всех следует сразу ставить на место и в дальнейшем держать жесткой рукой, иначе совсем от рук отобьются. Это еще наука моего отца…

* * *

Дварфы вывели сотню Овсеня к обширным зарослям высокого кустарника, который они почему-то назвали лесом. Может быть, для них, учитывая их рост, это и был лес, но для всадников, тем более сидящих на лосях, местные заросли так кустарником и оставались и не могли скрыть ни самого всадника, ни даже лося без всадника.

– Здесь надо спрятаться, – сообщил Херик.

– По-моему, больше шансов спрятаться на городской площади, – хохотнув, возразил сотник Овсень. – Там, по крайней мере, среди торговых людей затеряться можно. Я не могу заставить лосей лежать, когда сам лягу. Им это всегда трудно, они ложатся только раненые или больные. А без этого лоси будут слишком заметны.

Дварфы из всех животных общаются только с козами и даже собак не держат. Лосей, конечно, в жизни видели, но диких и издали. И потому не знали их повадок и возможностей. Херик обернулся на чью-то мысль из своей колонны, выслушал, кивнул и согласился с сотником.

– Да, здесь вас будет видно, лучше отойти в Ломаный овраг. Но рядом с Ломаным оврагом проходит дорога к башне Гунналуга, и там следует быть особо осторожным.

– Если овраг так же глубок, как высок этот лес, то нам и там не спрятаться… – предупредил Овсень. – Не лучше ли сразу поискать надежное убежище?

– Овраг всех вас скроет… – сказал Херик. – Там, в дополнение ко всему, по краям растут такие же кусты, как здесь. Меня только дорога беспокоит. Нас могут с нее увидеть, а это плохо. Я провожу вас и останусь с вами, а мои братья уйдут работать. Когда нужно будет, они позовут нас. И сразу попроси своих стрелочников убивать всех воронов, что будут летать поблизости… Издали они кажутся черными, но на самом деле они синие. Это не живые птицы, это частицы Гунналуга, которых он из себя самого создал…

– Стрельцов… – поправил Овсень. – Стрелочник – это мастер, который делает стрелы.

– Стрельцов, запомни это… – назидательно добавил Извеча, высовываясь из-за спины Овсеня и грозя пальцем.

– Стрельцов… – согласился дварф. – Поехали в овраг…

– Поехали. Велемир, ты слышал урок?[6]

– Мы готовы. – Велемир показал, что и он сам, и все его стрельцы уже держат в руках и луки, и стрелы и готовы отреагировать на приближение любой птицы, даже не ворона. Стрельцов предупреждать и надобности не было. Они всегда сами реагировали на обстановку и готовились заранее, не дожидаясь приказа.

Путь занял немного времени, и птиц в это время поблизости не оказалось, хотя слышалось откуда-то со стороны громкое карканье. Сам овраг, как оказалось, сбегал со склона холма извилистой, как молния, ломаной линией и больше походил бы на трещину в земной поверхности, если бы не имел плоского дна, по которому, видимо, весной, в пору таяния снегов, сбегала в сторону моря целая талая река. Там, где река натыкалась на камни или скалы, она резко сворачивала в сторону, образуя изгиб оврага. И шла прямо до следующих камней или скал.

– Спрятаться лучше в нижнем участке, – подсказал Херик. – Верхние участки просматриваются снизу, с дороги. А поверху дорога уже в сторону уходит, и оттуда нижние участки оврага не видно.

– Дорогу нам так и так следует блокировать, чтобы отрезать колдуна от всякой связи и чтобы никто не помешал нам. Это тоже работа для стрельцов. Они никого не пропустят.

– Это хорошо бы… – согласился дварф.

– Где башня? – спросил Овсень.

– Слышишь карканье?

– Не глухой…

– Это слуги Гунналуга кормят воронов. Башня на противоположном склоне, со стороны моря.

– Много у колдуна слуг?

– Нет. Обычно два-три человека. Изредка бывает больше. Он берет слуг и стражников из Дома Синего Ворона и часто меняет их. Они сами боятся и не хотят ему служить. Постоянно у него живет только одна старушка, сама немного колдунья. Ходит по дому и время от времени проклинает Гунналуга. Он на проклятия только смеется… Говорят, что она в чем-то ему помогает, готовит какие-то зелья, и потому он ведьму терпит. И еще там есть кузнец-убийца. Его хотели повесить, но Гунналуг взял его к себе. Есть еще шестеро стражников. Десять дней одни стражники дежурят, десять дней другие, потом третьи. Все из Дома Синего Ворона. Гунналуг сам выбирает, кто пойдет к нему, и всегда старается взять разный состав. Некоторые, правда, подолгу дежурят. Как колдуну захочется. Но в целом состав меняется. Он берет самых сильных, но приходят оттуда они все ослабленными. И еще, я слышал такое, он подбирает тех, кто его больше всего боится.

– Понятно. Вурдалачит. Добряна! – позвал сотник волкодлачку. – Проверь овраг…

Волкодлачка серой молнией метнулась со склона, и вскоре ее хвост мелькнул уже перед первым поворотом. С быстротой волка не может сравниться быстрота даже самого резвого коня, поэтому ждать пришлось не слишком долго.

– Мне всегда казалось, что такие башни должны строить на вершинах. – Велемир заметил, что Добряна уже возвращается, и первым пустил Верена через кусты на крутой склон, чтобы спуститься в Ломаный овраг.

– На вершинах у нас строят сторожевые башни, но они всегда на свету. А колдун не любит солнечного света и построил башню на полуночной стороне, куда не всегда доходит солнце, но порой доходит с моря туман. И башня часто просто торчит из тумана. Даже ворот не видно. С верхней площадки, которая вместо крыши, в хорошую погоду всегда можно море рассмотреть. Так говорили строители, что башню строили. И Гунналуг часто стоит там, раскинув руки, и смотрит на море. Куда-то на полночь. И в туман тоже смотрит. А другим туда подниматься запрещено под страхом смерти. Это колдовское место, заговоренное, и даже в отсутствие Гунналуга никто туда не взойдет. Боятся…

За Вереном в овраг двинулись другие лоси и кони. Если лоси проблем не испытывали, то коням крутой спуск давался тяжело. Кони хорошо поднимаются по такому склону, но спускаться не любят. Тем не менее всадники правили именно туда, и послушные животные повиновались, и спуск прошел благополучно. В Ломаном овраге устроиться смогли все и даже смогли растянуться вдоль одной из стен оврага, чтобы случайный взгляд со стороны никого нечаянно не выхватил. Однако, чтобы случайного взгляда и вовсе избежать, Овсень, по привычке соблюдая осторожность, выставил во все стороны по паре наблюдателей. Если появится что-то, внушающее подозрение, один из наблюдателей побежит докладывать сотнику, а второй продолжит наблюдение. Стрельцы тоже, даже не дожидаясь команды Овсеня, растянулись вдоль всего участка оврага, что заняла сотня, и осматривали небо.

Два ворона появились в небе вскоре, но прилетели совсем с другой стороны, а вовсе не оттуда, откуда недавно слышалось активное карканье. И летели они очень целенаправленно, зная, куда направляются. Херик сотнику показал пальцем.

– От Дома Конунга… Там смотрели, летят докладывать…

– Стрельцы не пропустят…

– Велемир не пропустит… – добавил Извеча.

Стрельцы, в самом деле, наблюдали за птицами, и едва те оказались над оврагом, где их направленный полет вдруг прервался, и вороны начали кружить, высматривая, кто там прячется, как две стрелы сорвались с луков. Эти длинные стрелы не знали промаха, и вороны с тяжелым треском упали в кусты.

– Стрелы заберите… – послал Овсень.

Стрельцы ушли за стрелами и вернулись быстро.

– Овсень, это другие птицы. Эти не исчезают…

– Клювы и когти стальные?

– Да, кованые…

– А где вы видели тех, что исчезают? – спросил заинтересованный Херик.

Заметно было, что его этот вопрос волнует. Пришлось рассказать.

– Неужели и в такую даль Гунналуг добирается? – удивился дварф.

– Посланцы его добирались… – поправил Овсень. – А почему тебя так интересуют исчезающие птицы?

– В наших подземельях несколько месяцев назад появились крысы… Мы крыс не любим и всегда для них ловушки ставим, чтобы не воровали припасы и заразу всякую не приносили. А эти умные, все ловушки обходят. Тогда стали засады ставить, с луками… Застрелишь такую, только взять захочешь – крысы нет, одна стрела остается…

– И стрела в синей крови… – подсказал Извеча.

– Точно… – подтвердил Херик.

– Это значит, что Гунналуг следил за вами… – сообщил Овсень. – Думал, наверное, где-то вас использовать.

– Он готовился захватить семьи землекопов, – предположил дварф. – Крысы появлялись в их домах в Красных скалах. Но, может быть, и другое что-то мыслил. Это все было уже давно, когда подкоп под Дом Конунга и не нужен был. Тогда еще Кьотви был жив. Да-да, значит, Гунналуг что-то другое удумывал…

– Может, что-то против Кьотви имел, – предположил Овсень.

– Да разве сейчас угадаешь…

– Всадники… – подал голос Живан. – Трое… Коней гонят со всей мочи, хлещут без жалости…

– Попросить их остановиться? – поинтересовался уже спустившийся с седла Велемир.

– Осторожнее… Они лошадьми затопчут… – предупредил дварф. – В башню могут гнать только люди из Дома Синего Ворона или люди ярла Торольфа Одноглазого. И те и другие ни с кем считаться не хотят и не видят, когда кого-то растопчут. Недавно затоптали конями нашу женщину с ребенком. Две недели, как похоронили их…

– Я вежливо попрошу, – ответил стрелецкий десятник, вытащил из тула три стрелы и направился к краю оврага.

Велемир наложил одну стрелу на лук, две зажал между пальцами левой руки, как обычно делал, когда стрелял четырьмя стрелами. Выглянул, чуть-чуть подумал, присматриваясь и выжидая приближения всадников, потом поднял лук. Стрелы полетели одна за другой с минимальным интервалом. Дварф, видя такую скорость стрельбы, только языком зацокал и не удержался, подскочил к краю, чтобы выглянуть.

– А где всадники? – не понял Херик. – Коней вижу, а где всадники?

– Лежат… – объяснил десятник просто. – Кони дальше проскакали, а всадники дорогу оседлали… С дороги не упадешь… Оттуда только унести можно…

– Живан… – кивнул сотник.

– Унесу… – согласился Живан и сделал знак своим людям.

Пятеро сразу присоединились к десятнику.

– И лошадей поймайте… – подсказал Извеча. – Чтобы лошади в башню не ушли…

– И лошадей… – повторил Овсень. – Слышите, что мудрый домовушка приказал!

За лошадьми отправилось три всадника. Их лошади легко преодолели подъем и выскочили из оврага. Чужая лошадь может не подпустить постороннего человека пешим. Но всадника подпустит почти всегда. И потому поимка лошадей не составила труда.

– Херику лошадь… – распорядился Извеча.

Дварф вдруг посветлел темным лицом, не веря, что ему могут сделать такой подарок. Может быть, лошадь подземному жителю была и не нужна, тем не менее покрасоваться верховым дварфу хотелось бы.

Вои подвели одну из лошадей, с полной серьезностью выполнив приказ Извечи.

– Стремена подтяните, – продолжал домовушка командовать.

Вои и это выполнили. И отдали повод дварфу.

Херик долго примерялся, как ему поднять ногу, чтобы забраться в седло, потом просто отложил в сторону тяжелый щит и легко сам, без всякой посторонней помощи запрыгнул в седло. И сразу сел плотно, словно там и родился. Вои подали ему щит.

Но Херик щит принял не глядя, сам рассеянно уставившись в сторону, словно что-то пытался услышать. Он действительно слышал, но слышал то, что было недоступно человеческим ушам. Только один Извеча еще мог уловить такой зов, но Извеча не знал языка дварфов. Тем не менее что-то понял:

– Нас уже зовут?..

– Нас уже зовут… – повторил Херик. – Они прорыли проход в подвал. Только… Только там нет твоей жены и дочери…

* * *

Старосты четырех виков собирались там же, перед каменным очагом в общей комнате. И привычно расселись и разлеглись прямо на полу, подложив под себя оленьи шкуры. Все они были уважаемыми людьми, но Ансгар предпочел не заводить долгий разговор и не собирался расспрашивать гостей о жизни в виках, хотя давно уже не был дома, и спросить должен был хотя бы из простой вежливости. Его сейчас интересовали лишь собственные дела, и он этого не скрывал. И даже умышленно подчеркивал свой интерес только к ним, чтобы сразу провести грань, разделяющую того юного Ансгара, которого помнили жители виков раньше, вежливого и доброжелательного сына конунга, с этим Ансгаром – полноценным конунгом. Ансгар и припомнить случая не мог, чтобы отец его сам поинтересовался тем, как живут люди в виках. Если им что-то требовалось, они приходили к Кьотви и просили, как о милости. Если что-то требовалось ему, то он с них просто спрашивал. О равноправии речи быть не могло. И Ансгар взял на вооружение ту же политику, что старостам с непривычки казалось, может быть, слегка странным. Но длинный меч на боку юноши подтверждал, что он имеет право спрашивать так.

– У нас сложная ситуация. Мы вступили в открытое противостояние не только с ярлом Торольфом Одноглазым, который пытается меня уничтожить, чтобы занять место конунга. Причем пытается сделать это прямо здесь, в доме, который намеревается разграбить и свалить все на дварфов. С этим мы сможем бороться. Сами дварфы нам помогут. Но против нас еще и Дом Синего Ворона, и, возможно, через некоторое время поднимется шведский Дом Еталандов. Удара можно ждать с любой стороны. Торольфу в дополнение ко всему помогает колдун Гунналуг, с чем мы тоже должны считаться. Положение слегка смягчает только то, что Еталанды и поддерживающие их шведские ярлы в настоящий момент идут войной на Дом Синего Ворона, и в это время находится в плавании к дальним берегам их верховный ярл, и Синим Воронам во главе с Гунналугом будет не до нас и не до Одноглазого ярла. Поэтому, пока шведы воюют между собой, нам следует успеть разобраться с ярлом Торольфом. Но и для этого нужны все силы и решительность. Выборы конунга назначены на послезавтра…

– Уже на завтра, конунг… – поправил Хрольф. – Новый день уже наступил.

Ансгар глянул в окно, за которым давно уже было светло.

– Да, я просто оговорился. Выборы уже завтра. К вечеру сегодняшнего дня мне нужны все воины, которых можно собрать по нашим викам. Каждый, кто в состоянии держать оружие, может пригодиться. Повторяю – к вечеру, когда я буду уже расставлять отдельные отряды по местам, а кое-кого, возможно, и отправлю с заданием. А до этого я хотел бы посмотреть, что мы смогли собрать и на кого я могу рассчитывать. Вскоре я вынужден буду сделать одно дело. Для этого мне придется уехать. Вернусь я после обеда. К тому времени в каждом вике должна быть собрана рать. Я приеду посмотреть… Сейчас кто-то может сказать, сколько человек готов выставить?

– Я запретил рыбакам выходить в море. Не до того… У меня семьдесят шесть человек, конунг, – первым доложил большеносый Хрольф. – Все уже готовы выступить, как только ты прикажешь. Каждый ждет команды в доспехах и при оружии. Чтобы не сидели без дела, я приказал пока делать стрелы. Они нам сгодятся…

Недавний строгий голос и окрик, похоже, возымели действие. Староста уже начал понимать, что имеет дело с настоящим конунгом, а не с вежливым наследником, которого следует учить жизни. И разговаривал не как с мальчиком, которого разрешается порой даже пожурить и перед которым можно проявлять собственные чувства, а как с человеком, который не потерпит ослушания. В глазах Ансгара отчетливо читались твердость и воля конунга Кьотви. Меч последнего конунга, видимо, передавал не только силу, но и характер.

– Мы уже обсуждали состав дружин. У всех, я думаю, будет примерно такое же количество воинов, если поставить в строй и молодежь, – сказал другой староста. – Стариков мы считать не будем…

– Если брать молодежь, – добавил Хрольф, – я, кстати, еще два десятка наберу. Когда-то и молодым парням приходит время брать оружие в руки, а сейчас момент очень подходящий, чтобы сделать из мальчишек мужчин.

– Хорошо. Молодежи пора брать оружие в руки. Я сам молод, – согласился Ансгар. – Времени у нас мало, и потому не буду вас задерживать. Все свободны, кроме Хрольфа. Хрольф, узнай, что там с разведкой из Сухого оврага? Я слышал шум во дворе. Наверное, они вернулись…

Старосты молча встали. Все они помнили Ансгара добродушным мальчишкой, с которым можно было поговорить, как нельзя было поговорить с самим конунгом Кьотви, суровым и соблюдающим привилегии титула. Но, вернувшись из последнего плавания, Ансгар стал неузнаваемо другим. Это уже была почти копия Кьотви. По крайней мере, распоряжался он точно так же, как отец – коротко и по существу, и не спрашивая чужого мнения. Юноша стал настоящим конунгом, и старосты это уже понимали. Тем не менее эта метаморфоза ставила их в затруднительное положение. Но от старых привычек уже пора было отказываться. И никто не проявил желания запросто пообщаться с Ансгаром или возразить ему. И, тем более, показать небрежение в деле.

Едва они вышли, встал и сам Ансгар.

– Пока ты, Большака, все вино в доме не выпил, нам тоже пора делами заняться. Не то воин из тебя получится…

– У тебя в доме вина не хватит, чтобы я стал пьяным, конунг, – усмехнулся Большака. – Я был пьяным в жизни только однажды, когда мы захватили целое судно с грузом италийского вина. Больше со мной такого не случалось. Но делами заниматься пора с вином или без него. Я вижу, и наши друзья дварфы посматривают на нас косо. Что, Хаствит, пора?

Хаствит кивнул трижды.

– Пора уже… – сказал Истлейв. – Работа внизу вот-вот закончится…

– Сейчас выслушаем разведку, – Ансгар услышал шаги за дверью, – потом решим, как будем действовать.

Дверь открылась. Староста Хрольф ввел молодого худощавого воина с бородкой, что еще не успела оформиться в настоящую бороду. Тот выглядел слегка растерянно и посматривал то на Ансгара, то на Большаку.

– Ты был в Сухом овраге? – спросил конунг.

– Да. Я со своим десятком обошел весь овраг по одному краю, потом по другому. Шли крадучись, чтобы нас не видели. С трудом нашли шведов. Они засели в кустах внизу. Но переговаривались и выдали себя. Там явно устроена засада, но на кого можно устраивать засаду в этом месте, я понять не могу…

– Засада… – повторил конунг в раздумье.

– На дварфов, которые будут возвращаться… – сделал вывод Истлейв.

Хаствит согласно кивнул.

– А кто тогда пойдет в подземелье? – спросил Ансгар.

– Надо ждать, когда они пожалуют… – решил Большака. – Если они пожалуют… А пожалуют уже не свеи, а воины Торольфа. Так мне кажется… Я вина вот выпил, и теперь соображать начинаю лучше. И мне дело видится так… Скажи-ка, Истлейв, могут те парни, что проход делают, со своими семьями общаться? Мысленно…

– Они общаются… – сообщил дварф. – Слышно из-за расстояния все же плохо, но отдельные мысли доходят. Особенно, если эмоции сильные. Испуг, например…

– Вот-вот, так я и думал, – продолжил сотник. – Если я правильно понимаю, когда Торольф задумает расправиться с семьями дварфов, они здесь услышат это. Значит, с семьями расправляться будут только после того, как расправятся с землекопами. По крайней мере, после того, как землекопы закончат работу. Потом привезут тела убитых женщин и, может быть, даже детей, чтобы всех потом занести в уже разграбленный дом. Значит, началом всему будет нападение на землекопов. Их тревога передастся семьям, за которыми следят, и это будет командой… После этого следует ждать появления того отряда, который пойдет собственно в дом. Или все начнется одновременно… Истлейв, ты уверен, что в дом снизу войти невозможно?

– Вполне… Выход делается в сторону моря в скале под домом. Те, кто ударит в стену плечами, сорвутся со скалы. Стена умышленно делается тонкая, как бумага.

– Жалко, у меня нет времени посмотреть на такую красивую картину, – пожаловался Большака. – С высоты люди всегда падают красиво. И кричат громко. Но действовать будем так… Я с Истлейвом и с тремя десятками своих людей сейчас отбываем в сторону Красных скал. Истлейв проведет нас через подземелья под рвом. Там мы освобождаем семьи землекопов. Сами землекопы должны будут услышать это.

– Услышат, – подтвердил Истлейв. – Эмоции будут сильными, услышат…

– Вот и хорошо. Конунг в это время со своими людьми и с оставшимися моими семью десятками уничтожает засаду в Сухом овраге, но пропускает целыми и невредимыми тех воинов, что пожелают войти в подземный ход. Дварфы к тому времени должны будут уже выйти, но направятся они не в сторону засады, а в сторону противоположную, и подождут неподалеку. Как только воины углубятся в подземелье, вход следует обрушить. Выход у них будет только один – нырять со скалы в фьорд. Хотя, возможно, они предпочтут умереть от голода под домом. Это дело вкуса, и пусть сами выбирают…

– Нырять придется в острые скалы… – поправил Ансгар. – До фьорда им не допрыгнуть, далековато… Да и у берега тоже сплошные скалы… Там нет песка, и нет глубины, чтобы можно было спрыгнуть в воду. Но пусть и прыгают в скалы. По крайней мере, не будут долго мучиться со сломанными ногами.

– Да, пусть прыгают куда хотят, пусть не прыгают, если не хотят – Один в милости своей предоставил им выбор смерти по собственному усмотрению… Вроде бы я все правильно просчитал? Возражений нет?

Большака оглядел собравшихся.

– Все правильно, – за всех согласился Ансгар. – Забирай Истлейва и поезжай. Мы с Хаствитом попробуем общаться без переводчиков…

Хаствит согласно закивал…

* * *

Сообщение о том, что дварфы не смогли найти Всеведу с Заряной, сначала слегка озадачило сотника, но он тут же вспомнил предупреждение шамана о том, что Гунналуг накрыл пленников какой-то волшебной сетью, делающей их невидимыми, и не стал зря волноваться. Добряна жила одновременно в двух измерениях мира и должна была найти мать без труда. А там уже предстояло решить, что делать с этой сетью. Первоначально сотник предполагал, что и под саму сеть дварфы сделают подкоп, поскольку сеть наброшена сверху, а не снизу, и, следовательно, под сетью можно уйти через каменный пол.

– Едем… У нас есть кому найти их…

– Ехать нельзя, – остановил Овсеня Херик. – Мне тоже хочется свою лошадь испытать, но нельзя… Пойдем пешком, и малым числом… Проход не слишком велик. Лошадь там не пройдет. Кое-где людям придется передвигаться на четвереньках. Но расширяли проход специально для вас. Должны везде пройти, хотя местами это будет трудно. Выбирай людей. Чем меньше, тем лучше. Нас не заметят и не услышат. Много людей – много мыслей. А мысли кое-кто умеет слушать. Гунналуг, мы подозреваем, хотя и не уверены, умеет… По крайней мере, так говорят слуги башни. Говорят, что он мысли птиц читает. Хотя в воронах есть капля его крови, и это может быть. Насчет людей я сомневаюсь, тем не менее лучше подстраховаться. Но мы все равно попробуем ваши мысли «выпить» и спутать колдуна.

– Выпить мысли? Как это? – не понял Овсень.

– Просто. Когда в кувшине есть вода, один пьет ее, другие слышат, как вода течет, и ждут, когда им достанется. Но на всех одного кувшина не хватит. Ваши мысли будут литься, Гунналуг услышит, как они льются, но мы будем выпивать их, и до него они не дойдут. Колдуну не хватит, и он ничего не поймет. И может ваши мысли принять за мысли своих слуг.

Овсень согласно кивнул, не вдаваясь в подробности, для понятия которых ему потребовались бы годы расспросов, и стал распоряжаться. За себя он, как делал это обычно, оставил надежного и опытного десятника Живана, наказав никого не пропускать по дороге ни в одну, ни в другую сторону и не оставлять без внимания ни одну птицу. С собой взял только Извечу, нагрузив его тем самым мешочком, что Смеян велел передать Всеведе, стрелецкого десятника Велемира и, естественно, Добряну.

– Идти будем быстро… – предупредил дварф.

– Ну так и идем… – Сотник снял с рогов Улича свой топор и играючи, даже с какой-то угрозой еще не оказавшемуся рядом врагу, перебросил из руки в руку. Притороченный к седлу щит брать не стал, хотя Херик со своим неимоверно тяжелым щитом не расставался. – Чего ждать…

Херик двинулся первым и сразу удивил людей. Его короткие сильные ноги, оказывается, могли переставляться настолько быстро, что их мелькание почти сливалось в одно беспрерывное движение. И Овсень с Велемиром едва успевали за дварфом. Что касается маленького Извечи, то Велемиру пришлось посадить домовушку себе на плечо, иначе тот отстал бы. К удивлению людей, Херик повел их не в сторону башни, а вправо от дороги и долго петлял, чтобы не покинуть прикрытие кустов, хотя это было и бесполезным занятием, потому что высоких людей кусты скрыть все равно не могли, но при этом они имели возможность прикрыться другим способом. Так, дважды в их сторону устремлялось по ворону, с явным желанием рассмотреть, что там внизу шевелится. И стрелецкому десятнику пришлось израсходовать еще две стрелы, чтобы обеспечить скрытность передвижения группы. Наконец, добрались до какой-то горки, состоящей из крупных валунов странной, почти правильной круглой формы.

– Это здесь… – сказал Херик.

– Здесь… – словно из-под земли появился перед ними другой дварф с маскирующим кустиком на черненом металлическом шлеме и несколькими еловыми лапами, прикрывающими щит, зазывающе махнул рукой и сам тут же исчез. Значит, и другие дварфы знают славянский язык, сразу отметил Овсень, но разговаривать об этом времени не было.

Проход начинался под одним из валунов. Дварфа, который звал их, рядом уже не оказалось, и непонятно было, куда он пропал, потому что в узкий проход он, как видел сотник, не нырял. Но туда уже нырнул ногами вперед Херик. Овсень последовал за ним, с трудом просунув в отверстие свои широкие плечи, да и то пришлось сначала опустить одну руку, а вторую поднять кверху, иначе протиснуться было невозможно. Остальным было проще, даже Добряне, и лишь у стрелецкого десятника возникли проблемы с длинным луком вместе с налучьем. Лук он очень берег, но лук никак не изгибался там, где мог изогнуться человек, и пришлось просто руками сгрести земляной бугор, чтобы лук протиснуть без лишнего усилия.

И, едва все забрались в проход, как сверху сразу опустился камень, совсем спрятав свет.

Оставшийся снаружи дварф замаскировал нору.

Несколько мгновений пришлось даже ползти на четвереньках. Потом Херик сообщил:

– Теперь можно выпрямиться. И даже, думаю, во весь рост. На всякий случай руку поднимайте, чтобы головой не стукнуться.

Пробираться в темноте было сначала непривычно, и даже возникало постоянное ощущение, что вот-вот споткнешься обо что-то или провалишься ногой в ямку. Но дварфы были мастерами своего дела и земляной пол сделали идеально ровным. Споткнуться там было негде. Еще было опасение задеть головой за сам потолок или за какой-то выступ на потолке. Но и здесь создавалось такое ощущение, что землекопы измеряли рост Овсеня и Велемира. Люди поднимали руку, и ладонь едва-едва протискивалась между головой и яловцом шлема. Но ни разу яловец ни за что не зацепился. Хотя постоянно цеплялись широкие плечи сотника, а кое-где он вообще мог пройти только боком. Тем не менее продвигались они даже в непроглядной темноте достаточно быстро. Непонятно было, видит ли что-то волкодлачка. Но дварф, кажется, видел в темноте ничуть не хуже, чем при дневном свете, и Херику, то и дело уходящему вперед, приходилось время от времени останавливаться, чтобы подождать людей и их сопровождение. Наверное, лучше всех, не считая дварфа, чувствовал себя в подземной галерее Извеча. Ему трудно было достать рукой до потолка, даже если бы он начал со всей силы прыгать, а видел он или, скорее, чувствовал все, что впереди, лучше людей. И потому Извеча переместился на позицию, следующую за Добряной, впереди которой шел только дварф, и несколько раз тихо предупреждал:

– Дядюшка Овсень, осторожнее, через два твоих шага поворот…

Два шага сотника равнялись шести шагам домовушки.

– Ты, Извеча, что-то видишь? – спросил все-таки Велемир.

– Да. Темноту, – ответил домовушка. – Но я хорошо чувствую сквозняк. И запахи. И потому правильно иду. Все стены тоже по-своему пахнут. Где-то камнем черным, где-то красным, где-то землей, где-то песком или глиной. Два раза попадались камни с запахом человеческой крови, один раз с кровью лося. Эти камни, думаю, сверху приносили.

– Тише… Мы прошли холм насквозь и подходим к башне, – сообщил Херик. – Здесь лучше не разговаривать, у Гунналуга хороший слух. Говорить только по необходимости. И лучше не думать о том, куда и зачем идем… Море вспоминайте… Какие волны, какая пена, какие облака вдали, какие вблизи. Откуда ветер дует и какого он цвета. Колдун не поймет, чьи это мысли, даже если поймает их. За поворотом начнутся ступени. Будем спускаться. Там сыро, не поскользнитесь.

Ступени были шириной в целый шаг, и спуск был достаточно пологим, но через каждые восемь ступеней следовал поворот направо, и таких поворотов было десять. Впечатление складывалось такое, что спускались люди по винтовой лестнице, установленной вокруг какого-то каменного сооружения. Чтобы проверить это, сотник потрогал стену справа от себя. Стена была каменной. Потрогал стену слева – стена оказалась земляной, осыпающейся под пальцами. Значит, дварфы построили какое-то сооружение, напоминающее винтовую лестницу, но лестница эта была не вокруг башни, иначе башня была бы слишком узкой. Да и стена справа была не сложенной из камней, а представляла собой, похоже, сплошную скалу.

Все это Овсень осматривал, ощупывал и отмечал на случай, если вдруг придется побывать здесь без сопровождения дварфов. Мало ли что может случиться. Сотник привык знакомиться с местом, где ему угрожала опасность, и запоминать ориентиры на случай повторного посещения.

За последним поворотом лестницы помещение было более просторным. И здесь кто-то ждал, как почувствовал Овсень, даже совершенно ничего не видя. Просто при близкой опасности все чувства обостряются и воспринимают то, что не воспринимают в обычной жизни.

– Где? – спросил Херик, спрашивал он явно не у тех, кого привел, но умышленно, чтобы они слышали. – Понял… Открывайте…

Впереди ощутилось какое-то движение.

– Сейчас будет светло… – сказал дварф. – Наверху горят светильники из земляного масла[7].

Тусклый и мерцающий свет пробился сначала только узкой полоской, сразу показав, как два дварфа, стоя на высокой ступени, поднимают над головой и сдвигают каменную плиту. Сотник Овсень оценил физическую силу маленьких землекопов. Нормальному человеку справиться с такой плитой было бы невозможно. Два человека физической силы и комплекции самого сотника, может быть, и справились бы, но с большим трудом. Дварфы же особой тяжести вроде бы и не ощущали. И легко передвинули толстую плиту в сторону. Причем не бросили, а поставили ее на другие плиты почти без звука.

– Это выход в коридор подземелья башни, – сказал Херик. – Там сейчас никого нет. Стража приходила с проверкой час назад. Ночью зайдет сам Гунналуг. Он всегда ходит сюда ночью. Для колдуна ночь – то же самое, что для нормальных людей день. Трудовое время. Так что, у нас еще чуть меньше целого дня есть. Иди первым, мы за тобой…

Но первым Овсень запустил Извечу, уже оказавшегося рядом с дварфами, потом поднял Добряну, которой самой трудно было бы запрыгнуть без разбега, а разбежаться здесь было негде. И только после этого пролез сам. За сотником последовал и стрелецкий десятник, так и не расставшийся со своим луком, хотя стрелять в подземельях было не в кого, да и не видно было, в кого там можно прицелиться.

Наверху была поднята одна из каменных плит, покрывающих пол коридора. Сам коридор был коротким, в двадцать человеческих шагов, и шириной в пять шагов. В обе стороны вели по две двери, пятая дверь была в торце коридора, и перед ней были три высокие ступени. Понятно стало, что эта дверь вела на лестницу, по которой можно подняться в саму башню.

Херик выбрался последним. Два дварфа, что сдвигали плиту, сами подниматься не стали, только высунули головы и что-то тихо сказали на своем наречии. Причем сказали вслух, словно хотели обратить на сказанное внимание русов. Херик перевел:

– Они говорят, что чувствуют чьи-то умышленно подавленные мысли, специально подавленные, чтобы другие их не слышали, но людей не видят. Справа в двух склепах на цепях висят скелеты. Скелеты тоже могут посылать мысли, но их мысли обычно бывают слабыми, а тут идут такие, как от живых людей. Слева склепы свободные. Может, там кто-то невидимый? Засовы и петли на дверях дварфы смазали земляным маслом. Все здесь теперь открывается без скрипа, кроме внешней двери. Но лестницу тоже караулят, и никого сюда не пропустят. Если внезапно двинутся стражники, им устроят на лестнице обвал. Там, кстати, легко сделать полный завал, через который никто не пройдет. Стоит только два камня столкнуть. Нам говорят, смотри в левых склепах…

Но волкодлачка подошла к двери не свободной комнаты, а ближайшей справа, где, как сказали дварфы, к стене прикованы скелеты. И настойчиво поскребла лапой. У этой же двери без сомнения остановился и маленький Извеча, тоже обладающий чувствами более острыми, чем у людей и, может быть, чем у дварфов. И Овсень, шагнув вперед, отодвинул засов именно этой двери. Херик снял со стены светильник и подошел сюда же. И, поскольку люди без света видеть не могли, первым вошел он. Но волкодлачка, опережая дварфа, скользнула вперед. За ней устремился Извеча, и только после этого шагнули за порог Овсень с Велемиром, покосившиеся на скелет, прикованный цепями к ближней стене. Но сразу из самого темного угла послышался легкий шелестящий шум.

– Я знала, что ты придешь, я направляла тебя как могла, – сказал голос Всеведы, которую Овсень не видел. – Но могу я сейчас не много… Только Заряна помогает…

– Я тоже не много могу, – детским голосом сказала Заряна. – Мама учит меня, но я еще ничему не научилась… Здравствуйте все, здравствуй будь, отец, здравствуй будь, сестра, здравствуй будь, Велемир, и ты, Извеча, тоже здравствуй будь, и ты, нелюдь незнакомый…

Добряна тыкалась носом в пустое внешне пространство, но преодолеть его не могла.

– Ты правильно заметила, что мы не люди… – сказал Херик. – Мы нелюди, но это ничего не меняет, хотя помочь порой может. Разговаривать будете потом, сейчас надо срочно выбираться отсюда…

– Мы бы рады, – сказала горько Всеведа. – Только сеть нас не пускает. Она не только делает нас невидимыми, но и сковывает нас не хуже цепей. Гунналуг знал, как нас удержать… В этом деле он мастер.

– Нужно сделать подкоп через пол, – сказал сотник. – Пол, надеюсь, сетью не прикрыт.

– Не надо подкопа. Хи-хи… – без смеха, и даже слегка сердито, сказал Херик. – Никакой Гунналуг не мастер. Он обыкновенный вор. Простая сеть… Мастера-дварфы такие делают десятками каждый год. Мы ими закрывает проходы в жилых подземельях, чтобы не вошли чужие. Сейчас открою вас…

Херик поставил светильник на пол, наклонился над углом склепа, сложил руки на груди крест-накрест и долго смотрел перед собой. Наверное, он читал какое-то заклинание, но, как все дварфы, читал и посылал его мысленно. Длилось это не слишком долго.

– Вставайте, снимайте сеть дварфов… Она свободна…

Сеть стала подниматься. И при неровном свете слабого светильника показались сначала ноги, потом пояс, потом и полностью две человеческие фигуры. Высокая Всеведа и едва достигающая макушкой ее плеча Заряна. Овсень шагнул вперед и привлек к себе жену с дочерью. Тут же тыкалась носом и волкодлачка.

– Шаман говорил про вторую сеть… – вспомнил сотник.

– Этой сети я не вижу, – признался дварф. – Это не наша работа.

– Вторая сеть на мне, – сказала Всеведа. – Она невидима, мне не мешает, но делает меня бессильной. Все мои заговоры идут впустую. Только Заряна выручала, повторяла за мной слова, и потому хоть что-то наполовину получалось. Я удивлялась, что и это получается… Извеча…

Маленький нелюдь скромно стоял чуть в стороне, боясь показаться назойливым, когда встретились родные люди. Себя им родным он считал только наполовину.

Всеведа шагнула вперед и погладила его по голове.

– Я слышу, что и Смеян где-то рядом…

– Он мышью смотрит из норы… – сказал Извеча и показал в самый темный угол…

– Смеян, у Гунналуга нет седьмой скрижали… Он принимает за скрижаль какую-то обгорелую доску из мешка Извечи. Считает, что я спрятала скрижаль в доску своим заговором. И бережет эту доску больше, чем самого себя. Я не стала ни подтверждать, ни отрицать. Предлагал мне обменять заклинание на нож. Но он обманывает, я вижу. Нож он отдавать не хочет.

– Моя доска! Доска от моего дома! – тоненьким несчастным голоском воскликнул домовушка.

– Все остальное потом! Надо быстрее выходить отсюда! – сказал вдруг Херик очень серьезно. – Я чувствую что-то нехорошее… Может быть, Гунналуг идет сюда так не вовремя. И другие нас зовут. Торопят. Быстрее. Выходим.

– Выходим, – согласился и Овсень.

– На солнышко посмотреть хочется, – сказала Заряна. – Сейчас день или ночь?

– День. Но солнце в полуночной стране не жаркое, – сказал Велемир. – Не печет…

Глава третья

Для того чтобы справиться с двумя десятками стражников, захвативших семьи дварфов, не нужно, наверное, было брать с собой много воинов. Сотник Большака решил обойтись тремя десятками, посчитав, что меньшее число будет менее заметно и более управляемо. Вообще-то он сначала хотел вообще только два десятка взять, уверенный в своих людях, но конунг настоял на прибавлении еще одного десятка, чтобы была возможность подавить все сопротивление сразу и не позволить людям Торольфа захватить в заложники женщину или ребенка, что могло бы случиться в бою равносильных сторон. К тому же Ансгар, в отличие от руянского сотника, высоко оценивал воинское умение своих соотечественников и считал, что в равной схватке неизвестно еще, кто окажется победителем, несмотря на неожиданность атаки, на которую уповал «большой сотник». Мыча и усердно кивая, к мнению Ансгара присоединился и Хаствит. Большаке пришлось согласиться. В поход выступили быстро, потому что в чужой земле настоящие воины всегда готовы к любым неожиданностям и доспехи с себя полностью не снимают даже на отдыхе. Повел их дварф Истлейв, удивив своим умением ходить настолько быстро, что несравненно более длинноногие люди, делая и шаги гораздо более широкие, едва успевали за ним.

Двинулись в сторону границы со Швецией и не успели даже хорошенько вспотеть от быстрой ходьбы, когда Истлейв резко сменил направление и стал спускаться по крутому берегу реки, стремящейся через шумливые перекаты к морю. Спуск был сложным, над воями постоянно висела угроза сорваться, и это сильно замедлило передвижение. Но на середине склона Истлейв вдруг стал отваливать крупный овальный валун. Большака, чувствуя в своих руках громадную силу, хотел было помочь ему, но дварф отказался от помощи и сам справился быстро. Валун следовало отвалить так, чтобы он не начал скатываться и не сорвал цепь, что крепилась к нему через ввинченное кольцо. Под валуном была нора. Посмотришь, вроде бы обыкновенный песок по краям, и песок этот, согласно всем законам природы, должен провалиться и осыпаться с краев. Но он не осыпался. Более того, он сам был прочнее камня, и о такой песок можно было меч точить.

Большака потрогал край пальцами и вопросительно глянул на дварфа. Тот кивнул, понимая, что за вопрос был в глазах у сотника.

– Да, этот песок запекли волшебным словом… Мы не колдуны, но у нас много волшебных слов и заклинаний, которые в работе нам помогают. Можешь смело ступать. Идите по одному. Я закрою проход и догоню вас…

Большака не задержался, потому что страха он ни при каких обстоятельствах не испытывал. И вообще, как сам говорил, хмельной мед, как и хорошее вино, страх убивает на несколько лет вперед. А он этих напитков выпил столько, что может три жизни страха не испытывать. И потому сотник двинулся в нору без сомнений, хотя передвигаться там мог только пригнувшись, что ему было трудно из-за слегка мешающего живота. Так же, не сомневаясь, пошли за своим сотником и ничего в жизни не боящиеся руянские мореходы, несмотря на то что в потреблении меда и вина с Большакой сравниться не могли при всем желании. И даже непроглядная темнота не смутила их. А темнота пришла сразу после того, как Истлейв, забравшийся в проход последним, двумя руками вцепился в не слишком толстую, но крепкую, дварфами же выкованную цепь и затянул камень на прежнее место.

– Подожди, сотник… – позвал дварф. – Я первым пойду… Впереди будет невидимая сеть, ты там застрянешь…

Проход был слишком узким, чтобы передвигаться по нему в два ряда, и широкоплечему крепышу Истлейву приходилось протискиваться мимо каждого из тридцати воинов-руян боком, впритирку к стене. Тем не менее пропускали его все без ворчания, потому что многократно слышали что-то про умение подземных жителей видеть в полной темноте и понимали, что возглавлять движение в таком месте должен именно местный нелюдь. Да это было и естественно, потому что ход сделан именно дварфами, и было просто удивительно, что люди умудрялись идти по нему не на четвереньках, как могло бы быть. И счастье, что подземные жители любят свежий воздух, а их подземные ходы выполняют одновременно и роль вентиляции. Проходы делали высокими, чтобы больше воздуха проходило. Передвигаться было бы гораздо сложнее и утомительнее, если бы проходы прорубали низкими и широкими.

Истлейв возглавил движение. Но предупредил уже вскоре:

– Подождите… На месте стойте… Здесь заговоренная сеть. Она никого не пропустит, и меч на ней сгорит, и доспех оплавится… Помолчите недолго, я сниму наговор…

Все ждали в темноте и в тишине, которая под низкими сводами прохода казалась слегка гнетущей, хотя и не таила в себе, кажется, никакой угрозы. Дварф снимал наговор молча, общаясь с защитой прохода так же, как он общался с другими дварфами. Наконец послышалась его короткая команда:

– Все… Можно идти… – голос звучал устало, будто дварф переводил при этом дыхание. Должно быть, произнесение наговоров тоже требовало больших усилий. – Осторожно, дальше ступеньки. Мы спускаемся под реку… Река – это граница между Норвегией и Швецией. Мы уходим в Швецию. Когда начнем подниматься, я скажу, чтобы никто не споткнулся. Старайтесь с размаху не задевать за стены. Здесь песок запечен, чтобы вода не просочилась, стена и потолок сильно царапаются…

Большака шел позади Истлейва и постоянно боялся наступить на нелюдя, потому что шагов ведущего почти не слышал. Запеченный песок даже не хрустел под ногами, как хрустит обычный песок. Но чуть дальше что-то изменилось. Теперь и шаги стали время от времени улавливаться. Изредка что-то издавало скрип на ступенях. Наверное, песчинки все-таки крошились. Тем не менее Большака осторожничал при каждом шаге.

– Ты бы, дварф, лучше разговаривал по пути, не то могу тебе в темноте пятки отдавить, – сказал сотник. – Нога у меня тяжелая, а сапоги того не легче – подкованы…

– Здесь лучше не разговаривать. Звуки по запеченному коридору летят далеко. Эхо гуляет. Мы пробовали эхо ловить, но не получается поставить ловушки для всякого звука и всякого голоса. Каждая ловушка на отдельный голос срабатывает. Лучше тише идти. Нас могут в Красных скалах услышать. Это уже недалеко. Красные скалы – там, где река впадает в море… Мы проплывали мимо них по пути к Дому Конунга. Только в темноте их было не видно. На том берегу я буду разговаривать только шепотом…

Когда ступени кончились и проход стал горизонтальным, стало ясно, что отряд идет под рекой. Потом ступени пошли вверх, но уже не настолько высоко, как при спуске. Нетрудно было догадаться, что дальше проход не на поверхность выходит, а идет под ней.

Местами стены были каменными и сырыми. Сырость ощущалась открытыми частями тела. Большака даже проверил свои ощущения, протянув в сторону руку. Так и оказалось – стена была каменной и влажной. Капельки влаги остались на пальцах. Точно такая же влага висела на потолке и временами капала на людей. Одно было приятно: там, где стены, пол и потолок были каменными, можно было идти в полный рост, не боясь зацепиться головой за какой-нибудь выступ. Но скоро проход опять пошел в запеченном песке, и там тоже пришлось пригибаться и даже идти, держа руку впереди на уровне головы, чтобы не удариться о выступ сильно, потому что дварф пошел быстрее и шепотом потребовал этого же от остальных. Большака повторил команду тоже шепотом, и так, шелестя, она прошла по всей цепочке до замыкающих.

– В Красных скалах какое-то беспокойство… Что-то там происходит, надо торопиться… – едва слышно произнес Истлейв за очередным поворотом. – Наверное, конунг начал действовать, и местные дварфы что-то ощутили. Они за землекопов переживают, знают, что им грозит…

– Далеко еще? – спросил сотник.

– Через десять шагов начнется лестница… Потом будет поворот коридора, за поворотом перед выходом стоит сеть, я скажу наговор, после этого можно будет обнажать мечи, и – вперед… Там сразу попадем в подземные дома… Перед выходом будет общий очаг…

– У вас очаг общий?

– Под землей и в Красных скалах проблемы с дровами, – объяснил Истлейв, – а топить очаг углем нельзя, еда плохо пахнет, и дети не хотят ее есть. Дрова приходится возить из леса, принадлежащего Дому Синего Ворона. За дрова с нас дорого дерут. Каждую осень за зимний запас берут десять кольчуг. А одна кольчуга стоит десять верховых лошадей. Чтобы экономить, очагом пользуемся общим…

Большака насчитал всего семь шагов до лестницы. Наверное, даже делая большие шаги, дварф все равно не мог правильно соотнести свои шаги с человеческими. Или соотносил их с шагами обычного человека. А сотник Большака был значительно крупнее обычного человека и шагал всегда широко.

Лестница была короткой, может быть, излишне крутоватой, что слегка сбивало дыхание воям в тяжелых доспехах, но за ней, в самом верху, виделся красный свет, идущий от очага. Блики огня играли на запеченных песочных стенах и отражались в кристаллах. Уже и видимость какая-то появилась, следовательно, исчезла опасность споткнуться, упасть и загреметь доспехами так, что это услышат в помещениях. Близость огня означала близость живых существ, людей или нелюдей, это было все равно, но хотелось надеяться, что там можно будет наконец-то выпрямиться полностью и расправить плечи – пусть и расправлять плечи придется для нанесения удара. Лишь бы быстрее. Руянские вои предпочитали уставать от рубки, чем от хождения в полусогнутом состоянии. Но с приближением к жилым помещениям идти следовало все равно осторожнее и при каждом шаге сначала пробовать, куда ступаешь, чтобы не издать какой-то звук, и придерживать на себе оружие и доспех, чтобы ничто не звякнуло. А еще через несколько шагов послышалась отдаленная человеческая речь. Разговаривали явно на каком-то из норвежских восходных наречий, которые Большака понимал плохо, но отдельные слова он все же разобрал, хотя смысл разговора и не понял.

Те же самые отблески света позволили заметить, как Истлейв остановился перед поворотом, сделал за спину знак ладонью, требуя остановки, и замер, скрестив руки на груди – читал наговор на невидимую сеть. Потом провел рукой, словно убирая сеть, кивнул сам себе и обнажил меч. То же самое сделал и сотник, и все вои за его спиной повторили движение и осторожно подобрались ближе, чтобы выбраться из прохода как можно быстрее.

Дварф, таясь, выглянул из-за угла, присмотрелся, удовлетворился и только после этого сделал шаг вперед. Сразу же за ним шагнули и люди, но поместились за поворотом только сам Большака с дварфом и один из воев. Остальным пришлось только на шаг сдвинуться, а потом ждать в неведении.

Выход в большое пещерное помещение закрывала широкая деревянная полка с глиняной посудой. Между горшками и мисками, оставаясь в темноте невидимыми, можно было осмотреть все помещение. Что Большака с Истлейвом сразу и сделали.

Двенадцать воинов-норвежцев, половина в грубых комбинированных доспехах из кожи и кусков нашитой на кожу стали, вторая половина по пояс голые, сидели у большого очага, где в котле варилось что-то очень сильно и не слишком приятно пахнущее. Все были при оружии и могли бы оказать сопротивление, если бы успели встать. По одежде, включающей в себя много лохматого и почти невыделанного меха, Большака сразу понял, что это воины из восходных и полуночных провинций, которых привел с собой Торольф Одноглазый, специально ради этого пополнения высадившийся с драккара на восходных берегах Норвегии, когда возвращался из набега в Бьярмию. А воины с восходного побережья исстари считались самыми дикими и неукротимыми. Это, впрочем, сотника не сильно пугало, потому что он был уверен в способности своей руки неукротимость укрощать и неоднократно уже это опробовал.

Медлить не стоило. Большака показал рукой, поторапливая, и дварф толкнул полку, которая не упала, а повернулась на петлях, как дверь, открывая выход. Сам Истлейв и следом за ним руяне стремительно бросились в молчаливую атаку. Больше половины воинов, не готовых к отражению удара с тыла, были зарублены сразу. Остальные отпрыгнули к стене по ту сторону очага и даже обнажили оружие, но меч успевал отразить только один удар, в то время, когда ударов одновременно наносилось множество. И все закончилось в несколько мгновений. К счастью, закончилось без боевых кличей и криков. Норвежцы крикнуть просто не захотели, потому что в их положении любой крик был бы призывом к помощи и мог бы быть расценен как вопль труса. А этого они не желали, потому что трусу нечего делать у костра в Вальгалле. Руяне умышленно шли в атаку молча, потому что не хотели потревожить оставшихся норвежцев, которых еще предстояло искать.

Из коридора с округлым арочным потолком выглянула женщина-дварф и без всякого удивления махнула рукой на другой коридор, показывая, куда следует направляться. Здесь, в пещерах, называемых домами, дварфы, похоже, уже ждали гостей, что неудивительно при их способе «разговора» друг с другом, и убрали подальше от опасных мест детей. По крайней мере, ни одного ребенка не было ни видно, ни слышно.

Коридор вел наружу, на большую площадку, выходящую к подъемному мосту через ров. Там прислушивались к происходящему внутри восемь воинов. Должно быть, они ожидали, что их собратья устроили какую-то бойню, но предположить не могли, что те сами подвергнутся нападению, потому что нападению, как казалось, подвергнуться было неоткуда. И здесь все было кончено в считаные мгновения – разница в силах была слишком велика. Двух стражников сбили в наполненный водой ров, и вода тут же поглотила их, утяжеленных доспехами и оружием. Остальных просто порубили, а потом хотели сбросить в тот же ров, но Истлейв замахал руками:

– Не надо… Там вода стоячая. Трупы долго плавать будут… Заразу всякую разнесут… Мы лучше их потом сожжем…

Едва все закончилось, сразу откуда-то, дождавшись освобождения, высыпали многочисленные женщины и дети. Детей было слишком много, ростом они были людям до колена, и они мешали свободно ходить, потому что из-за малого их роста на них можно было случайно наступить в такой толчее. Людей меж тем удивило, что не произошло обычно происходящего в подобных ситуациях в человеческих селениях – не было радостного шума, хотя радость в лицах и глазах, несомненно, была. Дварфы опять общались друг с другом только радостной мыслью, наверное, даже что-то радостное кричали мыслью, но при этом жестикулировали и улыбались. А поскольку людей привел тоже дварф, то вся заслуга и почести полагались ему. Впрочем, Большака за почестями не гнался и потому только посмеивался, когда каждый из местных жителей считал за честь погладить Истлейва по кудлатой широкой бороде. Истлейв был чрезмерно счастлив, стоял, забыв убрать в ножны окровавленный меч, и на время совсем позабыл про своих помощников.

Не желая мешать торжествам маленького народца, Большака осмотрел убитых на площадке у подъемного моста воинов. Со стороны было непонятно, что «большой сотник» ищет, потому что тощие кошельки с поясов он не снимал. Но Большака искал не кошельки. Ни у кого, к его великому сожалению, не оказалось даже обычной кожаной фляжки с вином. Вспомнив, где, кажется, видел такую фляжку, сотник вернулся по коридору в пещерный зал, где произошла первая схватка. Фляжку он нашел быстро на большом круглом камне рядом с очагом. Но оказалось, что она была наполнена водой.

Расстроенный Большака потянул носом, пытаясь понять, что такое странное и безобразно пахнущее варилось в котле.

– Берсерки… – с презрением и отвращением сказал один из воев-руян, вошедший в зал вслед за сотником. – Мухоморы свои варили. Не успели доварить. А то и не почувствовали бы ничего. Мухомор боль и страх снимает.

Он показал на кучку таких красивых, но ядовитых для нормального человека грибов, приготовленных, видимо, для следующей порции варева.

– Что они не почувствовали бы? – не понял сотник.

– Как их убивают… – объяснил вой. – Мы однажды вместе с данами по шведским землям гуляли… Поселение одно пожгли… Там в большущем доме такие же берсерки валялись. Их поселенцы специально для собственной охраны наняли. Отвара своего перепили и ничего не чувствовали…[8] Так всех на месте и перебили…

– Интересно, лоси Овсеня, когда мухоморов наедятся[9], тоже лосиными берсерками становятся? – ухмыльнулся Большака. – Надо будет не забыть спросить…

* * *

Конунг Ансгар примерил боевую кольчугу своего отца, прочную, тем не менее имеющую пробоину в области живота, где вошла в тело стрела, погубившая Кьотви. Кольчуга оказалась слегка великовата для юноши. Особенно длинны были рукава и мешали бы своей дополнительной тяжестью в бою, стесняя движения рук, а быстроту рук юный конунг считал своей основной силой в мечном бою и потому собственную кольчугу имел с рукавами, доходящими только до локтя, а предплечья прикрывал стальными наручами. Но в отцовской кольчуге жил дух Кьотви, и молодой конунг это чувствовал.

– Хаствит, сможешь отремонтировать и подогнать это под меня? – спросил Ансгар, памятуя, что дварф считался, как сказал кузнец Далята, специалистом как раз по кольчугам.

Дварф-кузнец кивнул и для убедительности что-то промычал. И сразу показал пальцем, что и где следует подогнать. Должно быть, свое дело он и вправду знал хорошо, да у Ансгара и не было причин сомневаться в словах Даляты.

– Но для этого нужно время? – спросил конунг.

Хаствит согласно закивал и даже две руки к голове приложил, словно ужаснулся, как много времени требуется на подгонку.

– И ладно… Пока буду своей пользоваться, хотя для большого боя она, мне кажется, тонковата. Но большой бой у нас едва ли предвидится. По крайней мере, сегодня такого не будет. А завтра как-нибудь перетерплю.

Двое стражников помогли юному конунгу облачиться в свою легкую кольчугу. Но шлем юноша все же позаимствовал отцовский, который пришелся ему как раз по голове. Отцовский шлем был совсем простым, в отличие от собственного византийского шлема Ансгара не имел не только золотой насечки, но даже защитной полумаски с наносником, но в нем, казалось, присутствовало нечто такое, что заставляло Ансгара ощущать большую уверенность и в руке, и в мыслях. По крайней мере, мыслил он уже твердо и без сомнений, как мыслил раньше сам Кьотви, всегда быстро принимающий любые решения. Кроме того, по золоченому шлему Ансгара могли узнать издали, а он до поры до времени не хотел этого. И вообще, отправляясь на выборы, он желал бы сохранять инкогнито до самого критического момента. На отцовском шлеме имелись крючки, чтобы навесить на него глухую бармицу, закрывающую все лицо. И этим можно было бы воспользоваться. Пока, однако, можно было и без бармицы обойтись.

– Выступаем!

Дело, на которое они выезжали, было несложным. И потому с собой конунг взял только два десятка воев из сотни Большаки, которых уже видел в бою и на которых, как он считал, мог полностью положиться, и два десятка воинов дружины, собранной старостой Хрольфом, на которых хотел бы посмотреть. Причем Ансгар попросил большеносого Хрольфа прислать ему его же ровесников, молодежь, рвущуюся в бой, но руководимую опытными десятниками, которые смогут одернуть, когда следует, слишком уж горячих и нетерпеливых. И обязательно потребовал вооружить воинов местной дружины луками, как были вооружены ими воины Большаки. Это уже самому Ансгару напоминало навязчивую идею. Память об успехах стрельцов Велемира никак не давала юноше покоя, и он мечтал заиметь в своей дружине хотя бы десяток таких же, живо представляя возможность их использования в любой войне. Но, за неимением стрельцов, пришлось удовлетвориться простыми лучниками. С близкой дистанции простой скандинавский лук тоже в состоянии пробить любую кольчугу. В этом и Кьотви убедился, и вся Норвегия…

Выступили скоро, и конным ехал только один конунг, за стремя которого придерживался тяжелой рукой дварф Хаствит. К месту засады всех вел тот самый разведчик с недоросшей бородкой, что докладывал Ансгару и Большаке результаты своего поиска. На половине дороги разделились на две группы. Руян Ансгар отослал в обход Сухого оврага, чтобы вышли с противоположного края. Распылять силы конунг не боялся, потому что каждая из половин его отряда была равна по силам сидящим в засаде шведам. Руяне никому в бою, имея равный по численности состав или даже слегка меньший, уступить не пожелали бы, а норвежскую молодежь Ансгар вел сам, и если в своих воинах был не уверен, то был полностью уверен в себе и в своем мече. Он подаст пример, и молодежь этому примеру последует. А в том, что они не побегут и не бросят своего конунга, Ансгар не сомневался. У норвежцев не принято убегать от врага. Умереть лучше, чем убежать и стать предателем. Трус и предатель уж точно никогда не войдет в врата Вальгаллы, а что стоит земная жизнь в сравнении с вечностью, где смерти нет…[10]

К месту засады, чуть-чуть снизив темп передвижения, подошли одновременно с руянами, которые свой темп марша увеличили. Остановились в полусотне шагов от оврага. Разведчик, уже знавший место, сходил посмотреть. Шведы оказались на месте. Тогда Ансгар смело двинул коня вперед. Воины пошли за ним развернутым строем, как их выстроили десятники, знающие, когда и как следует идти. С противоположного края таким же развернутым строем и тоже с поднятыми луками подходили вои сотника Большаки.

Ансгар остановил коня на самом краю. И сразу заметил троих шведов, испугавшихся присутствия постороннего человека, но отпрыгнувших в кусты слишком поздно.

– Хотелось бы мне знать, что делают посторонние вооруженные люди на моей земле. Сдается мне, что они устроили здесь засаду на кого-то… Не на меня ли, случаем? – голос его звучал громко, властно, грозно, но в то же время и насмешливо.

Шведы поняли, что они обнаружены и теперь уже не было необходимости прятаться. Но их позиция была слишком невыгодной для боя, и потому они пожелали вступить в переговоры и попытаться как-то выкрутиться из положения.

Тот, что командовал отрядом, крупный статный воин в рогатом шлеме, выступил вперед.

– А кто ты такой, чтобы спрашивать нас, воинов Дома Синего Ворона?

– Я уже сказал, что я владелец этой земли и этого оврага тоже… И не потерплю, чтобы чужие оружные люди устраивали на моей земле засаду на кого бы то ни было…

– Значит, ты ярл Ансгар? – спросил воин.

– Я – конунг Ансгар.

– Ну-ну… Зовись так, если нравится. Но недолго тебе осталось играть в игрушки. Завтра конунгом будет другой. Ты можешь называть себя так сколько угодно. Но конунгом все равно станет Торольф Одноглазый, бонды признают его, лагман утвердит выбор, и ты ничего с этим поделать не сможешь. Ты не предъявил свой символ власти и потому власть потерял.

– Мой символ власти при мне, и я всегда могу предъявить его тому же ярлу Торольфу вместе с ударом по голове. Но ему осталось недолго даже ярлом называться. Он отправится вдогонку за своим сыном уже завтра… А ты, будь уверен, встретишь его там… Но будешь иметь возможность приготовиться к встрече уже сегодня… Ты готов?

Другие воины вышли из кустов и встали рядом со своим предводителем. Все рослые и крепкие, все в рогатых шлемах и с символикой Дома Синего Ворона на плащах.

– Хотел бы я посмотреть на твой меч в действии… Ты его держать хотя бы научился, малыш? Или тебе дать последний урок?

Ансгар понял, чего добивается воин в рогатом шлеме. Он вроде бы предлагает Ансгару поединок, с тем чтобы выбраться из оврага. И выбраться он пожелает не в одиночестве, а со своими воинами. На открытом месте уже можно будет драться, пусть и с более сильным противником. К тому же, пока вторая группа переберется через овраг, с первой при удачном стечении обстоятельств можно будет уже и справиться. Наверняка опытный воин с первого взгляда определил, что Ансгар привел с собой неопытную молодежь.

С одной стороны, поединок с простым воином не много даст для чести конунга, с другой стороны, Ансгару хотелось показать молодым десяткам из вика, на что способен их ровесник – молодой предводитель. За отважным человеком и умелым воином они всегда пойдут, но откажутся идти за трусом. Однако Ансгар еще не знал, какими силами располагает ярл Торольф Одноглазый, и могло так получиться, что завтра ему понадобятся все его воины, даже самые молодые. Следовательно, воинов необходимо было поберечь для самых главных дел.

Оценив ситуацию быстро и правильно, как всегда оценивал его отец, Ансгар принял решение, достойное конунга.

– Ты желаешь попробовать мою руку… – засмеялся он. – Только вчера один великий шведский полководец желал этого же… Пусть распахнутся ворота Вальгаллы перед ярлом Сигтюрггом Золотые Уши…

– Ты убил Сигтюргга Золотые Уши? – недоверчиво спросил воин.

– Как убью сейчас тебя… Поднимайся… Один поднимайся… Остальных – расстрелять!

Стрелы словно ждали команды и сорвались сразу с двух сторон. Со шведской засадой было покончено в одно мгновение. Предводитель засады досадливо посмотрел по сторонам, проворчал что-то и торопливо полез по склону. В душе его кипел гнев, и ярость клокотала в груди.

Ансгар сошел с коня, бережно передал повод одному из своих воинов и не стал снимать притороченный к седлу щит, хотя его противник был со щитом.

Воины, понимая, что происходит, быстро создали круг. Руяне торопливо пересекли овраг, чтобы этот круг усилить. Всем хотелось посмотреть, что покажет Ансгар, хотя вои сотни Большаки уже видели юного конунга в бою и в его умении владеть мечом не сомневались.

Ансгар встретил противника, держа меч двумя руками. Медленно, выбирая момент для атаки, норвежец и швед прошли по кругу. Швед первым сделал шаг вперед, слишком явно показывая, что это шаг обманный. Ансгар этим воспользовался, меч со свистом прокрутил полосу над рогатым шлемом, заставляя шведа поднять для защиты головы щит, но клинок завершил возвратное вращение быстрым горизонтальным ударом в живот. Кольца разрубленной кольчуги, падая на камни, зазвенели громче, чем прозвучал сам удар. Швед сначала ничего не понял, убрал щит в сторону и с изумлением смотрел, как его кольчуга рассыпается. Но уже в следующее мгновение из-под кольчуги хлынула кровь, и у воина подогнулись ноги.

Поединок закончился до того, как меч сумел встретиться с мечом – все решил первый же удар, оказавшийся и точным, и смертельным.

– Выбросьте эту падаль в кусты, чтобы никого не привлекала, – распорядился Ансгар. – И всех других убитых спрячьте. Скоро здесь еще шведы проедут… Или не шведы… Не все ли равно… Эти пусть едут. Им необходимо добраться до конечной точки своего пути.

Сейчас, уже в своих землях, Ансгар совсем забыл, как требовал раньше от русов с уважением относиться к погибшим в бою скандинавам. Тех, кто выступил против него, уже было необязательно укладывать в погребальный крадо. Конунгу казалось, что они того недостойны, поскольку посягали на его власть.

– Хаствит!

Дварф тут же оказался рядом.

– Что землекопы? Они уже знают, что засады нет?

Хаствит несколько раз кивнул. Он мысленно комментировал происходящее, и землекопы были полностью в курсе дела. Осталась еще стража около входа в нору, но, если здесь была засада, та стража должна пропустить дварфов свободно и послать именно в эту сторону. Иначе вообще не было бы смысла ставить засаду. Значит, стража должна проверить работу и выпустить землекопов.

– Работу они закончили?

Хаствит кивнул.

– Пусть доложат страже. Стража их сюда отправит и останется ждать прибытия подкрепления, чтобы войти в дом. Дварфы должны будут здесь, в овраге, дождаться, когда придет подкрепление, а потом пусть завалят вход, чтобы никто не сумел выйти. Истлейв говорил, что вы умеете заваривать песок и землю до состояния камня?

Хаствит снова кивнул.

– Пусть заварят выход… Намертво…

Ансгар легко, несмотря на тяжесть доспеха, запрыгнул в седло и потянул повод коня в сторону дома. Поединок даже не доставил ему удовольствия, хотя юный конунг видел восхищенные взгляды молодых воинов из дружины Хрольфа и считал, что хотя бы одно полезное дело он сегодня сделал. Он оправдал прозвище Разящий, что дал ему на Ловати нелюдь Хлюп. А как обрастают все рассказы невероятными подробностями, которых не было в действительности, Ансгар, несмотря на молодость, уже знал и потому не сомневался, что об этом поединке будут рассказывать почти так же, как рассказывали бы, окажись противником конунга настоящий дракон.

Он не видел в этом плохого. Воины всегда должны ценить и уважать своего предводителя. Из этого во многом складывается успех каждого последующего похода.

– Да, Хаствит… – сказал конунг перед тем, как ударить коня пятками. – Ты какую-то связь с сотней дварфов поддерживаешь? Не знаешь, как дела у сотника Овсеня?

Хаствит отрицательно мотнул головой и несколько раз помахал рукой в сторону.

– Далеко?

Теперь последовал положительный кивок.

– Ладно. Как только дашь указания землекопам, догоняй нас…

Хаствит взялся рукой за стремя. Значит, указания он уже дал…

* * *

Из подземелья башни колдуна Гунналуга русы и дварфы выходили тем же путем, каким пришли. И на прощание дварфы, поставив камень на место, прочно «заварили» вход, чтобы никто не мог преследовать беглецов под землей. Кроме того, Херик в дополнение завесил его той же сетью, что укрывала Всеведу с Заряной, и молча, опять сложив на груди руки, прочитал заклинание.

– Гунналуг знает заклинание, если ставил сеть… – заметил сотник Овсень.

– Я другое заклинание поставил. Я догадываюсь… Крысы в наших подземных домах… Те, которые исчезали после смерти… Это они украли несколько сетей. Они же и заговор подслушали. Но заговоров есть несколько. Я поставил убийственный. Кто попробует пройти, умрет. Только дварфы сумеют заговор прочитать и снять. Для всех других проход закрыт…

– Ну вот… Это ты зря… А я ведь хотел через какое-то время вернуться сюда, – сказал вдруг стрелецкий десятник Велемир.

– Зачем? – не понял Овсень.

– За ножом…

Люди остановились, потому что поняли, о каком ноже идет речь. О том, как нож добыть, они предварительно не подумали, но необходимость получить этот нож, чтобы вернуть Добряну в человеческий облик, знали все.

– Может, Всеведа сумеет все сделать без ножа? – Овсень в темноте обернулся, словно посмотрел на жену, хотя видно ее и не было. – Или все повторить с другим ножом…

Та отрицательно покачала головой, забыв, что ее не видят.

– Другой нож здесь бессилен…

– А еще как-то?.. Без ножа…

– Я вообще сейчас ничего не могу сделать, пока на мне эта сеть. Пробовать буду потом…

– Если человек может оборотиться волком, – сказал вдруг тоненьким голоском домовушка Извеча, – значит, и волк может оборотиться человеком? Может быть, заговор сработает, если Добряна попробует не вернуться, а просто прийти в человеческий облик?

– Не знаю. Там должен быть другой, волчий заговор, – ответила Всеведа. – И, вернувшись в человеческий облик таким образом, Добряна была бы уже не самой собой, а девушкой иной внешности, но с волчьим нравом. Она перестала бы быть Добряной.

– Так что же делать, тетушка Всеведа? – не унимался домовушка, который Добряну любил, наверное, как свое дитя.

– Я смогу что-то сказать, когда избавлюсь от сети Гунналуга. Он поставил сильную печать Аполлония. Я даже не вижу ее, но чувствую, как она все во мне сковывает.

– Может быть, книга… – Извеча все пытался найти способ. – Может, книга поможет?

– Где ее искать, книгу? – спросила Всеведа.

– Я ее вспомню и нарисую, – пообещал маленький нелюдь.

– Херик, эта сеть… – начал было Овсень.

– Это не наша, – сразу ответил дварф. – Я чувствую ее, но ничего сделать не могу. Дварфы управляют только тем, что сами создают. А возвращаться… Возвратиться можно будет только снова с дварфами. Мы заварили плиту, и никто, кроме нас, не сможет снять соседнюю. Если только разбить, но от этого слишком много шума. А к колдуну нам всем стоит вернуться… Гунналуг преследует нас, и мы хотели бы победить такого соседа, чтобы навсегда избавиться от него и жить спокойно. Мы поможем вам победить его, если вы поможете нам победить. Но не сейчас. Сейчас нам надо выходить. Там что-то стряслось, и я не могу понять, что именно. И никто не понимает. Но произошло что-то, что несет всем нам опасность. Нужно спешить…

И снова все двинулись к выходу в полной темноте. Но время от времени Овсень начинал ощущать за спиной присутствие других дварфов. Они выходили непонятно откуда, и вообще в стенах, которые сотник раньше трогал рукой, появилось вдруг множество боковых проходов, и рука проваливалась в них, хотя раньше свободно шла по стене.

– Сдается мне, – заметил Овсень, – пока мы в подвалах были, здесь целый город вырос. По крайней мере, новых улиц появилось великое, кажется, множество, и заплутать здесь легко…

– Никому не советую по этому городу гулять… – коротко ответил Херик.

– Отчего так? – спросил и Велемир, который тоже заметил новые коридоры и все еще не отказался от своей идеи вернуться в башню этим путем.

– Мои соплеменники превращают простой и прямой ход в лабиринт. Они смогут по нему пройти, потому что они его строили. Кто пойдет без дварфов, обязательно заблудится и, в конце концов, провалится в ловушку и будет плавать в яме с земляным маслом, пока не утонет. Это не самая приятная смерть, и она не ведет в Вальгаллу…

– Зачем эти ловушки? – спросила Заряна. – Вдруг кто-то еще сумеет убежать из башни…

– Скелеты? – спросил Херик. – Они прочно прикованы. А ловушки на случай преследования… Мы чувствуем что-то нехорошее. Все чувствуют, не я один… Когда начинается нехорошее, мы всегда путаем следы. Так издавна повелось. Уже много веков. Люди пришли сюда, когда мы здесь жили, и начали все наше разрушать и делать свое. Тогда половина из нас жила на поверхности, половина, как сейчас, под землей. Теперь мы живем только под землей. А те, что под землю уйти не захотели, были истреблены. Люди нас не любят и часто причиняют нам боль. Люди хотят, чтобы мы им прислуживали, а мы хотим жить своей жизнью и только изредка делаем что-то по заказу людей. И жизнь научила нас избегать преследования. Это трудная работа, и она много сил отнимает. Но следы следует запутать, чтобы спастись… Сейчас – и вас тоже спасти, хотя вы тоже люди. Но вы друзья нашего собрата, вы совсем другие люди. А с людьми местными у нас отношения сложные. Даже если мы взялись помогать конунгу Ансгару, мы никогда не будем ковать для него меч. Мы можем выковать кольчугу и шлем, но не меч, чтобы этот меч не был направлен против нас… Это закон…

– У вас короткие и широкие мечи… Я ни у одного народа не видел такие, – сказал Овсень, уходя в сторону от скользкого разговора о взаимоотношении людей и нелюдей.

– Это не простые мечи. В них вплавлен Гнев дварфов. Эти мечи не знают пощады и убивают одним ударом…

– Да, кузнецы вы известные, – согласился сотник. – И острыми чувствами вас боги не обидели. Я вот как шел, так и иду и ничего не ощущаю… И опасность увижу, только когда с ней встречусь лицом к лицу…

– А мы все ощущаем. Все чувствуем. Под землей иначе не проживешь.

– Что ты чувствуешь? – из-за плеча Овсеня серьезным тоном спросила Всеведа.

Так требовательно спросила, словно она тоже, несмотря на заколдованную сеть, что-то чувствовала и хотела разобраться в своих чувствах.

– Беспокойство, – ответил Херик. – Сначала была боль… Она в голову всем ударила… А сейчас ко всем беспокойство пришло.

– И вы не знаете…

– Мы причину не видим… Все, кто с нами спустился под землю, здесь, целые и невредимые. Тогда откуда боль пришла? Мы бы подумали, и даже каждый уже подумал, что случились неприятности или рядом с Домом Конунга, или в Красных скалах. Но до этих мест слишком далеко. Мы оттуда ничего чувствовать не можем. Но боль была. Сильная…

– Я тоже что-то почувствовал, – сказал Извеча. – Мне тоже больно было. Как будто камень на затылок упал. Даже звон пошел. Еще там, где скелет висел. Он так нехорошо смотрел.

– Кто? – не понял Овсень.

– Скелет… – ответил Извеча. – Пустые глазницы всегда нехорошо смотрят…

Домовушка, чтобы на него не наступили, шел рядом с сотником и держался за его штанину. Проход позволял ему идти так.

– Наши, кажется, все собрались, – сказал Херик. – Будем выходить. Но наверху труднее все понять. Под землей чувства острее.

– Под печкой еще острее, – заметил Извеча. – Там чувства согреваются и добреют.

– У каждого чувства острее там, где он лучше себя чувствует, – сделала вывод Всеведа. – Люди лучше чувствуют наверху, дварфы под землей, Извеча под печкой.

Это высказывание остановило разговор, словно поставило в нем точку, и долго шли молча. Потом проход резко сузился. Овсень помнил, что от входа они некоторое время ползли на четвереньках. Здесь пришлось то же самое повторить. Значит, уже подошли…

Но Херик не поспешил отодвинуть камень и открыть входной лаз. Да он, наверное, и не смог бы это сделать, иначе зачем оставляли сверху еще одного дварфа.

– Что-то не так? – спросил Овсень после общей остановки.

– Беда пришла. Нашего товарища наверху убили. Вот откуда боль, – сказал Херик. – Наверху люди. Кажется, стражники Гунналуга, и с ними еще воины. Мне так кажется, хотя я могу и ошибиться. Я иногда путаю людей, пока не увижу. Много воинов. Они ищут нору и хотят нас всех убить. И вас тоже.

И тут же, в подтверждение этого, сверху постучали по камню, закрывающему лаз. Стражники, должно быть, искали пустой изнутри камень, подозревая, что только такой может служить дверью, если ее время от времени открывают. Стражники не знали, видимо, всей физической силы, которой обладают дварфы.

– Сколько там человек? – спросил Овсень. – Можешь подсчитать?

– Сейчас посчитаем… – Херик обернулся, словно молча спрашивал других дварфов. – Да, правильно… Три десятка воев и три стражника. Мы не можем выйти. Выползать можно только по одному, и будем сразу к ним в лапы попадать. Один драться со всеми не сможет. А второй не успеет выбраться, как первого схватят.

– И моей сотне никак не сообщить… – посетовал Овсень.

– Почему? Сообщить можно. Придется туда копать… – сказал Херик и снова обернулся. – Да, придется копать. Воины все кругом обыскивают. У них лошади. Если мы пророем выход сбоку, нас сверху вороны увидят, и воины не дадут нам выйти.

– Так что? – спросил Велемир.

Херик обернулся.

– Трое уже копают вперед, к твоей, дядюшка Овсень, сотне. Но до Ломаного оврага не близко. Придется ждать. Еще двое копают в сторону, чтобы сверху, с кургана, разведку произвести, посмотреть на воинов и на стражников. Если вороны заметят, недолго спрятаться. Воины со стражниками копать не умеют, а выход можно запечь.

– Вот туда меня и веди, – сказал Велемир. – Хочу на воронов посмотреть. И на воинов со стражниками.

– Стрел хватит? – спросил сотник, понимая, что задумал Велемир.

– На половину хватит.

– Если ты отомстишь за нашего воина, – сказал Херик, словно читая мысли и десятника, и сотника, хотя мысли людей нелюди читать не умели, – все дварфы навсегда станут твоими друзьями. И все поведут тебя в башню. Отомсти…

– Тогда не будем терять время, друг, – сказал Велемир.

И начал протискиваться мимо других дварфов в главный коридор, где можно было хотя бы в рост выпрямиться и лук к бою приготовить. Чтобы ему выбраться из узкого пространства, Всеведе и Заряне вместе в Добряной тоже пришлось в коридор возвратиться.

Херик торопливо догнал Велемира, желая его сопровождать и видеть все, что произойдет, собственными глазами.

– Мне желательно такое место выбрать, чтобы их было хорошо видно, и пусть это будет далеко. Намного дальше полета обычной стрелы…

Десятник достал стальной прозор, чтобы на ощупь поставить его вместо костяного.

– Это и есть то, что сделал кузнец Далята? – сразу спросил один из невидимых в темноте дварфов, показывая, что в темноте все они видят прекрасно.

И несколько рук протянулись, чтобы потрогать прозор руками.

– Ой-ей… Что за сталь такая? У нас такую не делают.

– Стукни по ней ногтем. Послушать хочу…

Кто-то со стороны, не промахнувшись в темноте, щелкнул ногтем по прозору. Звук был тонкий и долгий.

– Интересная сталь. Но по голосу понять состав трудно.

– Откуда вы про прозор знаете? – спросил десятник.

– Хаствит рассказывал, – за всех объяснил Херик. – Он видел, как ты стреляешь. Мы знаем, куда тебя поставить… Идем, дварфы копают быстрее кротов. Там сейчас два дварфа. Они тоже хотят, чтобы ты отомстил. Только тебе придется недолго ползти. Заваривать землю в большом проходе долго, а сейчас времени нет. Поэтому проход сделали узкий, который не обвалится…

– Главное, чтобы в узком проходе крутых поворотов не было. Иначе лук застрянет. Он у меня видишь какой длинный…

– Все видели. Копатели знают…

Херик шел в темноте без сомнения, подсказал стрелецкому десятнику, где следует повернуть направо, потом подсказал, где из главного коридора пошла узкая нора, по которой передвигаться можно было только на четвереньках. Таким образом ползли долго. У Велемира уже локти и колени болеть начали. Наконец, впереди появился не солнечный, но дневной свет. На самом краю норы, перед выходом, была выкопана ниша, в которой засели со своим инструментом два дварфа. Наружу они не выходили, но здесь уже все подготовили даже для того, чтобы сделать большой обвал после отступления.

– В небе два ворона, – сообщили дварфы. – Один выше, другой ниже. Кружат, высматривают… Может быть, и наш лаз заметили, но не поняли, что здесь такое…

Лаз пока был небольшим, только для головы, но расширить его можно было бы и плечами. Однако Велемир сначала только высунул голову и осмотрелся. Рядом никого видно не было, лишь в небе летали два ворона, о которых дварфы и говорили.

– А чем нам вороны мешают? – спросил десятник у дварфов. – Лаз вы все равно засыпать будете?

– Будем… И заварим…

– Тогда побережем стрелы для стражников и воинов. У меня всего семнадцать стрел осталось. Надолго им убийство дварфа не запомнится, вот что обидно…

– Почему не запомнится? – не понял Херик.

– Потому что семнадцати воинам жить осталось недолго… Остальным чуть-чуть дольше, но скоро другие стрельцы здесь будут. У них стрел на всех хватит… А если я особо постараюсь, то и стрельцов не многие дождутся… Пойдемте на поверхность, посмотрим…

– Ты, брат, постарайся особо, – попросил Херик. – Не нужно, чтобы они долго помнили…

Десятник стал распрямлять ноги, плечами проламывая зыбкую поверхность земли, сразу расширил лаз и выбрался наружу. И следом за ним поспешили выбраться и три дварфа.

Велемир выпрямился во весь свой немалый рост. Где-то в вышине громко и призывно закаркали вороны. Но они не могли помешать стрелецкому десятнику, и он приготовил сразу четыре стрелы, однако дожидался, когда выберутся из норы дварфы, чтобы подземные жители могли увидеть результат. Расстояние до воинов и стражников, которые выделялись широкими синими плащами, в самом деле было достаточно велико. Хотя и для обычного сложного славянского лука оно было не предельным, и достать врагов стрелами все равно было бы возможно, даже не имея стального прозора. Тем более что стрелять пришлось сверху вниз. А с прозором кузнеца Даляты такая стрельба сводилась уже не к достоинству лука, но только к мастерству самого стрельца. И Велемир мастерство показал…

Воины и стражники внизу карканье воронов услышали и стрелецкого десятника уже увидели. И даже увидели, что он готовит лук. Но это, должно быть, сильно рассмешило их, поскольку они хорошо знали только дальность полета стрелы, пущенной их собственными луками. Пока десяток воинов вскакивал на коней, чтобы не дать стрельцу уйти, остальные махали руками, смеялись и ругались, хотя голосов их слышно не было.

Велемир поправил на левой руке костяной защитный щиток и поднял лук.

– Слишком далеко, брат, – сказал Херик. – Не трать стрелы.

– Семнадцать стрел, – сам себе сказал десятник. – Теперь я буду стараться особо, как ты, брат, просил. Видишь, враги стоят один за другим.

– Вижу. Несколько пар так стоят.

– В моей руке помещается только четыре стрелы… Если бы стрелять на одном уровне, я прострелил бы грудь первому и оставил бы стрелу в груди у второго. А сверху буду простреливать первому горло, чтобы попасть второму в грудь…

– Невозможно… – сказал один из дварфов-землекопов.

– Невозможно… – повторил второй. – Даже наши лучшие арбалеты так не стреляют… А лучше наших арбалетов оружия не бывает…

Велемир не стал спорить. Четыре стрелы было приготовлено. Десятник перевел дыхание, задержал его, и одну за другой выпустил четыре стрелы. Восемь воинов осталось лежать на земле, из них только один корчился в агонии, остальные были убиты сразу.

Дварфы замерли с вытаращенными глазами. А десятник уже начал выпускать следующую серию из четырех стрел. На сей раз воины внизу рассеялись, и только первая стрела смогла поразить двоих, а три остальные нашли себе по единичной жертве. Однако и это показалось громом и молнией, упавшими из чистого неба. Среди воинов и стражников внизу началась паника. Они срочно искали камни, за которые залегали, чтобы спрятаться от верной смерти.

– Тринадцать человек. Ваш товарищ уже отомщен, – сказал Велемир. – Теперь бы самое время сотнику появиться на поверхности вместе с другими дварфами. Они успели бы выйти, прежде чем оставшиеся опомнятся.

– Я внукам буду это рассказывать, – с восхищением произнес Херик. – Овсень готовится выйти. Ему помогают столкнуть камень.

– Овсень внизу справится… А теперь – встречная стрельба… – продолжил Велемир тоном учителя и повернулся в сторону десятка конных воинов, что скакали в сторону вершины по средней крутизны склону холма. Эта крутизна не позволяла им развить высокую скорость, тем не менее они старались добраться до стрельца и сопровождающих его дварфов как можно скорее.

– Они в крепких доспехах, – предупредил дварф-землекоп.

– Тем хуже для них. Больше грохота будет, когда начнут на всем скаку падать.

Велемир еще немного выждал. Теперь уже расстояние было такое, что стрелять можно было прямой наводкой. И подготовил четыре новые стрелы и четыре запасные. Кони мчались в гору изо всех сил, подгоняемые окриками, пятками и ударами плеток. Всадники не знали еще, что произошло внизу и против какого страшного для них человека они пытаются выступить. Скорость, несмотря на подъем, была все же высока. А навстречу всадникам с еще большей скоростью одна за другой сорвались четыре стрелы. Но у стрелы, особенно пробивающей человека насквозь, останавливающая сила не настолько мощная, как у копья, и не сразу стало видно, какой урон понес конный отряд. Но когда десятник заложил между пальцами четыре следующие стрелы и поднял глаза, уже четверо конников второго ряда свалилось с коней и медленно вываливались из седел еще четверо, скакавших перед ними. Теперь осталось сделать только два выстрела, которые Велемир сделал без задержки. С конным отрядом было покончено.

А внизу тем временем вырвался наружу сотник Овсень со своим топором, и следом за ним успели выскочить четверо дварфов, когда воины опомнились и поднялись из-за камней. Но Велемир сделал еще два выстрела приготовленными стрелами и в заключение пустил последнюю стрелу, оставшуюся в туле. Таким образом, против Овсеня и четверых дварфов смогли встать только три стражника и один воин, но другие дварфы уже появлялись из норы один за другим. Впрочем, им тоже мало работы осталось, потому что идущий первым Овсень сразу разрубил щит и руку первого стражника и прорубил плечо второму. Тут же рядом начали разрезать воздух полные гнева короткие широкие мечи. И с врагом было покончено за несколько мгновений.

– Засыпьте проход, – приказал десятник дварфам-землекопам. – И спускайтесь. Все уже вышли. Пойдем, Херик. Кстати, вон и сотня наша скачет. Первыми конники. Мои стрельцы на лосях за ними не угонятся. Твой конь, Херик, наверное, у кого-то на поводу. Коня обычно к конскому седлу цепляют. Конь за лосем ходить не любит, да лось не хочет быть у коня поводырем…

* * *

Ансгар остановил коня около ворот своего Дома и обернулся, потому что Хаствит настойчиво дергал за стремя. Так настойчиво, не чувствуя при этом свою немереную силу, что крепконогий конь, привыкший носить тяжеловооруженного всадника, пошатывался.

– Что ты, дварф? – спросил конунг, выравнивая коня поводом и шенкелями.

Хаствит кивнул в сторону поля, заросшего кустами.

– Что там? Опасность?

Дварф отрицательно закачал головой. Опасности, на его взгляд, не было.

– Кто-то идет в нашу сторону? Без дороги?

Теперь кивки были положительными.

– Овсень?

Отрицательный ответ. Да и рановато было, пожалуй, сотнику русов возвращаться, потому что дело у него было сложное и многочасовое, требующее предварительной разведки и большой работы со стороны дварфов. Проход в подвалы башни Гунналуга прокопать – на это тоже не одно мгновение уйдет. Да и не исключено, что Гунналуг сумел и под землей как-то обезопасить себя, наложив заклинания на подступы к башне, хотя неприятностей со стороны дварфов он, наверное, не ждал, поскольку дварфы редко сами проявляют агрессивность по отношению к людям. Обычно они только защищаются и отвечают лишь ударом на удар. Кроме того, сотник Овсень со своими людьми должен был не с суши подходить, а приплыть морем. Оставался один вариант.

– Большака с твоим братом так быстро с делом справились?

Согласные кивки…

Ансгар развернул коня, чтобы дождаться сотника на дороге. Он и без того искал причину, чтобы чуть-чуть задержаться, дать своим молодым воинам вернуться чуть раньше и рассказать всем, кто оставался в Доме, о таком коротком и результативном поединке Ансгара Разящего. Не то что Ансгар желал славы настолько, что жить хотел лишь ради нее, хотя заслуженной славы тоже не чурался. Просто сейчас ему было необходимо, чтобы дружина поверила в него безоговорочно. От этого многое будет зависеть завтра, когда им, возможно, предстоит пойти за ним в бой. А подобные разговоры как раз и помогут добиться необходимого поднятия боевого духа воинов. Как они были уверены в Кьотви, так же должны быть уверены и в сыне Кьотви. Да и по другим викам весть разнесется быстро. И утром, во время собрания бондов, многие будут уже звать его тем именем, которым наградил конунга нелюдь Хлюп из Гардарики. И имя это будет помниться, хотя и забудется, кто имя дал.

Из ворот, радостно размахивая лохматым сильным хвостом, выбежал пес Огнеглаз. Огнеглаза кто-то спустил с цепи, на которую посадил его конунг перед своим отъездом, опасаясь, что собака в скрытом передвижении отрядов может стать помехой и выдаст их приближение раньше времени. Теперь пес радовался и прыгал, выпрашивая, чтобы Ансгар нагнулся и погладил его, но пугал при этом коня. Пришлось конунгу натянуть поводья и склониться с седла, чтобы собака успокоилась. Большое доброе животное, кажется, прочно привязалось к своему новому хозяину и демонстрировало ему всеми способами свою собачью любовь и преданность. Ансгар, зная, что люди никогда не могут быть настолько верными и преданными, как собака, почувствовал в груди сильное потепление от общения с черным псом. Давно уже юного конунга не посещало это чувство. Наверное, с тех самых пор, как умерла его мать.

Тем временем Большака со своими тремя десятками воев появился на вершине ближнего пригорка. Естественно, взгляды всех идущих были устремлены к дому – иначе не бывает. И конунга должны были видеть все идущие. И Ансгар приветственно поднял руку.

Руяне сразу зашагали быстрее, словно Ансгар позвал их. И скоро уже оказались рядом.

– Без дороги… Идете быстро… Наверное, с радостью… – приветствовал прибывших конунг.

– Без дороги, чтобы быстрее. В глотке сохнет, – ответил «большой сотник».

– Как успехи, Большака? Тебе удалось обнажить меч?

– Мы легко справились и не получили в ответ ни одного неотраженного удара. – Сотник радости от победы не показывал, но после следующих слов стало понятно, чем он недоволен: – Только другая беда… Я обыскал всех этих берсерков, но даже фляжки с вином не нашел. Что за дерьмовое войско, я, честное слово, не понимаю и никогда понимать не буду таких вояк. Из принципа – не буду. И вообще, первый раз в жизни таких встречаю и, надеюсь, в последний. В Европе, бывало, после боя у каждого убитого с пояса можно фляжку снять.

– Берсерков? – переспросил конунг с легким удивлением. – Откуда там взялись берсерки?.. Раньше у Торольфа их не было…

– Может, раньше и не было, зато появились теперь. Торольф Одноглазый нанял, как я полагаю, в восходных и полуночных землях берсерков, чтобы попугать ваших бондов перед выборами. Они как раз варили свое зелье из мухоморов, когда мы ворвались в зал. Но они, чтоб им этим варевом в Вальгалле захлебнуться, попробовать не успели, а мы, слава Свентовиту, не захотели. И женщины дварфов вылили котел в ров с водой. Трое моих воев поднять котел не могли – слишком тяжел и горяч. А две женщины без труда подняли с огня и отнесли его… И – в ров… Если там водится рыба, думаю, она вся передохнет от такой отравы… Хотя там только лягушечья тина…

– Мне не нравится, что Одноглазый привел берсерков, – сказал конунг задумчиво и хмуро. – Спасибо, что ты предупредил.

– А какая разница, конунг! – не понял сотник озабоченности юноши. – В вашем народе слишком много внимания уделяют этим ненормальным. Виноваты ваши легенды и вера в прошлое, которое ушло безвозвратно. Боевая магия забыта повсеместно. Осталось только умение драться и побеждать. Современные берсерки не стоят особой заботы, поверь мне. И больше пугают своих соплеменников, чем настоящих противников. Все мои вои встречались с ними в настоящей сече, и никто не высказывает им уважения. Отсутствие страха еще не есть воинское искусство. Ты вот побеждаешь умением, и твой дух тоже сильнее страха. А у них нет духа. И умения нового они не приобрели. Не обращай на них особого внимания. Торольф был бы сильнее, пригласи он к себе в дружину простых воев. Тех, кто вместо отравы пьет нормальное вино и оставляет его победителю. В большом бою, где требуется управлять отдельными отрядами, берсерки выпадают из общего дела потому, что не слышат очередной приказ. Никогда не верь глупым легендам и не связывайся с берсерками, мой тебе совет на твое воинственное будущее. А оно у каждого вашего конунга обязательно бывает воинственным.

– Ладно. Если Торольф выставит берсерков, я направлю против них твою сотню.

Это прозвучало как попытка укротить хвастовство, но сотник не хвастался. Он лучше самих скандинавов знал, что скандинавская слава только собственный народ кормит, но кормит обещаниями, которые невыполнимы. Одурманенный напитком берсерк лезет без страха на меч противника и погибает от этого меча, не желая защищаться, потому что считает себя бессмертным. В действительности же он просто временно ненормальный, и не более.

– Я согласен. И готов доказать тебе на деле, кто и на что способен. Может, тогда оценишь мой совет и с берсерками никогда не свяжешься. От Овсеня вестей нет?

– Пока нет, и это меня беспокоит.

– Овсень опытный сотник и отличный боец. С ним ничего не случится. Хотя иметь дело с колдунами хуже, скажу честно, чем с берсерками. Особенно, если нет против них оружия. Но доберусь я и до вашего Гунналуга. Может, даже не сам, может, Велемира попрошу. Он доберется. У него лук с хорошим прозором.

– Да… Ты и Гунналуга, помнится, не боишься…

– Я вообще никого не боюсь. Предпочитаю, чтобы меня боялись.

– Ты все не хочешь сказать, чем думаешь колдуна взять?

– Есть у меня для него подарок. Время подойдет, сам увидишь. Это не только для Гунналуга. Это от любой нечисти помогает.

– Тогда пойдем в дом. Вино для тебя еще осталось. Скоро поедем смотреть дружины виков и будем думать, как нам вести себя завтра.

– Если есть вино, я готов еще и дружины Одноглазого осмотреть. Пусть приводит всех вместе с берсерками, – радостно хохотнул Большака. – Да и все войско Гунналуга тоже, даже если оно из привидений состоит…

* * *

Дварфы соорудили носилки из двух срубленных жердей и двух плащей, к этим жердям привязанным, на носилки положили два щита, а на щиты тело своего изрубленного мечами товарища. Недалеко от замаскированного входа в подземелье нашли и убитого мечом дварфа стражника в синем плаще. Значит, маленький подземный житель сумел постоять за себя и ответить ударом на удар, но при таком значительном численном преимуществе он был обречен и долго сопротивляться, конечно, не мог.

– Это мой младший брат Толли, – сообщил Херик. – Он на пятьдесят лет младше меня и еще не успел жизнь посмотреть. У меня еще остались старшие братья, но теперь я в семье самый младший. Надо отнести Толли в Красные скалы, чтобы женщины, в соответствии с обычаями, пропитали тело бальзамами, но какая там обстановка, мы не знаем. Дядюшка Овсень, ты не можешь послать гонца в Дом Конунга?

– Могу, – согласился сотник. – Беда только в том, что мои воины помнят здесь пока лишь одну дорогу – до наших ладей, и вместо Дома Конунга могут ненароком попасть в Дом Синего Ворона. Может, ты посадишь на коня кого-то из своих, кто знает местность? Заводных коней[11] у нас хватает.

Коней воинов и стражников Дома Синего Ворона удалось поймать конникам подоспевшей сотни Овсеня. Но делать такие подарки и раздавать коней дварфам, как уже подарил Херику домовушка Извеча, сотник не стал. Кони могли понадобиться воинам Ансгара, а дварфам все равно негде их держать, поскольку кони не любят жить в подземельях.

На одном из заводных коней уже ехала жена сотника, позади которой устроился прямо на крупе малыш Извеча. Всеведа разбирала кожаные свитки, на которых Смеян заставил Извечу писать страницы седьмой гиперборейской скрижали. Всеведа хмурилась, местами не все, видимо, понимая, но в общем текст разбирала и порой начинала перебирать свитки, выискивая то, что ей казалось необходимым. Рядом с матерью, держась за стремя, шла Заряна. Ей тоже предлагали коня, но девушка не умела ездить верхом и потому отказалась.

– Я пошлю… – согласился Херик, обернулся, ничего не сказал, но, видимо, мысленно отдал кому-то приказ, и молодой золотобородый дварф сразу приблизился, не спрашивая, что следует делать. Значит, и объяснения он получил тоже мысленные.

Овсень знаком показал Живану, тот отцепил от своего седла притороченный повод низкорослого, сильного и очень лохматого каурого жеребца. Молодой дварф легко прыгнул в скандинавское седло, лишенное привычных славянским конникам лук, и только после этого получил в руки узду. От резкого аллюра из-под копыт полетело облако темно-серой пыли.

– Он вернется к нам раньше, чем мы успеем добраться до ладей, – пообещал Херик, вслушиваясь в стук копыт и поглядывая на небо в поисках летающих разведчиков колдуна. И дварфу очень не понравилось, что следом за всадником полетели два ворона.

– Дом Конунга так близко?

– Он туда не поскачет. Он поскачет в сторону Красных скал. Это на половине пути от Дома Конунга. Но и близко к Красным скалам показываться тоже не нужно. Мало ли что… Но там уже гонец сможет мысленно поговорить с женщинами. И будет все знать.

– Тогда едем к ладьям. – Овсень обернулся и дал отмашку рукой, показывающую начало движения.

Двинулись в том же порядке, в каком шли от ладей в сторону черной башни – двумя вытянутыми колоннами, только теперь двигались медленнее, потому что впереди колонны дварфов несли носилки с погибшим Толли.

– Как у вас принято хоронить умерших? – поинтересовался Овсень. – Делаете погребальный крадо?

– Нет. Мы выкапываем большую пещеру, завариваем стены так, чтобы не проходил воздух, ставим там все необходимое для жизни и работы и в пещере оставляем того, кого провожаем. Предварительно его тело пропитывают бальзамами, которые не дают телу стареть много веков. И завариваем вход. Дварфы в таких пещерах могут продолжать жизнь в новом качестве, и они, наверное, продолжают ее, потому что известно несколько случаев, когда случайно вскрывали погребальную пещеру, и на покойнике, который пробыл там несколько сотен лет, не было следов гниения. Это большая работа – построить достойную пещеру, чтобы похоронить умершего, большая работа – подготовить его в дальний путь, и потому мы хороним только на девятый день после смерти. Я знаю, что у вас, людей, все не так…

– У людей свои обычаи, причем разные у каждого народа. Даже у одного народа, если народ большой, в разных местах разные обычаи…

Громкое карканье заставило их прервать разговор. Над колоннами русов и дварфов собралась целая стая воронов, которые перекликались, словно что-то обсуждая. Стая прилетела с той стороны, где только один из стрельцов сумел расправиться почти со всеми воинами и стражниками, оказавшимися у входа в подземный ход.

– Стрелять? – спросил сотника Вислоусый Белун.

– Всех все равно не перестреляешь. Да, наверное, Гунналугу уже все и без того доложили. Лучше побереги стрелы. Боюсь, они скоро нам сгодятся. Велемир, к середине пути вышли вперед пару человек. Пусть подстрахуют того золотобородого разведчика. Вообще-то Гунналуг успеть не должен, но мало ли кто увяжется за дварфом…

– Спасибо, дядюшка Овсень, – сказал Херик. – Я постеснялся тебя об этом попросить…

Овсень вздохнул.

– Вот и видно, что ты человек мирный. Военные люди в таких случаях стеснения не испытывают и о деликатности забывают, – ответил сотник. – И ты тоже, если начал воевать, про стеснение забудь. Ты местные порядки лучше нас знаешь. И говори сразу… А пока скажи своим, чтобы были готовы. За нами может быть погоня.

– У Гунналуга больше нет воинов в башне. Их всех Велемир перебил, и даже тех воинов, что вышли колдуну в подмогу. Но теперь и в погоню послать некого.

– Он сам может погнаться. Это хуже, чем войско. Всеведа! – оглянулся Овсень. – Нашла что-нибудь?

– Только половину. Это не поможет мне снять печать с сети… Я пока еще бессильна…

– Значит, если Гунналуг погонится за нами…

– Мне нечем ему ответить… Я бессильна…

– Тогда будем сами двигаться быстрее.

– Нельзя, – возразил Херик. – Этим мы обидим дух погибшего Толли. Он подумает, что мы стремимся быстрее от него избавиться.

– Но ведь, – возразил Живан, – может так случиться, что хоронить тогда придется многих…

Херик вздохнул:

– Вы можете ехать быстрее. Вы не дварфы, у вас свои обычаи. А мы пойдем так. Поезжайте, мы не будем в обиде. Мы и без того благодарны вам. Мой брат Толли отомщен…

Вместо ответа Овсень придержал повод Улича, уже было разогнавшегося.

Остальные всадники по примеру сотника придержали своих лосей и коней.

Тем не менее и дварфы, и русы, да и сам сотник Овсень время от времени оглядывались в ту сторону, где находилась башня колдуна Гунналуга.

Но погони не было, и это казалось странным. Овсень ожидал всего, что угодно. И того, что за ними погонятся скелеты из подвалов башни, и простого, но мощного пыльного вихря, что постарается поднять их в воздух и вернуть к месту, откуда они забрали пленников. И любой другой страсти и гадости. Но за спиной все оставалось спокойно.

Всеведа ехала позади Овсеня. За спиной у нее по-прежнему сидел маленький Извеча, а Заряна, как и раньше, держалась за стремя. И вдруг девочка двумя руками вцепилась матери в ногу.

– Что с тобой? – спросила Всеведа, вглядываясь в испуганное лицо Заряны.

– Какая ужасная старуха… – прошептала дочь.

– Какая старуха? – мать не поняла, о чем речь.

– Привиделось… Старуха на меня смотрела… Ужасная… Взгляд ужасный…

– Какая старуха? Откуда здесь старухе взяться? Откуда она смотрела? – спросил Овсень, оборачиваясь через плечо и подозревая, что это тоже происки Гунналуга.

– Из треугольников. Словно два горящих треугольника один на другой наложены… И из них старуха смотрела…

– Треугольники? Горящие? – Всеведа даже коня остановила. – Нарисуй на песке… Как они стояли? Как углы располагались?

Голос матери был серьезен и строг как никогда и даже испуган. И Овсень почувствовал необычность голоса жены и тоже Улича придержал. Заряна наклонилась, подняла сломанную ветку и ею нарисовала на песке два наложенных один на другой треугольника. У одного угол смотрел строго вверх, у другого строго вниз.

– Вот так… Только они горели… И старуха в середине… На меня смотрела…

– Девочка моя… – прошептала вдруг Всеведа. – Девочка моя… И что ты сделала?

– Я испугалась, и… Будто бы оттолкнула ее взглядом… И она пропала…

– Ты убила ее? Ты убила ее мыслью?

– Как я могла убить ее?.. Я даже не думала об этом… Я только нечаянно оттолкнула, потому что испугалась. Испугалась и оттолкнула. Как оттолкнула бы руками… И она пропала.

– А треугольники? Продолжали гореть?

– Нет. Они пропали, как только я отвернулась.

– Слава Сварогу… Он не допустил…

Всеведа, кажется, вздохнула с облегчением.

– Что-то случилось? – спросил Овсень.

– Ничего. Едем…

И Всеведа тронула своего коня пятками, словно пытаясь обогнать ведущего лося. Улич привык к тому, что всегда идет первым, не захотел уступать первенство и в этот раз и тоже двинулся вперед без посыла хозяина…

Глава четвертая

Общаясь с Гунналугом тесно и длительное время, Торольф Одноглазый многократно слышал от колдуна выражение «я чувствую». И, может быть, сам от этого общения приобрел какую-то повышенную чувствительность. Впрочем, у него и у самого, как у человека, постоянно подвергающего свою жизнь риску в бою ли, в долгом ли плавании по штормовому морю, была достаточно обостренная интуиция, которая порой выручала в трудные моменты. Особенно это касалось тех ситуаций, когда уже звенело или готово было зазвенеть оружие. Тогда в Одноглазом просыпались дополнительные силы, и он один мог заменить добрый десяток воинов, не теряя при этом способности управлять всем боем, как это и было положено ярлу. Теперь же Торольф стал часто повторять мысленно слова Гунналуга. И ему уже казалось, что он, в самом деле, начал чувствовать приближающуюся, крадущуюся опасность, неслышимую, как звук кошачьих шагов, и уже занесшую кинжал над его спиной. Это ощущение мешало спать и требовало немедленных конкретных и категоричных действий. Но беда была в том, что Гунналуг, благодаря своим магическим огненным треугольникам, умел узнавать то, что творится вокруг, и потому знал, какие действия следует принимать, и в какое время их принимать, и против кого их принимать следует в первую очередь. А вот Торольф не знал, ломал себе голову, понимая, что промедление может оказаться губительным, и оттого нервничал, оттого вздрагивал, когда слышал на лестнице шаги.

Прошло все допустимое время, отведенное на возвращение шести отправленных навстречу славянским ладьям драккаров, а от них не было никаких вестей. И Одноглазый не вытерпел и под вечер сам отправился уже было к Гунналугу в черную башню, где до этого не бывал ни разу, потому что колдун, оставшийся за старшего ярла в Доме Синего Ворона, вынужден был много времени проводить в поместье и именно там встречался с Торольфом. То, что в башню он прибудет ночью, Торольфа не смущало. Ночь – это день колдунов, священное для колдунов время, и Гунналуг, конечно же, ночами не спит и примет Одноглазого. Они теперь связаны прочно, и не только отношениями дальних родственников по материнской линии Торольфа, но и своими делами, которые вместе начали и вместе должны закончить.

Ярлу оседлали коня, десяток воинов, полностью вооруженных и готовых к любым неожиданностям, были готовы к сопровождению, и Торольф уже выезжал из ворот своего двора, когда услышал стук копыт по сухой дороге – в облаке пыли к ним приближался стражник в синем развевающемся по ветру плаще. Кто мог такого гонца послать, Торольфу объяснять нужды не было, потому что плащи такого цвета носили только в одном Доме в округе.

– От Гунналуга… – сказал гонец, переводя дыхание.

Лицо его было покрыто слоем серой пыли, и горло, надо думать, было пылью забито, и оттого гонец основательно хрипел.

– Я понимаю, что не от моего покойного сына Снорри… – с раздражением ответил Одноглазый, пытаясь по лицу гонца прочитать весть.

Лицо под слоем пыли было непроницаемым, а сбившееся дыхание мешало говорить членораздельно.

– Дайте ему фляжку горло смочить… – распорядился ярл.

Один из воинов сопровождения отстегнул от пояса кожаную фляжку и протянул стражнику. Тот долго не отрывался, и стало понятно, что во фляжке была отнюдь не вода. Но бездонных фляжек не бывает, благополучно закончилось содержимое и этой.

– Что велел сказать?

Гонец перевел дыхание.

– Готовься… Драккары потоплены, люди перебиты. Дорога ЕМУ открыта.

– И всего-то? – переспросил Торольф, стараясь не показать лицом или голосом, как сильно ударило его это сообщение. А оно ударило основательно, словно обух топора. Даже туман единственный глаз на мгновение застил, кровь в висках застучала, и голова закружилась. – Это я и сам предполагал…

– Больше ничего, ярл.

– Кто-то прибыл оттуда? Много спаслось?

– Только обычные гонцы Гунналуга… – Всадник посмотрел на небо, показывая взглядом, что за гонцы сообщили колдуну весть. – Ни один не спасся… Молодой ярл Этельверд в плен захвачен. Его допрашивали. ОН – сам допрашивал…

– И что ярл сказал? Что он вообще мог сказать?

– Этого даже птицы не знают…

Торольф уже овладел собой. И как раз наступила минута, какая бывает в критические моменты боя, когда Одноглазый чувствовал вдохновение и готов был творить чудеса.

– Ладно. Скажи в ответ, что выручат нелюди. А ЕГО я не боюсь. Пусть ОН меня боится. Так и передай. А теперь гони… Я скоро сам к вам пожалую. Гунналуг в Доме или в башне?

– В черной башне…

– Гони…

Гонец круто, с поднятием на дыбы и сам едва не вывалившись из плоского, без высоких лук скандинавского седла, развернул коня. Знакомство с фляжкой воина Торольфа сказалось на координации движений. Но стражник оказался все же человеком достаточно крепким для одной фляжки и в седле усидел. И сразу оставил за собой облако пыли. Конь был не из местных – тонконогий, с мелкими настороженными ушами и точеной аккуратной головой, и чрезвычайно резвый. Таким конем любоваться бы в своем дворе, а не гонять его по пыльным дорогам. Наверное, привезен в качестве добычи из какого-то удачного набега. Но Торольф себе такого коня, как человек практичный, не желал, хорошо зная, что все эти привозные кони плохо переносят долгую полуночную зиму. Часто случается, что простывают после длительной скачки и заболевают. Лучше уж обходиться местными лошадьми. Не такими броскими, но сильными и выносливыми, к тому же традиционно лохматыми, что позволяет им хорошо переносить морозы. Именно на такой сидел сейчас Одноглазый, и именно ее развернул для возвращения в дом. И все это спокойно, без проявления эмоций перед воинами, которые внимательно следили за своим ярлом. Разговор воины слышали, понимали, что беда произошла большая, потому что все знали об отправлении четырех драккаров и четырех сотен воинов на них. Но самообладание Торольфа сыграло хорошую службу ярлу. Видя его спокойствие, спокойно вели себя и воины. Он не потерял ни голову от отчаяния, ни авторитет. А ведь авторитет в такой ситуации означает очень много. Воины пойдут только за тем, кого уважают больше, чем себя. Даже на смерть за такого человека пойдут, чтобы он не думал о них плохо. И сами будут своему ярлу подражать, и боевое состояние духа будут стараться не терять.

Конечно, трудно было перенести такой мощный и болезненный удар и никак не показать своего разочарования, близкого к отчаянию. Потерять четыре сотни воинов тогда, когда каждый человек на счету – есть от чего потерять и голову. Только пару часов назад Торольф насчитал, что завтра, когда он соберет всех своих людей из всех поместий, у него будет около тысячи человек. А тысяча бойцов – уже не войско ярла, это уже небольшая армия, способная вести серьезную войну. И вот четырех сотен в этой тысяче недостает. Немногим меньше половины. Причем недостает самых опытных и проверенных, полторы сотни из которых только что вернулись с ярлом из набега на Бьярмию.

Надежды сыпались, как песочные фигуры.

Тем не менее Торольф проявил свой характер. Тот самый, что позволил ему добиться многого, о чем даже не думали его предки, то есть стать претендентом на титул конунга. Конунг – это первый ярл государства. Ярлов много, и много сильных, богатых и влиятельных. И стать первым среди них почетно. Это тоже далось не сразу, и влияния Торольф добивался где силой, а где и хитростью. Но конунг именно таким и должен быть. Конунг должен быть гибким. И характер позволял ему, как считал Одноглазый, стать хорошим правителем. Однако для этого следует сделать несколько решительных шагов. Если вначале, когда только начал вставать вопрос о новом конунге, Торольф еще временами сомневался, то теперь уже считал, что обратной дороги ему нет. Если он не победит Ансгара, Ансгар, став конунгом, уничтожит его. Но Торольф был не из тех, кто сам, теряя надежду, кладет голову на плаху. Он за свою жизнь и за свои владения готов с кем угодно драться до последнего воина и последнего собственного издыхания. И сейчас предстояла такая битва. Битва до последнего издыхания. Только уже вместе с правом на жизнь, в случае успеха, Торольф получит и титул. А если лишится титула, то лишится всего, в том числе и жизни. И он внутренне был готов к такой борьбе. Решившись начать, он уже не имел возможности не завершить дело. И Торольф чувствовал, что у него есть шанс стать победителем только в том случае, если он не остановится уже ни перед какими преградами. Он должен все отбросить, все сомнения, все посторонние желания и помыслы. И только одному делу отдаться без остатка.

Следовало действовать. И действовать Торольф начал сразу, выслав трех разведчиков в окрестности Дома Конунга, чтобы следили за фьордом и доложили, когда конунг Ансгар, а он, поскольку имеет при себе символ власти, уже может называть себя конунгом, прибудет в свой Дом. Следовало узнать, как он поведет себя, какие первые приказы отдаст, следовало планы Ансгара выведать, чтобы подготовиться не только к обороне, но и к собственной атаке.

Торгейр, один из давних и проверенных помощников ярла, сам не воин, но человек сообразительный и пронырливый, которого Торольф использовал в самых негласных своих делах, доложил, что дварфы скоро закончат работу под Домом Конунга. В нужный момент воинам предстоит только надавить плечом и выбить остаток стены, чтобы войти в дом изнутри.

– Ты сам туда воинов поведешь… – решил Одноглазый.

– А нужно ли это? – не слишком обрадовался Торгейр такому доверию. – Там нужны воины, а не я. Там все ударами меча будет решаться. А я за оставшееся время в Ослофьорде успею со многими старшинами бондов поговорить. Со многими я уже поговорил, но не с главными. К ним особый подход нужен. Не с первой встречи. К тому же многие среди ночи будут только прибывать в город. Отправь в Дом Конунга Красного Нильса. Он с такой задачей справится. Красный Нильс сомнений не ведает и не слышал в жизни своей, что такое жалость.

В предложении Торгейра была своя правда. Хотя Торгейр и носил, как все настоящие мужчины, меч на левом боку, но за его рукоятку всегда держался тоже левой рукой, а правую он обычно устраивал под плащом или на рукоятке кинжала, или на кошельке с деньгами, которые ему Торольф выдавал. Торгейр умел одних купить, других, которые продаваться не желали, тихо уничтожить. И в такой критический момент его место, скорее всего, было там, среди прибывших на собрание свободных бондов. А с более прямолинейной задачей под Домом и в самом Доме Конунга можно справиться и без Торгейра.

– Ладно. Я подумаю, кого отправить. Значит… Что мы сейчас должны сделать? Я слушаю твои предложения…

Помощник, загибая пальцы, стал перечислять первоочередные задачи.

– Да, я подумаю… – сказал Одноглазый, выслушав предложения. Вообще-то помощник всегда говорил дело, хотя ярл никогда не соглашался с ним сразу, оставляя за собой право подумать. Он думал и делал то, что придумывал Торгейр. Но все другие считали, что это самостоятельное решение ярла.

После короткого разговора ярл отпустил Торгейра, хотя тот успел выманить у хозяина еще один кошелек с серебряными монетами на необходимые нужды. Справедливости ради Торольф отмечал, что Торгейр человек вовсе не алчный и почти не ворует, обходясь скромной оплатой своих немалых заслуг, а много усилий прилагает часто из собственного интереса, и еще потому, что не мыслит себе жизни без участия в постоянных интригах. Такие люди, как этот помощник, в жизни не редки, но редко они находят поле применения своих способностей. Чаще это выливается в семейные или соседские склоки, не дающие никакого результата. Торольф сумел правильно Торгейра направить, и тот работал, можно сказать, с вдохновением и удовольствием, позволяя Торольфу ощущать под ногами крепкую почву.

Помня первоочередные задачи, которые Торгейр ему перечислил и над которыми он собирался не только подумать, как обещал помощнику, но даже имел намерение их выполнить, Торольф тут же распорядился подготовить двадцать человек в засаду, которая должна уничтожить дварфов, когда они после окончания работы отправятся домой. Эти два десятка воинов он выбрал не из своих оставшихся сотен, а из шведской сотни, что предоставил ему один из родственников, шведский ярл. Все-таки если что-то произойдет не так, то обвинения последуют в сторону шведов. А для правдоподобности пребывания шведов на норвежской земле Торольф приказал этим двух десяткам в случае чего называть себя людьми Дома Синего Ворона. И дал воинам подробный инструктаж по поведению.

Чуть позже, когда будет покончено с землекопами, тела подземных жителей следовало отнести в разграбленный дом, чтобы выглядело это так, будто стража перебила этих дварфов. Сам подземный ход, сделанный в скале, подскажет, что такой только они и могли сотворить. Людям подобная работа не по силам. Потом шведам предстояло вернуться вместе с теми воинами, что устроят погром в Доме Конунга. Ну и, естественно, если возникнет необходимость или желание, и в самом погроме принять участие. Грабить Дом Конунга Торольф разрешил без ограничений и каждому для собственного развлечения. Там есть что взять. Кьотви часто совершал набеги на Европу. Все, что можно унести, следует унести, а сам дом поджечь изнутри вместе со всеми людьми, живыми и мертвыми, кто в доме окажется. То есть только с мертвыми, потому что живым нельзя оставлять никого.

Шведам поставленная задача понравилась. Особенно последняя ее часть. Зачем отправляться в дальние плавания, если можно разграбить богатый дом у себя под боком, в двух шагах от шведской границы. Но Торольф не был бы самим собой, если бы в завершение не добавил:

– Конечно, когда вернетесь, десятая часть добычи будет принадлежать мне…

Но шведы и с этим были согласны, потому что это было полностью в духе обычных правил для всех набегов – тот, кто набег организовывал, всегда получал десять процентов.

– Это все. Отправляйтесь…

Шведы ушли, и Одноглазый единственным своим глазом наблюдал из окна, как отряд выходит за ворота. Здесь все, кажется, продумано, и сбоя произойти не может. Не должно произойти сбоя и в следующем деле из перечисленных Торгейром.

В Красных скалах нанятые в последнем походе берсерки стерегли семьи дварфов. Эти семьи тоже следует перебить, и часть женщин, вернее, их тела, необходимо будет отправить туда же, в разграбленный Дом Конунга. Берсерки получили приказ и выполнят его. Берсерки жалости не знают, и их не смутит тот факт, что убивать придется не вооруженных мужчин, а безоружных и беззащитных женщин и детей. Но на то они и берсерки…

Теперь главная и самая сложная задача, хотя и не самая тонкая…

Торольф назначил Красного Нильса командиром пяти десятков воинов, что отправятся в сам Дом. И категорично предупредил кормчего, чтобы тот отправил гонца к берсеркам, как только войдет в подземный ход. Торгейр сам просчитывал время, и получалось, что тела женщин успеют доставить как раз к моменту, когда отряд Красного Нильса будет выходить. Эти тела в дом подбрасывать не придется, поскольку дом уже будет гореть. Женщин можно бросить в самом подземном ходе, но всех в разных местах. Пять тел хватит. Сами берсерки, доставив тела, вливаются в отряд Красного Нильса, и он приводит их в Дом Торольфа. Семь десятков воинов, которые будут под командованием Нильса, должно хватить, чтобы без проблем перебить всех в Доме Конунга. Там, конечно, будут воины. Из тех, что сопровождают Ансгара. Те же славяне будут там. Сколько всего славян – пока неизвестно. Они уничтожили в бою шестьсот воинов на шести драккарах. Наверняка эти воины и большую часть русов перебили. Не бывает так, чтобы шестьсот человек не смогли за себя постоять. Тем не менее кто-то остался и прибудет с Ансгаром. Но свои дружины русы в доме не оставят. В норвежских домах принято дружины держать отдельно, в каких-то специальных или в выбранных для этого помещениях. Значит, дом следует изнутри закрыть вовремя, чтобы никто не пришел на помощь тем, кто остался внутри. Остальное сделать просто.

– Все понятно?

– Вроде бы все. Но есть варианты. Может, мальчишку живым захватить? – предложил Красный Нильс, накручивая на толстый палец косичку в своей бороде.

– Зачем? – не понял Торольф.

– Неужели тебе не будет приятно поговорить с побежденным? Мне это всегда бывает приятно. Унижение побежденного дает силы победителю. Так, я слышал, говорил наш друг колдун Гунналуг…

Торольф усмехнулся. Поговорить с побежденным, говоря честно, ему тоже было бы приятно. Приятно было бы осознать свое торжество. И особенно с таким побежденным, который еще сегодня гордится собой и своим правом на титул, но скоро этого права будет лишен. Тем не менее будет гораздо приятнее, когда Ансгара найдут в Доме Конунга убитым дварфами-грабителями. Более того, даже не своими, норвежскими дварфами, а пришедшими разбойниками со шведской стороны. Тогда уж никто не сможет показать на Торольфа Одноглазого пальцем и обвинить его в убийстве. Убийство и грабеж по норвежским законам наказуемы. Если бы не эта счастливая мысль о дварфах, то пришлось бы перед собранием бондов устроить ссору с Ансгаром и убить его в поединке. Убить в поединке – это не значит совершить убийство, и это не наказывается. А в том, что он сумеет победить Ансгара, многоопытный воин не сомневался. Он знал свои силы лучше других. Даже сын – Снорри Великан, несмотря на собственную известную всем силу и ярость, побаивался отца. А неопытный мальчишка серьезным соперником быть не может. Да и пусть был бы Ансгар опытным бойцом, Торольф не побоялся бы скрестить с ним оружие. Он был полностью уверен в себе и в силе собственных рук, собственного оружия, в своем умении мечника. Но пока, кажется, и в поединке смысла не предвидится, потому что все должно быть сделано заранее. И Ансгар будет найден не просто убитым, он будет найден еще и обгоревшим. И это лучше, чем его вообще не найдут. А если молодого конунга захватить и доставить в Дом Торольфа, то его, естественно, не найдут уже никогда. Но в этом случае умы бондов на собрании могут забродить. Купить всех их у Торольфа серебра не хватит, а у Торгейра не хватит сил, чтобы каждому непродажному нанести удар кинжалом в спину. Конечно, Торольф и в этом случае станет конунгом, но выбор будет сделан неуверенно, и это даст возможность многим не принять нового правителя. А начинать новое правление с внутренних войн – тоже перспектива не из самых лучших. Хотя, как рассказывает история, многие начинали именно так, и ничего, дальше положение выправлялось и все вставало на свои места.

– Иди, Нильс… – напутствовал ярл своего кормчего. – Готовься к выходу. Сделаешь все правильно, я дам тебе под командование сразу три драккара, людей и сам снаряжу вас в дальний набег, после которого ты сможешь купить себе поместье и станешь ярлом…

– Ярлом нужно родиться… – Красный Нильс здраво рассматривал свои перспективы.

– Но кто-то же в роду был первым ярлом! И ты будешь первым в своем роду… Титулы раздавать буду я! И своих верных сторонников не забуду…

Кормчий ушел.

Из самых срочных мер, которые предстояло сделать, осталась только одна, и она не касалась советов Торгейра. Однако Одноглазый помнил о ней больше, чем о других. И разослал гонцов во все свои имения и в имения, несколько дней назад принадлежавшие еще Снорри Великану, с требованием привести к нему всех, способных держать оружие, включая стариков, которые ходят, не опираясь на палку, и даже всех пастухов, сменив им кнут на меч и щит. Таким образом, он надеялся значительно увеличить свои силы пусть и не качественно, но хотя бы количественно. В общей массе это все равно будет выглядеть внушительно. Заодно отправил гонца и к своей жене, сообщив ей о смерти Снорри. Это будет для нее сильным ударом и отобьет желание мешать мужу на пути к титулу правителя. И, естественно, потребовал от Хельги немедленно прислать воинов…

* * *

Главные дела были сделаны, и незаметно закончилась ночь. Солнце вышло и осветило серое море. Впрочем, в полуночных землях летнюю ночь и ночью-то назвать язык не поворачивается. Она похожа просто на легкий туман и, если небо низкими тяжелыми тучами не закрыто, темноты совсем не несет.

Теперь оставалось только ждать развития событий, но ждать пришлось недолго. Уже первые из этих событий заставили ярла все взвесить и принять срочные, но заранее продуманные решения, которые раньше рассматривались только как вариант. Одноглазому, который спустился во двор присмотреться к троллям и решить, как с наибольшей пользой и эффектом их использовать, доложили, что недавно вернулись разведчики, посланные в окрестности Дома Конунга, и принесли информацию, которой с другими не поделились. Разведчиков сразу к ярлу не пустили, потому что никто не знал, спит Торольф или бодрствует. А светильники в своей комнате он не зажигал.

– Как так не пустили! – рассердился Одноглазый. – Зачем тогда я посылал разведку? Ко мне их! Быстро! Что там за информация?

Управляющий имением, испугавшись настроения ярла, бегом побежал за разведчиками, на ходу обращаясь к Одину с просьбой сделать информацию разведчиков малоинтересной для ярла, иначе тот может управляющего, который сам на ходу засыпал и потому не пустил пришедших к Торольфу, попросту повесить на дворовой стене на часик за ноги. Это Один мог себе позволить висеть таким образом достаточно долго[12], управляющий же не мог и потому подобного неудобства опасался. Тем более ярл уже не раз грозил этим управляющему.

Торольф ждал посланных в своей комнате.

Разведчики вошли вскоре. Стал докладывать моложавый высокий воин в линяющей волчьей шкуре, пристегнутой поверх кольчуги. Торольф этого воина давно знал, но никак не мог вспомнить его имя, однако ломать голову не стал, потому что внимательно слушал доклад.

Но воин оказался бестолковым докладчиком. И приходилось самому выуживать из кучи ненужных фактов действительно необходимые. А вот необходимые были по-настоящему значимыми и влияющими на дальнейший ход событий. Во фьорд незадолго до восхода солнца вошли четыре широкие славянские ладьи. Но высадка на берег произошла только с двух ладей, с самой большой и самой маленькой. Около сотни пеших воинов и столько же гребцов. Гребцы, как бывает обычно и на драккарах, все в доспехах и вооружены, то есть тоже представляют собой воинов. Судя по всему, на маленькой ладье приплыл конунг Ансгар. Разведчики, правда, не рискнули назвать Ансгара конунгом, ограничившись только званием хозяина имения и именем, но Торольф сам поймал себя на том, что мысленно называет Ансгара конунгом. Это было плохой приметой, и подобная собственная оплошность Торольфа испортила ему настроение. Впрочем, он знал, что своим единственным глазом никого сглазить не может, и надеялся, что не сможет сглазить предстоящие события своими мыслями.

– Почему решили, что это он? – поинтересовался Торольф. – Узнали?

– Жители вика встретили ладьи с оружием – не ждали хозяина, да и ладьи-то славянские, и готовились к отражению нападения. А потом бегали радостные, шумели. Из дома тоже воины оружные спустились, но и там встреча была радостной. Человек, что сошел на берег первым, всем распоряжался.

– Вы что, узнать мальчишку не могли, я спрашиваю?

– Издали трудно. Ночь стояла, ярл, – возразил старший из разведчиков. – Сумрачно было. Не разберешь.

– Ближе подойти побоялись? Раньше я тебя в трусости не замечал, – хотел было Торольф сорвать на разведчиках дурное настроение.

– На стенах двора часовые. Близко подойдешь – заметят даже в ночи, – слабо оправдывался воин в волчьей шкуре.

Да, требовать от воина информированности колдуна было бы смешно.

– Ладно, – согласился Торольф. – Кроме Ансгара, и прибыть было, честно говоря, некому. А что за воины на большой ладье?

– Славяне. Шлемы острые. Щиты красные. Вотолы широкие. Больше ничего сказать нельзя. Все оружные, в доспехах.

– А в самом Доме сколько воинов?

– Точно никто не знает. Перед отплытием Ансгара было около тридцати. Новым взяться вроде бы неоткуда. Так должно и остаться…

– Теперь, значит, две сотни с лишком. Может, даже три. Где ж они их поместят? Дом Конунга невелик.

– Там дворовых построек много. В сараях и разместят. С береговой стороны есть большой сарай с плоской крышей. Там и четыре сотни поместится.

– А две остальные ладьи?

– Тоже славяне, – воин в волчьей шкуре не понимал, о чем ярл спрашивает.

– Догадываюсь, что норвежцы и шведы плавают на драккарах… Куда они делись?

– Эти на берег тоже сначала сошли, проводили хозяина Дома, на берегу переговорили. Но вскоре погрузились и отплыли. Да, еще человека из берегового вика на ладью послали. Должно быть, лоцманом.

– На берег, значит, сходили…

– Сходили…

– Сосчитали? Сколько их?

– Не меньше двух сотен. Все оружные, все в доспехах, словно к бою готовятся. Я не уверен, но мне показалось, что с ними несколько дварфов было.

– А этим что там нужно? Они же в человеческие дела не вмешиваются!

Разведчик пожал плечами. С дварфами он не разговаривал и цель их прибытия назвать не может. Да и не был он уверен точно, что это дварфы. Может быть, просто славяне низкорослые. Ночные сумерки не позволяли ничего рассмотреть точно.

Торольф Одноглазый долго голову не ломал. Если две сотни воев оружных и при доспехах отправляются сразу, пока их никто, как они думают, не видел в ночном плавании, значит, они готовят набег. На кого? Вопрос этот сложным, казалось, не был. И вообще, для чего они сюда приплыли? А приплыли они для того, чтобы отбить своих пленников, рабов Торольфа. Поместье, где рабы содержатся перед отправкой на рынок, не имеет своего фьорда и вообще находится в материковой зоне. Но славяне этого не знают. Кто-то там у них есть, кто показывает, как плыть дальше, как плыть к Дому Торольфа, в его фьорд. Может быть, Ансгар даже выделил им лоцмана из местных, чтобы проводил и показал. Значит…

Торольф распахнул дверь в соседнюю комнату, где вокруг горящего очага собрались сотники и десятники.

– Немедленно! Выставить сотню воинов на мыс. Всех арбалетчиков. Лучников побольше. Разжечь костер, плавить смолу… Если ладьи покажутся, лучникам стрелять огненными стрелами. Поджечь их. Арбалетчикам уничтожать воинов. Прицельно. Всем остальным быть готовыми к защите дома! Усилить посты на стенах. Вдвое усилить…

Четыре десятка баварских арбалетчиков служили у Одноглазого уже около года и были способны уничтожить лучников раньше, чем те подойдут на расстояние выстрела. А недавно Торольф выписал из баварских же земель и мастера-арбалетчика, способного делать очень мощное оружие, чтобы создать не наемное, а свое войско стрелков из арбалета. Дварфы, умеющие делать оружие, намного превосходящее германское, людям его продавать отказывались. Пока еще мастер-арбалетчик не прибыл, приходилось иметь дело с наемниками, хотя это и обходилось дорого, потому что все германцы скряги известные и по дешевке их не нанять. Очень высоко себя ценят. Арбалетчики были заняты на охране стен, в набеги с собой их не брали, но в паре сражений с соседями зарекомендовали себя хорошо. И только их можно было, пожалуй, противопоставить славянским стрельцам. Но, пока такого противопоставления не произошло, точно сказать, кто победит, было невозможно. Люди по-разному говорили, а опираться на людскую молву все равно что щебет птиц принимать за справедливое мнение. Но в любом случае славянских стрельцов нанять было невозможно. Значит, предстояло делать ставку на арбалеты.

– Мы поняли, ярл… – Сотники и десятники поднялись.

Тут же, словно отзывом на приказ Одноглазого, снизу, со двора, раздался шум. Торольф поспешил к окну, поднял ставень, затянутый рыбьим пузырем, и обеспокоенно выглянул. Но это была не тревога. Это из ближайшего имения уже прибыл первый из затребованных отрядов. Около шести десятков человек. И очень вовремя

– Красный Нильс… – позвал Одноглазый кормчего, который собирал во дворе свой отряд, почти равный по численности только что прибывшему. Нильс готовился выступить к подземному ходу, как только поступит команда. – Поднимись…

Разведчики удалились, повинуясь жесту ярла, а им на смену появился Красный Нильс.

Торольф сразу заметил, что кормчий готовится к бою, как на праздник. Даже бороду свою расчесал и заново заплел в ней косички. И вообще имел очень торжественный вид.

– Ты готов? – спросил Одноглазый.

– Как только команда прозвучит, сразу выступаем…

– У нас тут осложнения предвидятся. Опасаюсь, что славяне могут напасть на наш дом. Две ладьи в море. Около двухсот воинов. Могут сюда плыть… Те самые славяне, из Куделькиного острога. За своими пленниками погнались…

– Мне остаться? – Нильс понял предисловие к приказу только так.

– Нет, от них отобьемся. Это вообще невидаль, чтобы славяне нападали на Норвегию… Пресечем это, чтобы в следующий раз было неповадно. У тебя задача не менее важная. Но там, в Доме Конунга, тоже двести с лишним воинов. Половина из них – славяне, которых привел себе в помощь Ансгар. А у тебя пять десятков с собой, да на месте два десятка. Что делать будешь?

– Мы справимся… – гарантировал Нильс. – Ты сам говорил. Наверняка воины будут вне дома. В доме им поместиться негде. Мы ворвемся быстро, сразу наглухо закроем двери. Внутри всех перебьем, дом запалим и уйдем… Только дварфов оставим…

– Может, возьмешь с собой эти шесть десятков, что только что прибыли?

– Не нужно, ярл… Мы справимся… Если нас будет больше сотни, нас легко можно заметить. И даже когда отходить будем. Там ведь еще и двадцать берсерков присоединятся. И так почти сотня. Трудно будет днем вернуться скрытно. Впрочем, мы не будем на каждом перекрестке говорить, откуда идем. Куда – скрывать нечего. Идем помогать ярлу Торольфу стать конунгом. Об этом будем говорить громко, чтобы все готовились твою власть принять.

Торольф согласно кивнул. Ему самому не очень хотелось оставлять дом под слабым прикрытием. А Красный Нильс умеет не только с кормовым веслом управляться. Он и в набегах опытен. И с собой взял самых надежных, что уже много лет на его драккаре вместе с Торольфом плавают. Справится…

– Хорошо. Я на тебя надеюсь. Как только закончишь, сразу сюда, под стены, вместе со всеми, кто к тебе присоединится. Без задержки. Если здесь будет бой, вступай без раздумий. Выбери место, где тебя меньше всего ждут, и вступай. Вперед выставляй берсерков. Они умеют страху нагонять.

Нильс вышел, а Торольф вдруг поймал себя на том, что у него дрожат пальцы рук. Это была настоящая нервная лихорадка. Он волновался, он торопился, он за все хватался, он все стремился успеть и при этом был не уверен в конечном результате. И странно было ему, человеку, прошедшему множество боев и схваток, воину, лишенному понятия трусости, ощущать пальцы дрожащими. Но пальцы дрожали тоже не от испуга, а только от нервного перенапряжения. Но и это Торольфу не нравилось.

В семнадцать лет Торольф, тогда еще имеющий оба глаза и все хорошо видевший, вступил в схватку с четырьмя взрослыми воинами. Он вынужден был вступить в ту схватку, хотя и видел сложность своего положения. Думал, что шансов на победу не имеет. Но тогда пальцы у него не дрожали. Тогда он был спокоен и сумел победить…

Дрожь в пальцах – это плохая примета, решил ярл…

* * *

Гунналуг лежал на полу своей комнаты в черной башне на медвежьей шкуре. Медвежья шкура, пусть и плохо выделанная, пусть и слегка хрустящая, все равно грела лучше любой одежды. Грела даже тогда, когда ничем сверху не укрываешься. Но ему и укрываться не хотелось. Ему не хотелось даже греться, и было бы безразлично, если бы он замерз. Полностью замерз. В хрупкую хрустящую ледышку превратился. Ему все было безразлично…

Состояние, когда жить не хочется, когда жить не интересно, когда, попросту говоря, тошно жить, впервые посетило его.

Неудачи, случалось, бывали у колдуна и прежде, особенно в молодости, когда только начал самостоятельно, без контроля и помощи учителя, которого он после ссоры просто изгнал из своего дома, заниматься своим делом. Но после каждой неудачи, как он знал, требуется только укрыться в уединенном месте, затаиться и начать накапливать силы, чтобы потом восстать из пепла, когда уже никто не ждет этого. И одним этим удивить и утвердить свое могущество, которое тогда только приобреталось и накапливалось. Период накопления силы бывал, как правило, непродолжительным. Самое большее, что прежде требовалось Гунналугу на подпитку – это сутки, и через сутки он становился уже сильнее прежнего. И потому потеря магической энергетики никогда его раньше не беспокоила.

Сейчас все шло иначе, если не сказать, что не шло, а попросту катилось под гору кувырком, без выбора пути. Так катилось, что голова шла кругом и собирала от ударов обо все встречное множество болезненных шишек. Сейчас Гунналуг метался мыслями, бросался из одной крайности в другую, секундная радость сменялась длительным отчаянием, и эти перепады его самого изматывали и доводили до еще большего отчаяния. А самое неприятное состояло в том, что он подпитаться не мог, как ни старался. Это тоже утомляло, раздражало и лишало уверенного спокойствия, так необходимого для самого процесса подпитки. Он уже дважды или даже трижды, сам запутался в счете, выходил на крышу черной башни. И в ночное время пробовал и читал отдельное заклинание Владычице Луне и в дневное время с заклинанием, обращенным к Божественному Солнцу, – ничего не помогало, и магические силы не желали входить в его тело, словно невидимый колпак накрыл плотно и ограждал его от неба и не давал возможности сделать самое для себя необходимое. Создание последнего шторма истощило его до изнеможения. Хотя временами Гунналугу казалось, что все получается и расставленные чашечками ладони начинает покалывать сильно. Значит, энергия вокруг него была, она шла, но потом оказывалось, что силы проходят сквозь ладонь, а не стекают с них через руки в тело. Так бывает у обычных людей, не обученных управлению внешними энергиями. И колдуну никак не удавалось сосредоточиться на получении этой энергии. А сосредоточение всегда являлось важным элементом подпитки. Без сосредоточения нельзя закрыть каналы в ногах и, заполняя их, упускаешь энергию в землю. Может быть, энергия через тело и проходила, как она проходит всегда через тела всех обыкновенных людей, не занимающихся колдовством. Она через них проходит и мало что оставляет в теле. И только закрытые каналы в ногах позволяли заставить энергию наполнять тело магической силой, как вода наполняет флягу, до тех пор, пока она не начнет перетекать через голову из «колодца», находящегося в темени. Каналы утечки закрываются сосредоточением. А у Гунналуга это никак не получалось. Мысли истерично метались и путались. Когда следовало ощупать единственную мысль в голове и держать только ее одну, не допуская проникновения посторонних мыслей, не допуская столпотворения, толкотни и беспорядка, что обычно творится в головах простых людей, Гунналугу что-то мешало. И мешало не извне, а изнутри, мешали другие мысли, с которыми он боролся, пытаясь отдалить их от себя, но победить не мог, и они находили множественные щели в его защите и проникали в голову.

И от этого, от своего бессилия, ему попросту не хотелось жить, потому что жизнь уже теряла всякий смысл. А зачем жить, если в жизни смысла нет? Не умел Гунналуг так жить.

Опять, как больные зубы, донимала мысль о неизвестном сильном колдуне, что преследует его, лишая возможности пополнить запас сил. Если этот колдун пытается добыть седьмую гиперборейскую скрижаль, то дела его плохи, наверное, более плохи, чем у самого Гунналуга, хотя тот и сумел его обессилить. Вороны со стальными клювами и такими же когтями не зря были гордостью своего создателя. Сослужили они свою службу и в этот раз, и сослужили хорошо. Жалко, конечно, что вороны не сумели принести маленького уродца Извечу, чтобы Гунналуг сначала слегка поджарил его над очагом, а потом допросил бы и добился подтверждения того, что и сам уже, кажется, понял. Но они принесли главное – его мешок. Тогда Гунналуг в нетерпении вытряхнул все содержимое на крышу башни, где встретил воронов. Он ожидал увидеть среди содержимого точно такую же, как остальные скрижали, книгу в половину размера фолианта, но ничего подобного на глаза не попалось, и первоначально это было сильным и несправедливым ударом. Гунналуг считал, что ошибиться он не мог. Он точно чувствовал нити, связывающие уродца Извечу с седьмой скрижалью. И подтверждением тому послужила короткая искра испуга в глазах Всеведы. Гунналуг специально эту искру вызывал и ждал ее появления. И она промелькнула, и ошибки в этом не было. Что это могло значить? Это могло значить только одно – Всеведа дала спрятать книгу маленькому уродцу. И книга была в мешке. И Извеча берег ее по велению Всеведы. Тогда почему гиперборейской скрижали там не оказалось? А почему, собственно, не оказалось? Кто будет так утверждать? Всеведа, пусть и не обладает умением Гунналуга, все же тоже на что-то способна. Она вполне могла наложить заклинание на седьмую скрижаль и дать ей совсем иной внешний вид. Это делается достаточно просто, и сам Гунналуг такое тоже умеет. По большому счету это то же самое, что оборотничество. А что Всеведа умеет делать из людей зверей и, конечно, владеет обратным процессом, колдун уже убедился, когда на его глазах старшая дочь славянской ведуньи стала молодой волчицей. То же самое Всеведа могла сделать и с книгой, зная, ради чего приплыл колдун к высокому берегу, на котором стоял Куделькин острог. А знать это она могла. Могла просто почувствовать. И приняла естественную с ее стороны меру предосторожности.

Если дело обстоит именно так, то Гунналугу следовало просто разобраться со всем содержимым мешка Извечи и вычислить скрижаль среди всего остального. А если дело обстояло не так, зачем было маленькому глупому уродцу так беречь свой мешок, словно он наполнен серебром. Не было там внешне дорогих вещей, которые следовало бы беречь…

Гунналуг тщательно осмотрел все содержимое принесенного воронами мешка. И интерес вызвала только одна деревянная дощечка, по форме и по размеру как раз подходящая. Колдун с этой дощечкой даже спустился в свою комнату, чтобы сравнить. И убедился, что размеры дощечки совпадают с размерами каждой из шести гиперборейских скрижалей. Правда, она была в два раза толще самой толстой из книг, но ведь в седьмой скрижали собрана мудрость всех шести предыдущих, и в дополнение даны завершающие наставления, без которых многие из ранее оговоренных процессов остаются незавершенными или неустойчивыми. Седьмая скрижаль и должна быть намного толще каждой из шести первых. Это и магический огненный треугольник показывал, когда Гунналуг видел в нем Извечу читающим скрижаль.

Колдун принес с крыши все содержимое мешка и перебрал в руках еще раз. Больше там не было ничего, что напоминало бы книгу. Кроме того, каждая из вещей имела свое утилитарное предназначение. А дощечка единственная из всего содержимого такого предназначения не имела. Следовательно, не было никакой надобности маленькому уродцу таскать на своем слабом плече такую тяжесть, если бы он не знал ее ценность. А для маленького человечка дощечка была настоящей ценностью.

Там же, в мешке, была еще одна штука, сделанная из дерева. Гунналуг посмотрел внимательно. Наверное, сам Извеча делал себе деревянную миску для еды. И при свете масляного светильника было хорошо видно свежее дерево, из которого делалась миска, и старое дерево дощечки. Поверху это дерево было остругано, тем не менее сама древесина уже только цветом своим показывала возраст. Дощечка была из старого дерева… Могла ли седьмая гиперборейская скрижаль выглядеть так же, как древесина миски? Конечно же, не могла. Скрижали уже много веков от роду. Она и должна выглядеть старой. Обыкновенный пергамент, из которого составлялись страницы книги, пережил уже многие века. И, превращаясь с помощью заклинания в дощечку, мог ли он приобрести внешность новой древесины? Мог бы, если бы было прочитано дополнительное заклинание на омоложение. Но это очень сложное заклинание, которое редко кому удается, и требует оно многодневной работы. У Всеведы не было этих многих дней… Она просто превратила скрижаль в дощечку и доверила спасать ее Извече. В самом деле, кто подумает, что громадное сокровище может оказаться в заплечном мешке такого маленького и ничтожного уродца! Это было мудрое решение Всеведы, и Гунналуг отдал должное ее хитрости. И посторонний человек, задумавший ограбить уродца, на все другое может позариться, кроме доски. Нет никому несведущему в ней надобности.

И еще одна маленькая деталь, которая не могла ускользнуть от внимательного взгляда колдуна. Все остальные предметы лежали в мешке давно. По крайней мере, лежали там до пожара и не несли на себе следов сажи. Дощечка же была в саже и даже словно бы слегка обгорела. И это красноречиво говорило о том, что дощечку туда спрятали, когда уже бушевал пожар. То есть как раз в тот момент, когда Всеведа должна была искать возможность спрятать книгу.

Так Гунналуг одним только логическим размышлением определил седьмую гиперборейскую скрижаль. И стоило приложить все оставшиеся силы, чтобы узнать, каким заклинанием пользовалась Всеведа, когда превращала скрижаль в дощечку. Но сил не хватало катастрофически. И следовало эти силы подпитать и попробовать с их помощью заставить Всеведу заговорить и согласиться на помощь Гунналугу в обмен на его милость.

А пока упрямая глупая женщина была настроена категорично против Гунналуга и в помощи ему отказывала, как себе отказывала в получении его милости. Гунналуг уже спускался в подвал вместе с дощечкой и с новым ножом, как две капли воды похожим на старый. Кузнец Торкель не зря слыл мастером своего дела. Сам Гунналуг отличить один нож от другого не сумел бы, если бы не держал их в разных руках, когда сравнивал. Потом настоящий нож убрал подальше, спрятал от чужого взгляда, а поддельный засунул за пазуху, где раньше носил первый.

Там, в подвале, прочитав мысленное заклинание, подслушанное рукотворными крысами, которым Гунналуг вводил по капле заговоренной крови дварфов, чтобы крысы понимали мысленную речь подземных жителей, и по капле своей крови, чтобы самому понимать мысли крыс, колдун снял с пленниц верхнюю сеть, сделав их видимыми, и торжественно показал Всеведе доску из мешка Извечи.

– Что это? – обеспокоенно спросила Всеведа.

Но Гунналуг сразу понял – она отлично знает, что это такое. Голос ее выдал. Все, что хотелось Всеведе спросить, она спрашивала спокойным тоном. А вопрос о доске задала с агрессией. Отчего такое? Не оттого ли, что она хотела скрыть свои чувства?

– Я тебя хотел спросить, что это такое, – не просто ответил, а возразил он всезнающим и всепонимающим тоном.

– Почему я должна знать?

– Потому что это вещица из мешка твоего Извечи. Что эта доска делала в его мешке?

– Я никогда не заглядывала в его мешок, – по-прежнему агрессивно ответила Всеведа.

Появление в ее голосе агрессии тоже о чем-то говорило. Гунналугу было хорошо известно, что агрессия является естественным продолжением подступившего страха, попыткой выйти из состояния страха. Кроме того, агрессия, когда получает лишь словесный выход, не имея возможности превратиться в физическое действие, начинает поедать того, кто проявляет агрессивность. И, естественно, отнимает у человека силы. А потом идет очередной процесс, следующий – депрессия, после которой уже обязательно появится готовность к сотрудничеству.

– Но ты научила Извечу читать трехрядное гиперборейское письмо… Не подскажешь ли, что твой маленький уродец читал в этой дощечке?

Всеведа долго думала, что ответить, но, в конце концов, только пожала плечами. И Гунналуг увидел в этом движении намек на свою победу. Пусть пока маленькую, но уже победу. Значит, агрессия кончилась и постепенно перетекает в депрессию. Еще немного дожать, и славянка станет более сговорчивой. Еще чуть-чуть…

– Я думаю, там много интересного можно прочитать… Не научишь ли меня открывать такую странную книгу? Думаю, что и я смогу быть тебе чем-нибудь полезным…

Колдун вытащил из-за пазухи тряпку, в которую был завернут нож, размотал и поиграл лезвием в свете неровных бликов светильника.

Он видел, как на мгновение засветились глаза Всеведы. Засветились с какой-то надеждой, но надежда тут же закрылась мрачной тучей упрямства.

– Я ничем не могу быть тебе полезна, глупый человечишка…

– Подумай о своей старшей дочери, глупая женщина… – посоветовал Гунналуг с угрозой в голосе. – Мне кажется, ей не слишком нравится жить в волчьей шкуре…

– Я дала тебе ответ… – сказала Всеведа, но теперь в глазах ее жило прежнее застывшее упрямство.

Значит, необходимо дать ей еще пострадать. Может быть, придумать какое-то дополнительное средство, чтобы усилить это страдание.

– Не забывай, что у тебя есть и еще одна дочь… – сказал колдун. – Я уже думал накануне, как облегчить ей жизнь в этом подвале… Кто лучше всего чувствует себя в таких подвалах? Как ты думаешь?

Она промолчала.

– Если ты будешь упорствовать, скоро тебе придется гладить сидящую рядом с тобой крысу. Ты этого добиваешься, любящая мать?

Но она, кажется, не боялась. Так, по крайней мере, показалось Гунналугу. Значит, депрессия еще не наступила. Но страх перед моментом, когда колдун выполнит свое обещание, будет висеть над головой Всеведы каждое мгновение пребывания ее здесь и ускорит согласие.

Она обязательно согласится. Гунналуг был уверен в этом. Материнские чувства – это то слабое место каждой женщины, которое всегда можно использовать в своих интересах…

* * *

Хорошо было бы создать перед Всеведой магический огненный треугольник и показать в нем волкодлачку Добряну, сидящую у ног сотника Овсеня. Это усилило бы тоску. Но нет гарантии, что Всеведа сумеет что-то увидеть в треугольнике. Ведь не мог же ничего увидеть ярл Торольф Одноглазый, сколько ни пытался Гунналуг показать ему магическое изображение. И пусть Всеведа ведающая, однако она не колдунья, и потому многого ей просто не дано, и ведающий необязательно должен уметь концентрировать зрение двух обычных глаз в совокупности с третьим глазом. А тратить впустую силы и создавать треугольник, не будучи уверенным даже в необходимости этого, Гунналугу не хотелось. Ему силы нужны были для другого. Ему силы по большому счету нужны были для всего, что его сейчас окружало и требовало применения этих сил. Положение создалось такое критическое, что силы требовались срочно, и применять их следовало по многим направлениям чуть ли не одновременно.

А сил не было…

И, вернувшись из подвала в свою комнату, чувствуя, что даже подъем по ступеням лестницы дается ему с трудом, Гунналуг в своей комнате на много часов засел за шесть первых скрижалей, выискивая в них хоть какую-то подсказку. Заклинаний, способных превратить седьмую скрижаль в доску, он нашел множество. Только на то, чтобы прочитать их все над доской и при этом соблюсти необходимые обряды, уйдет не один день. Однако значительная часть заклинаний должна произноситься с проводником, точно так же, как Добряна превращалась в волкодлачку с помощью проводника-ножа. Какой проводник использовала Всеведа? Это оставалось пока тайной, хотя резонно было бы предположить, что и проводник был где-то рядом с доской, то есть в мешке Извечи. Не зная проводника, читать подряд все заклинания поочередно с каждой вещью из мешка – на это месяц уйдет, и неизвестно, будет ли результат, потому что проводником могло быть все, даже пояс с поневы самой Всеведы или камень, что стоял под одним из углов ее дома…

На поиски могут уйти годы, однако и это Гунналуга не испугало бы, потому что он и без того многие годы, если не всю свою сознательную колдовскую жизнь, потратил на поиски, переходил от надежды к отчаянию и от отчаяния опять к надежде, но и для осуществления этого поиска опять требуется запас энергии. А где найти новые силы, чтобы старые силы себе вернуть? Подзарядка ему сейчас нужна как никогда раньше. Вся обстановка вокруг настолько обострилась, что без вмешательства магической силы повернуть ее в свою пользу трудно, если возможно вообще. И предпринимать какие-то меры необходимо немедленно, иначе через несколько дней может закончиться даже сегодняшнее состояние, и закончиться плачевно…

Во что превратилась бы его жизнь без привычной магической силы? Мало того, что она стала бы серой и скучной. Но это будет уже не жизнь могучего колдуна. Это будет жизнь гонимого, никому не нужного, ненавидимого всеми существа. Даже те, кто сейчас еще по привычке дрожит от страха при одном его взгляде, пожелают отомстить за свой былой страх и станут гнать его и унижать, уничтожая по частице. Так уж устроен человек, что любит подчиняться силе, но ненавидит эту силу, когда она превращается в слабость, и за счет унижения ослабевшей силы сам себя чувствует сильнее. Человек тогда тоже подпитывается. Человечество в большинстве своем состоит из вампиров. Тех, кто питается кровью, мало. Но вот тех, кто питается чужой энергией, – большинство. Люди всегда сильнее себя чувствуют, если у них есть возможность кому-то показать свою силу, кого-то унизить, обидеть, что-то отнять или даже не отнимать, а просто показать, что всегда имеешь возможность отнять. Это внутренне подпитывает. И одновременно отнимает энергию у более слабых. Особенно ярко все это проявляется в детях. А ведь дети – это существа более естественные и менее ограниченные, чем взрослые, условиями сосуществования среди других людей. Однако потом детское состояние слегка маскируется, переходя во взрослый разум, но все же сохраняется и действует уже автоматически. При этом вампиры не понимают по недоумию, что они во время демонстрации силы не только потребляют чужую энергию, но и свою теряют. Теряют и одновременно подпитываются. И потому они никогда не бывают сильнее, чем вначале. Разве что незначительно.

И только по-настоящему сильные свою силу не выставляют напоказ, не растрачивают по пустякам, потому что не видят в этом необходимости. Они просто сильны, и им этого достаточно. И они свою силу применяют только в случае необходимости. К таким людям энергия стекается сама по себе и дарует им не только силу, но и власть над другими людьми. Подобное притягивается подобным. Сила идет к силе, как богатство к богатству. Это энергетический принцип жизни на земле. Принцип незыблемый, если не вмешиваются посторонние силы, которые умеют отнимать энергию. У властного отнимается власть, у богатого богатство…

Гунналуг свою силу тоже уважал, он ее не растрачивал по пустякам, он был по-настоящему сильным, хотя силу эту применять приходилось часто, и потому энергетика слабела. Однако о том, что он тоже вампир и питается чужой энергией, чужим страхом, колдун не захотел вспоминать, потому что это не вписывалось бы в его концепцию вампиризма. Тогда значило бы, что он не сильный по-настоящему. А он очень хотел таким быть…

Но пока не был, и оттого его охватывало глубокое и черное, как зимняя ночь в открытом море, отчаяние. Самое плохое, что даже мысли о том, каким образом можно преодолеть преграды и подпитаться энергетически, в голове не возникало. Колдун одновременно и спал, и не спал, и это состояние полусна, хорошо знакомое ему ранее, обеспечивало связь с тонкими материями верхнего мира и могло принести подсказку. Однако, чтобы получить подсказку, как многократно случалось раньше, следовало быть полностью успокоенным. А при отчаянии, никак не желающем оставить Гунналуга, успокоению прийти было невозможно…

Гунналуг лежал на полу своей комнаты в черной башне на медвежьей шкуре, когда внизу раздался негромкий голос медного колокольчика. Значит, его зовут… Хоть какое-то дело могло отвлечь от отчаяния и дать успокоение. И потому Гунналуг встал почти с радостью и поспешил на зов. Винтовая лестница была крута, и колдун, памятуя, что какие-то внешние силы ведут на него охоту, спускался быстро, но с осторожностью.

Во дворе стояли четыре стражника.

– Кто-то приехал?

– Мимо едут три десятка конных воинов Дома Синего Ворона…

– Куда едут?

– Возвращаются из какого-то имения, похоже…

– Пусть возвращаются. Нам сейчас люди нужны. И что с того?

– А с той стороны нашего холма сильно каркают вороны. Послать воинов посмотреть?

Воины Дома Синего Ворона в отсутствие старшего ярла подчинялись Гунналугу. Но, хотя карканье колдун и услышал, тем не менее напрягшись, не сумел прочитать тревожных сигналов, которые вороны обычно посылали ему мысленно. Возможно, потеря сил мешала восприятию сигналов, которые все же шли, хотя, возможно, вороны просто нашли какую-то падаль, как бывало прежде, и потому подняли такой гомон…

– Скажите им, я приказал… И сами с ними поезжайте. Вернетесь, сразу доложите… Старуха наша, Торбьерг, у себя?

– Она уже несколько дней на солнце не выходит. Мы ей еду носили. Жива покуда…

– Поезжайте…

* * *

Приход очередного войскового отряда из какого-то поместья заставил ярла Торольфа Одноглазого встать и подойти к окну – слишком шумно было во дворе, и это означало, что там какой-то беспорядок. Вообще вооруженный отряд тихо вступить во двор не может. Доспехи и оружие, сама поступь воинов обязательно издают звуки, которые не слышит только глухой. Но здесь звуки были совсем иные, слышались и окрики, слышался топот ног бегущих людей, а при беге и доспехи гремят громче.

И при первом же взгляде из окна, несмотря на то что смотреть он мог только одним глазом, ярл понял, что без беспорядка не могло обойтись никак. Вместе с семью десятками воинов в имение заявилась собственной персоной жена Торольфа Хельга, мать Снорри. Вот уж кого он не хотел бы видеть в такой напряженный момент, так это ее. И без того слишком много помех встречается в делах, а если еще и мать Снорри встанет на пути, с этим можно вообще не справиться. Однако Хельга уже начала хозяйничать и отдавать команды во дворе. Причем таким тоном и голосом, что суровые и мрачные воины, которые не боялись, пожалуй, никого, кроме Гунналуга, и даже могли себе позволить ярла слушать в половину уха, бросались выполнять приказы вприпрыжку. Похоже, Хельга намеревалась подняться к мужу и начать командовать уже в самом доме. Она вообще не может не командовать. Торольф помнил, как он взял Хельгу молодой девицей из Дома бедного ярла в полуденных норвежских землях и как необузданно радовалась тогда вся родня Хельги. Торольф по наивности посчитал, что радовалась родня удачному союзу. Но уже через месяц понял, что все были так несказанно счастливы из-за нежданного избавления от деспота.

– Здравствуй… – сказала Хельга, врываясь в комнату чуть ли не вместе с тяжелой дверью. – Ты, к сожалению, еще жив в отличие от нашего сына. А должно бы быть наоборот. Естественно, когда дети хоронят родителей, но противоестественно, когда родители переживают детей…

– Вот и сдохла бы сама. Пора уже…

Торольф встретил ее спиной и безмятежно протягивал руки к слабо горящему очагу. Поворачивался он медленно, одновременно с поворотом набирая в себя насмешливый гнев. Он обуздывать ее нрав научился давно, правда тоже не сразу. Сначала пробовал воспитывать руками, но побои, даже основательные, характер Хельги не меняли и только больше злили ее. Тогда Торольф сменил тактику и стал оскорбительно насмехаться над Хельгой, над ее манерами, над ее богатырской грубой внешностью. Это, к удивлению самого Одноглазого, быстро возымело действие и заставило жену смириться с главенством мужа.

– Я еще не все дела в этом мире завершила. Я еще за сына не отомстила.

– Кто-то разрешил тебе вернуться сюда?

– Я хотела узнать, как погиб мой Снорри…

– Я спрашиваю, дура, кто тебе разрешил вернуться…

– Я хотела…

– Мне наплевать на то, что хочет какая-то неумная и неотесанная деревенщина. Узнавала бы у себя в Доме… Узнать… Я бы тоже хотел это узнать. Но знаю только, что его убил в поединке сотник русов. Все? Узнала? Большего я сам не знаю. Тогда убирайся, не то я прикажу и из имения тебя выгнать. Плетками по твоей лошадиной спине и свинячьей заднице… Чтобы скакала, как лошадь до самого родительского дома. Пусть твоя деревенская семейка порадуется твоему возвращению.

– Ты даже в такой тяжелый для нас обоих час… – начала она укорять, но, к удивлению Торольфа, сама в атаку не пошла.

– У меня действительно тяжелые времена, – сознался он с насмешкой, снова поворачиваясь к очагу и протягивая к огню руки. – И ты мешаешь мне, как всегда мешаешь всем. Умного совета от тебя дождаться невозможно, а твои манеры пугают даже моих закаленных боевых троллей. Они стояли со мной у окна, когда ты приехала. Я предложил им в подарок такую женщину для развлечений. Они посмотрели и испугались твоей физиономии. Тролли тебя пугаются. И мне ты портишь настроение. Убирайся, я сказал…

– Я приехала помочь тебе, – сказала Хельга на удивление мирно.

Торольфу показалось, что голос Хельги прозвучал намного ближе. Он резко посмотрел через плечо и едва успел сделать шаг в сторону, чтобы ее нож прошел мимо его шеи и только чуть-чуть поцарапал плечо.

– Троллям меня!.. А тебя Хель заждалась в подземном царстве…

Торольф стоял перед ней безоружный и слегка растерявшийся, хотя не страх испытывал, а только насмешливое любопытство. Но воинский инстинкт сработал в ярле, и он ждал, когда она начет новую атаку, чтобы перехватить вооруженную руку. Он уже просчитал ситуацию и понял, что, перехватив руку, просто чуть-чуть подтолкнет Хельгу, и она упадет лицом в горящий очаг. Но Хельга или сама чего-то ждала, или не решалась на новый удар. И в этот момент открылась дверь, и в комнату с обнаженным кинжалом в руке быстро вошел Торгейр. Это было кстати, потому что помощник отвлек внимание Хельги, и Торольф успел сделать шаг на сближение, чтобы перехватить руку с ножом. Но Торгейр сделал быстрый скачок и метнул свой кинжал. Торольф хорошо знал, как умело пользуется помощник этим оружием. В какое-то мгновение Одноглазый даже посчитал, что с Хельгой уже покончено, но тут с удивлением почувствовал, что кинжал скользнул по его поднятой руке, только разрезав рукав чуть выше стального налокотника, ударился рукояткой о сам налокотник, изменил направление и пролетел мимо. Но если бы не поднятая рука, кинжал попал бы в горло Торольфа.

Ярл остановился, поймал взгляд Торгейра и все понял. Тот после промаха смотрел загнанной в угол крысой. И Хельга отступила на шаг.

– Меч! – ее голос прозвучал, как команда полководца. – Убей его…

Торгейр пришел в себя и сразу выхватил меч, но было уже поздно. Хельга отступила, оставила проход открытым, а Торольф легко и быстро, так быстро, что она не успела ударить, проскочил между женой и очагом к своему мечу, не вытаскивая его из ножен, сделал отмашку, и ножны слетели сами, ударив Хельгу по лицу, а Одноглазый оказался уже рядом с Торгейром. Но как хорошо тот владел кинжалом, так же плохо общался с мечом. Одного ложного выпада хватило, чтобы помощник сделал шаг не в ту сторону, и быстрая горизонтальная отмашка распорола ему живот. Все закончилось.

Торольф хотел сразу же расправиться и с Хельгой, но вовремя остановил руку. Ее следовало еще спросить кое о чем. А спрашивать у мертвых бесполезно.

В дверь вбежали привлеченные шумом трое воинов. Торольф сразу определил, что это воины не из тех, что прибыли с женой.

– В цепи эту убийцу и в подвал… – распорядился ярл. – И палача позвать из Ослофьорда. Допрашивать ее я буду сам. Тех… Семь десятков, что с ней прибыли… Сразу на мыс… По десяткам распределить в разные концы… Пусть русов встречают… И присматривать за ними внимательно, если что-то будет не так, пусть арбалетчики расстреляют их…

Хельга в дверях обернулась:

– Ты умышленно послал Снорри на смерть. Я это знаю…

– На смерть умышленно я пошлю только тебя… – сказал Торольф и вдруг улыбнулся, почувствовав прилив сил. Пальцы рук его больше не дрожали. Этот маленький эпизод вернул Одноглазому способность ясно мыслить и действовать адекватно обстановке. Он родился воином и всю жизнь был воином. И даже такая небольшая схватка вернула его в мир воинов. То есть Торольф Одноглазый стал самим собой – энергичным, предприимчивым, хитрым и хищным…

* * *

Гунналуг, проводив взглядом четверых стражников, верхом выезжающих за ворота, опять же взглядом проверил, как пятый стражник закрыл за ними ворота, послушал быстро удаляющийся цокот копыт и только после этого вернулся в башню. Там, на первом этаже, между спуском в подвал и комнатой кузнеца Торкеля помещалась еще одна маленькая комнатушка, отданная под жилье старой колдунье Торбьерг. Судьба этой старухи была чем-то похожа на судьбу Торкеля. Старуху обвинили в наведении порчи на дочь одного из младших ярлов Дома Синего Ворона и по приговору старшего ярла должны были посадить на кол, но Гунналуг тогда сумел отследить, что сглаз был наведен с другой стороны, он даже знал с какой, но сказал это ярлу только на ухо. Ярл, однако, поверил и отдал колдунью Гунналугу в помощницы.

Помощница, конечно, из Торбьерг была никакая. Правда, это именно она делала порошок для магических огненных треугольников, про которые Гунналуг знал из книг, но которыми раньше не пользовался. А Торбьерг пользовалась и научила этому тогда еще довольно молодого Гунналуга. Но в целом она, сама будучи колдуньей совершенно безграмотной и неумелой, постоянно ругала за неумение Гунналуга. Он, зная свою действительную силу, которую Торбьерг из-за своей слабости просто прочувствовать не могла, относился к старухе снисходительно и все терпел. Когда птица сидит на высокой скале на склоне горы, на которую в первый раз едва-едва взлетела, и посматривает на мир под собой, она себя считает самой высокой, вообще не принимая в расчет гору. Гунналуг чувствовал себя горой, а старая колдунья была птицей, что сидит на склоне и даже не смотрит на вершину, потому что туда взлететь с ее крыльями невозможно. Тем не менее старая Торбьерг была представительницей совсем другой школы, хотя, скорее всего, как и все колдуны, имела в корнях основу, уходящую в землю Туле, и эта другая школа иногда, посредством советов старухи, давала свой урок уже опытному и могущественному Гунналугу. Беда была в том, что у старухи не было системы, по которой ее учили. И в одних областях магических знаний она была на высоте, в других полностью проваливалась, и это не давало ей возможности обрести действительную силу.

Сколько лет было колдунье Торбьерг, никто не знал. Гунналугу казалось, что в его молодые годы она уже была глубокой старухой, которую пора отправлять на погребальный крадо. Но он сам теперь далеко не молод, а старая Торбьерг совсем не изменилась. Ну разве что двигаться ей стало труднее, и теперь она уже не поднималась в комнату к Гунналугу, как было еще с десяток лет назад. Тогда она поднималась, чтобы посмотреть за работой темнолицего колдуна. Смотрела, если он разрешал, спрашивала, и он, если был в настроении, отвечал. Потом она начинала ворчать, потом и откровенно ругаться, обвиняя Гунналуга в магической безграмотности. И тем не менее порой советы Торбьерг давала ценные, и Гунналуг этими советами пользовался.

Показывать старой колдунье свою беспомощность ему не хотелось, хотя уровень его магических сил она, наверное, и сама определит. И, если ничего не получается у самого, следует попросить совета у старухи. Вдруг да подскажет то, что ей видно с высоты прожитых лет. Кое-что старуха, несомненно, знает и владеет некоторыми экзотическими техниками, о которых сам Гунналуг даже не слышал. И спросить Торбьерг следует напрямую. Это могут быть знания, мимо которых Гунналуг когда-то просто прошел, не посчитав их достойными изучения и пригодными для использования. Это могут быть тайные знания другой магической школы, в древности выступающей в качестве противоборствующей ордену темнолицых колдунов силы. Это может быть вообще что-то приобретенное самостоятельно. При всем отсутствии системы, которую давала изложенная в скрижалях наука, старая Торбьерг тоже кое-что знала и, возможно, в некоторых незначительных для него самого аспектах даже превосходила Гунналуга. Но отсутствие системы играло и свою положительную роль. Если во время проведения сложной магической операции следовал провал, то, не зная основополагающих сводов, не понимая сути связующих нитей, приходилось самостоятельно искать выход из положения. А провалов, судя по тому, что знал Гунналуг о мастерстве старухи, должно было быть множество. И тем не менее она добивалась результата. Следовательно, самостоятельно добиралась до сути и отыскивала выход. Значит, могла отыскать его и сейчас. Вернее, могла помочь ему отыскать…

* * *

– Твоя беда в том, что ты весь раскрыт… Ты плохой колдун, потому что весь раскрыт… Не только поэтому плохой колдун, но это главное… – не слишком опасаясь уязвить самолюбие хозяина башни, кричала слегка глуховатая и потому громкоголосая старая Торбьерг в ответ на откровенные жалобы Гунналуга.

– Я не о том тебя спрашиваю, старая дура, какой я колдун… Это я без тебя знаю…

– А я о том тебе говорю, что ты спрашиваешь. Я давно за тобой следила. Уже лет пять назад ты начал совсем портиться. Даже я, здесь, в своей каморке, сидя, чувствовала все, что ты делаешь, и видела все, что у тебя внутри осталось. И со стороны все, кому Один дал дар, видели. Твоя беда в том, что ты хочешь работать не головой, а силой. Я тебе много раз говорила это. А ты попробуй поднять тяжеленный камень над головой. Такой тяжелый, что жилки на висках лопаются. Поднимешь? Будешь ты при этом видеть, что вокруг тебя творится? Заметишь человека, который тебе в спину из лука целится? Только плохие колдуны всю свою силу выставляют. Хорошие головой работают и силу берегут. Может быть, ты просто исчерпал все, что тебе было отпущено Одином? Все разбросал, что копить должен был. Я тогда еще думала, на сколько лет такого родника хватит? Ты плохой колдун. Ты разорвал связи между внутренним и внешним «Я» и потому не можешь восстановиться.

– Применяя свою силу, я делаю то, что другие сделать не могут, – ничуть не обидевшись, сказал Гунналуг и даже сам гордость в собственном голосе услышал, гордость за то, что он делает, а другие этого сделать не могут. – Ты вот головой работала, а тебя хотели ни за что на кол посадить. И посадили бы, если бы не я. Я заступился, меня послушали. Почему меня послушали? Потому что моей силы боялись. И сейчас боятся. И ни у кого мысли не возникнет меня на кол сажать… Я для них больше, чем хозяин…

Он лучше старухи понимал, что есть разные школы колдовства и у каждой школы своя методика воздействия. Его школа именно такая. Хотя ни один из известных ему трех представителей ордена темнолицых колдунов никогда не показывал в работе такой магической мощи, как он. Он тоже сначала не показывал. Просто не умел. И, Торбьерг правильно заметила, научился выплескивать свою силу с такой мощью только около пяти лет назад. Но именно в этом его ценность и значимость. Хотя не признать частицы правды в словах Торбьерг Гунналуг не мог. Когда он работает в полную силу, он открыт. И, наверное, доступен для ментальных ударов со стороны. Но любой ментальный удар он ощутил бы на физическом плане. Значит, на него шли не ментальные атаки. Может быть, астральные, что гораздо сложнее и в исполнении, и в отражении, потому что саму астральную атаку, в отличие от атаки ментальной, физически не ощущаешь, а ощущаешь только последствия.

Да… Скорее всего, на него шла астральная атака. А такая атака может идти с любого расстояния, потому что тонкий астральный мир не знает расстояний. Но сам Гунналуг в астральном мире не работает, и потому защититься ему сложно. А защищаться необходимо. Необходимо сделать сеть с печатью Аполлония. Это мощная защита, самая мощная из того, что доступно Гунналугу без седьмой гиперборейской скрижали. Только вот где силы взять для сотворения сети…

– Тебя бьют, как раба нерадивого, а ты думаешь, что с тобой играют… – продолжала старая Торбьерг. – Так скоро придется тебе в пастухи наниматься, потому что колдовать, как прежде, ты уже не сможешь, а заниматься предсказаниями штормов не захочешь. У тебя одного честолюбия на весь Дом Синего Ворона хватит. Да и не умеешь ты предсказывать… Или, если уж совсем опустишься и не пожелаешь честно себе хлеб зарабатывать, станешь учителем. Ученика из молодых ярлов своего Дома подберешь и будешь, как все учителя, учить его тому, что сам уже делать не в состоянии.

– Учитель сам должен уметь…

– Вспомни хорошенько, много умел твой учитель?

– Много… Хотя… Хотя он объяснял, а я делал… Он заставлял меня повторять заклинания, и все получалось… Ты хочешь сказать, что получалось не у него, а у меня?

– Конечно… Ни один колдун, пока может сам работать, не берет учеников. Когда иссякнет, когда в своем деле чувствует себя загнанной лошадью, становится учителем… Но твой тебя плохо учил. Он не научил тебя защищаться.

– Это я потом сам учился. По книгам. Я своего выгнал из Дома. Ты этого можешь не помнить, потому что тебя тогда еще не было рядом со мной.

– Плохо научился. И потому тебя сейчас бьют, а ты бессилен ответить. А выгнал ты его потому, что он ничего делать не умел. Если бы он умел, он бы тебя выгнал. А теперь сам в его положении, без сил, и все тебя бить готовы и из Дома выгонять. Готовься. Скоро погонят…

Гунналуг уже начал сердиться. Сколько можно повторять одно и то же!

– Это я все и сам знаю, старая дура. Разве я затем к тебе пришел, чтобы ты говорила и без тебя известное? Я подсказки от тебя жду.

– Что тебе подсказать?

– Как узнать, кто меня атакует? И как мне, несмотря на эти атаки, подпитаться?

– Ты что, разучился пользоваться треугольником? – с удивлением подсказала старуха.

– Треугольник этого не показывает. Я пробовал…

Торбьерг от удивления даже встала, уставившись куда-то в черную стену и шамкая беззубым ртом, словно заклинание читая. Гунналуг ждал молча. Наконец старуха заговорила:

– Не бывает такого, чтобы треугольник не ответил… Если хорошо сконцентрироваться, он даже прошлое и чуть-чуть будущего показывает. Не всем, но некоторым показывает.

– Бывает. Но на этот вопрос он не отвечает.

– Ты полностью уверен? Ты хорошо делал треугольник? – Она уже, тупая старуха, начала надоедать Гунналугу всерьез.

Ответ на такой вопрос колдун посчитал излишним. Он каждый день делает по десятку треугольников, и все они показывают ответы на его вопросы. И только два вопроса остаются без ответа – кто атакует его и как подпитаться.

Торбьерг опять замолчала надолго. Села на сосновую колоду, свое привычное место, и молча думала, шевеля беззубым ртом, произнося какие-то заклинания. Это могло длиться бесконечно. Теперь уже Гунналуг не выдержал.

– Что, собственный язык разжевываешь?

– Мерлин ставил защиту от глаза треугольника. Накладывал большую желтую печать. Больше никто этого не умеет, и заклинание знает только Мерлин. Ни один колдун в мире. Для такой защиты нужна сила не в пример твоей и моей вместе взятым.

– Ты хочешь сказать, что Мерлин…

– Мерлин уже слишком стар, чтобы ввязываться в эти игры. Он на две сотни лет старше меня. А мне тоже, кажется, уже много больше ста.

Она опять задумалась. И опять терпение Гунналуга не выдержало:

– Что думаешь? Скажи… Подумаем вместе…

– А ты не знаешь сам, когда треугольник не будет показывать? – спросила она мрачно.

– Родился и уже вошел в силу Хозяин? – вспомнил Гунналуг старое предсказание, что некогда родится колдун, по силе превосходящий всех своих предшественников многократно. Этому колдуну не нужны будут никакие заклинания. Он станет Хозяином всех магических процессов и будет менять их мыслью по своему усмотрению. Только лишь мыслью. И бороться с Хозяином методами колдовства будет невозможно. Ему можно будет только служить, но на службу он будет брать не всякого. Определить Хозяина просто – магический огненный треугольник не будет его показывать.

– Все ученые колдуны в один голос говорили, что этого быть не может и Хозяина выдумали маги земли Туле, чтобы пугать других колдунов, – задумчиво сказала Торбьерг.

– Но треугольник его не показывает. Значит, или Хозяин, или Мерлин…

Старуха вздохнула горько, помолчала, потом сказала:

– Я слишком долго живу… Я устала… Я могу решиться…

Гунналуг вспомнил еще одно предание, связанное с первым, и понял ее. Но от этого понимания волосы у колдуна зашевелились, и ощущение было такое, что под кожей головы, во множестве расплодившись, ползают какие-то мелкие и шустрые червячки. Это был животный страх…

– Двойной треугольник?

– Я сделаю это… Я сделаю… Это лучше, чем умирать на колу, но умирать когда-то надо… Особенно, когда жить устаешь… А я устала… Я устала на тебя бездарного смотреть… Лучше так…

И она сняла с пояса мешочек с магическим порошком…

Гунналуг затрепетал и отвернулся, чтобы не видеть, как старуха наложит один на другой два огненных треугольника. Вернее, он не желал видеть то, что треугольники покажут, в надежде, что и его не увидят с другой стороны. И даже к стене отошел…

Глава пятая

На предстоящий смотр дружин виков Ансгар взял с собой только два десятка полностью вооруженных воев Большаки и, естественно, самого «большого сотника». Большаку трудно было вытащить из-за стола, потому что подогретое греческое вино с пряностями пришлось ему по вкусу, и он все порывался взять его с собой, но расстраивался, что на свежем воздухе и на ветерке вино быстро остынет и потеряет характерные терпкость и вкус. Ансгар подтвердил: так оно и будет, и вообще такое вино пьют только дома и сидя за столом, за неторопливой приятной беседой. Даже лежа у очага не пьют. Так учила его мать, а она, научившись у своей матери, знала толк и в греческих сладких винах, и в том, как их следует пить.

Большака долго и тяжко вздыхал, потом, вовремя сообразив, что заплатили сундуком с серебром ему не за дегустацию вина, из-за стола все же выбрался, но на всякий случай погрозил пальцем слуге:

– Смотри, чтобы к моему приезду вино было подогрето…

Но сказал он это на славянском языке, которого слуга не понимал, хотя и закивал согласно. Ансгар, естественно, переводить фразу не стал.

Конунгу и сотнику оседлали лошадей. Два десятка воинов-моряков к коням были приучены меньше, чем к пешим переходам, хотя к пешим переходам тоже меньше, чем к плаванию на ладье. Но плыть от вика до вика Ансгар не захотел, и потому добирались сушей. Путь не далекий. Впрочем, конунг с сотником лошадей не гнали, и воям сопровождения не пришлось в доспехах, обливаясь липким потом, бежать за ними.

Первый вик, который предстояло посетить, уже был знаком Большаке по встрече во фьорде, и воинственность жителей он нашел соответствующей моменту. Ансгар же уже водил к Сухому оврагу молодых воинов этого вика, и потому смотр продлился недолго. Тот короткий поединок, что провел юный конунг со шведским воином на краю оврага, уже стал, судя по сияющим глазам воинов, достоянием гласности.

– Я вообще не понимаю, зачем тебе моя сотня… – зевнул Большака, поймав вопрошающий взгляд юного конунга, когда они прошли перед воинами, выстроенными старостой Хрольфом в три ряда. – Эти парни откровенно рвутся в бой, а за тебя готовы всех просто зубами разорвать. Видишь, как они смотрят на тебя…

Большака говорил по-славянски, чтобы его понимал только Ансгар.

– И разорвут… – согласился Хрольф, показывая, что славянским он тоже владеет, поскольку многократно вместе с Кьотви ходил в походы в славянские земли. – И зубами перегрызут… У нас конунга ценят и любят!

Но при этом с некоторой благодарностью посмотрел на «большого сотника». Такого взгляда со стороны старосты Большака удостоился впервые после прибытия в Дом Конунга.

– Вот-вот, – согласился Большака. – Зачем тогда нас в такую даль тащил?

– Зачем? – в тон «большому сотнику» спросил и Хрольф, считающий, что у Ансгара своих сил достаточно.

Ансгар полушутливый тон Большаки поддержал:

– Ты забываешь, что у моего народа в крови почтение перед берсерками. А Торольф набрал в свое войско берсерков. Кажется, кто-то обещал взять берсерков на себя?

– У Торольфа, как мне разведчики доложили, не только берсерки, – добавил масла в огонь староста вика. – Он еще и десяток боевых троллей привел…

– Ну, троллей оставим стрельцам Овсеня, – проявил Большака щедрость. – Они их просто до боя уничтожат…

– И еще у него четыре десятка баварских арбалетчиков.

– Это хуже, – заметил Ансгар.

Об арбалетчиках сыну рассказывал Кьотви, однажды потерявший треть состава еще до того, как две рати успели сойтись на расстояние удара меча.

– Тоже ничего страшного, – не согласился «большой сотник». – Стрельцам стрел и на арбалетчиков хватит, они все плавание готовили. За сегодняшнюю ночь наготовят еще.

– Тебя послушать, так война вообще покажется делом детским, – уже хмуро заметил Хрольф. – Посмотрим, каков ты в бою…

– В бою он хорош, – за Большаку ответил юный конунг. – В этом я сам мог убедиться, когда мы шведов на Ладоге-море били. Меч «большого сотника» не выдерживает ни один щит – сразу в щепки. Можно понять, что от руки остается, что щит держала.

– Ну-ну… – Хрольф, сам старик не мелкий, как и его нос, все же доверия к крупной фигуре сотника не проявлял.

Большака только добродушно посмеивался и дышал на старосту пряностями.

– Ладно, едем в следующий вик, – скомандовал Ансгар. – Хрольф с нами. Может, подскажешь что. Опыт у тебя большой…

Староста согласно кивнул, жестом распустил строй своих воинов и пристроился рядом с Ансгаром, готовый сразу отправиться в путь.

– Откуда ты все про Одноглазого знаешь? – тронув пятками коня, спросил юный конунг.

– Я уже съездил в Ослофьорд.

– Я же запретил… – нахмурился Ансгар.

– Мне не хватало четырех мечей и трех щитов, чтобы вооружить молодежь. Пришлось подкупить. В Ослофьорде знакомца старого встретил. Воин из полуночных земель. Оказалось, его среди других Торольф завербовал на службу. Поговорили… Я про тебя, конунг, ничего не говорил. А он и не спрашивал. Он не знает, кому я служу.

– Ладно. Разведка тоже нужна, – согласился Ансгар. – А что твой знакомец сказывал про рабов, которых Торольф из набега привез? Где они?

– Ничего не говорил. В Доме Торольфа и так не протиснуться. Там, я думаю, рабов и разместить негде. Оставили их, наверное, в каком-то другом имении. Я бы так сделал…

– Случай подвернется, прояви интерес…

– Не подвернется, тоже прояви, – добавил Большака, демонстрируя и свои знания норвежского языка.

Дорога вела на высокий берег мимо Дома Конунга, и всадники вместе с двадцатью воями-русами и одним воином-норвежцем преодолели половину подъема, когда снизу раздались громкие предупреждающие крики. Все обернулись и увидели, как во фьорд входит средний двадцатирумный драккар с белым щитом на мачте. Еще два драккара, как было видно сверху, стояли в море у входа в пролив, но последовать за первым не спешили.

– Мне отсюда видно плохо, – заметил «большой сотник», – но, кажется, на драккаре символика Дома Синего Ворона.

– Мне тоже так кажется, – сказал Ансгар и козырьком приставил ко лбу ладонь, чтобы лучше видеть. – Да, похоже… И с белым щитом. Это что-то новое. Возвращаемся…

Развернуть лошадей – дело нескольких мгновений…

* * *

На середине пути к фьорду, где были оставлены лодки, Херик сделал знак к остановке.

– Что-то случилось? – спросил Овсень.

– Если в Красных скалах все хорошо, нам нужно поворачивать налево. А вам идти прямо. Но мы хотим дождаться разведчика, прежде чем с вами расстаться.

– Погони не боитесь? – спросил сотник.

– Время вышло. Гунналуг в погоню не пошел. Вы можете идти, если что, мы двинемся за вами следом.

– Я предпочитаю знать обстановку, – решил Овсень. – Будем с вами ждать.

С моря дул прохладный ветерок, впрочем, ухудшения погоды не предвещающий. Значит, Гунналуг даже новую буря за беглецами не послал. Солнце светило не жаркое. Можно было и привал устроить. И сотник дал знак к общей остановке.

Ждать пришлось дольше, чем надеялись, но спешить теперь, кажется, было некуда.

Два стрельца, заранее посланные, как и приказал Овсень, Велемиром, вернулись вместе с разведчиком-дварфом. Каждый держал в правой руке по две стрелы, чтобы не лезть в тул при необходимости, а в левой, вместе с поводом, лук, всегда готовый к стрельбе. Бегущие величественно-красивой размашистой равномерной рысью лоси стрельцов за жеребцом дварфа успевали с трудом, и разведчику приходилось туже натягивать повод, чтобы русы не отстали. А пугливому и диковатому трофейному жеребцу, непривычному к соседству лосей, такие крупные лесные звери не нравились, и он торопился от них убежать. Повод дварф отпустил только тогда, когда две колонны, ждущие его на тропе, оказались в пределах видимости. Жеребец, почувствовав свободу, сразу припустил в резвый галоп и быстро оказался рядом с основной группой дварфов. Стрельцы необходимости гнать лосей не увидели и приближались в том же размеренном темпе.

– В Красных скалах, дядюшка Овсень, все хорошо сделано, – передал Херик вслух то, что разведчик-дварф сообщил своим собратьям мысленно. – Там через подземный ход пришли дварф Истлейв с сотником Большакой и воинами, и они перерубили всех диких берсерков. Женщин и детей освободили. Значит, мы сворачиваем туда, а вы продолжаете путь к ладьям. Дорогу найдете?

– Если мы прошли по ней в одну сторону, пройдем и в другую, – кивая, согласился Овсень. – Сложность невелика. Мы еще увидимся?

Вопрос был не так прост, как могло показаться. Дварфы обещали помощь воинской силой. А сотня таких бойцов может очень даже сгодиться молодому конунгу в сложной окружающей обстановке. Но необходимость сложных похорон, связанность традициями, все это могло внести коррективы в планы подземных жителей, и потому следовало выяснить их намерения. И вопрос Овсеня был просто корректной формой вопроса более конкретного.

Херик все понял и потому ответил обстоятельно:

– Мы, дядюшка Овсень, только выполним обязательный ритуал, отнесем с почестями тело Толли и передадим его женщинам. По нашим обычаям, мужчинам до похорон видеться с ним не разрешается. Над Толли будут только женщины плакать, потому что у мужчин дварфов слезы могут появиться только от радости. А мы сегодня же начнем строить пещеру для погребения, но с наступлением темноты придем к вам в помощь. Завтра собрание бондов, и наши мечи могут пригодиться Ансгару. А пещеру достроим после возвращения. Это работа большая, тонкая, и торопливости не терпит. Да и заняты на строительстве будут не все. Двух десятков хватит. Даже тех двух десятков, что делали подкоп под Дом Конунга. Они, кстати, скоро должны вернуться в Красные скалы. Ансгар перебил шведов, что сидели в овраге и должны были убить дварфов. Значит, землекопы освобождены, и люди свое слово сдержали. Осталось нам свое слово сдержать, а мы своим словом всегда дорожим. Но еще пять человек сразу по возвращении отправим к кузнецу. Мы еще не приступили к заказу, который привез Хаствит.

– Это хорошо бы сделать.

– Работы немного. Пять человек до ночи откуют полный комплект. Мы привезем все с собой. И возьмем с собой молоты и гвозди, чтобы перековать коней конунга.

Овсень прощально поднял руку.

– Хорошо! Встретимся ночью. Пока примите наши соболезнования.

– Мы обязательно придем, чего бы это нам ни стоило, так и скажи конунгу Ансгару. Мы умеем чувствовать благодарность даже тогда, когда нам самим очень плохо и трудно.

Носильщики-дварфы уже подняли скорбный груз на плечи. Готовы были к продолжению пути и остальные. Видимо, дварф-разведчик забыл вернуть Живану выделенного для поездки к Красным скалам жеребца. Живан вопросительно посмотрел на сотника, показывая глазами, Овсень махнул рукой – пусть, жеребец трофейный, не жалко. Ночью дварф-всадник все равно вольется в войско конунга. И нет разницы, будет сидеть на жеребце воин конунга или дварф. Дварф уж лучше, потому что усиливать урман, которые когда-нибудь все равно пойдут походом на Гардарику, не хотелось.

Так колонна дварфов, возглавляемая носильщиками со своим печальным грузом и двумя всадниками, потому что конь Херика, подарок домовушки Извечи, тоже остался под ним, свернула в сторону, тогда как русам следовало ехать прямо и свернуть только после пересечения неглубокой речки. Уже скоро кусты разделили идущих, и они потеряли друг друга из вида.

Овсень посмотрел на небо. Таких уже привычных для глаза воронов над ними почему-то не было, и это казалось странным. Совсем недавно птицы с железными клювами и железными когтями кружили в вышине и отслеживали путь двух колонн. Сейчас же они не летали ни над людьми, ни над дварфами. Впечатление складывалось такое, что неслышимая команда отозвала по какой-то причине всех птиц.

– Когда дварфа-разведчика встречали, – спросил Овсень стрельцов, что ехали чуть в стороне от него, – вороны над ним летали?

– Уже отлетали… Четыре птицы было… Сбили… – Стрельцы проявили скромность и сами не рассказывали о своей удачной охоте.

Тогда тем более было непонятно отсутствие воронов над колоннами.

– Гунналуг, мне кажется, что-то готовит… – обернулся Овсень к жене. – Воронов убрал из неба. Не наслал бы бурю…

Всеведа была непривычно бледна и чем-то расстроена. Должно быть, мучилась, не зная, как ей избавиться от сковывающей ее способности сети. Но даже написанные рукой Извечи свитки уже не просматривала. Наверное, убедилась, что нужных ей страниц там нет.

– Что ты, нездоровится? – Сотник проявил приличествующую мужу заботливость.

– Заряна какую-то страшную старуху видела… С расстояния… – напомнила Всеведа. – Через сдвоенный огненный треугольник…

Сама Заряна от недавнего испуга отошла быстро и шла в стороне вместе с Добряной, бегающей вокруг сестры большими скачками. Странно было смотреть на них родителям, знающим, что это родные сестры, и не знающим, удастся ли каким-то образом вернуть Добряну в прежний облик.

– Мало ли что приблазнится… – вздохнул сотник. – Треугольники какие-то огненные…

– Это не какие-то треугольники. Это магические огненные треугольники, инструмент в руках многих колдунов. С помощью этих треугольников они умеют видеть то, что происходит на расстоянии. Только вот они со своей стороны видеть могут, а их в этом треугольнике, как и сам треугольник, увидеть нельзя. Кроме одного случая, о котором в старом сказании говорится… Сказание-предупреждение, сказание-пророчество… Но это…

– Какого случая? – без особого интереса спросил Овсень.

– Долго рассказывать. Много рассказывать… И ты все равно не поймешь…

– Я такой глупый? – слегка обиделся сотник и намеревался было даже Улича развернуть, чтобы отъехать подальше и прервать разговор.

Всеведа слегка покачала головой. Она разговаривала с Овсенем, но он видел, что мыслями она погружена совсем в другое, и это другое тревожило и будоражило ее. И он не отъехал.

– Дело не в уме. Чтобы понять, нужно предварительно много учиться. А у тебя своих забот хватает. И не каждому боги возможность учиться этому даровали. И вообще, есть тут, в этом деле, много мелочей… Обычно все колдуны смотрят через один треугольник. Через два смотреть можно только в единственном случае, и это смертельно опасно. Смотреть через два треугольника может только тот, кто хочет умереть, потому что знает, на кого смотрит и чем ему это грозит. На него можно только в сдвоенный треугольник смотреть. Другой ничего не покажет. Одинарный вообще покажет пустоту. Об этом в том же самом сказании говорится. И в моей книге тоже. Сказание там пересказывается. И в этом случае обратная сторона тоже увидит смотрящего. И не просто увидит, но будет способна убить взглядом, потому что с обратной стороны сдвоенный треугольник является оружием Хозяина.

– Какого Хозяина? – не понял Овсень.

– По преданию, когда-то явится миру Хозяин, которому будут подчинены все колдуны и маги, владеющие волшебством земли Туле. Он сам не будет ни колдуном, ни магом, но будет уметь только одной мыслью, без заклинаний, воплощать то, о чем он думает. Боги поставят его Хозяином земли. И его главным инструментом будет сдвоенный огненный треугольник, которым разрешено пользоваться только ему. Любому другому этот треугольник грозит смертью. Но большая беда Хозяина в том, что он, только подумав, может уничтожить тех, кто не захочет ему подчиниться. А подчиняться ему, я повторяю, должны будут все колдуны и маги, чье мастерство идет корнями из земли Туле. А это, честно говоря, почти все колдуны Земли. Однако многие из них привыкли не иметь над собой власти. И Хозяин одним только своим недовольством может убить их. А сам при этом заберет от них все – и силу, и характер, и привычки. Он будет впитывать в себя одинаково и плохое, и хорошее. И рискует со временем превратиться в чудовище…

– Это все, я думаю, красивая сказка, – заметил Овсень. – Пусть даже не сказка, но я все равно не понимаю, какое отношение это имеет к Заряне…

– А получается, что у нас уже два момента сходятся. Заряна увидела сдвоенный треугольник с обратной стороны, то есть сделала то, что может сделать только Хозяин. И ее не смогли увидеть в одинарный треугольник, а увидели только в сдвоенный. Хозяина можно увидеть только так. И что я должна думать?

– Ты хочешь сказать, что Заряна – Хозяин из сказаний?

– Это было бы страшно… И я в смятении и сомнении. Хотя, если разобраться, она не может быть Хозяином, иначе она одним своим желанием сняла бы с меня сеть, одним желанием уничтожила бы Гунналуга, хотя стала бы от этого его повторением в другой обстановке… Она бы материализовала свою мысль…

– Значит, она не Хозяин, – сделал вывод Овсень. – И вообще, Хозяин – это мужского рода… А тут девочка, подросток…

– Что Хозяин будет мужчиной – в книге ничего не говорится… Но меня еще и старуха волнует. Откуда она-то взялась? Если бы Заряна увидела Гунналуга, это было бы понятно. Боюсь, что он позвал кого-то в помощь, потому что сам обессилел. Это плохо, хотя теперь… Не знаю… И узнать боюсь… Если он позвал человека знающего, как тот мог решиться через два треугольника смотреть? Если это человек незнающий, он вообще ничего увидеть не мог… Не понимаю… Может, какая-то старуха издалека? По какой-то своей причине… И вообще с Гунналугом связи не имеет… Но тогда – зачем? И почему Заряна?.. Почему я треугольники не увидела?.. И сеть здесь сработать не должна была. Хозяин сильнее сети. Почему?

Всеведа была в заметном смятении, и по мере раздумий смятение ее становилось все сильнее и сильнее. Овсень видел это явственно. И не знал, как жене помочь, как успокоить, потому что не понимал глубины причины, вызвавшей это смятение. Но у него тоже возникли вопросы.

– Эти треугольники… Они могли ей повредить? С ней что-то стало?

– Не в этом дело, – тихо сказала Всеведа. – Повредить ей не могли. Сами по себе треугольники, даже сдвоенные, во многих колдовских и магических системах работают. Только не огненные. Огненные пришли только из земли Туле. Но как она увидела с обратной стороны? Тем более если… Но… Я боюсь об этом даже думать. Я сама проверю, потом скажу. Не расстраивайся раньше времени. Все может оказаться случайностью. И почему старуха?..

– Да… Мне Херик рассказывал, что в башне Гунналуга живет старая колдунья, которая Гунналуга постоянно проклинает, но в чем-то ему помогает. Какие-то зелья делает. Это, может быть, она и есть?

– Может быть. Это близко к возможному. Но я не знаю, и из-за сети узнать не могу… Мне бы сейчас главное узнать… В самом ли деле Гунналуг так обессилел, как мы со Смеяном хотели? Мы хотели, но понимали, что это почти невозможно. Вернее, я понимала. А Смеян на меня в основном и надеялся. Вообще, чтобы Заряне научиться передавать то, что я говорила, чтобы заклинания в ее устах работали, нужно было бы много времени на обучение затратить.

– Да, Заряна… Она же повторяла за тобой заклинания…

– О том я сейчас и говорю. Заклинание заклинанию рознь. Есть простые. Например, чтобы сделать из болотной воды ключевую. С этим, только запомнив, любой справится. Кровь на ране остановить. Это тоже для всех. А мы использовали заклинания очень сильные. Говорить заклинания может любой человек, ему самому они вреда не принесут. Но, чтобы они работали, нужна внутренняя сила, которая не каждому человеку дана. У Смеяна такой силы не хватает. Его сила в другом. Моя сила достаточная, но ее сдерживает сеть. И Гунналуга обессилить было трудно. И заклинания Заряны сильно сработать не должны были. Разве что так, чуть-чуть… Наложить печать на колдуна и заговорить рану – это разные вещи…

– А если бы она была Хозяином? Тогда ее заклинания…

– Не знаю. Я читала про Хозяина мельком. Не все помню. Но Хозяину не нужны заклинания. Он свою мысль материализует без них. Что он захочет, то и происходит. А заклинания будет произносить, как обычный человек.

– А Смеян узнать сможет? Если будет камлать…

– Может. В этом и есть его сила…

– Попросим его сразу, как вернемся, – решил Овсень.

– Он недавно камлал… Приходил к нам в подвал… Ему нельзя часто. Он пропадет в верхнем мире и не вернется. Он сам скажет, когда можно. Не надо торопить…

* * *

Возвращение сначала шло своим уже привычным чередом, не слишком торопливым маршем, поскольку, если бы погоня была, ее уже видели бы, но ехали и без задержек, поскольку желали побыстрее соединиться с двумя другими ладьями и с конунгом Ансгаром. Однако потом, когда колонна вышла на некрутой обрыв, с которого следовало спуститься, глазам предстал фьорд, верхушки мачт двух славянских ладей, стоящих в устье речки, и удаляющийся в сторону пролива не великий по размерам двадцатирумный драккар. А в море, сразу за проливом, стояло еще два таких же средних драккара. И непонятно было, вышли они из фьорда или вообще в него не заходили. Тем не менее соседство было не из приятных. Сверху из-за поворота речки и высоких береговых деревьев не было видно палуб ладей и непонятно было, что там творится. И хотя сотник Овсень оставил лодки под защитой гребцов, которых было около сотни и которые умели за себя и за свои суда постоять, а средний драккар сотню воинов вместить просто не мог, все же подступило беспокойство. И сотник дал команду:

– Быстрее… Конники, вперед….

Будь склон более крутым, вперед было бы необходимо пустить лосей, которым крутой спуск всегда дается легче. Но здесь кони не должны были испытать затруднений, а тропа через кусты уже была протоптана при подъеме. И большая часть сотни устремилась к берегу, у которого стояли ладьи. И конники оказались на месте уже к тому моменту, когда всадники на лосях достигли только еще половины спуска. Но и оттуда Овсень заметил, что никакой суеты на берегу нет, и прибывшие переговариваются с гребцами, одновременно разнуздывая лошадей и готовя их к погрузке. Трапы с берега так и не убирались, а на самом берегу почти полностью прогорел большой костер. Здесь, должно быть, шаман Смеян занимался камланием.

Наконец, и Овсень оказался на берегу.

– Все нормально?

– Нормально. Вас заждались…

– Что за драккар был?

– Из Дома Синего Ворона. Ищут конунга Ансгара. Желают с ним поговорить.

– Так и спрашивали – конунга? Или просто Ансгара? Может, ярла Ансгара?

– Нет – конунга… Точно…

– Это что-то новое. Смеян где?

– Спит после камлания. Утомился…

– Я иду, иду… – раздался откуда-то из трюма высокий голос шамана. – Смеян уже выспался… Иду…

Он появился на палубе, осмотрелся, потом быстро, сильно косолапя, пробежал по трапу и потрепал Улича по широкой морде, боком мимо Овсеня продвинулся, сразу подошел к Всеведе и взял ее руку в свои ладони.

– Я рад, что все так получилось…

– Что Гунналуг? – сразу спросила Всеведа, не желающая откладывать разговор.

– Он уже почти никто. Он совсем обессилел и никак не может подпитаться. И не может понять, что с ним случилось. И ничего сотворить не может, кроме своих треугольников. Только от них помощи никакой…

– Ты видел у него старуху?

– Старуха на первом этаже живет. Я мышью через ее комнату проходил. Она делает порошок для треугольников.

– Она сильная колдунья? – Всеведа спрашивала так серьезно, что с лица радостного шамана сошла улыбка.

Смеян пожал плечами.

– Мне трудно сказать. Большой силы от нее, как от Гунналуга раньше, не ощущается, но если делает магический порошок, то, наверное, что-то умеет… Треугольники не всем подчиняются, ты же, наверное, знаешь, хотя с ними не работаешь…

– Мне не подчиняются, – призналась Всеведа. – Я не умею делать порошок.

– А мне подчиняются… – с улыбкой сказала вдруг оказавшаяся рядом Заряна.

– Заряна видела сдвоенный шестиугольной звездой магический огненный треугольник и в нем лицо старухи… – сумрачно сообщила Всеведа.

– Ой-ей… – Шаман даже на шаг отступил и посмотрел на Заряну чуть не с испугом.

Но испуг самой Заряны, проявившийся в момент встречи с треугольниками, уже прошел, и девочка радостно улыбалась, не замечая обеспокоенности взрослых. И уже отошла от родителей, забираясь по трапу вслед за Добряной на палубу ладьи.

Овсень, который за время, прошедшее после сожжения Куделькиного острога, лучше узнал Смеяна и сумел оценить его способности, как ни странно, чуть не выше, чем способности собственной жены, которая их никогда не демонстрировала, смотрел на шамана вопросительно. Он ожидал оценки события, которое Всеведа восприняла настолько серьезно, со стороны Смеяна. Но тот разговаривать громко не пожелал, стал едва слышно что-то обсуждать с Всеведой, и сотнику показалось неудобным приблизиться, чтобы слышать разговор. Это походило бы на подслушивание, а подслушивать можно только врагов.

Говорила больше Всеведа. Шаман слушал и с какими-то восклицаниями головой качал. Потом Всеведа задала вопрос, и Смеян ответил. И на его ответ уже Всеведа головой качала. Овсень собрался уже отъехать, чтобы проследить за погрузкой на ладьи, которой командовали кормчие, но жена позвала его. Пришлось развернуть Улича.

– Мы со Смеяном посоветовались, – сказала Всеведа. – Он сейчас камлать хорошо не сможет. Слишком устал от предыдущего, а слабому шаману выходить в верхний мир опасно. Когда сможет, он попробует что-то узнать своими способами. Но ему это тоже опасно, потому я попросила его быть аккуратнее. И тебя попрошу… Заряна, похоже, ничего не понимает и не ощущает. Пусть все идет своим чередом. Я буду незаметно присматриваться. А ты про все забудь. Ты не знаешь, к чему нужно присматриваться, и потому просто забудь. Не надо ее подталкивать ни словом, ни взглядом. Поберечь нам Заряну нужно…

– Я понял, – согласился Овсень. – Но ты от меня ничего не скрывай. Если заметишь что, рассказывай… Эй, Валдай, да выставь ты второй трап, так быстрее дело пойдет… Надо догнать эти драккары… Конунгу лучше общаться с Воронами при нашей поддержке…

* * *

В береговом вике к встрече гостей готовились без суеты и основательно. Лучники береговой дружины заняли высокий каменистый берег со стороны Дома Конунга, откуда подходящий драккар был как на ладони, выстроились дугой, прикрываясь большими камнями, и приготовили стрелы. Дружина в полном вооружении встала на берегу сомкнутым строем, готовая к защите или к атаке, в зависимости от обстоятельств. Щиты были сомкнуты. Прорубиться и прорваться через такой строй всегда сложно даже самому сильному и опытному противнику.

По большому счету Ансгару торопиться к берегу было тоже необходимо, но он уже почувствовал себя полноценным конунгом и считал, что берег должен торопиться к нему, и потому пустил коня шагом. Большака вынужден был ехать рядом так же неторопливо, и воины руянской сотни тоже. Но другая часть сотни, что оставалась в Доме, отреагировала, не дожидаясь команды, и строем перекрыла дорогу от фьорда к воротам, что заметили и Ансгар, и сам «большой сотник». И даже Хрольф заметил, пошевелил носом и решил, что ему тоже пора проявлять активность, посмотрел на конунга, показал кивком головы, дождался ответного кивка и почти бегом, что для его лет было нелегко, заспешил к своей дружине, чтобы принять командование.

Драккар не показывал агрессивности. Белый щит по-прежнему красовался на его мачте, а щиты гребцов как висели раньше, так и остались висеть на борту над гребными окнами. Драккар плыл неторопливо, весла едва-едва шевелились, и все это только для того, чтобы дать береговым жителям время подготовиться, и показывая, что не желают выглядеть атакующими агрессорами.

Однако Ансгар миролюбием гостей не проникся и доверия к Гунналугу, которому в отсутствие старшего ярла подчинялся шведский Дом, не испытывал. Он помнил, что к отцу не однажды приезжали и точно так же приплывали в гости и сам старший ярл, и однажды Гунналуг вместе с ним. И драккар тоже нес белый щит. Все проходило мирно, но визит годовой давности, когда старший ярл приплыл вместе с Гунналугом, закончился поломкой клинка меча Рёнгвальда, на который тогда безостановочно смотрел Гунналуг. Так долго и пристально, совсем не мигая, смотрел, что это было всем заметно. И потому Ансгар был готов ждать подлости от колдуна, и в свой адрес направленной. Тем более что, даже не имея прямого личного контакта, они уже начали враждовать загодя. А о поддержке колдуном Дома Синего Ворона ярла Торольфа Одноглазого было известно всем, и ни сам Торольф, ни Гунналуг не скрывали этого. И потому визит драккаров казался странным.

Ансгар с Большакой еще не успели спуститься к берегу, когда драккар воткнулся носом в песок. Моряки сразу выставили трап, и на берег спустился сначала, видимо, кормчий, потом вышел сам Гунналуг, и кормчий поддерживал его за руку, чтобы колдун не упал с трапа. И только вслед за Гунналугом лодку покинули два воина в темных доспехах, но, судя по позолоте на шлемах, не из простых. Скорее всего, это были младшие ярлы Дома Синего Ворона, сопровождающие колдуна в коротком плавании. В глубину берега лодку начали втаскивать только после этого. Выпрыгнули на песок гребцы, ухватились за веревки, потянули, и легкий драккар прочно сел на берег. Так лодки вытягивают только в случае, если стоянка предвидится долгой.

Ансгар по-прежнему сдерживал коня, стремящегося спуститься к песку побыстрее. Ему хотелось заставить Гунналуга ждать себя, и одновременно конунг ломал себе голову вопросом об этом странном визите и о том, чего ему стоит ждать интересного, а чего опасаться. Он уже помнил, что опасаться стоит пристального немигающего взгляда, словно бы остановленного на одной точке. Наверное, Гунналугу не стоило смотреть прямо в глаза. Но, отводя глаза, человек признает свою слабость. И потому Ансгар решил, что взгляд должен отвести колдун, а не конунг. А интересного и уж тем более хорошего ждать не приходилось. Но другого о колдуне Ансгар ничего и не знал, и потому полагался на Большаку, который, как говорил, с колдунами имел дело и смущения перед ними, как и перед всеми другими, никогда не испытывал. Юноша так и сказал «большому сотнику».

– Не волнуйся. И с колдунами справимся, – ухмыльнулся в ответ Большака, вообще не проявляющий никакого беспокойства. И уверенность сотника частично подпитала уверенность конунга, который к колдунам вообще-то относился с некоторым пиететом, хотя склонять голову перед ними не собирался.

Но еще до того, как конунг с колдуном встретились, по короткой дороге от дома спешно пробежал дварф Истлейв. Бежал он явно в сторону Ансгара с Большакой, и те придержали коней, чтобы подземному жителю не пришлось догонять их. У дварфа было, похоже, важное сообщение, которого ждали конунг с сотником.

Так и оказалось.

После пробежки дварф совсем не запыхался, показав, что обладает чистыми легкими, и сразу начал докладывать:

– С подземельем, конунг, все в порядке. Туда вошли пятьдесят воинов, вместе с ними зашли и восемь стражников. Землекопы вход завалили и заварили прочнее, чем было. Камень стал тверже металла. Никто выйти не сможет. Они в ловушке с единственной дорогой. Только туда… – Истлейв показал на скалу под домом. – Ниже дома на тридцать локтей. Значит, падать им девяносто локтей. Успеют с миром попрощаться навсегда.

– Спасибо, друг, – ответил «большой сотник», тогда как конунг, которому доклад и предназначался, лишь сдержанно кивнул. – Я так и думал, что твои братья не подведут.

– Там приплыл Гунналуг? – спросил дварф.

– Кажется, он.

– Тогда я в дом пойду. Мне не хочется с ним встречаться. После таких встреч бывают несчастья. И сказать ему могу что-то не так. Я не умею быть вежливым. Говорю то, что думаю. Кстати, приближаются ладьи сотника Овсеня. Он вместе с дварфами все сделал хорошо, только воины Дома Синего Ворона убили одного дварфа. Сейчас тело несут в Красные скалы, которые мы освободили.

– Когда Овсень прибудет? – наконец-то проявил заинтересованность и конунг.

– Об этом лучше спросить у Овсеня. Я его ладьи не видел. Я только прочитал мысли своих собратьев, что идут в Красные скалы. С Овсенем нет дварфов, и мне некого услышать.

Истлейв повернулся и заспешил к дому ничуть не медленнее, чем он спешил от дома. А конунг с сотником продолжили движение. В оконечной своей части дорога стала совсем крутой, и лошади здесь не рвались вперед, предпочитая осторожный шаг. И можно было отпустить поводья, что Большака с Ансгаром и сделали…

* * *

«Большой сотник» с конунгом Ансгаром остановились от гостей в пяти шагах, но с лошадей не сошли, хотя долг приветливости, казалось бы, требовал это сделать. Сказалась напряженность момента, кроме того Ансгар наглядно демонстрировал свою власть, сразу показывая, кто он есть.

Первым заговорил Гунналуг, рассмотрев нахмуренного и настороженного юношу и насмешливого «большого сотника» и сообразив, что они первыми заговаривать не собираются:

– Я рад приветствовать сына Кьотви на его земле, и как добрый сосед прибыл с поздравлениями по поводу возвращения из долгого опасного пути в родной дом и с законным вступлением в правление Норвегией. Я рад за вашу страну. На смену достойному конунгу Кьотви пришел не менее достойный конунг Ансгар, да сделает Один величественными годы его правления. Мы, как ближайшие соседи, надеемся на сохранение прежней дружбы и взаимного уважения.

– Законным это вступление будет только завтра, – ответил Ансгар хмуро.

Но тут же сообразил, что простой долг вежливости требует от него большей приветливости, а ярл Дома Синего Ворона – это не какой-то бонд-проситель. Сразу вспомнилось и сказанное однажды самим Кьотви: «Врага тоже следует уважать. Если ты не уважаешь его, значит, ты его недооцениваешь. А это для тебя же опасно». И потому Ансгар изобразил нечто вроде слабой улыбки и приложил руку к сердцу:

– Я благодарен тебе, Гунналуг, за поздравления. Поднимись в мой дом, я буду сердечно рад такому гостю. Я думаю, тебе не потребуется много времени на сборы. А пока я поеду к себе, отдам распоряжения, чтобы накрыли стол…

– Извини, конунг, но я пожаловал совсем ненадолго. Обстоятельства заставляют меня чувствовать беспокойство за безопасность имущества и людей, доверенных мне старшим ярлом Дома. И потому мне следует спешить в свой фьорд, а потом еще и в поместье. Там сейчас осадное положение, и мое долгое отсутствие может грозить бедой.

– Тем более я благодарен тебе, что ты выбрал время для поездки, – наклонил конунг голову в знак признательности. – Да, я слышал, что сторонники Свенельда Еталанда идут на Дом Синего Ворона войной. Задачу обороны я тебе слегка облегчил и надеюсь, что ты успешно отобьешь все их атаки. К тому же во время шторма Еталанды потеряли все свои драккары и треть людей…

– Ты облегчил мне задачу? – не понял Гунналуг. – Каким образом?

– Я убил ярла Сигтюргга Золотые Уши. Он командовал той армией, что выступила против тебя. Кто сейчас командует, я не знаю. Какой-то ярл, похожий на бочку. С этим ты сам, думаю, разберешься.

– Это для меня приятный сюрприз, и я не могу не высказать тебе слов признательности. Ты намного облегчил мне задачу обороны. Но ярл Сигтюргг был великим воином и полководцем. Ты вступил с ним в поединок?

– Можно сказать, что так… Мой меч оказался сильнее и быстрее…

– Еще раз выражаю свою благодарность. Но я во многом прибыл лично еще и потому, что тоже хочу оказать тебе услугу.

– Услугу? – переспросил Ансгар.

– Да… Небольшую. Я только хотел сказать тебе лично несколько слов…

– Я слушаю…

Гунналуг приблизился, посмотрел на «большого сотника», но не стал возражать против присутствия свидетеля-славянина, поскольку от славянина трудно ожидать разглашения сообщения о ситуации в Скандинавии.

– Ярл Торольф Одноглазый…

– Я знаю, что он претендует на мой титул, – прервал Ансгар. – И готов показать соответствующее ему место. Ты это хотел сказать?

– Нет… Я хотел сказать, чтобы ты не слишком полагался на благородство происхождения Торольфа. Он человек подлый и собирается действовать нечестными методами.

– Интересно… – вместо молчащего Ансгара сказал Большака.

– Торольф нанял дварфов, и они вырыли под твоим домом подземный ход, чтобы ночью воины проникли в дом и убили тебя. Потом сожгут дом, чтобы от твоего тела следа не осталось. Мне сказали, что Торольф отправил для этого черного дела семьдесят воинов. Будь готов к их появлению и держи рядом сильную стражу.

– Спасибо, Гунналуг, за предупреждение, – сдержанно ответил конунг. – Но я уже обезопасил себя от такого покушения. И все равно спасибо…

– Обезопасил? – не понял колдун. – Ты знал?

– Да, – Ансгар не стал вдаваться в подробности.

Но Гунналуг, в первый момент пораженный словами юного конунга, легко взял себя в руки.

– Я рад твоей предусмотрительности и хорошей работе твоей разведки. Еще в вашем народе говорят, что ты окружил себя славянами, и слегка за это поругивают. Перед собранием бондов тебе лучше бы держаться ближе к соотечественникам. Извини уж за совет. Я просто прислушиваюсь, о чем говорят в соседних землях. А нашему Дому, как приграничному имению, важно иметь стабильность у себя под боком. Именно потому я смею давать тебе советы, что заинтересован в этой стабильности и в силе авторитета конунга. А уж как воспринимать мои советы, это твоя воля, на которую влиять я никакого права не имею…

– Славяне просто помогают мне, а я помогаю им. Когда они свои дела закончат, когда мои дела будут завершены, они отправятся домой.

– Их дела, как я понимаю, освобождение пленных, которых захватил Торольф?

– Конечно.

– Ты знаешь, где Одноглазый пленников держит?

– Пока не знаю, но узнаю вскоре.

– Могу тебе подсказать, конунг. – Гунналуг понизил голос до шепота: – В старом имении своей матери в полудне пешего хода от нынешнего Дома Торольфа в восходную сторону.

– Спасибо, колдун, – сказал Большака, ехидно улыбаясь. – Ты добрый и предусмотрительный человек. Я знаю это имение. Вернее, слышал о нем.

– Откуда ты знать можешь? Ты же человек пришлый.

Большака ответил небрежно:

– Вместе со мной плавал один бедный урманский ярл. Когда-то это имение принадлежало его отцу. Когда отец ярла умирал, Торольф напал на него, убил старика, убил старшего брата моего товарища, наследника имения, само имение захватил, а потом подарил его своей матери. Мой товарищ так и не сумел вернуть его себе. У него не хватало денег, чтобы купить лодку и нанять себе хорошую ватажку. Он так и погиб в морском бою почти нищим, но при этом достойным человеком. Один таких людей принимает с добром и дает хорошее место у костра в Вальгалле. А когда Торольф с сыном стали при мне спорить за это имение и Снорри пообещал отобрать его у отца, я взял Снорри за волосы на загривке и сунул носом в тазик для умывания. Просто в память о погибшем товарище. Это самое большое, что я мог сделать, потому что ни Снорри, ни Торольф не пожелали взяться за оружие, переведя оскорбление в дружескую грубоватую шутку.

– Ты хорошо с ними знаком?

– Мы несколько раз вместе участвовали в набегах. Но уважения отец с сыном у меня не вызывали, хотя воины они неплохие. И друзьями моими не стали. И потому я смело могу против них выступить. Против Торольфа то есть, поскольку Одноглазый ярл на старости лет остался в одиночестве.

Гунналуг на это только поклонился и повернулся к конунгу, который уже начал разворачивать коня, чтобы вернуться на дорогу и продолжить поездку.

– Когда ты разберешься с Еталандами, я буду рад видеть тебя своим гостем, – сказал Ансгар. – Если завтра на собрании все пройдет хорошо, возможно, я сумею помочь и тебе, если решу, что это выгодно Норвегии. Мне тоже важно иметь спокойные границы рядом со своим Домом. Когда рядом идет война, разбойники и мародеры обязательно заглянут и в наши земли. Мне этого откровенно не хочется. Я не уверен, что буду атаковать Еталандов, поскольку они не выступают против меня, а вмешиваться во внутренние дела другого государства я не намерен, но могу просто выстроить на границе свои полки, и это уже будет устрашением. Да, скорее всего, я не буду вмешиваться и просто встану на границе. Одновременно я пресеку всякие попытки мародерства. Уже одно мое присутствие произведет, я думаю, в стане твоих противников замешательство, но ты при моем появлении можешь быть спокоен, поскольку знаешь, что я выступаю не против тебя. Если, конечно, обстоятельства будут тому способствовать. Ты понимаешь, про какие обстоятельства я говорю?

– Не очень, конунг…

– Я говорю о твоей чистосердечности. Ты не должен поддерживать Торольфа. Тогда я не буду поддерживать твоих врагов.

– Я буду тебе признателен, – еще раз поклонился колдун. – А теперь разреши мне отплыть домой и заняться делами.

Ансгар снова придержал коня.

– Еще один вопрос, если ты не против. Ты, я слышал, знаешь, где сейчас находится мой дядя ярл Фраварад…

Ансгар умышленно так поставил свой вопрос. Он не спрашивал, он утверждал.

– Насколько мне известно, Торольф содержит его в скальном доме в комнате без окон. У него только одна такая комната именно в скальном доме. Больше мне ничего не известно.

– Скальный дом – где это?

– Дорога от ворот Торольфа ведет в Ослофьорд, но имеет небольшой отворот в сторону его собственного фьорда. Пройти по той дороге треть и повернуть налево. Там скопление желтых скал, не доходящих до моря, а в скалах вырыты пещеры, и на входных тоннелях поставлены двери. Эти пещеры Торольф зовет скальным домом. Верхние комнаты с окнами. Внизу одна комната без окон… Ярл Фраварад в нижней комнате…

– Пусть дует в твой парус попутный ветер, – сказал Ансгар, поднял глаза и увидел, как в пролив вошли две славянские ладьи…

А колдун после прощального поклона поспешил поймать тот самый попутный ветер, который пожелал ему юный конунг…

* * *

Плыть старались быстро, но ветер был прямой встречный, не дающий возможности выставить паруса, и потому продвигаться приходилось только на веслах. К сожалению, пришлось расстаться с дварфами, а они, как показалось сотнику Овсеню, гребли даже лучше тех гребцов, что с малолетства приучены к веслу. Сильные руки и тяжелый физический труд, к которому они привыкли, позволяли дварфам не знать, что такое усталость. Но даже без дварфов и при встречном ветре ладьи легко разрезали небольшую волну и двигались ходко. Конечно, Овсеню хотелось бы догнать и перегнать три свейских средних драккара, что вышли ненамного раньше. Но, видимо, погрузка лосей и лошадей на ладьи длилась все-таки излишне долго, а драккары обладали быстрым ходом. Их паруса, стянутые к реям, постоянно виднелись вдали, но догнать скандинавские лодки никак не получалось, несмотря на большее количество гребцов на ладьях.

– Мы уже, кажется, подплываем… – сказал Валдай.

– Обогнать драккары так и не сможем? – спросил сотник.

– Нет. Они уже подходят к проливу, – подсказал на ломаном славянском языке рыбак, выделенный Ансгаром ночью в качестве лоцмана.

– Все равно следует торопиться. Мало ли что там может произойти…

– Там ничего произойти не может, – категорично сказал Валдай.

– Почему так считаешь?

– В драккарах только гребцы. Воинов нет. Посадка высокая. Когда воинами загрузят, драккары намного ниже садятся и медленнее плывут. Груженые лодки мы уже догнали бы.

Слову кормчего следовало верить. Сам Овсень никакого понятия не имел о посадке лодок и потому спорить не стал. Но и команды расслабиться и снизить темп передвижения не дал.

За время короткого разговора с кормчим один драккар впереди пропал из поля зрения. Овсень смотрел вдаль, отыскивая глазами рею с парусом, но найти ничего не смог.

– Он уже в пролив свернул, – предположил кормчий. – Скоро увидим.

Ждать, в самом деле, осталось недолго. Два драккара остались у входа в пролив, только изредка делая короткие гребки, которые удерживали лодки на месте и не позволяли течению и морской волне отнести их в зону опасных при столкновении скал. Но при приближении двух славянских ладей на борту драккаров переполоха не поднялось. Белые щиты, украшающие мачты, красноречиво говорили о мирных намерениях скандинавов. А отсутствие таких же белых щитов на мачтах славянских ладей ровным счетом ничего не значило, потому что скандинавы хорошо знали о нежелании славян следовать их традициям.

– Потопить бы их прямо здесь, – сказал Велемир, ничуть не стесняясь присутствия лоцмана из местных рыбаков, – чтобы к нам никогда больше не плавали. И вики их пожечь…

– А что, только так их и отвадишь чужие земли грабить, – согласился кормчий Валдай, умышленно посмотрев на того же лоцмана.

Лоцман молчал, не показывая, понял ли он суть разговора.

– Правь мимо… – не вступая в разговор, приказал сотник.

Кормчий заработал веслом, выворачивая ладью в сторону пролива, в который они входили прошедшей ночью перед рассветом. Казалось бы, времени-то всего ничего прошло, а уже столько событий за этот короткий отрезок произошло, что ночное вхождение в фьорд Дома Конунга казалось теперь далеким и почти забытым событием. Даже скалы по берегам пролива казались незнакомыми. Впрочем, они и были незнакомыми, потому что одно дело идти проливом ночью и совсем другое при дневном свете.

Третий драккар стало видно сразу, как только вышли из пролива. Он плыл уже навстречу, а на берегу, как даже Овсень, не отличающийся стрелецким зрением, увидел, ждали ладьи конные конунг Ансгар и сотник Большака. Видимо, они только что вели с кем-то переговоры и не покинули берег, чтобы дождаться прибытия друзей и союзников.

– Это, наверное, сам Гунналуг… – сказал Велемир, чье зрение никогда нареканий не вызывало, иначе плохой бы получился из него стрелец.

– Где?

– На носу стоит. За «дракона» держится. Похож на колдуна, как я его представляю…

Овсеню тоже хотелось посмотреть на Гунналуга. И хотелось в дополнение точно знать, он это или не он, чтобы при случае не обознаться, кому наносить удар. И сотник приказал позвать Всеведу с Заряной, которые устроились отдыхать в трюме.

Жена сотника вышла вместе с Добряной и Извечей, но почему-то не взяла с собой Заряну, и все встали у борта так, чтобы им был хорошо виден плывущий навстречу драккар. Лодки быстро сближались, хотя ни та, ни другая повышенной скорости не набирали.

– Заряна где? – спросил Овсень.

– Спит. Я не стала ее будить. Пусть спит… Так надо…

– Ладно. Тебе виднее… Сама смотри…

– Гунналуг… – бесстрастно произнесла Всеведа.

Добряна поставила на борт передние лапы, посмотрела вперед и грозно зарычала.

Слышал ли что-то колдун, неизвестно, но он приложил руку к сердцу, скривил лицо в приветливой, как ему, должно быть, казалось, улыбке и поклонился рассматривающим его русам.

– Теперь никогда не забуду… – торжественно, как клятву, произнес стрелецкий десятник. – Издалека увижу и сразу новый стальной прозор в лук поставлю. И не промахнусь…

Драккар проплыл мимо, и вслед ему вдруг донесся жуткий и душераздирающий волчий вой. Под палубой заволновались лошади и лоси.

– Добряна тоже говорит, что не забудет, – сказал маленький нелюдь Извеча. – И я всегда буду помнить человека, который хотел лишить меня своего дома…

* * *

Овсень сразу подвел к Ансгару с Большакой жену и младшую дочь, которая проснулась сама, как только нос ладьи воткнулся в береговой песок. Познакомил их. Конунг Ансгар повел себя как учтивый кавалер, спрыгнув с лошади, и предложил Заряне доехать до дома верхом. Это сказывалось, конечно, воспитание его матери и бабушки. Девочка, потупив глаза, отказалась. Отказалась и Всеведа, когда точно так же предложил ей своего коня «большой сотник». Ехать верхом, когда другие идут, всадникам тоже показалось неудобным, и оба передали повода коней старосте Хрольфу, с неодобрением смотревшему на пополнение славянского стана. Впрочем, на Хрольфа внимания обращали мало. Так все вместе, пешим ходом, они и поднялись по дороге до ворот двора Дома Конунга. Там, перед порогом, их встречали дварфы Хаствит и Истлейв и причальный нелюдь Хлюп, ведущий на поводке радостного Огнеглаза. Хаствит мычал вопросительно, и Ансгар прочитал вопрос в его глазах.

– В дом зайдем, там расскажу…

Хрольф сразу отдал лошадей слугам, избавившись от обязанности, которая ему не слишком нравилась, а сам последовал за конунгом и остальными, хотя и старался держаться в стороне от Добряны, мирно вышагивающей рядом с Огнеглазом, ничуть уже не смущая собаку, но заставляя шарахаться всех домашних, впервые с волкодлачкой встретившихся. Дворовые собаки издали почувствовали волчий запах и забились в какие-то дальние углы. Даже великан Огнеглаз был для них не так ужасен, как Добряна.

Прежде чем приступить к обсуждению дел, Ансгар распорядился, чтобы подготовили комнату для Всеведы и ее дочери.

– Комнату матери… – сказал, слегка смущаясь. – В ней давно уже никто не живет. Мама моя имела наполовину греческую кровь и потому не любила наше море. Окна ее комнаты выходят на солнечную сторону. Там вам будет удобно…

– Свой сгоревший дом мы оттуда все равно не увидим, – печально сказала Всеведа, – хотя он был именно в той стороне.

Эти слова прозвучали нечаянным упреком норвежскому Дому, хотя вовсе не представители Дома Конунга сожгли Куделькин острог. Но все прекрасно понимали, что тот же Хрольф во время своих походов вместе с конунгом Кьотви сжигал другие славянские дома, в которых жили другие славянские женщины. И почти все мужское население страны время от времени принимало участие в набегах в одну или другую сторону.

Ансгар сделал вид, что не почувствовал упрека, хотя взгляд отвел. Всеведу и Заряну проводил слуга. Мужчины расселись вокруг горящего очага, а не за столом, где на всех места не хватило бы, поскольку стол здесь был маленький. Но все смогли устроиться на звериных шкурах, разбросанных по полу. Даже славяне, которых оказалось большинство, воспользовались местным обычаем устраиваться в доме. «Большому сотнику» тут же принесли глиняный жбан с уже подогретым вином, заправленным пряностями. Должно быть, слуги издали увидели его возвращение и начали вино подогревать. Уважили пристрастие руянца, но при этом смотрели на него с нескрываемым любопытством, словно ожидая результата и прикидывая, сколько еще вина войдет в этот живот и как будет после этого чувствовать себя большая голова. Но отклонений в поведении или в речи сотника никто пока не заметил, и даже живот его существенно не раздулся, а голова вроде бы соображала ничуть не хуже, чем раньше.

Ансгар сразу перешел к делу, и Большака вполголоса переводил его слова сидящим рядом с ним Овсеню, Велемиру и Смеяну, поскольку дома деловые разговоры, даже общаясь с русами, конунг предпочитал вести на родном языке. Может быть, это было его ответом на упрек Всеведы или просто проявлением патриотизма, который конунг не сильно проявлял на славянских ладьях. Дома же его поведение изменилось значительно. Но, возможно, родной язык конунг использовал потому, что в комнате присутствовали старосты всех виков и воины Дома Конунга. Им переводить со славянского было некому. Впрочем, обиды русы не почувствовали, принимая такое положение как должное.

– Я думаю, что-то незаметно, но достаточно сильно изменилось вокруг нас… – сказал Ансгар, когда уселись все, кроме слуг. – Мы по какой-то причине этих изменений не заметили, а они, судя по событиям, существенны и влияют на все, что будет происходить завтра и впоследствии. А Гунналуг точно чувствует все изменения, но никак, похоже, не может на них повлиять. Если учитывать его колдовскую силу, то можно предположить, что изменения носят серьезный характер. Мы же, к сожалению, не знаем, что происходит. Просто так, от великой любви к справедливости, колдун не запросил бы мира, а он прибыл именно за этим – он мир даже не просил, он его выпрашивал, хотя сам говорил про другое. По крайней мере, я все понял именно так…

– Он просто предал Торольфа Одноглазого, когда ему это стало выгодно, – сказал Хрольф, подтверждая слова своего конунга, но рассматривая событие с другой стороны. – Вопрос только в том, почему он его предал?

– Вообще-то я никогда не слышал, что Гунналуг имеет склонность к предательству, – продолжил Ансгар. – Обычно он старался поддерживать тех, с кем пошел в какой-то путь, до самого конца. И потому ему всегда верили. Но сейчас Хрольф прав. В данном случае он просто предал Торольфа. И после этого нельзя верить Гунналугу ни в чем. Нельзя верить даже в его уверения о желании жить со мной в мире и дружбе. Однако для нас главное понять, что толкнуло колдуна на предательство. Это должна быть достаточно веская причина.

Хаствит промычал вопросительно.

– Ах да… – спохватился юный конунг. – Я забыл, что не все наш разговор с колдуном слышали. Да-да… Короче говоря, дело обстоит так… Гунналуг приплыл якобы поздравить меня с возвращением и со вступлением в титул. И тут же, как добрейшей души человек, словно услугу пожелал оказать, предостерег от козней Торольфа Одноглазого, который нанял дварфов, чтобы выкопали под мой дом подземный ход. И даже сказал, сколько воинов послал Одноглазый на разбой, чтобы и меня убили, и дом разграбили. Вот этот самый дом, в котором мы сейчас сидим. Потом сообщил, где держит Торольф пленных славянских женщин и детей и где запер моего дядю ярла Фраварада. И все так, словно он действует просто из великой ко мне симпатии и потому, что он, как натура невинная, не терпит несправедливости. Три сообщения. Одно из них, как мы знаем, верное. Что касается двух следующих, то следует осторожно проверить. Именно осторожно, потому что всегда случается так, когда одно сообщение верное, невольно хочешь поверить и в остальные. А там может быть устроена хитрая ловушка. Гунналуг предатель, лжец, но одновременно и очень хитрый человек, и нам не следует забывать этого…

– Он сразу обманывал. Наши люди говорят, – добавил дварф Истлейв, – что колдун сам предложил Одноглазому прорыть этот подземный ход с помощью дварфов, которых можно только заставить шантажом, но не нанять. Торольф пытался раньше, но с помощью своих людей, которые дошли до скалы и дальше продвинуться не смогли. Торольф сам не додумался, и Гунналуг предложил обмануть нас или прибегнуть к силе против наших семей. А теперь свалил все на Одноглазого.

– Вот я и думаю, – продолжил Ансгар свою мысль, – что мы оставили без внимания? Есть какие-то моменты, которые могут усилить мою позицию или сильно ослабить позицию ярла Торольфа? Колдун преследовал какую-то цель своим визитом, и цель эта видится пока только с одной стороны. Гунналуг заискивал, просил о мире, выпрашивал мир и добрососедство. А это значит, что появилось нечто значительное, оставившее Торольфа без шансов. Иначе Гунналуг предпочел бы перебороть обстоятельства, поскольку соседом для Дома Синего Ворона я буду не слишком приятным. По крайней мере, неуступчивым соседом в вопросе границы владений. А у нас много спорных вопросов, требующих разрешения. Гунналуг планировал разрешить их в свою пользу и вдруг от всего отказывается, предает сообщника, чтобы самому сухим из воды выйти. Что это значит? Что толкнуло колдуна на предательство сообщника?

– Может быть, – предположил Овсень, – он не надеется на своих воинов в то время, когда Еталанды подступают к его стенам? Может быть, он запросил помощи у Торольфа, а Торольф посчитал, что ему более важно оставить воинов на завтра, и тогда Гунналуг в отместку предал его? Я ничего не знаю о Гунналуге, а исходить следует из черт его характера. На что он способен, то и следует обсуждать…

– Это, конечно, допустимые варианты, – согласился Ансгар. – Еталанды представляют для колдуна несомненную опасность, с которой ему трудно будет бороться. Но мне кажется, здесь скрывается что-то более сильное и важное. И это нас напрямую касается, а мы не можем понять, что именно…

– Здесь есть самое важное, – сказал скромно молчащий до этого шаман Смеян. – И не одно, а сразу много разных моментов, которые повлияли на колдуна. Я бы сказал… Но чтобы сказать что-то точно, мне нужно камлать. И придется опять отправляться в башню Гунналуга… А я пока не успел отдохнуть. Сначала отдохну, потом буду камлать, иначе могу не вернуться. А вот отдохну и опять полезу в башню, хотя мне там не нравится. Но это только дня через два, не раньше, а тогда это вам всем будет не нужно.

– Зачем ты туда полезешь? – спросил Ансгар. – Когда Еталанды подступают к Дому, Гунналуг в башню не поедет. Он остался за старшего ярла, значит, будет обязан защищать имение. Уж в этом-то он сказал правду… В башне делать нечего. Надо искать ответ на наш вопрос в самом Доме Синего Ворона. Что там происходит? Что задумал Гунналуг?

Шаман тихо покачал головой.

– Мне в башню нужно. Мне не Гунналуг нужен. Мысли его я читать все равно не умею. Мне нужно посмотреть, что стало со старухой, что живет в башне. Старая колдунья… Жива она еще? Ничего там не произошло? Если произошло, это многое объяснит…

– А что ты все-таки считаешь важным моментом? – спросил Овсень, понимая, что желает узнать в башне шаман, и переводя разговор на более приближенную тему, чтобы не заводить общий разговор о Заряне.

Смеян пожал плечами.

– Мне кажется, там все ясно. Просто Гунналуг потерял свою колдовскую силу. Его утечка силы запечатана многими печатями, и он не в силах снять их. И потому никак не может восстановиться. Для него остался один путь – пойти учителем магии к какому-нибудь знатному человеку. Объяснить и рассказать он сумеет. А без его поддержки, считает Гунналуг, Торольф Одноглазый обречен. Значит, следует от Торольфа отказаться и перейти на другую сторону, чтобы избежать преследований в будущем. И он перешел… Правда, что-то еще подтолкнуло его, может быть, я знаю что, может быть, ошибаюсь…

– Ты не ошибаешься… – сказала от двери неслышно подошедшая Всеведа. Сказала мрачно и с нажимом. – Это произошло. Хозяин пришел, Гунналуг обессилел…

– Хозяин? – переспросил конунг Ансгар. – Хозяин чего?

– Хозяин всех колдунов… И Гунналуг его боится, потому что Хозяин, если встанет вопрос, поддержит не его, а тебя… И это все решило…

– Ты, женщина, знаешь этого Хозяина? – продолжил конунг.

– Знаю.

– И меня с ним познакомишь?

– Нет… Хозяин еще сам не знает, кто он такой. Он может стать правителем мира, выше которого есть только бессмертные боги, но для этого нужны обстоятельства. А может остаться и простым человеком. Лучше бы он остался простым человеком… Поэтому никто не должен говорить Хозяину, кто он такой…

– Но Гунналуг знает его?

– Боюсь, что знает…

– И что нам теперь делать? – спросил Ансгар.

– То же самое, что делали раньше… Продолжать жить, словно не существует никакого Хозяина, хотя он своим появлением облегчил вам решение многих вопросов. Он сделал бессильным колдуна Гунналуга, он не причинит вреда Дому Конунга. И вам придется обойтись только знанием этих фактов. Другие знать нельзя, чтобы не нарушить целостность мира. Если Хозяин осознает свою силу, мир может существенно измениться, – сказала Всеведа решительно и серьезно, как приказала, хотя никакого посыла к действию в ее словах не было, повернулась и ушла в выделенную им с дочерью комнату, из которой только что вышла…

* * *

В своем доме Ансгар почувствовал уверенность в собственных силах и уже полностью взял командование всеми делами на себя. Если в Гардарике он вынужден был подчиняться чужой воле, на ладьях он только проявлял стремление к власти, но там распоряжались другие, то теперь, кажется, и сомнения не испытывал, и советоваться ни с кем не собирался. Все, кто был с ним в плавании, заметили, что дома у юного конунга даже взгляд стал другим – властным, требовательным, решительным. Впрочем, начал он как раз с того, что попросил совета, но совет сам тут же не принял и решил дело по-своему.

– Значит, продолжаем жить, как жили. Так нам ведающие люди советуют… А это значит, что никто не отменял нашего полуосадного положения и всем следует постоянно быть настороже. Я понимаю, что мои помощники-славяне прибыли к нам в земли со своей задачей, решить которую можно быстро, но в первую очередь необходимо решить вопрос с дядей Фраварадом. Я объясню почему, хотя, возможно, мое решение кому-то покажется эгоистичным. Дело в том, что сразу после освобождения пленников славянам будет необходимо уплывать в свои земли. Это еще и вопрос их безопасности, поскольку в народе косо посмотрят на то, что славяне приплыли в наши фьорды и забрали своих пленников. Это против обычаев нашего народа. И возможно возмущение и противодействие со стороны тех, кто считает себя полностью вольными людьми. Моя власть еще не настолько окрепла, чтобы моего слова было достаточно для остановки всякого противодействия. Кроме того, освободив пленников, славяне главную свою задачу выполнят и уже будут без желания выполнять любые мои поручения. Потому, поразмыслив, я решил принимать меры к освобождению пленников только после окончания собрания бондов. И считаю это справедливым. Значит, первой я рассматриваю задачу освобождения своего дяди. Ярл Торольф Одноглазый, как сказал Гунналуг, держит ярла Фраварада в подвале скального дома в комнате без окон, в полной темноте. Как будем его выручать?

– Просто… Надо опять просить дварфов, – предложил Большака. – Путь опробован. Они хорошо справились со своей задачей и под этим домом, и под башней Гунналуга. Сумеют подкопаться и под дом Одноглазого, чтоб ему кто-то второй глаз выбил… Боюсь, мне придется… Если мне еще жбан вина подогреют, я возьмусь…

Слуга уже подготовил новую баклажку и заспешил с ней к «большому сотнику».

– Беда в том, что сейчас все дварфы заняты подготовкой пещеры, в которой будут хоронить убитого Толли, – сказал Овсень, хмурясь оттого, что Ансгар оказался таким расчетливым человеком и на последний срок отложил дело, с которым славяне приплыли в его земли. Но высказаться против не пожелал, понимая, что частично юный конунг прав. – Они освободятся только к ночи и придут сюда. Истлейв с Хаствитом вдвоем, боюсь, не справятся. К тому же они не землекопы, а кузнецы. У дварфов, как я понимаю, существует разделение труда. А чтобы подкоп остался незаметным, копать следует издалека. Значит, и дварфов нужно много.

Дварфы переглянулись и кивнули друг другу.

– Если есть необходимость торопиться, мы и вдвоем справимся, – сказал Истлейв. – Я копать умею не хуже, чем ковать. Я всегда сам раскапываю свои рудные жилы, сам и железо выплавляю. Хаствит копать отвык, но он быстро все вспомнит. Я научу его запекать землю и песок так, как мы делаем это сейчас. Раньше так не умели. Хотя, конечно, десяток помощников нам не помешал бы. Хотя бы пяток… Но когда появятся остальные, у нас будет еще время.

Хаствит закивал согласно.

Ансгар, на которого все смотрели, некоторое время сосредоточенно думал, потом отрицательно покачал головой.

– Нет… Не будем мы копать…

– Почему? – не понял Хрольф и возмущенно пошевелил носом. – Это самый верный способ…

– Сделав подкоп, мы добьемся только освобождения дяди Фраварада, – согласился юный конунг, размышляя не по-юношески здраво и даже жестко, холодно, не по-родственному. – Но нам этого в нынешней ситуации мало. Думаю, сам дядя мог бы согласиться с моими доводами и одобрил бы мое желание пойти на риск и обострить ситуацию до предела. С ним, надеюсь, ничего за ночь не случится. А мне нужно обострение ситуации, чтобы сразу там же, на собрании бондов, решить вопрос с Торольфом и не ждать впоследствии от него удара в спину в сложной ситуации, когда невозможно будет ответить на этот удар. Я в отличие от Большаки даже без вина согласен выбить Торольфу последний глаз и хочу сделать это принародно. Но я хотел бы, чтобы он осмелел и выложил собранию свои претензии. Торольф должен сейчас попасть в неудобное положение. Для него неудобное. Он держит взаперти дядю Фраварада, чтобы тот засвидетельствовал перед собранием мою смерть в реке, но в то же время знает, что я нахожусь уже в своем Доме. Торольф знает, что нынешней ночью меня должны были бы убить, и будет ждать сообщения о свершившемся разбое. Но сообщения он не получит. Что это будет для него значить? Пусть Одноглазый поломает свою не слишком умную голову. Вдруг я убит… А он побоится выступить… Что тогда? Тогда потеряет единственный шанс стать конунгом. А вдруг я жив, он выступит и поставит себя вне закона… Тогда потеряет жизнь. Это будет для него сложный момент. Но мы поможем ему голову совсем не сломать. Нам самим будет необходимо натаскать во двор побольше дров, полить их земляным маслом, чтобы дыма было как можно больше, и среди ночи поджечь. Издали такие костры можно будет принять за пожар. А наблюдать Торольф может только издали. Ему слишком рискованно приближаться. Кроме того, я выставлю вокруг всей усадьбы посты, чтобы наблюдали за проходящими мимо и никого близко не подпускали. Тогда Торольф выступит…

– А как же ярл? – спросил Хрольф.

– А дядю Фраварада я освобожу прямо на собрании бондов.

– Его могут там же убить… Просто из мести… Торольф попросту приставит к нему какого-нибудь воина с приказом убить ярла, если того попытаются освободить.

– Да, Торольф, думаю, способен и на такое, – согласился Ансгар. – Поэтому я попрошу своего друга Велемира с луком на изготовку контролировать ситуацию. Его стрела всегда защитит ярла Фраварада от любого, кто попробует поднять на него руку. Я знаю, где поместить стрельца. На сторожевой вышке ему будет все видно.

– Ну… Это очень далеко, – не согласился Хрольф. – Оттуда не только попасть в человека невозможно, оттуда стрела до места не долетит…

– Я все решил и все сказал… – Ансгар встал, показывая, что он решение принял и спорить с ним не имеет смысла. – Хрольф, договорись, чтобы Велемира пустили на сторожевую вышку. Прямо так и объясни, что это приказ конунга… А если кто-то попробует сказать, что конунга будет выбирать собрание, убей этого человека, потому что собрание никого выбирать не будет, когда я предъявлю символ власти.

– Но все-таки, конунг… – несмело предложил Истлейв, – хорошо бы проверить правдивость Гунналуга.

– Каким образом?

– Мы ночью отправим копателей, и они найдут и ярла Фраварада, и пленников. Если все на месте, мы оставим дело до собрания. Если там будет засада, значит, Гунналуг только показал свое коварство, и все…

– Согласен. Только проверьте… Никого не освобождать…

– Помнится, кто-то совсем недавно предлагал мне отдать себя Гунналугу в обмен на пленников. Добровольно… Без моего к тому предложения… – хмуро сказал сотник Овсень.

Ансгар думал недолго.

– Впрочем, пленников, наверное, можно с помощью дварфов вывести в безопасное место. Я скажу куда. Но с родными они встретятся только после завершения всех дел, это мое условие. И пусть дварфы будут осторожны. Там тоже возможна засада. А моего дядю, проверив, на месте ли он, следует оставить там же, хотя можно предупредить, что мы его освободим прямо на собрании. Пусть он говорит все, что требует от него Торольф, и будет готов к моему появлению. Но там, в скальном доме, тоже может быть засада, кроме того, все будет происходить рядом с главным домом Одноглазого, откуда может быстро прибыть подкрепление, поэтому, еще раз предупреждаю, следует быть вдвойне осторожными.

– Я бы сам сходил к ярлу, – предложил Хрольф.

– Хорошо. Возьми десяток дварфов, как только они прибудут, и сходи. Поговори с дядей, он поймет. А пленных русов, пожалуй, можно будет отправить в поместье Фраварада. Это недалеко от поместья Торольфа, но там будет кому защитить их.

Такой вариант решения проблемы с пленниками тоже не слишком обрадовал Овсеня. Не дав превратить пленников в рабов, Ансгар сделал из них заложников, и славяне теперь должны будут воевать на стороне Ансгара, чтобы он освободил заложников. Первоначально, когда все готовились к отплытию в Норвегию, так вопрос не ставился.

Но Овсень смел всегда поступать не так, как ему приказывают, тем более приказывают люди, не имеющие права приказывать ему. И остался при своем мнении, не ставя никого в существо своих замыслов.

То, что предложил Ансгар, в любом случае было гораздо лучше, чем оставлять пленников в руках Торольфа. Однако роль заложников ничем не лучше роли пленников, и вообще человеческая неблагодарность всегда вызывает встречные чувства.

Ансгару следовало бы об этом знать и помнить…

* * *

Слуги показали Овсеню, как найти комнату, где расположились его жена с дочерьми и не отстающий от них маленький домовушка Извеча. Идти в комнату следовало по каменному полу, и сапоги гулко стучали, хотя сотник старался ступать аккуратно. Тем не менее Всеведа услышала эти шаги и вышла за дверь сама. И палец к губам приложила.

– Тише, спят все…

Сотник кивнул. Все то время, что мужчины обсуждали у Ансгара положение вещей, Овсень места себе не находил. Возвращение Всеведы и ее слова ясно дали понять, что произошло нечто, что не всем следует знать, и потому жена пришла, чтобы его предупредить. Она сказала, что о Хозяине говорить не следует, и эти слова относились не ко всем собравшимся, а в первую очередь к Овсеню, и теперь ему хотелось узнать, что произошло. Мало того несчастья, что постигло старшую дочь, теперь и с младшей что-то происходит. Могло ли это не беспокоить отца?

Всеведа взяла его за руку и вывела в другой конец длинного коридора на открытую галерею, откуда открывался вид на двор и на ворота. На галерее никого не было, кроме рыже-белой кошки, животного, редкого в домах русов, но обычного и даже почитаемого в урманских домах. Люди во дворе не слышали русов, и разговаривать можно было спокойно.

– Что-то случилось? – спросил сотник.

– Я Заряну сон-травой напоила. Прямо у забора собрала и заварила в чашке. Теперь она дня два спать будет. После всех переживаний ей отдохнуть нужно.

– Это хорошо, пусть отдыхает, – согласился отец. – Но ты не поэтому к нам приходила…

– Конечно, не поэтому, – согласилась мать. – Я сначала просто уложила, без травы. Она спать и без того хотела. А в постель уже так долго не ложилась. Мы в башне на холодном полу сидели. В сырости и гнили. Спали, друг к другу прижавшись. До этого в лодке в сырости. Промерзали и промокали в шторм, и укрыться было нечем. А тут – и тепло, и постель. Я даже окно открыла. Ветерок, хоть и не с моря, но прохладный пошел. Я и сказала, чтобы она укрылась. И вовремя обернулась…

– И что?

– И увидела…

Всеведа замолчала, не зная, как объяснить, что произошло.

– Что увидела? – настаивал он.

– В кровати в ногах медвежья полость лежала. Заряна глаза приоткрыла, на полость посмотрела, и та сама, без ее помощи поднялась и укрыла ее. Она одной мыслью, одной верой в то, что она это сделает, делает… И так может сделать все, что хочет.

– Значит, она…

– Значит, она – Хозяин…

Совсем другой поступью, не так, как сотник, прошел по коридору неслышимый и вышел к мужу с женой маленький домовушка Извеча.

– А кто такой Хозяин? – спросил он. – И хозяин чего?

– Ты видел, как Заряна взглядом медвежью полость подняла? – спросил сотник.

– Я, дядюшка Овсень, не смотрел, но, если укрыта, значит, подняла. Она всегда так делает. Посмотрит на что-то, и это к ней в руки идет.

– И дома еще? – спросила Всеведа.

– И дома тоже…

– Как же мы не видели?

– А при вас она так не делала. Боялась, что ленивой назовете. Я тоже ее ленивицей дразнил, она обижалась… А что, другие люди так разве не могут?

Овсень переглянулся с Всеведой.

– Значит, так… – сказала она. – А я-то думала, как быстро Заряна учится у меня. Я заклинания читала, Заряна повторяла. И все получалось. Оказывается, заклинания и не нужны были. Она своей мыслью печати ставила. Хотя могла и не ставить. Сварог милость к ней проявил, не дав познать своих сил. Если бы она знала, она уничтожила бы колдуна.

– Может быть, хорошо бы сделала…

Всеведа глянула хмуро.

– Хорошо его уничтожить, с этим я соглашусь. Но при этом наша девочка стала бы в какой-то своей части самим Гунналугом, потому что забрала бы у него и дурные, и хорошие свойства. И поняла бы уже, что она в состоянии делать. И это было бы только началом…

– Но здесь есть и хорошая сторона, – напомнил Овсень. – Наверное, она сможет и Добряну вернуть в прежний облик? И с тебя эту противную сеть Гунналуга снять…

Всеведа думала недолго.

– Сможет наверняка. Если захочет, то сможет. Но это уже даст ей толчок, который заведет нашу девочку неизвестно куда. Она может стать угрозой не только злым силам. Она может стать угрозой всем и всему, и мы с тобой будем проклинать тот день, когда я произвела ее на свет… Это слишком большая цена за мое освобождение от сети и за возвращение Добряны в человеческий облик. Сейчас страдаем только мы с Добряной… Ну и ты с Велемиром… А потом все люди страдать будут…

– Она добрая… – не согласился Овсень. – Она не может быть угрозой всем и всему…

– Дело здесь не в доброте. Дело в вере. Если она поверит, что умеет материализовывать свою мысль, жди беды…

– Не понимаю… – пожал плечами сотник.

– Если она пойдет, скажем, по улице, а навстречу ей побежит собака, и она подумает, что собака может ее укусить, собака ее обязательно укусит. Если она, разжигая печь, подумает о пожаре, дом обязательно сгорит. Если она, отправляясь с нами в плавание домой, в шторм подумает, что ладья может утонуть, ладья утонет. Главное, чтобы она сконцентрированно думала.

– Это как?

– То есть думала только об одном, упорно, и не допускала в голову другие мысли. Ни одной посторонней мысли. Пока у нее это интуитивно получается. В полусне других мыслей, кроме медвежьей полости, не было. Среди людей, среди шума других мыслей много. Она еще концентрироваться не умеет. Иногда только получается. Например, от испуга. А если научится, это станет привычкой. Она будет все делать, не задумываясь, без старания. И все будет получаться. Поверит, что гора может перейти через море, и гора перейдет.

Овсень на это только головой покачал.

– И что же делать?

– Не давать ей повода думать, что она на что-то способна. Больше ничего не сделаешь. Не подпускать ее к ситуациям, когда она что-то должна решать.

– Можно еще ее силы печатью запечатать… – сказал вдруг Извеча.

Всеведа с Овсенем замолчали.

– Можно? – спросил Овсень у жены.

– Наверное, можно… Но кто такую печать сделает, что сдержит силы Хозяина… Как мне нужна сейчас моя книга! Больше, чем колдуну нужна!

– Извеча… – позвал сотник.

– Слушаю, дядюшка Овсень.

– Ты должен беречь себя. Ты сейчас один остался, кто держит всю книгу в голове…

– А дома мы вместе с тобой напишем ее заново, – сказала Всеведа.

– Конечно, напишем, тетушка, – согласился добрый домовушка…

* * *

Дварфы пришли, как и обещали, ночью, уже в темноте. Вечером все улеглись спать рано, понимая, что ночью выспаться не удастся, поскольку ночью будет проходить основная подготовка к собранию бондов. Кроме того, на ночь были намечены имитация пожара и разведка в места, где, по сообщению Гунналуга, содержали ярла Фраварада и пленных русов. Ночью же решено было выставить подвижные посты вокруг имения, чтобы никто посторонний не приблизился к дворовому частоколу и не смог разобрать, действительный пожар бушует в доме или только во дворе горит большой костер.

Пары всадников конунг выбирал и инструктировал лично, строго и хмуро, чтобы прониклись серьезностью задачи. Смысл происходящего он никому полностью не объяснял. Сообщил только, что со стороны должны думать, будто в Доме Конунга пожар. А кто пожелает приблизиться – на копье без разговоров…

И только патрули выехали за стены, не успев еще распределиться по направлениям, как подошла колонна дварфов, возглавляемая, к удивлению воинов, двумя всадниками. Но всадники-дварфы, явление вообще-то немыслимое для норвежцев, к своим коням уже успели привыкнуть и в седле держались, как заправские кавалеристы.

– Я рад, что вы меня поддерживаете, – приветливо сказал Ансгар. – И я этой поддержки не забуду. В наших землях дварфов почти не осталось, и, если вам надоест в Швеции, я всегда буду готов предоставить вам земли, где вы сможете поселиться. Но вас сегодня меньше, чем вчера…

– Несколько человек прибудут к утру, – объяснил Херик, спрыгивая с коня. – Они заняты постройкой погребального склепа моему погибшему брату Толли. Еще мы послали гонца к норвежским дварфам, живущим в горах. Хаствит послал, поскольку там его дом и его родные. Они тоже должны прибыть к утру. Но их будет меньше сотни.

– В принципе вы тоже могли бы прибыть ближе к утру, – заметил Большака.

– Нет, – возразил Херик. – Нам за ночь следует перековать всех коней конунга.

– Перековать моих коней? – не понял Ансгар.

– Так распорядился дядюшка Овсень. Он передал нам через Хаствита подковы кузнеца Даляты. Хаствит рассказал, как такие подковы делать. Мы постарались, сил не пожалели, и сделали… Можно перековать сотню коней…

Ансгар стоял слегка растерянный, не понимая необходимости таких мер. И как раз во двор вышел сотник Овсень, слышавший последние фразы.

– Это не простые подковы, конунг, – сказал Овсень, посмеиваясь. – Помнишь, ты спрашивал про сверток, что я передал Хаствиту? Это как раз и были подковы. Помнишь жеребца воеводы Вихорко?

– А… Такие же подковы?..

Овсень кивнул.

– Точно такие. Встанет ярл Торольф со своим войском, ты по низине десяток всадников вскачь пустишь, ярлу покажется, что сотня скачет. Сотню конников пустишь, у Торольфа выбитый глаз от удивления раскроется. Он не поймет, откуда у тебя десять сотен конницы взялось…

– У меня, к сожалению, всего чуть больше сорока коней… – засмеялся Ансгар.

– И у меня больше шестидесяти. Да еще трофеи… Этих я твоим воинам передаю, поскольку мне трофейных в обратный путь поместить будет негде. Вот и конница в десять сотен… Только один раз проскачем по тылам, этого хватит, чтобы напугать на год вперед. Далята своими секретами делиться не любит, и у нас только он один такие делать умеет, иначе мы всех своих врагов вводили бы в заблуждение. У вас не умеет никто, даже дварфы. Но Далята разрешил Хаствиту научить их с условием, что это будет сделано только один раз, а потом они секрет забудут. Дварфы согласились.

– Подковывайте, хорошее дело, – согласился и Ансгар. – А с остальными пока обговорим расстановку войск вокруг места завтрашнего собрания… К утру все самостоятельно выходят на позицию, пропускают Торольфа с войсками, не показываясь ему на глаза, и начинают издали стягиваться к Ослофьорду. Кому где стоять, я уже продумал…

Глава шестая

Как старая Торбьерг осталась жива, Гунналуг так и не понял, но она выжила, хотя определил он это не сразу. Она должна была бы умереть от взгляда с той стороны, поскольку в сказании говорилось, что Хозяин будет жестоко карать всех любопытных, кто попытается проникнуть в его тайны, и ни с кем не будет делиться секретами своего могущества. И подглядывание за колдуном всегда наказуемо. Она, почувствовав удар, откинулась, взмахнув руками, как крыльями, перевернулась, и словно бы ветром ее сдуло с сосновой колоды, где старая ведьма сидела, и даже сама тяжелая сосновая колода опрокинулась. Наверное, из сдвоенных треугольников в самом деле вышел мощный порыв ветра, потому что стоящий вполоборота Гунналуг сам почувствовал его своим затылком, и волосы от этого ветра сзади закрыли лицо. Может быть, это был даже не ветер, а просто выброс какой-то неведомой мощной энергии, с которой людям не дано справиться. Ведьма упала неуклюже, как мешок. Нормальный человек, находящийся в естественной силе своего тела, и тот от такого падения должен был бы сильно разбиться. Пол в каморке Торбьерг был каменный. Старуха, несомая неведомой энергией, буквально пролетела мимо колдуна, словно бы ее кто-то бросил. Перевернулась и ударилась лицом и локтями, а потом и всем телом о шершавые камни, еще не стертые ничьими ногами, поскольку башня была построена всего-то около двадцати лет назад и в этой каморке, кроме старухи, никто не жил, никто камни подошвами не шлифовал, как бывает в старых домах. А она и по каморке-то старыми и уставшими за жизнь ногами ходила мало, предпочитая сидеть на колоде или лежать на звериной шкуре.

Гунналуг после ее падения встал и быстро оглянулся, словно за спиной его была опасность. Два отдельных криво расположенных треугольника, а не один сдвоенный, как вначале, как-то неуклюже висели в воздухе, и колдун хотел было неуверенным мановением руки затушить их, не подходя близко, но вовремя остановился. Он еще мог, конечно, треугольники создавать и сам. Но это все равно отнимало силы. А пользоваться чужими треугольниками ему никто не запрещал. И он, не упуская момента, задал первому треугольнику мысленный вопрос, повернул огненную геометрическую фигуру, не прикасаясь к ней, по часовой стрелке и сразу получил ответ, который колдуна слегка вдохновил. Вопрос касался участи Дома Синего Ворона в связи с приближением вражеских полков. Ответ пришел в виде трех больших драккаров с символикой Дома Синего Ворона на щитах. Драккары были уже совсем близко. Это существенная помощь… Теперь можно и поспорить с ярлом Сигтюрггом. Не зря, видимо, Гунналуг рассмотрел на его лице «треугольник смерти». Сложит прославленный полководец и флотоводец свою голову под стенами Дома Синего Ворона, и на этом война может закончиться…

Второй вопрос был адресован второму огненному магическому треугольнику. И тоже пришлось повернуть его по часовой стрелке, чтобы увидеть то, что произойдет в ближайшем будущем. И это касалось подземного хода, что копали дварфы для Торольфа Одноглазого. Вопрос важный, и во многом мог бы определить позицию самого колдуна в ближайшем будущем. То, что увидел Гунналуг, заставило его задуматься и через некоторое время изменить вопрос. Новая картина внесла ясность. Первое видение показало Ансгара в компании двух бородатых дварфов. Все трое что-то обсуждали и посмеивались. Раньше Гунналуг не слышал, чтобы юный конунг дружил с дварфами. А если такая дружба есть, то и затея Торольфа, скорее всего, обречена на провал, потому что дварфы, народ надежный и к предательству не склонный, не захотят выступать против своего друга. Вторая картина подтвердила опасения колдуна. Он увидел, как мечется по подземелью Красный Нильс, кормчий с драккара Торольфа, как размахивает своей бородой с косичками, как черной полосой выделяется на его лице обычно просто красный шрам, но за спиной Нильса виднеется выход из тоннеля, и выход этот ведет только в небо над фьордом Дома Конунга. А внизу скалы до самой воды. И Гунналуг, не напрягая память, вспомнил то, к чему особо и не присматривался раньше. Но память его обладала хорошим свойством: если он видел что-то даже мельком, даже не заостряя внимания, то это потом легко вспоминалось в деталях. И сейчас перед глазами предстал весь вид берега во фьорде Дома Конунга. Дом на высокой скале, понизу острые скалы идут до самой воды и даже из воды торчат. В том месте нет песочного берега и нет песочного дна. Значит, даже выпрыгнув из прохода, воины Торольфа до воды не долетят, а если и долетят, то разобьются о береговые камни. Даже если сумеют допрыгнуть до воды, все равно разобьются.

Несмотря на то что второй треугольник принес вести необнадеживающие, более того, вести тревожащие и обещающие неудачу всему предприятию Одноглазого, весть из первого треугольника подняла настроение колдуна многократно. И произошло это даже при том, что Гунналуг знал прекрасно о невозможности получения точных данных о будущем. То, что он видел, было только одним из вариантов. Хотя вариантом предпочтительным, наиболее вероятным. Но события могут повернуться по-разному, и результат в итоге может быть разным. Тем не менее, если драккары плывут, они, скорее всего, прибудут в родной фьорд. Это давало облегчение. И Гунналуг, казалось, новые силы приобретя, повернулся к лежащей на каменном полу старой ведьме и даже голосом показал потерянную было мощную уверенность в себе:

– Подохла, старая…

Гунналуг сказал с каким-то удовлетворением, словно он предупреждал и его предупреждение не было принято, и увидел, как из-под лица старухи по полу течет струйка крови, заполняет неровности камня, словно море в прилив заполняет прибрежные скалы, только здесь все происходило в значительно уменьшенном масштабе, и невольно мелькнула мысль об аналогии. Пол напоминал Гунналугу приливную полосу земли, в которой хоронят самых презираемых преступников. Может, старуха и заслужила именно такую смерть.

– Подохла… А зачем, спрашивается, подохла, за что подохла, за какую великую цель? Я просил тебя об этом? Кто скажет мне теперь, что ты увидела и кого ты увидела? А еще меня ругала… Бесполезные дела творят простые глупые люди, а колдуны этого делать не должны… Могущество должно отвечать за каждый свой шаг… Не зря я всегда звал тебя старой дурой… Старой безмозглой дурой ты и подохла…

Он прочитал эту эпитафию, как думал, бездыханному телу, и даже сам собой в этот момент любовался, и вдруг с удивлением увидел, как старая Торбьерг пошевелила рукой, потом приподняла голову и закряхтела вместо того, чтобы застонать. Гунналуг удивленно хмыкнул – крепкий здоровый человек от такого падения уже расстался бы с жизнью. Он еще раз опасливо посмотрел в сторону, где только что висели в воздухе огненные магические треугольники, и сел на свою колоду, дожидаясь, когда старуха придет в себя. Так что же она там, по ту сторону, увидела? Кого увидела? И почему жива осталась? Эти вопросы волновали Гунналуга, хотя сам он желания заглядывать в сдвоенный треугольник не испытывал.

Она пришла в себя скоро, живучая, несмотря на то что жить устала, как только что говорила, и, медленно, с кряхтением подтягивая под себя то руки, то ноги, села на полу. Лицо было все разбито, и кровь бежала не переставая от множественных рваных ран, руки были разодраны, сама она едва дышала после удара о камень, и первое, что сумела хрипло прошептать, переводя дыхание после каждого слова, было:

– Брось мне вон ту шкуру, пропащий колдун… Брось… Мне больно сидеть на голом полу…

В этих словах уже была информация. Раньше Торбьерг никогда не звала его пропащим колдуном. А если назвала теперь, значит, тому были причины, и причины эти она только что увидела в сдвоенных огненных треугольниках. Иначе подумать было нельзя.

Гунналуг ногой чуть-чуть брезгливо, потому что всегда относился к старой колдунье с легкой брезгливостью, пододвинул старухе волчью шкуру, на которую она перевалилась, и там, кряхтя, устроилась с возможными для себя удобствами.

– К сожалению, ты жива, – вздохнул Гунналуг, издеваясь в отместку за звание «пропащего». – А я-то надеялся, что избавился наконец от тебя. Если ты жива, значит, Хозяина пока нет! Значит, он еще не пришел. И ты никого не увидела. Что же, и это тоже радует.

– Пришел, – сказала Торбьерг, даже не утверждая, а просто констатируя факт, безнадежным тоном, каким лекарь сообщает родственникам, что больной умер. – Пришла…

– Тогда почему ты жива? Сказания врут?

– Этим сказанием, как мне говорили люди знающие, когда я сама еще была молодой, завершается седьмая скрижаль. Именно этим пророческим сказанием. Если оно врет, значит, врет и вся скрижаль, значит, врут и шесть твоих первых книг, и ты вообще не колдун, а пройдоха, каким в действительности наполовину и являешься. Ты, конечно, вообще плохой колдун, это я знаю. Но я знаю еще, что в твоих книгах, которые я никогда не читала, но кое-что из них мне пересказывали, написана правда. Значит, и сказание правдиво.

– Тогда почему ты жива? Если бы Хозяин пришел, ты уже подохла бы.

– Он пришел… Вернее, она пришла, пропащий ты колдун.

– Еще не легче!.. Пусть она, пусть… Это дела не решает. Но ты второй раз называешь меня пропащим. Слово красивое, хотя мне не нравится. Что ты хочешь этим сказать?

Он понимал, что за этим словом кроется нечто безвозвратное, тем не менее спрашивал прежним тоном, потому что не мог никак избавиться от своего высокомерия.

– Хочу сказать, что силы никогда к тебе не вернутся. Твои каналы запечатаны Хозяином. Или Хозяйкой… Не знаю, как правильно говорить… И ее тебе уже никогда не уговорить, поскольку она стала твоим злейшим врагом. Ты сам ее сделал своим злейшим врагом, сам по своему тугоумию. Самым, конечно же, опасным врагом, потому что опаснее Хозяина никого не может быть… Даже боги безопаснее, потому что они свои желания умеют контролировать, а Хозяин – нет… Сдвоенные треугольники ее показали, и я ее узнала. Она рядом с матерью шла. Мать на лошади ехала, а она рядом шла…

– Кто?

– Та пленница, которую ты привез из Гардарики… Младшая…

– Заряна? Сопливая девчонка, что сидит в моем подвале?

Гунналуг не знал, плакать ему или хохотать. Это было совершенно нелепо, это вообще не входило ни в какую логику, это было дикостью.

– Она идет рядом с лошадью…

– Ты ерунду говоришь. Откуда ты вообще можешь знать ее?

– Я видела, когда стражник отводил их в подвал. Мы в коридоре встретились. Правда, я в темную нишу спряталась, чтобы меня саму не увидели. Я не люблю, когда на меня незнакомые люди смотрят. А их я хорошо рассмотрела… Я как чувствовала… Тогда еще чувствовала… Всегда от посторонних прячусь и на них не смотрю, а на этих смотрела, потому что чувствовала… А сейчас они едут отсюда… Мать на лошади, дочь рядом идет…

– Они сейчас сидят в подвале под тобой, старая дура… И в этом подвале нет лошадей… – рассердился Гунналуг, подумав, не простилась ли старуха из-за возраста, от падения и от удара об пол с остатками и без того не мощного ума.

– Сходи, посмотри, – на усталом выдохе сказала Торбьерг и совсем легла на пол, словно обессилила полностью.

Гунналуг, не меняя выражения лица, встал, подошел к двери, но вдруг ощутил снова, как шевелятся на голове корни волос. Ему стало жутко. Почему-то очень не захотелось самому спускаться в подвал с пленницами. И он просто высунулся из-за двери и позвал стражника от ворот.

Стражник поспешил пересечь двор.

– Уехавшие не вернулись?

– Нет еще…

– Что так долго? Здесь езды-то… Уже могли три раза вокруг холма обскакать…

– Я не знаю. Наверное, кого-то ищут…

– А те тридцать воинов, что проезжали мимо?

– Я не знаю, где они… Уехали за холм, оттуда не выезжали… Дорога пустынна…

– Ладно… Оставь ворота… Они заперты?

– И ворота, и калитка…

– Будут стучать, я сам открою. Сходи в подвал, приведи ко мне женщину и девочку.

Стражник уже хотел было шагнуть в сторону лестницы, когда Гунналуг хохотнул и стукнул себя в лоб кончиками пальцев.

– Стой… Совсем эта глупая старуха мне голову закрутила… Ты же не увидишь их… Они закрыты волшебной сетью. Я сам схожу…

Стражник торопливо вернулся к воротам, а колдун сердито посмотрел на лежащую в своей комнате старуху колдунью, осуждающе покачал головой и двинулся к лестнице в подвал. Двери в сам подвал и двери в камеры не имели замков, да и зачем им замки, если есть наружные задвижки, которые изнутри открыть невозможно. Гунналуг открыл сначала одну дверь, потом вторую и вошел в камеру, которую посещал только прошедшей ночью. Скелет, прикованный к стене, смотрел на него пустыми глазницами, но с откровенным укором. Однако Гунналуга таким укором пронять было трудно. Уже больше десятка лет прошло… Один из ярлов Дома Синего Ворона слишком много позволял себе в отношении Гунналуга. И умер здесь, скованный цепями. И никто из родственников не знает, как и где он умер. Никто, кроме колдуна. И место это ничуть не лучше прибрежной полосы, в которой хоронят преступников, недостойных погребального крадо. Оно тоже не принадлежит ни дню, ни ночи, ни луне, ни солнцу, ни земле, ни воде…

Нельзя насмехаться над колдунами…

Колдун шагнул в угол, остановился там, где следовало остановиться, и прочитал заклинание, снимающее верхнюю сеть. И наклонился, чтобы сеть, пока еще невидимую, снять. Видимой она должна стать только через несколько минут…

Но руки сети не нашли…

Он икнул от неожиданности, потом быстро, но осторожно, чтобы не упасть, шагнул вперед, наступая на то место, где должны были сидеть Всеведа с Заряной, но там уже не обо что было даже споткнуться…

– Вихрь вам в спину… – сказал Гунналуг, забыв, что сил у него даже на самый легкий вихрь не хватит. У него сил не хватит даже на создание самого легкого ветерка.

Но все это вспомнилось быстро, и воспоминание пришло ударом в голову…

* * *

Торольф долго, чуть не до мозоли чесал то место, которое было когда-то его вторым глазом. Обычно этот жест, как знали окружающие, говорил о его сильной озабоченности и даже о растерянности. А озаботиться было чем, хотя растерянность после попытки покушения на его жизнь не просто прошла, а была вытеснена озлобленностью и упрямым стремлением добиться своего, невзирая ни на что. Захотелось ярлу по-лошадиному встать на дыбы и не покоряться обстоятельствам. А озабоченность была вызвана вовсе не этой попыткой убийства и предательством бывшей уже жены и бывшего уже верного помощника. Бывший верный помощник не дожил до встречи с палачом, и потому спросить его ни о чем не удалось, а бывшая жена тому же палачу рассказала, как она всю свою жизнь ненавидела мужа и как всегда мечтала убить его, но это он знал и сам. Больше Хельга ничего сказать не пожелала, и даже раскаленные докрасна клещи, поднесенные палачом к самому ее носу, не произвели на Хельгу должного впечатления. Проводить настоящую пытку палач не стал и самого Торольфа убедил, что, если женщина не хочет говорить, она ничего не скажет даже под самой изощренной пыткой. Женщину боги наградили терпением к боли, иначе женщины не смогли бы рожать детей и приносить мужчинам потомство. И потому пытки против них смысла не имеют. Они долго терпят, а потом умирают сразу, как только переступают порог боли. То ли от самой боли, то ли от страха, палач этого не знал. Но женщины, если не желают сказать, ничего не скажут…

Это было неприятно и вызывало целый ряд вопросов, разрешить которые Торольф был не в состоянии. И все вопросы, что следовало задавать по большому счету не бывшей жене, а бывшему помощнику, стекались к одному – как вел себя до покушения Торгейр. Он брал деньги, чтобы подкупить наиболее влиятельных выборщиков и даже старшин выборщиков отдельных сотен. Сделал ли он это и стоит ли полагаться на лояльность многих бондов? Накануне собрания этот вопрос не мог не озаботить ярла. Впрочем, другие вопросы тоже заставляли поволноваться, хотя многие из них казались вполне разрешимыми.

Палач был стар и излишне добр к тем, кого передавали в его руки. Отпустив его, Торольф взял с собой десяток самых опытных воинов, на оружие которых и на преданность всегда мог положиться, и с ними пошел на берег фьорда, чтобы проверить, как там обстоят дела. В принципе он мог бы и не ходить, потому что там все было спокойно и наблюдатель на высоком утесе напрасно всматривался в море – ладей с русами видно не было, хотя времени прошло уже больше чем достаточно на короткий путь.

Тогда только Торольф начал подозревать, что эти ладьи и не приплывут к его берегу, как он предполагал вначале второпях, не осмыслив как следует сообщение разведчиков. Ну конечно же… Естественным было предположить, что Ансгар умеет видеть свою выгоду и привел русов в Норвегию не от доброты душевной, а с условием, что они помогут ему захватить власть, а он потом своей властью или своими воинскими силами предпримет что-то такое, чтобы вернуть пленников родственникам. Просто так, не использовав их, в трудный для него момент отпускать от себя две сотни опытных воинов Ансгар, конечно, не стал бы. Но куда же тогда поплыли эти ладьи? Почему воины сразу не высадились вместе с другими и не остались в Доме Конунга?

В принципе, если задуматься, и здесь не было ничего непонятного. Дом Конунга, хотя и считается пусть и не самым богатым, тем не менее не самым бедным Домом Норвегии, не настолько велик, чтобы вместить четыре сотни прибывших. Войско русов разделилось. И две ладьи, совершившие только короткий заход в фьорд Дома Конунга, посадили, должно быть, к себе на борт кого-то из провожатых, скажем, жителя берегового вика, хорошо знающего местные воды, к тому же хорошо знакомого всем в окрестностях, и отправили ладьи в один из трех других фьордов Дома Конунга, что располагаются по берегу до самого Ослофьорда. Там есть еще три вика, в которых, вероятно, есть возможность устроить на короткий постой две сотни русов. Может быть, даже еще раз разделив на две части. Вот и все… А если бы они сразу поплыли во фьорд к Торольфу, то могли бы уже дважды добраться туда. Если не добрались, значит, и не доберутся. И ни к чему арбалетчикам сидеть на мокром берегу и зарабатывать себе сопли накануне сложного завтрашнего дня. Пусть идут отсыпаться вместе со всеми остальными воинами, что были выставлены на мыс. Торольф распорядился оставить только наблюдателя на утесе и строго приказал стражнику на дворовой стене следить за утесом на случай разжигания там сигнального костра и среагировать на него сразу, как только пламя появится. Если оно вообще появится. Это была уже последняя предосторожность, но все же предосторожность необходимая.

С этим Торольф и вернулся в дом, слегка развеявшись на ветру и позабыв за заботами и размышлениями о недавнем покушении на себя. Хотя сам факт покушения и был оскорбительным предательством, ярл все же внушал себе, что к подобному следует относиться, как к противнику в открытом бою. Тот тоже враг, и тоже бывает побежден, и тоже не ждет пощады. Подобное отношение помогало не портить себе нервы и оставаться спокойным, когда спокойствие и здравый ум были ему очень нужны. Но, говоря по правде, полностью соблюсти спокойствие никак не удавалось. Если бы Торольф был загружен делами, если бы он бегал, проверял, давал установки и требовал ответа, было бы легче. Здесь всего этого не требовалось.

Теперь оставалось только сесть спокойно, сложа руки, и ждать сразу нескольких событий. Или уж выспаться, наконец. Это он и попробовал сделать многократно, но на короткое время. Между прибытием разрозненных и разносоставных отрядов из имений Одноглазый успевал закрыть единственный глаз и заснуть. Он не собирался вставать и выходить встречать каждый из отрядов. Воинов было кому встретить, и было кому распорядиться с их устройством. Но шум во дворе, неизбежный с прибытием каждого пополнения, даже самого маленького, ему, даже смертельно уставшему, спать не давал. Хотя, скорее, это не шум мешал уснуть крепко, как он сам себе говорил. Это нервы и возбуждение перед завтрашним событием, решающим его судьбу, будоражили сознание. Потому сон и не шел. А сон урывками больше утомлял, чем восстанавливал силы.

Будь Торольф в самом грандиозном предприятии своей жизни один или хотя бы со Снорри Великаном, он бы еще, наверное, метался и сомневался, потому что надежда только на собственные силы хороша лишь в бою. А здесь все решается по иным правилам и законам. Но его поддерживал могущественный Гунналуг. Это было больше, чем дополнительные сотни, что могли бы прийти от какого-то союзника. В колдуне Одноглазый был уверен. Но чтобы и выборщики из числа бондов были уверены в нем, Торольф послал по погребкам и кабакам Ослофьорда два десятка воинов из недавнего войска ярла Ингьяльда. И проинструктировал их как следует. Он не заставлял их врать. Не каждый честный воин согласится врать. Он только просил их всем рассказывать правду о том, как был уничтожен дом ярла Ингьяльда и как был уничтожен сам ярл Ингьяльд. Они, перешедшие от ярла к ярлу после поражения, лучше, чем кто-то другой, поведают о том, что с их бывшим ярлом случилось. Молния из руки Торольфа, плавание по гладкой воде среди шторма с подачи Гунналуга, подчинение боевых троллей воле колдуна, даже не видевшего их. Все эти чудеса должны убедить выборщиков, что Торольф Одноглазый является единственным и бесспорным претендентом на титул конунга в отсутствие Ансгара. Осталось только обеспечить отсутствие мальчишки. Но, чтобы этим заняться, Красный Нильс уже вышел во главе полусотни воинов. Около подземного хода Нильс получит подкрепление из числа берсерков и шведов из засады, да и восемь стражников, что стерегли дварфов, тоже присоединятся. Тогда у него будет без одного воина сотня человек. Это уже серьезная сила, которая сумеет полностью разорить весь Дом Конунга, и с Ансгаром расправится раньше, чем в дом смогут ворваться оставленные снаружи силы. Остается только дождаться возвращения Красного Нильса, и после этого можно будет лечь спать спокойно и до утра не размыкать единственный глаз…

Торольф «прогонял» перед мысленным взором все грядущие события, и все получалось хорошо. Тем не менее его озабоченность не проходила, словно чувствовал он решающее упущение, но никак не мог понять, что же в действительности упущено и забыто…

* * *

Старая дура оказалась права… И если она видела, что Всеведа едет верхом, а Заряна идет рядом, значит, так оно и есть. Значит, и все остальное правда…

Эти мысли так сильно ударили Гунналуга по голове, что он, как недавно сама Торбьерг, всплеснул руками и упал там же, в камере, прямо под ноги к висящему на цепях скелету. Скелет висел уже около десятка лет, и, должно быть, сухожилия, которые все еще держали кости в целостности, иссохли и порвались от сотрясения, когда колдун падал. И кости посыпались на человека. Он, впрочем, сразу это не осознал.

Сколько Гунналуг пробыл без сознания, он, естественно, не знал, как не знает этого никто из потерявших сознание при любых других обстоятельствах. Но, придя в себя, он ощутил что-то непонятное под рукой. Фитили в лампах с земляным маслом были длинными и светили пусть и не ярко, но устойчиво. И колдун, подняв руку, увидел, что пальцы его обхватили и сжимают череп, запустив последние фаланги в пустые глазницы. Он брезгливо отбросил от себя иссушенную кость с остатками жидких длинных волос и встал, чувствуя яростную пульсацию крови в висках и сильную давящую боль в затылке. Но ни пульсация, ни боль не мешали ему думать ясно, и он вернулся в сознание полностью, все вспомнив и сразу верно оценив ситуацию.

Пропащий колдун… Какое верное слово нашла старая Торбьерг! Пропащий колдун…

Если Заряна пришла в этот мир Хозяином, то не в его, Гунналуга, силах противиться ее воле. И хорошо еще, что она ушла вместе с матерью, не повидавшись на прощание с самим Гунналугом, иначе ему пришлось бы очень плохо. Ему и без того плохо, лишенному всех своих магических сил и возможностей, ему неуютно и непривычно в этом мире, который, кажется, уже ополчился на него, чувствуя, что можно расквитаться с Гунналугом за все, что он делал раньше. И Заряна расквиталась бы даже за тот же Куделькин острог, за сожженные дома и погибших людей, но почему-то не стала. Наверное, она еще глупа по своему малолетству и добра, как изредка бывают добры дети. Вообще-то дети, как говорил опыт жизни, обычно гораздо злее и безжалостнее взрослых, потому что не понимают, что творят. И точно так же, от непонимания, что творят, они изредка бывают чрезвычайно добрыми. Плохо и то и другое. Гунналуг не любил детей. А Заряну он мог сейчас только люто ненавидеть. Если бы она мыслью разрушила башню Гунналуга, уронив все ее камни колдуну на голову, она была бы понятной и естественной. Но ушла, не отомстив, – это было даже больше чем оскорбление. Это было унижение. Наверное, Заряна уже понимала, что после ее печатей Гунналуг никогда не обретет свою былую силу. И потому посчитала его безопасным и никому не нужным человеком. Пустышкой, пропащим колдуном…

Но – не-ет… Мир еще ничего не знает, и лучше будет, если он узнает это как можно позже. Не должен мир знать, что Гунналуг получил от девчонки Хозяина такой удар, иначе жизнь его превратится в постоянную муку. И вообще стоит ли тогда жить…

Гунналуг встал и по-собачьи встряхнулся. Он не только пыль и грязь подземелья с себя стряхивал. Он стряхивал с себя все страхи и сомнения. Что такое страх, он знал хорошо. И лучше многих других понимал, что страх – это только ожидание приближающегося неприятного события. Само событие может быть вовсе не страшным. Страшно ждать… Точно так же не страшно упасть со скалы и удариться о другие скалы. Смерть придет не страшная. Но вот падать и ждать момента соприкосновения с землей – это страшно. Одинаково страшно падать с такой же скалы в воду. Если ты умеешь плавать и падаешь в достаточно глубокое место, то и после падения останешься жив и выплывешь на берег. Но падать и здесь – тоже страшно. Однако привычка к власти научила Гунналуга анализировать свои чувства и управлять ими. И потому он усилием воли подавил в себе страх, мешающий мыслить здраво. И почувствовал себя лучше. Даже боль из головы почти ушла вместе со страхом. Страх ушел потому, что событие произошло и ждать уже больше нечего. Событие произошло, и колдун Гунналуг стал просто ярлом Гунналугом, не колдуном. Так чего еще оставалось бояться!

А здравые мысли сразу подсказали ему, что следует сделать, чтобы никто не понял его нынешнего бессилия, чтобы никто не оценил его и не использовал с выгодой для себя раньше, чем он успеет предпринять целый ряд мер, которые предпринять необходимо.

Поднявшись по лестнице, колдун даже не заглянул в каморку к старухе, но сразу властным жестом подозвал к себе стражника от ворот.

Тот прибежал бегом, привычный к тому, что Гунналуг не терпит промедления.

– Копье у тебя хорошее?

– Да, ярл, острое… Сегодня ночью точил…

– Иди, добей старую колдунью… Она упала, разбилась и сильно мучается… И так зажилась на этом свете…

Стражник чуть не с удовольствием побежал выполнять приказ. По крайней мере, без раздумий. И уже через несколько мгновений вышел из двери каморки. Наконечник его копья уже не блестел на свету, а отливал тускло-красным. Значит, никто пока не может сказать, что Гунналуг обессилел полностью и безвозвратно. Никто еще не знает этого, кроме самого Гунналуга…

– Прощай навсегда, Торбьерг… – прошептал он себе под нос. – Ты слишком много говорила.

Теперь остался только один человек, знающий, что Гунналуг обессилел – Торольф Одноглазый. Но его пусть убьет не стражник Гунналуга, а юный конунг Ансгар. Сам или руками своих помощников, это не имеет значения…

Где-то в стороне, на другом склоне холма, по-прежнему кричали вороны. Гунналуг повернул голову в сторону карканья. Он только сейчас осознал, что даже поддерживать связь с воронами уже не может. Сил не хватает даже на такое простейшее дело. Силы, похоже, терялись даже от мыслей, от каких-то конкретных решений. Но он умел мириться с тем, кто и что сильнее его. В данном случае, если он не в состоянии противостоять Хозяину, пусть даже Хозяин и пришел в лице девчонки из дикого бьярминского острога, которая еще, кажется, и не осознает полностью своей силы, он и не будет противостоять. Он гибкий человек. Он не похож на ветку дерева, которая ломается под мокрым снегом, тогда как другая ветка прогибается и снег с себя сбрасывает. Гунналуг всегда помнил, какой веткой ему следует быть, и в дальнейшем он будет приспосабливаться к любым новым обстоятельствам. Он научится это делать, хотя раньше всегда обстоятельства приспосабливал под себя и свои интересы. А что такое приспосабливаться к новым обстоятельствам? Магической силы-то нет и не будет… Но есть магическая слава, и эта слава сама по себе существует и давит на людей. Значит, следует использовать эту славу для создания себе определенных условий жизни.

Какой же при такой ситуации он может видеть свою будущую жизнь? Кем он может стать? Это определить пока трудно. Легче сказать, кем он уже не может быть. Он не может больше быть колдуном Дома Синего Ворона. Он слишком много сделал для своего Дома, и с него будут спрашивать так же, как спрашивали раньше, привычные к его могуществу. А у него не осталось сил для повторения прошлых успехов. Значит, Дому следует искать другого колдуна, которому, возможно, будет помогать советом Гунналуг. Но сам он, как только вернется из дальнего набега старший ярл, объявит об уходе на покой и, скорее всего, уединится в своей башне…

Хотя уединение и отрешение от дел вовсе не обязательно. Гунналуг деятельный человек по своей натуре и всегда тосковал, когда долго засиживался в неведении. И он не сможет долго пребывать в бездействии в том месте, где все его действия когда-то были наделены мощью. Это будет просто мучением. Покой ему не нужен. Разве что в другой форме.

А что вообще такое покой при его положении? Возможно, он найдет себе ученика. Необходимо только подыскать сильный Дом, норвежский или шведский, без разницы, сильный Дом, не имеющий своего колдуна, выбрать способного ученика из младших ярлов и заниматься с ним, как с самим Гунналугом занимался когда-то его учитель. Научив простому, помнится, учитель уже использовал тогда еще слабые силы Гунналуга в своих целях. И Гунналуг сможет так же использовать своих учеников. Их, конечно же, будет много… Много потому, что он не захочет своими руками создавать такого колдуна, который будет в состоянии затмить его собственную былую славу. Он научит азам. Но научит всерьез. Он не будет делать ярмарочных фокусников. Он будет делать в меру сильных колдунов. Именно – делать… И управлять их объединенными силами. И беречь эти силы от взгляда Хозяина, если только это окажется возможным. Сберечь можно будет только тогда, когда эти силы не будут проявлять себя настолько же ярко, насколько проявлял себя сам Гунналуг. Хозяин не будет обращать внимания на мелочи, недостойные его внимания. Один камень на дороге еще ничего не значит. Но когда из камней состоит гора, дороге приходится эту гору огибать. Сила одного умеренного колдуна способна на малое. Но сила многих умеренных колдунов, объединенная в нужный момент, способна любую гору свернуть.

Но это будущее. Сейчас стоит хорошо продумать, как вести дела ближайших дней. Две заботы приближались неукоснительно. Первая – полки ярла Сигтюргга уже завтра утром должны быть под стенами Дома Синего Ворона. Второе – и тоже завтра утром, в Норвегии выборы нового конунга. А Гунналуг слишком сильно увяз в этом деле, чтобы оставаться в стороне. Хотя поехать в соседнюю Норвегию на выборы он в любом случае не сможет из-за сторонников Дома Еталандов. А что касается помощи Торольфу, то здесь даже говорить не о чем. Нечем Гунналугу помочь дальнему родственнику. Нет сил, которыми можно помочь. Только былой славой, но этого мало. Ансгар не пожелал уступить, когда Гунналуг был в силе, неужели он отступит еще до того, как эта сила сокрушит его? Не отступит. Он будет отвечать ударом на удар. И станет конунгом обязательно, потому что ударов он получать, как окажется, не будет. Но при этом, если Торольф с треском провалится, что вполне вероятно, то обвинения прозвучат и в сторону Гунналуга. Причем обвинения будут выдвигаться как со стороны тех, кто поддерживает Торольфа, так и со стороны тех, кто поддерживает Ансгара. А война с норвежским конунгом в то время, когда идет война со сторонниками Дома Еталандов для Дома Синего Ворона непосильна.

Но если невозможно помочь Торольфу Одноглазому, то конунгом он, скорее всего, не станет. С помощью русов молодой конунг Ансгар просто растопчет войска Торольфа, уже понесшие большие потери от тех же русов. И что это значит? Это значит, что в положении, когда к Дому Синего Ворона подошла война, подошла серьезной угрозой, Гунналуг, не продумав все ходы и последствия своего сотрудничества с Одноглазым, навлекает на Дом еще одну угрозу со стороны Ансгара. Скорее всего, без противодействия колдуна Ансгар станет конунгом. И даже без всяких «скорее всего» станет. В этом можно уже нисколько не сомневаться. Он уже стал им, когда привез в Норвегию свой символ власти. Тем более и затея с подкопом провалилась. И новый конунг в несколько часов разделается с Торольфом. А потом… А потом двинет свои полки в помощь ярлу Сигтюрггу, с которым дружил еще покойный Кьотви, и тогда Дом Синего Ворона попадет в сложнейшее положение.

Это будет трагедия. Сигтюргг усилится значительно. Одновременно и сам Ансгар решит свои вопросы о спорных с Домом Синего Ворона землях. А сам Дом Синего Ворона против объединенного войска может и вообще не устоять, несмотря на прибытие нескольких драккаров в подкрепление, и будет сдавать поместье за поместьем, пока не останется ни одной стены, за которой можно будет укрыться. Воинские ресурсы Ансгара в случае утверждения конунгом вырастут до размеров всей страны. Значит, этого допустить нельзя. Но невозможно и Торольфу помочь. А дело с подкопом под Дом Конунга провалилось окончательно, и сомневаться в этом, опираясь на теорию множественной вероятности будущего, бессмысленно. Если с юным конунгом дварфы, надежд нет никаких. На эту теорию опираться можно только тогда, когда разговор идет об отдаленном будущем. А здесь промежуток времени ничтожно мал, и вариантов разыгрываться может очень мало. Какой выход из этого положения?

Выход должен быть из любого положения. В каком случае Ансгар не сможет выступить в помощь Сигтюрггу? Только если он не станет конунгом, а он им, скорее всего, станет. Или при другом варианте, невзирая на всю его невероятность, если он будет рассматривать Дом Синего Ворона как своего союзника. А такой момент может наступить, если Гунналуг продемонстрирует мудрость вместо могущества. То есть если Гунналуг откажется от поддержки Торольфа и откровенно поддержит Ансгара. Пусть даже не откровенно, но просто поддержит. Ансгар молод, слегка романтичен и не слишком жесток в отстаивании своих интересов. Он, как и его отец, презирает предательство. И если Гунналуг сможет завоевать в короткий срок его благорасположение, то Ансгар посчитает предательством поддержку Сигтюргга. Это все так. Но как завоевать благорасположение ближайшего соседа? Вариант есть единственный. Только предательством Торольфа!

А нужен ли по большому счету Торольф Гунналугу и Дому Синего Ворона? Седьмую скрижаль уже добыть невозможно. Даже имея на руках дощечку из мешка уродца Извечи, все равно невозможно обратить ее в книгу, не имея магических сил. Чтобы только попробовать снять печати Хозяина, силы нужны неимоверные. Хозяин сам – порождение седьмой скрижали. И даст ли книга возможность победить его? Ее то есть… В этом Гунналуг сильно сомневался. А тогда какой толк в заколдованной дощечке? И уж кто-кто, а Торольф обрести силы колдуну не поможет, он может помочь только потерять их, но терять уже нечего.

А нужен ли Одноглазый Дому Синего Ворона? – вторично задал себе вопрос колдун. Пусть это отдаленный родственник. Но он в трудную для Дома минуту свои вопросы решает, а не бросается поддерживать Дом. Значит, и самого Торольфа поддерживать не следует. И можно смело ехать или плыть к Ансгару и сообщить ему, что под его дом ведут подкоп. Да это и не будет предательством, поскольку Ансгар сам уже, скорее всего, знает о подкопе. Знает от своих друзей дварфов. Просто следует сделать вид, что открываешь страшную тайну, которая стала тебе известна по воле случая или, еще лучше, по твоим магическим изысканиям, и все… Иначе Ансгар обязательно объединится с Сигтюрггом. Может быть, они уже и договорились об этом там, на берегу фьорда.

Объединенное войско станет очень сильным, потому что Ансгар, после прихода к власти, по одному своему слову получит в распоряжение и войска других ярлов Норвегии. А вместе с войсками Сигтюргга это будет такая сила, которой никто в Скандинавии противостоять не сможет. Вот этого допустить никак нельзя. И плевать на Одноглазого… С Ансгаром следует как можно быстрее наладить добрососедские отношения. Очень добрые отношения, обязывающие Ансгара хорошо думать о соседях и даже заботиться о них.

И еще. О потере Гунналугом сил знали старая колдунья и Торольф. Старая колдунья уже никому не скажет. Хорошо было бы, чтобы и Торольф никому не сказал. Но заставить его замолчать сможет только Ансгар. И пусть заставит.

И другое еще… Очень важное другое…

Вместе с Ансгаром славяне-русы. И там сотник Овсень, его жена Всеведа и их дочь Заряна – Хозяин или Хозяйка, Гунналуг не знал, как правильно в данном случае говорить, но предпочитал говорить так, как привык, как когда-то объясняли ему учителя. Если Заряна обозлится на Гунналуга, он уже не только магических сил лишится, он лишится жизни. А если он будет вместе с Ансгаром, то ситуация может рассматриваться совсем иначе. Тогда Гунналуг уже не будет откровенным врагом, которым он был совсем недавно.

Гунналуг размышлял, повторялся, по нескольку раз, круг за кругом, проверял все варианты, но выход из положения во всех виделся только один.

Нет, с Ансгаром Гунналуг просто вынужден подружиться. И сделать это нужно как можно быстрее. Просто немедленно!

Приняв такое решение, Гунналуг перевел дыхание и почувствовал себя гораздо лучше. Ему уже даже жить хотелось. Он еще раз посмотрел на стражника, молча ждущего дальнейших приказаний. Стражник не видит в нем изменений. Для стражника он прежний всесильный Гунналуг. И таким же он, наверное, покажется Ансгару…

– Ушедших стражников не видно?

– Не видно, ярл…

– Оседлай мне коня… Я сам посмотрю, куда они делись и что там произошло. А потом поеду в Дом… Смотри здесь за порядком… Если стража вернется без меня, разрешаю устроить им нагоняй. Можешь забрать себе весь ужин в наказание за задержку.

Гунналуг за всю свою жизнь ни разу коня себе сам не седлал и не очень понимал, как это делается.

Но, уже сев в седло, вспомнил еще об одном деле.

– Старую колдунью… Отнеси ее в подвал и забрось в любую камеру. Потом полей водой пол в ее комнате, чтобы там крови не оставалось… Это сразу сделай. Кровь смывается только холодной водой, и только тогда, когда она свежая. Попроси пока кузнеца Торкеля присмотреть за воротами. Не захочет, скажи, я приказал…

Колдун тронул коня пятками и опять на мгновение натянул повод. Он впервые за последние годы забыл о своих шести скрижалях. Куда бы он ни ехал, скрижали всегда возил с собой. Но сейчас не взял. Что-то мешало ему сделать это. Какое-то ощущение, которое он сам охарактеризовать не мог. И он отпустил повод. Конь, выехав за ворота, сразу пошел легкой рысью, и его пришлось даже чуть-чуть придержать. Гунналуг не любил, когда его трясло…

* * *

Гунналуг не гнал коня, потому что при быстрой езде невозможно вдумчиво оценивать ситуацию. А он продолжал оценивать свое положение, положение Дома Синего Ворона, положение Торольфа Одноглазого и положение, наконец, юного сына покойного конунга Кьотви, чтобы уже принятое решение еще раз оценить со всех сторон и не допустить роковой ошибки, за которую впоследствии придется расплачиваться. Первоначально три мощные силы были объединены против одной, заведомо слабой даже в сравнении с каждой по отдельности. Это, казалось бы, не дает никаких шансов слабой стороне на выживание и, тем более, на успех в дальнейшем. Именно в этих условиях и был создан союз между Гунналугом и Торольфом Одноглазым. Союз, много обещающий обеим сторонам. Но нежданно вмешалась еще одна сила – сторонники Еталандов, и сразу положение не просто выравнялось, а переменилось кардинально. Нет, не так… Две посторонние силы вмешались… Еще и славяне-русы, которые выравняли все несоответствия. Но со славянами разбираться персонально Торольфу. Гунналугу же разбираться следует со своими делами. Конечно, Дом Синего Ворона при всей трудности ситуации выстоит. Тем более уже на подходе помощь. Три больших драккара – это не менее трех сотен воинов. Может быть, даже не менее шести сотен… Все зависит от того, что это за драккары, торговые завершают плавание или военные возвращаются из набега. Огненный магический треугольник старой колдуньи Торбьерг показывал изображение не так четко, как показывали треугольники самого Гунналуга, и он не мог разобраться, да к тому же еще и торопился. Может быть, сил не хватило, чтобы все разобрать, хотя для этой операции даже колдуном быть необязательно, нужно только сильно фокусировать свое внимание, концентрироваться на вопросе, который задал. Тем более что сам он тогда находился в смятенном состоянии духа. Но в любом случае помощь радовала. И положение не безнадежно, каким оно казалось вначале, когда Сигтюргг двигался мощной флотилией. Шторм потрепал его, надо полагать, основательно, а пеший марш еще и силы отнимет. Но беда в том, что у Дома Синего Ворона уже нет магической помощи, которая все последние годы поднимала его мощь на невиданную прежде высоту. Теперь начнется непонятное для всех, кроме самого Гунналуга, падение. Даже не падение, а сначала лишь парение с медленным опусканием все ниже и ниже. Но пока еще Дом достаточно силен и может за себя постоять. И падение необязательно будет катастрофой. Оно может выравняться, и Дом Синего Ворона станет обычным, таким же, как другие, Домом влиятельных воинов и купцов.

Что касается личности самого Гунналуга в ситуации, сложившейся в настоящий момент, то он полностью уже отдал себе отчет в произошедшем, и, как ни жалко было расставаться с магическими силами, с властью, которую эти силы давали, он вынужден был констатировать этот факт. Расстался, и ладно. Ничего невозможно изменить, значит, не стоит и трепыхаться, не стоит и жизнь себе портить переживаниями. Радоваться следует, что Заряна не лишила его жизни. Но есть же и другая жизнь, без колдовства. Несмотря на то что он немолод, благодаря знаниям и прежнему авторитету он сумеет и в новой жизни устроиться.

С этими двумя вопросами все было предельно ясно. Два других тоже решались. И даже без вмешательства Гунналуга. Единственное его вмешательство – это обязательное налаживание отношений с Ансгаром. А судьбу Торольфа пусть решают новый конунг и славяне, которые специально для этого приплыли к таким далеким для них берегам.

Но что может принести такая ситуация в дальнейшем? Только сожаление об упущенных возможностях, когда был шанс сместить Ансгара с высот правления и силой захватить спорные земли? Но без этих земель Дом Синего Ворона пока обходился и может обходиться в дальнейшем. Единственно, при конунге Кьотви спор за земли шел уже не между конунгом и старшим ялом Дома Синего Ворона, а между Домом Синего Ворона и Норвегией. То же самое состояние определится и при конунге Ансгаре. А вот если бы Ансгар стал простым ярлом своего Дома, то это уже были бы разборки между частными владельцами, и государственные границы здесь бы не учитывались. Да, возможность завладеть спорными землями Дом Синего Ворона не теряет, но упускает. Зато сможет выстоять против Еталандов, желающих обрушиться на него всей мощью. Наверное, на таких условиях союз с Ансгаром выгоден…

С этими мыслями, не слишком радостными, но в то же время и не убивающими, Гунналуг выехал на другую сторону холма, откуда уже и его черную башню было не видно, зато он сразу увидел другое. Его вороны сильно кричали, хотя больше кричали вороны не его, а посторонние, настоящие, слетевшиеся сюда на пиршество со всей округи. Но кто устроил им это пиршество, этого Гунналуг не знал. Хотя уже понял, что стало на праздничном птичьем столе угощением. Холм был не слишком велик, и склон его соответственно тоже. И рассмотреть распростертые тела воинов труда не представляло. Вороны при его приближении неохотно разлетались или вообще просто отпрыгивали в сторону и не стремились скрыться с глаз. Но всех объезжать и рассматривать нелицеприятную картину Гунналуг не стал. Он и так уже посчитал. Да, это большие потери при скором подходе противника. Непредвиденные потери. А длина стрелы, торчащей в горле одного из воинов, говорила сама за себя. Понятным стало, кто выпустил ее. В Скандинавии не делают таких длинных и тяжелых стрел, потому что скандинавский лук с такой стрелой не справится. Значит, здесь были славяне-русы. Следы на дороге отчетливо показывали, что прошел большой отряд конников и пеших воинов. И еще какие-то следы… Большие, странные… Ах да, славяне же ездят на лосях…

Но больше других Гунналуга заинтересовали оставленные в пыли следы, тянущиеся рядом с отпечатками копыт. Вроде бы человеческие, но слишком маленькие, словно бы детские, но детям здесь делать нечего, да и как собрать сразу столько детей в одну колонну. Никак не меньше сотни прошло…

Но и здесь ответ пришел сам собой – дварфы были вместе со славянами. Значит, еще одна сила выступает против Торольфа, и Торольф окончательно обречен. Дварфы мстят за захват заложников в Красных скалах. Но нельзя допустить, чтобы эта же сила выступила против Гунналуга, иначе дварфы пророют Сигтюрггу подземные ходы под Дом Синего Ворона, и тогда оборона будет быстро сломлена. И что же делать?

А делать следует только одно: немедленно отправляться к Ансгару. Дварфы, несомненно, тоже войдут в подчинение к юному конунгу. И куда он может их направить?

Немедленно… Спешить… Спешить… По воде быстрее… Значит, плыть…

И колдун безжалостно огрел круп своего коня нагайкой, обычно висящей у него на луке седла. Конь, до этого сдерживаемый человеческой рукой, не ожидал такого резкого и злого посыла и рванул с места, едва не выбросив колдуна из седла. Но Гунналуг удержался и еще несколько раз подогнал коня. Следовало торопиться. Следовало обогнать славян, идущих вместе с дварфами, чтобы не встретиться в Доме Конунга с Заряной. Хозяину после плена надо успокоиться, нужно забыть все, что произошло и что только недавно давало такие сильные переживания. Завтра уже эти переживания потеряют остроту, послезавтра будут тихими, а потом и вообще сгладятся и не будут вызывать желания отомстить.

Торопиться… Торопиться… Не заезжая в Дом, сразу во фьорд, где стоят драккары…

И что же он перед этим так медлил, что же коня сдерживал! Быстрее…

* * *

Чем хороши драккары, им не нужно много времени, чтобы отправиться в путь. Да и сами скандинавские моряки легкие на подъем. Только прозвучала команда колдуна и кормчие дали знак рукой, как команды трех легких драккаров, что оказались в этот момент во фьорде, начали разбирать весла.

Оказавшиеся здесь же два младших ярла Дома Синего Ворона тоже повиновались требованию Гунналуга без лишних вопросов. Ярлам он, впрочем, разъяснил:

– Едем к Ансгару. Едем с визитом вежливости. Ведем себя как любящие добрые соседи.

Ярлы вопросов не задавали. Тон колдуна был, как обычно, категоричным, и сам он не привык раньше, не собирался и сейчас, пока еще обстоятельства позволяют, перед кем-то отчитываться в своих поступках. Но добавил:

– Постарайтесь выглядеть приветливо и понравиться Ансгару. Он почти ваш ровесник. Разве что лет на пять моложе… Но вы можете найти общий язык, если будет возможность поговорить, хотя надолго мы не задержимся и на застолье я не рассчитываю. У нас слишком много дел в Доме, а враг уже близко.

Трап уже выставили, но стоял он очень круто, потому что бродячая дюна вышла к самой воде, и пришлось нос драккара задрать непривычно высоко. Старый кормчий Хальвидан попытался подать руку, чтобы помочь колдуну подняться, но тот сердито отмахнулся – не старик и не женщина, чтобы принимать помощь. И быстро взошел по трапу, показывая, как он торопится, и своим видом заставляя торопиться других.

– Плывем!..

Гребцы дружно, с грозным гиканьем, далеко пробежавшим по воде, столкнули драккар в воду и только в самый последний момент попрыгали на борт сами. Хальвидан командовал, и команды его выполнялись одновременно на всех трех лодках. Драккары развернулись, с места двинулись одновременно и какое-то время дружно выдерживали ряд. Но в пролив выходили по одному, а в открытом море выдерживали строй треугольника, при котором впереди шел драккар с Гунналугом на борту, а два других держались по бокам и чуть отстав. При встречном ветре парус не опускали и плыли только с помощью весел. Но путь был недалекий, и сил гребцам должно было хватить, тем более что, кроме самих гребцов, кормчих, колдуна и двух младших ярлов, лодки никого больше не несли, а без груза они всегда легки на воде. Назад уже пришлось бы идти по ветру, и потому экономить силы гребцов для обратного пути смысла не было.

Когда проплывали мимо пролива в один из многочисленных здесь фьордов, старый Хальвидан вдруг дал команду резко тормозить веслами.

– Что случилось? – спросил колдун строго.

– Там, – кормчий ткнул грязным пальцем в нужную сторону, – две речки впадают. Больше здесь встать негде… Там две мачты над деревьями. Не наши мачты… И паруса не наши…

– Что значит, не наши мачты?

– Ладьи, кажется…

– Остановиться всем! – приказал Гунналуг и на мгновение задумался.

Вообще-то это могли быть ладьи тех славян-русов, что на обратной стороне холма с черной башней устроили бойню воинам Дома Синего Ворона и стражникам башни. Если русы уже прибыли туда, то с ними прибыла и Всеведа, а с ней, конечно, Заряна. Не хотелось бы с ними встречаться, чтобы не навлечь на себя беду. Даже опасно было бы встречаться, когда враг подступает к самым стенам Дома. Нельзя в такое время подвергать риску человека, который будет командовать обороной поместья, Гунналуга то есть…

Но при этом можно было допустить и другой вариант, при котором Ансгар заранее нашел общий язык с ярлом Сигтюрггом и договорился с ним о поддержке силами хотя бы славян. Может быть, только частью сил славян. И не повел их к себе во фьорд, а оставил неподалеку от фьорда Дома Синего Ворона в засаде. И это следовало проверить даже с риском для себя. Все равно три драккара по силам примерно равны двум ладьям. В случае чего можно и мечи скрестить. Но все же для начала стоит выяснить обстановку.

– Поднять белый щит, – тихо распорядился Гунналуг. – Заходим во фьорд одним драккаром. Остальные ждут…

Два драккара он оставил в море для того, чтобы выманить противника, если это противник находится во фьорде. В самом маленьком фьорде трем драккарам и двум ладьям будет слишком тесно. Но, если случится опасность, легкий драккар сразу направится в пролив, а ладьи еще должны будут сняться с берега и только потом за ним погонятся. А драккары в море уже подготовятся к бою и встретят противника на выходе из пролива.

Но воинственного настроения Гунналуг не испытывал и хотел бы, чтобы дело завершилось мирным исходом. Драккар быстро пересек зеркало фьорда.

– Кто такие? – тихо спросил Гунналуг.

Кормчий прокричал вопрос своим зычным голосом.

– Славяне на службе конунга Ансгара, – ответили с ладьи.

– А что вы здесь делаете?

– Отдыхаем. Кто может запретить нам отдыхать в норвежской земле, если на отдых нас поставил сам норвежский конунг?

Этот фьорд и его берег как раз и относились к спорным землям между Домом Синего Ворона и Домом Конунга. Но сейчас спорить, тем более со славянами, смысла не было.

– А где сам Ансгар?

– А кто спрашивает его?

– Тот, кто хочет поздравить его с возвращением.

– Тогда плыви до его Дома…

Гунналуг чуть-чуть помедлил с ответом, и в это время тихо сказал Хальвидан, как все моряки, отличающийся отменным зрением:

– На вершине холма в сторону спуска колонна воинов. Конные…

Гунналуг прикинул направление. Если идти в ту сторону, то как раз попадешь к черной башне. Значит, это возвращаются славяне, а с ними Всеведа с Заряной. И следует быстрее уплывать, чтобы не попасться им на глаза. Даже если девчонка не знает всех запредельных сил своей мысли, то ей может подсказать Всеведа…

– Плывем… Нам сейчас не до того, чтобы чужие колонны встречать…

– В Дом Конунга?

– В Дом Конунга…

Весла дружно ударили в противоположные стороны, драккар развернулся на месте…

* * *

На внутреннем берегу фьорда Дома Конунга явно что-то происходило. Колдуну не стоило большого труда догадаться, что Ансгар готовится к следующему дню и проверяет боевое состояние своих сил. По крайней мере, приближение трех драккаров Дома Синего Ворона встретил строй воинов, уже готовых к обороне и явно не наспех созванных из разных мест. Гунналуг сразу сообразил, что даже при его полноценной поддержке, то есть его еще, скажем, месячной давности, полного магических сил, Торольфу все равно было бы трудно добиться успеха, потому что и в отсутствие ярла Фраварада конунг Ансгар показывает свою хватку, проявляет много деловой инициативы и готовится ко дню народного собрания всерьез. Впрочем, может быть, и не сам конунг так готовится, может быть, он нашел себе хорошего советчика, который и говорит, что следует делать. Тем не менее найти хорошего советчика тоже дело не простое, и это можно в заслугу Ансгару поставить. И, судя по тому, что мальчишка вернулся в родной дом с мечом, несмотря на все выставленные на его пути преграды, и вернулся даже не в таком слабом состоянии, в каком уплывал, а сильнее многократно, он человек своего титула достойный, и зря Торольф недооценивает его. Пренебрежительное отношение к противнику еще никого до добра не доводило. Это дело опасное…

Драккар мягко ткнулся носом в береговой песок и замер. Гребцы сразу выскочили, вытягивать драккар в глубину берега не стали, однако трап выставили. Первым по трапу, торопясь, спустился старый кормчий Хальвидан и опять протянул Гунналугу руку, помогая спуститься. На сей раз колдун услугой не пренебрег, чтобы показать местным жителям, как к нему относятся даже его собственные люди. За Гунналугом, как и договаривались, сошли на берег два молодых ярла, не очень понимающие свою роль декорации, оттеняющей главное действующее лицо сцены.

Ансгара колдун заметил и узнал издали. Юный конунг спускался по дороге вместе с каким-то мощным воином в славянском остроконечном шлеме. Оба были верхом и не гнали коней, чтобы встретить гостя. Не слишком торопился и человек, идущий с ними рядом пешком. Судя по жестам, которые он давал воинам внизу, этот человек командовал обороной берега. Обычно такую роль выполняет староста берегового вика.

В неторопливости Ансгара Гунналуг прочитал откровенную демонстрацию разницы в их положении. Для молодого конунга разница между собой и ярлом, даже не старшим ярлом, из другого Дома, пусть даже иностранного, пусть даже сильного и влиятельного, была очевидна. И он ее показывал без стеснения. Должно быть, внутренне уже привык к законному титулу. Точно так же, несомненно, вел бы себя и сам конунг Кьотви. И потому ожидание Гунналуга обидеть не могло. Он уже несколько часов не страдал манией величия, понимая, что от тонкости его поведения сейчас будет зависеть многое в будущем.

Конечно, считать такой визит полностью безопасным тоже было нельзя. Но, сопоставляя две опасности, с одной стороны, личную, которая может быть следствием гнева Ансгара на колдуна за поддержку Торольфа и вмешательство во внутренние норвежские дела, и, с другой стороны, опасность для Дома Синего Ворона в случае, если Ансгар выступит в поддержку Сигтюргга, Гунналуг понимал, что второй вариант является и более вероятным, и наиболее неприятным. И потому личной безопасностью, не будучи никогда трусом, рисковал сознательно. При этом он правильно просчитал характер юноши, всегда старающегося походить на своего отца. Конунг Кьотви никогда не позволил бы себе захватить в плен человека, который приплыл с поздравлениями в его адрес, пусть даже этот человек и является его злейшим врагом. Причем приплыл практически без охраны, полагаясь на честь хозяина.

В этих расчетах Гунналуг не ошибся. Ансгар повел себя так, как повел бы себя отец. Он был внешне слегка сдержан, может быть, немного простоват и прямодушен, и, без сомнения, попал в ловушку, ловко устроенную колдуном. Он испытал благодарность за предупреждение, хотя, кажется, до конца Гунналугу не поверил. Тем не менее именно этой благодарности Гунналуг и добивался. И вообще, как оказалось, Ансгар не скрывал, что о подкопе уже знал. Но успел ответно обрадовать гостя вестью о смерти полководца и флотоводца Еталандов ярла Сигтюргга. И не просто обрадовать, но и удивить, потому что этого прославленного воина Ансгар, оказывается, убил собственноручно. Это еще раз показало, как ошибается в своем высокомерии Торольф Одноглазый, желающий в случае чего вызвать Ансгара на поединок и уверенный в собственном воинском преимуществе. Он считает, что Ансгар еще мальчишка, но мальчишка уже стал воином, и, судя по всему, воином сильным. Что-то, какое-то умение ему в руку вложил отец, сам воин знаменитый, что-то, вне сомнения, вложил и ярл Фраварад, обладающий, как знал колдун, навыками иной, не скандинавской школы мечного боя. Наверное, все это дало сплав твердый. Может быть, слишком твердый для руки Торольфа.

Ансгар высказал возможность своего выступления к границе, но предупредил Гунналуга, что выступать будет, скорее всего, если не с откровенной его поддержкой, то хотя бы как не вмешивающаяся сторона, готовая охранить свои земли, и не более. Это уже могло быть небольшой гарантией, которой Гунналуг и добивался своим визитом. Колдуну хотелось верить, что слова «скорее всего» произнесены без всякого смысла. И он, чувствуя редкое для себя состояние благодарности, расщедрился и сообщил юному конунгу не только место, где содержится его дядя ярл Фраварад, но и место содержания славянских пленников Торольфа. То есть своими действиями показал, что полностью отказался от поддержки Одноглазого и даже готов Ансгара поддержать. Это был хороший ход в разыгрываемой Гунналугом партии. Несомненно, юный конунг знал, что колдун поддерживает Торольфа. А теперь уже знал и то, что он от этой поддержки отказался полностью. И даже перешел в противоположный лагерь. Причем перешел не просто из желания предать, а словно бы в обмен на согласие Ансгара соблюдать нейтралитет.

Расстались соседи более тепло, чем встретились, оба, несомненно, довольные таким развитием событий. У Ансгара были перед собранием свои дела, а Гунналугу следовало спешить на стены поместья, чтобы подготовиться к обороне. Впрочем, подготовка к обороне шла своим чередом, и этим занимались ярлы Дома, хорошо знающие военное ремесло. Вмешиваться в их деятельность Гунналуг не собирался, но присматривать в любом случае было необходимо.

Он еще и по другой причине торопился быстрее отправиться в обратный путь. Вот-вот могли появиться две славянские ладьи, на которых будут находиться Всеведа с Заряной. И колдун не желал этой встречи, предвидя ее опасность лично для себя. Но, едва его драккар отошел от берега, Гунналуг понял, что опоздал. Две славянские ладьи уже входили во фьорд.

Конечно, Гунналуг мог предположить, что Всеведа и Заряна смогут увидеть его, стоящего на носу драккара рядом с самым бортом, и это может вызвать у Заряны недобрые мысли, которые в состоянии материализоваться в неприятные для колдуна события. Тем не менее спрятаться в глубине лодки среди гребцов – это значило бы показать гребцам, что он боится кого-то, следовательно, уже не обладает былым могуществом. Это значило бы самому себя предать. Что Гунналугу очень не хотелось делать. И он остался стоять, прислонившись к носовому «дракону», внимательно вглядываясь в людей, что собрались на палубе ладьи. Он выделил сотника Овсеня, своей крупной фигурой легко узнаваемого издали. А потом увидел и Всеведу. Но она была без Заряны, и это радовало. Колдун даже показал уважение славянам, приложив к груди руку и слегка поклонившись. Они, конечно, могли принять этот жест как угодно, но сам он внутренне уже смирился с тем, что эти люди представляют здесь силы Ансгара и с ними он бороться не в состоянии, но в состоянии помочь Ансгару, следовательно, ускорить возвращение славян в родные земли и отдаление от себя Всеведы и Хозяина. Тогда ему будет жить намного спокойнее. Даже если учесть, что для Хозяина не может что-то значить расстояние, поскольку мысли любые расстояния покоряют без преград. Но, если ничто не будет напоминать Заряне о Гунналуге, она и думать о нем перестанет. А Гунналугу требовалось только это…

* * *

Уже заметно вечерело, когда во двор Дома Торольфа, к тому времени в очередной раз поднявшегося с медвежьей полости, на которой он обычно спал, и совершенно случайно оказавшегося у окна, въехало трое всадников. Голоса показались ярлу странными, и он выглянул. Всадники показались еще более странными. Вернее, один из них, сидящий на великолепном тонконогом коне, которому совсем не место было в холодных полуночных землях. Двое его спутников были обыкновенными торговыми хозяевами[13] из Ослофьорда. Встретивший гостей слуга поднял голову, чтобы глянуть на окно Торольфа, увидел ярла и сказал громко:

– Ярл, торговые хозяева желают поговорить с тобой.

– Пусть поднимутся, – согласился Торольф, но тут во двор влетели на взмыленных лохматых конях два воина, и ярл узнал в них разведчиков, которых отправлял наблюдать за Домом Конунга и принадлежащими Ансгару виками. – Только после разведчиков. Разведчиков сразу ко мне… – показал Одноглазый пальцем.

Разведчики слышали приказ и заспешили к лестнице, а Одноглазый вслушивался в топот их ног по ступеням и думал, что этот топот может нести ему – окрыление или разочарование? Взмыленные кони предполагали спешку. Спешной чаще всего бывает неприятная весть, требующая мобилизации и вмешательства. Так уж повелось среди людей, что хорошие вести они сообщать не слишком торопятся. Неприятная весть, доставленная вовремя, может предостеречь и предупредить, дать возможность принять меры. И потому при отправке неприятной вести спешка обязательна. Но хотелось бы все же чаще получать так же спешно вести приятные. Пока, однако, такое происходит крайне редко.

Разведчики вошли и остановились посреди комнаты, переводя дыхание. Торольф попытался своим единственным глазом всмотреться в их лица, чтобы заранее прочитать весть.

– Что у вас? – поторопил их все же, не сумев сам понять.

– Гунналуг…

– Что – Гунналуг?

– Гунналуг приплыл к Ансгару с миром. Очень уважительно. Руку к груди с поклоном прижимал. Можно сказать, выпрашивал что-то. Так со стороны смотрелось…

– Как так? – не понял Торольф. – О чем вы говорите?

– Ансгар на берегу делал смотр войскам. Закончил, отправился в другой вик. А тут Гунналуг приплывает под белым щитом. Ансгар вернулся. Встретил. Расстались хорошо, как добрые друзья, хотя Ансгар с коня не слез. Он разговаривал, как конунг с ярлом. Свысока…

Одноглазый получил сильный удар. Такой сильный, что даже дыхание перехватило, словно нанесли его кулаком, и голова закружилась.

– А Гунналуг что?

– Терпел. Говорил что-то.

– Что говорил?

– Нам не было слышно. Ближе было не подойти…

– Долго говорили?

– Нет. Потом во фьорд еще две славянские ладьи вошли, которые раньше приходили, и Гунналуг поплыл им навстречу. С ладьями тоже раскланялся. Две сотни воинов. И еще там женщины приплыли. Две… Мы видели, как они высаживались… Их сразу Ансгару представили…

– Две женщины? – переспросил Торольф. – Норвежки?

– Судя по платьям, славянки.

– Может быть, женщина с дочерью? С девочкой…

– Может быть, ярл. Одна ростом намного ниже другой. Если девочка, то подросток, а не ребенок. Мы так сидели, что их видно было плохо. А по всему берегу воины Ансгара рассыпались. Не перейти в другое место.

– Это очень интересно. Поезжайте назад, продолжайте наблюдение. Скажите, чтобы торговые хозяева внизу подождали. Я позову…

Торольфу Одноглазому необходимо было время, чтобы оправиться после неприятного известия. Говоря честно, он ждал от колдуна предательства или чего-то похожего, но эти ожидания происходили от высокомерия Гунналуга, от его осознания собственной силы и величины. Сам Торольф неоднократно ловил мелкие, но болезненные для его самолюбия уколы, когда Гунналуг подчеркивал свое превосходство. Это было не превосходство происхождения, поскольку происхождением они были равны, и не богатства, потому что Торольф был, пожалуй, в несколько раз богаче Гунналуга, и сравним был разве что со старшим ярлом Дома Синего Ворона. Это было превосходство силы и порожденной силой власти. Если колдун делал что-то для Торольфа, то обязательно с подчеркнутым пониманием собственной значимости и с демонстрацией снисходительности. Именно так он откликался на просьбы Одноглазого, хотя первоначально сам обратился с просьбой и предложил свои услуги. Но, когда человек демонстрирует свое превосходство над другим человеком, он его попросту не уважает и не считает достойным честных отношений. Тогда и следует ждать предательства. Сейчас трудно сказать, что предательство точно произошло, хотя Торольф уже думал о подобном шаге Гунналуга в связи с трудными обстоятельствами его собственного Дома. Если бы Ансгар пожелал решить приграничные проблемы и выступил против Дома Синего Ворона, этот сильный шведский Дом попросту перестал бы существовать, а Еталанды бы укрепились многократно. А какие силы остались у Гунналуга для защиты Дома? Да, честно говоря, никаких сил. И сам он, как говорил, почти бессилен в своем колдовстве и способен действовать только одним авторитетом. И Торольф ничем помочь не может, потому что у него у самого, после потери четырех драккаров и четырех сотен воинов в схватке со славянами, на счету каждый, способный взять в руки оружие и встать в строй. В отдаленных имениях оружие в руки дали даже пастухам. Вот потому, видимо, Гунналуг и обратился к Ансгару, надеясь на его прощение и помощь или хотя бы нейтралитет. Да, скорее нейтралитет, чем помощь, потому что войска Ансгару самому нужны, несмотря на солидное подкрепление, что он получил от славян. Но при этом у Торольфа не мог не возникнуть законный вопрос: а почему Ансгар должен оказывать помощь врагу или хотя бы соблюдать нейтралитет тогда, когда может только чуть-чуть надавить и решить многие проблемы, которые никак не мог решить силой своего оружия его отец конунг Кьотви? Гунналугу следует привести весьма веские доводы, чтобы своего добиться. И именно потому он, высокомерный и заносчивый, выпрашивал мир у Ансгара. Это даже разведчики заметили. А Торольф Одноглазый для него уже пустое место. Если не может оказаться необходимым, то его можно и предать. Что в состоянии Гунналуг преподнести Ансгару? Купить его расположение богатыми подарками – это едва ли возможно, да и разведчики видели бы, как подарки вручаются. И не вручаются подарки на берегу. Для этого хотя бы в дом следовало войти. Не было такого и быть не могло. А что было? А было и быть могло только одно – предательство… Это тоже дорогой подарок… Конечно же, Гунналуг рассказал о самой большой угрозе, что нависла над Ансгаром – выдал тайну подкопа. И это значит, что Ансгар завтра прибудет на собрание бондов со своим мечом.

Но, к сожалению, только один Гунналуг знает, почему он выбрал сторону Ансгара, а не сторону Торольфа, которого так долго поддерживал. Более того, которого сам подталкивал к борьбе за титул. Ведь в случае удачного окончания, если бы Красный Нильс, как планировалось, завершил начатое, Ансгар уже не смог бы выступить к границе и не представлял бы для Дома Синего Ворона угрозы. Видимо, колдун знает что-то, чего не знает Торольф. И не надеется, что нынешняя ночь может решить судьбу титула. Но что он знает? Вероятнее всего, Гунналугу стало известно, что Ансгар расположил славян-русов внутри своего дома. Как-то Гунналуг, несмотря на всю свою потерю сил, информацию получает и получил ее, должно быть, в очередной раз. Если две славянские сотни поместятся в доме, пусть и в тесноте, норвежской сотне, ведомой Красным Нильсом, там уже не поместиться. Воинам Нильса в этом случае даже на свободу, пожалуй, не прорубиться.

Но даже такое оправдание не обеляет предательства бывшего единомышленника. И Гунналугу уже никогда не оправдаться перед Торольфом Одноглазым. Мстить колдуну, конечно, невозможно и опасно. Хотя, может быть, стоит подождать, когда возникнет ситуация, при которой Торольф окажется хозяином положения. И тогда все встанет на свои места, тогда предательство будет наказано.

Но вдруг новая мысль посетила Торольфа, и эта мысль полностью вытекала из предыдущей. Более того, она была остроумной местью, которую даже сам Гунналуг предусмотреть не может. Есть возможность отомстить предателю, есть! Ведь Ансгару одной-единственной, даже такой интересной тайны должно показаться мало. Да и Гунналуг, если уж начал предавать, то должен предать полностью. Что он еще может сказать? А сказать он может то, что должно больше всего Ансгара интересовать. Например, где содержится Ярл Фраварад… Конечно же… Обязательно скажет, потому что Ансгар обязательно спросит…

Значит, необходимо ярла Фраварада перевести в подвал Дома Торольфа, а в скальном доме на ночь выставить засаду из троллей, баварских арбалетчиков и полусотни своих воинов. Ансгар, несомненно, пожелает освободить любимого дядю. Это последний из близких родственников, оставшийся в живых. И сил мальчишка не пожалеет. Так пусть потеряет эти силы. Арбалетчики хорошо стреляют. А если понадобится, в помощь им ближайшая сотня подойдет…

Торольф подумал и вспомнил еще один момент, которым ему следует воспользоваться с выгодой для себя. Человек в островерхом славянском шлеме, что был с Ансгаром во время беседы с Гунналугом, – это, конечно же, кто-то важный из славян. Может быть, сотник, может, еще кто-то. Но если он был вместе с Ансгаром, то это не простой воин. И мог ли он забыть о том, что больше всего интересует славян, мог ли забыть, зачем они отправились в это опасное путешествие? Конечно же, славянин обязан спросить Гунналуга, где содержатся славянские пленники. И тот сообщил… Какой смысл ему скрывать это? Обязательно сообщил…

Значит, и пленников следует немедленно куда-то отправить, а в старом поместье устроить засаду. Причем засаду сильную, чтобы нанести славянам, которые туда прибудут, как можно больший урон и лишить их возможности поддержать Ансгара на собрании. Только куда отправить пленников и под каким конвоем, чтобы их не отбили? Это не одного ярла Фраварада перевозить. Здесь будет целый караван. Отогнать их недалеко – смысла никакого нет. Найдут даже по следам, что останутся в дорожной пыли. Далеко гнать – значит выделять сильный конвой, который будет в состоянии и защитить в случае нападения. И тем самым уменьшить количество воинов, которых необходимо сконцентрировать вокруг места собрания бондов… С этим еще следует разобраться, хорошенько подумав, а с ярлом Фраварадом уже можно действовать…

Торольф позвонил в колокольчик и позвал к себе дежурного сотника, чтобы дать ему распоряжения. Своей предусмотрительностью, вопреки тому мнению, которое сложилось о нем у колдуна Гунналуга, Одноглазый покажет, на что он способен в действительности. Он не знает, сколько сил будет завтра в распоряжении Ансгара, если, конечно, Ансгар прибудет на собрание. Если сможет прибыть. Но он не просто уменьшит эти силы еще нынешней ночью. Он сделает больше и отомстит проклятому предателю. После того, как его воины попадут в засаду, Ансгар наверняка подумает, что Гунналуг специально заманил их туда. И тогда гнев его может обрушиться уже на Дом Синего Ворона. Правда, для того, чтобы иметь возможность дать выход своему гневу, Ансгару еще необходимо будет победить Торольфа. Тем не менее ход он придумал хитрый и коварный, достойный самого Гунналуга. И, даже если Торольф не добьется своего и падет в этой сложной битве, месть его все равно будет работать.

Торольф Одноглазый вышел в другую комнату, где на стене были развешаны его оружие и доспехи, и выбрал старый клинок, привезенный им из дальнего набега. Клинок гибкий, как плетка, сворачивающийся вокруг пояса, и необыкновенно острый. При попадании в плоскость клинка простого меча этот меч разрубал меч противника. Правда, для владения таким оружием требовался определенный навык, но Торольф несколько лет этот навык приобретал, придумав для себя специальные упражнения[14]. Пусть в руке Ансгара будет меч Рёнгвальда или как он там называется теперь… Но в руке Торольфа будет оружие, ничем ему не уступающее…

– Эй… – крикнул Одноглазый в раскрытое окно. – Что там за торговые хозяева? Ждут?

– Ждут, ярл…

– Приведите их ко мне…

* * *

Торговых людей оказалось трое, и двое из них были норвежцами, которые сопровождали третьего, хазарина с вытянутым угреватым лицом и хищным носом стервятника. Хазарин не знал норвежского языка, и один из сопровождающих выполнял при нем обязанности переводчика, хотя сам, судя по всему, был тоже не самым бедным купцом. Видимо, деловые отношения заставили норвежского торгового хозяина помогать своему, скорее всего, компаньону. Лицо другого сопровождающего показалось Одноглазому знакомым, но это, скорее всего, был не купец, а кормчий, о чем говорила его раскачивающаяся походка и несуетливые грубоватые манеры.

Радости от приема гостей Торольф не показал. Но он часто пользовался услугами перекупщиков разного товара, поскольку большую часть своей жизни проводил в набегах, а из набегов ни разу не возвращался с пустыми руками, и потому быть откровенно грубым тоже не желал.

– Если вы привезли мне какой-то товар, то сразу поблагодарю вас и отправлю в обратный путь. У меня сейчас сложный период, и я хотел бы заниматься важными насущными делами, а не покупками. Но, если будет время, я и покупками займусь. Только позже, позже…

Хазарину перевели слова ярла, тот приложил к груди руку, показывая свое понимание, и стал говорить. Купец-переводчик хазарский язык тоже знал не ахти как и потому слова подбирал подолгу. Но все же перевести сумел:

– Наш гость из далекой Хазарии слышал, что ты сам имеешь интересующий его товар, и готов опередить события и приобрести его у тебя быстро и по сходной цене… Он в курсе обстоятельств, в которые ты попал. И своими действиями надеется быть тебе полезным.

– О каком товаре речь? – не сразу понял Торольф.

– Рабы из Бьярмии…

– Ах эти. – Гунналуг сузил единственный глаз, как опытный торговец, заранее стараясь добиться для себя наиболее выгодной цены. – Я в принципе надеялся дождаться ярмарки, где можно выторговать хорошие деньги… Говорят, скоро будет отправляться караван.

Хазарин сказал что-то внушающим доверие тоном, хитро глядя не на ярла, а куда-то рядом.

– Наш гость думает, что тебе лучше было бы избавиться от такого товара раньше, чем тебе придется встретиться с русами. Это будет нелегкая встреча… – объяснил переводчик. – И ты больше проиграешь в цене, чем выиграешь от затягивания времени. От себя еще добавлю… Пока на рабах не стоит клеймо, они официально считаются только пленниками. И если русы отобьют у тебя пленников, это будет нормальным явлением и ни у кого не вызовет нарекания. Но если их заклеймить, они станут настоящими рабами, а любой, кто покусится на чужого раба, становится преступником по закону. И на него ополчишься не только ты, а все ярлы и бонды. И даже сам конунг уже не посмеет преступить закон и одобрить похищение рабов. Тем более конунг молодой…

Этого купцу не следовало говорить. Торольф нахмурил единственный глаз и глянул так, что взглядом обжег гостя. Тот едва не проглотил собственный язык, потому что понял свою нечаянную ошибку. Но слово вылетело. И купец постарался оправдаться:

– Извини, ярл, но в народе говорят, что конунгом признают Ансгара. А народ все знает. И тебе лучше заняться торговыми делами, чтобы соблюсти свою выгоду, а не идти против воли народа. Мне так кажется, хотя дело это, в общем-то, не мое, и советы мои можешь смело пропустить мимо уха.

Торольф готов был взорваться, но обуздал себя. Тем более предложение было действительно логичным и правильным. Если с волей народа и с мнением купца он готов был бы поспорить, то в остальном он мог бы и согласиться. Если бы не оговорка купца. Такие оговорки стоят того, чтобы ответить на них кнутом. Но отсылать купца под конвоем на конюшню Торольф не поспешил, поскольку в голову ему пришла неожиданная мысль.

Хазарин… Работорговец… Он и конвой выделит, он и место, где поместить пленников Одноглазого, сам подберет… И снимет с Торольфа ответственность… Но хазарин, конечно же, желает иметь значительную выгоду от такой сделки.

– Мне плевать на то, что говорят в народе. Я всегда добиваюсь того, чего хочу добиться, и не какому-то купцу меня учить. Тем более не чужестранцу предлагать мне варианты моей безопасности в моей же стране… – торговаться Торольф тоже умел. И сразу заметил, что своими словами нагнал на купца легкий страх. Все-таки репутация Одноглазого не сильно уступала репутации Гунналуга. – Единственно, что меня волнует, это необходимость держать конвой рядом с пленными, которых собираются отбить. Конвой – это мои люди, которые мне завтра понадобятся. И они мне нужны в другом месте, с этим я соглашусь. Только я слышал, что и византийцы прибыли за таким же товаром, и даже какой-то хорезмиец… Византийцы друг друга сожрать готовы, а хорезмиец желал бы всех византийцев живьем съесть…

Об этом ему рассказывал тогда еще живой Торгейр.

– Но они же не прибыли сюда с предложением… – заметил купец уже совсем другим тоном.

– А кто мешает мне послать за ними? – удивился ярл наивности купца.

– Торговля до ярмарки наказуема… – сказал купец.

– Для купцов, но не для ярлов… – отмахнулся Торольф. – Это тебя накажут, поскольку ты привел мне покупателя. Так что, мне посылать за ярмарочным старшиной? Или мы поговорим о цене? Я хорошо знаю, что из набега вернулся я один. Другие, кто по этим же делам отправились, еще в плавании. И мой товар – первый и единственный. Следовательно, самый дорогой…

Хазарин задал купцу вопрос, поскольку тот перестал переводить ему разговор. Купец разъяснил слова Одноглазого. Хазарин чему-то очень удивился, но потом стал настаивать на своем.

– Наш гость, – перевел купец, – готов заплатить больше, чем византийцы или хорезмиец. Хорезмиец вообще человек очень жадный. С ним дело иметь не стоит. А византийцы слишком долго торгуются. Они могут взять на одни раздумья несколько дней.

– Сколько он мне заплатит за человека? – конкретно спросил Торольф.

– Это зависит от того, как пленники выглядят.

– Они выглядят хорошо. Не успели отощать… Самые обычные рабы…

Ему назвали цену. Ярл рассмеялся:

– Можете идти, я не задерживаю вас…

Цена была в два раза меньше обычной ярмарочной.

– Но мы готовы забрать рабов прямо сегодня, не дожидаясь начала ярмарки…

– Мне позвать стражу, чтобы вас проводили?

Хазарин добавил цену. Торольф назвал свою. Хазарин еще чуть-чуть добавил к своей первоначальной. Торольф чуть-чуть свою снизил. Наконец, сошлись на середине.

– Мне это, конечно, невыгодно, – заметил Торольф. – Но я соглашаюсь, только ставлю дополнительные условия. Рабов забираете как можно быстрее. Перевозите на суда, а на судах вывешиваете символику шведского Дома Синего Ворона…

Удивленный таким необычным условием, купец перевел и вызвал удивление еще и со стороны хазарина. Они обменялись несколькими фразами.

– Наш гость в ответ на твои условия ставит условия свои, – сказал, наконец, купец. – Выставляя символику известного купеческого Дома, он сильно рискует своим именем и потому оплату будет производить в дни ярмарки, когда это разрешено законом.

– Согласен, – сказал Торольф. – Но встречное условие – клеймение рабов он имеет право совершить только после оплаты… Тогда сделка будет считаться завершенной…

– А если ты передумаешь и наш гость будет все эти дни бесплатно кормить пленников?

– А куда мне их девать? Я не питаюсь человеческим мясом… Чем раньше от них избавлюсь, тем мне спокойнее. Но своего я тоже упускать не желаю, и это естественно. Не думаю, что кто-то против такой постановки вопроса…

Последовало еще одно короткое совещание на чужом языке, и гости согласились…

– Мы отправляемся за стражей, чтобы отвести караван на суда, – сообщил купец.

– Поторопитесь… Ночь уже вступает в мой двор… А от моего двора до двора с пленниками путь не близкий. Половина ночи уйдет… Одновременно с вами туда прибудет сотня моих воинов. Не спутайте их с русами… У русов шлемы не такие…

– Только ночью и следует вести пленников… Воинам-русам совершенно ни к чему видеть, куда их поведут. Славянские ладьи плавают быстро, и скорость у них не ниже, чем у хазарской галеры. Ты разрешишь нам, ярл, пригнать две галеры в твой фьорд?

Торольф ненадолго задумался. Кто знает, что это за ход такой с галерами. Вдруг и здесь предательство. Лучше уж соблюдать осторожность.

– Нет. Караван с пленниками ведите в Ослофьорд. Там фьорд большой и берег широкий…

Это было сказано настолько категорично, что уговаривать ярла никто не решился…

Глава седьмая

В доме и во дворе не было места, где можно было бы разместить еще двести славянских воинов, которыми командовал Овсень. Если сотня воинов Большаки и сотня гребцов и воинов с двух первых ладей были размещены в большом дворовом сарае, то сотне Овсеня и второй сотне гребцов и воинов там было бы слишком тесно. Тем более что конюшня конунга была совсем невелика, и поместить там дополнительных лошадей, не говоря уже о лосях, было тоже негде. Лоси вообще не вмещались в стойла, сделанные для низкорослых норвежских лошадей. И сам сотник, не дожидаясь решения или разрешения конунга Ансгара, распорядился устраиваться на постой в чистом поле за стенами Дома Конунга. Место было защищено от сырого ветра со стороны моря скалами, а возможного дождя, который собирался где-то в полуночной стороне и грозился подойти к норвежским берегам, русы не боялись, умело сооружая себе небольшие палатки из вотолы, обычной своей верхней одежды, незаменимой в длительном походе. Чтобы поставить палатку, требовалось только одно копье и несколько деревянных колышков, которые можно было наломать в первых же подвернувшихся кустах. В одной палатке легко помещались два воина. Важно было и то, что лосям вне стен было намного спокойнее. Лось животное все же наполовину дикое, хотя и легко привязывающееся к человеку и охотно с ним контактирующее. Тем не менее тесных площадей, заборов и оград не любит точно так же, как переездов в трюмах ладей, и терпит только по человеческому принуждению. Лосей славяне не выпустили на свободный выпас, как делали в своих землях, потому что местные жители, случайно встретив в окрестностях это животное, могут принять его за дикое и убить. И потому лосей, как и лошадей, просто стреножили. Стреноженные животные, во-первых, сами далеко не уйдут, во-вторых, при виде их сразу становится понятным, что это животное домашнее.

Овсень, выбрав для стоянки такое место, руководствовался еще и собственными интересами. Он, вместе со своими людьми, предпочитал оставаться даже в этой обстановке свободным человеком и самому решать, когда и как ему поступать. Если требовалась Ансгару помощь, сотник согласен был помочь, но только потому, что между ними установились уже какие-то дружеские отношения, сами собой подразумевающие оказание помощи. Но входить в полное подчинение к Ансгару Овсень все же не желал. Он не для этого плыл в такую даль и перед отплытием не имел с юным конунгом такого уговора. Ставить условия, как Ансгар было начал, и распоряжаться, кому и как себя вести, конунгу можно было с сотником Большакой и воинами его сотни, поскольку он заплатил им за службу серебром ярла Свенельда и обещал в случае успеха доплатить своим золотом, против чего Большака не возражал. На остальных же славян условия найма не распространялись. Так считал Овсень, хотя видел, что сам Ансгар предпочитает считать иначе.

Но спорить с молодым конунгом, настаивать на своем и ронять его авторитет перед другими, кто ему действительно подчинен, Овсень не хотел. Хотя от своих замыслов не отказался и выполнить их намеревался так, как сам считал нужным. И ночью, не поставив в известность Ансгара, начал предпринимать собственные шаги, которые полагал естественными и целесообразными в данной ситуации. Десятник Живан, человек в военном деле опытный, утром должен был вывести обе сотни на отведенную им конунгом позицию. Овсень же намеревался успеть вернуться и присоединиться к своим воям до начала каких-то активных действий. А пока стал собираться в дальнюю дорогу. В попутчики с собой позвал, естественно, дварфов. Знали дварфы или нет, что Овсень действует по своему усмотрению, неизвестно. Скорее всего, знали, потому что Истлейв и Хаствит присутствовали в комнате, когда юный конунг ставил свои условия. Но они подчинились сотнику русов беспрекословно и даже с удовольствием. После совместной вылазки в земли Гунналуга, вернее, под земли Гунналуга, удивляться этому не стоило. Десятник Велемир в одиночку расправился чуть не со всеми бывшими на месте воинами Дома Синего Ворона и стражниками, наглядно наказав их за убийство дварфа. И авторитет Овсеня и его стрелецкого десятника среди подземных жителей был более высоким, чем авторитет конунга, мало чем еще себя зарекомендовавшего. Тем более конунга норвежского, тогда как дварфы в большинстве своем жили в шведских землях, а прихода норвежских дварфов себе в помощь только ожидали.

Истлейв с Хаствитом опять разделились, поскольку Хаствит хорошо знал, как ставить новые «разговорчивые» подковы, он и командовал подковкой лошадей. Но всех своих лошадей сотник Овсень тоже подковывать не захотел, оставив десяток воинов для тихих рейдов вместе с теми, что сидели, как сам сотник и стрельцы, на лосях. Именно с ними, с этими десятью лошадными воями, с десятью стрельцами, сидящими на лосях, и с двадцатью дварфами, устроившимися на лосях и лошадях позади всадников и вооруженными, в дополнение к оружию, рабочими инструментами, сотник Овсень и отправился выручать своих пленников. Дорогу знал Истлейв, бывавший в поместье Торольфа и вообще когда-то по своим делам проезжавший Норвегию по этой дороге чуть не до восходного берега.

Посты, выставленные Ансгаром вокруг имения, приветствовали русов, считая, что те отправляются по заданию конунга. Других славян в округе не было, и спутать их ни с кем было невозможно. Тем более славян, сидящих на лосях и сопровождаемых дварфами. Едва кавалькада миновала линию сдвоенных постов, как за спиной у себя увидела высокое зарево. Это Ансгар приказал жечь высокие костры. Причем непонятно было, что горит, и костры внешне горели так же, как горел бы дом. Если Торольф выставил наблюдателей, те наверняка должны были бы посчитать, что Дом Конунга сгорел. То есть Торольф Одноглазый должен был ликовать и готовиться выступить по полной своей запланированной программе.

Но Овсеню и его спутникам было не до того. Скакали со скоростью, на которую были способны лоси, но скорость эта была ниже возможной, потому что Истлейв не желал двигаться по дороге, чего-то опасаясь и постоянно прислушиваясь. Но и эта скорость, пусть и не сравнится со скоростью лошади, все равно в несколько раз превышала скорость человека. И потому путь, на который пешему человеку требуется половина дня, как говорил Гунналуг, они преодолели гораздо быстрее и скоро оказались у цели.

Вообще-то Овсень планировал остановиться чуть в стороне от имения, чтобы не показаться на глаза возможной охране. Он взял с собой слишком мало воев, чтобы ввязываться в откровенный бой и, тем более, идти на штурм. Все следовало сделать тихо и аккуратно: прорыть подземный ход, вывести через него пленников и вернуться к своим ладьям уже на предельной скорости, чтобы успеть еще и занять место в строю других воинов-русов. Но Истлейв, зная окрестности, вывел их, минуя дорогу, на каменистый холм, с которого имение было видно достаточно близко. Оттуда можно было рассмотреть, куда следует рыть подземный ход и вообще правильно сориентироваться. И хорошо, что вывел, потому что за высоким забором явно нечто творилось. Горело много факелов, и огни перемещались с места на место, что говорило о суете, не соответствующей времени суток, когда люди должны спокойно спать.

– Может быть, нас заметили и готовятся к отражению штурма? – спросил Велемир.

– И потому не закрыли ворота? – усмехнувшись, заметил Истлейв.

Из ворот как раз выехали четверо всадников с факелами в руках, но, отъехав на пятьдесят локтей, остановились, чего-то дожидаясь.

– Они кого-то провожают… – предположил Овсень.

– Или, наоборот, встречают, – заметил дварф. – Не менее сотни воинов идет. Пеший строй… Идут быстро, торопятся…

Люди своим слухом не могли соперничать с дварфами и с любой другой нелюдью и хорошо это знали. Но зрением людей боги наградили хорошим, и потому они всматривались в дорогу. И в очередной раз убедились, что дварфы местную обстановку слышат лучше и потому вели их без дороги. Иначе было бы трудно избежать встречи с сотней воинов в рогатых шлемах, которые подошли к воротам имения, поговорили на ходу с четверкой конных воинов, что встречали их с факелами, и двинулись внутрь, за забор.

– А мне сдается, что это хитрый ход Гунналуга… – задумчиво предположил сотник и потеребил свою бороду. – Гунналуг сказал нам, где содержат пленников, и одновременно сообщил Торольфу, что мы это место знаем. Торольф направил к местной страже подкрепление. Но, может быть, здесь вообще никаких пленников нет, а есть только засада…

– Есть пленники… – сказал Истлейв. – И мои браться слышат… Есть пленники… За забором дети плачут и женщины тихо говорят… Мы все слышим это… И цепи звякают…

– Ворота не закрывают… – сообщил Велемир. – Еще кого-то ждут?

– Пленников к воротам ведут… – сказал дварф. – Я слышу, как звуки смещаются…

– Истлейв, ты со своими собратьями общаться издали сможешь?

– Конечно…

– Тогда разделяемся на две группы… Велемир со стрельцами идет сзади, я с другими поставлю засаду впереди… Будем отбивать…

– Не торопишь, дядюшка Овсень, – сказал Истлейв. – Сейчас просыпается дварф-кузнец во дворе… Мы его еле разбудили… Он точно скажет, что там происходит…

– Дварф во дворе? – переспросил Овсень. – Там живет дварф?

– Мы сами не знали. Похоже, живет и кузнецом там работает… Это норвежский дварф… Мы просто его сон услышали и стали его будить. А он подумал, что мы ему снимся. Сейчас просыпается. Ага…

– Что?

– Отвечает… За пленниками стража прибыла. Какие-то иноземцы…

– Славяне? Кто-то выкупил их?

– Хазары… Два десятка стражников. Поведут на галеры, что стоят в заливе Ослофьорда. Хазары просят дать им дополнительно двадцать человек, но местный сотник отказал. Он ждет нападения, и еще должен ударить из засады… Он половину сотни готовится вывести в скалы, где легко спрятаться…

– Туда, то есть, где мы сейчас… – сказал Велемир. – Я бы их встретил… Ночь светлая…

– А я бы с удовольствием на эту встречу посмотрел, – сказал Истлейв, которому не довелось самому увидеть мастерство стрельца рядом с башней Гунналуга, но разговоров среди других дварфов было много, и потому дварф-провожатый пылал любопытством.

– Это правильно, – согласился Овсень. – Оставляю тебе твоих стрельцов и половину дварфов на всякий случай. Вы дело сделаете, а потом дварфы выведут вас на наш след. Мы устроим засаду на дороге. Подальше от поместья. Вы, как закончите, прямо по дороге догоняйте. Дварфы подскажут, где наша засада. Ударим одновременно с двух сторон. Стрельцам работать осторожно… Стража, возможно, будет среди пленников…

Как раз в это время около ворот послышались громкие голоса. Хазарские стражники на тонконогих лошадях щелкали длинными бичами, подгоняя пленников. Вдоль всей колонны была протянута звенящая цепь, к которой веревками были привязаны женщины. Детей привязывать не стали. Женщины вели их за руки или несли на руках. Некоторые из детей, видимо, оставшиеся без родителей, шли сами, хотя и были не привязаны, но держались за цепь и прятались в глубину колонны, потому что бичами стражи наказывали тех, кто от цепи удалялся в сторону.

Колонна пошла быстро. Пленникам, наверное, трудно было такой темп выдержать на протяжении всего пути, но стража рассчитывала подгонять их ударами.

– Стража парами с двух сторон… – сразу обратил внимание Велемир. – Мы догоним и начнем с задних. Попарно и будем снимать…

– Хорошо. Я пошел на обгон… – согласился сотник Овсень.

* * *

Староста вика Хрольф был старым мореплавателем и потому не любил лошадей и не доверял им. И в ночной поход вместе с десятком молодых воинов своего вика и с двумя десятками дварфов отправился пешим ходом. И даже раньше славян, которым путь предстоял более далекий, но которые пешие марши не любили, если была возможность ехать верхом. Такая привязанность русов к комфорту не удивляла. В их стране расстояния от одного населенного пункта до другого были слишком велики, чтобы засветло преодолевать их пешим ходом. Норвежцы же к пешему строю были привычны, хотя, естественно, всегда предпочитали ему лодку. Но, за невозможностью воспользоваться лодкой, старались идти пешком.

Старый Хрольф много лет знал ярла Фраварада, ходил с ним в набеги на Англию и на фризское побережье[15], углублялся с ватажкой в глубину Иберии, по реке Сене забирался в глубину материковой Галлии. Староста вика всегда уважал ярла и как родственника своего конунга, и как воина и потому вызвался сам найти его и поговорить. Ансгар перед выходом отряда дал старосте подробные инструкции, что следует сделать и что сказать.

Пошли в обход Ослофьорда, чтобы не вызвать недоуменных взглядов у случайных встречных жителей, что, случалось, засиживались в кабаках дотемна, а потом неуверенной походкой брели в свой сельский домик. Такая встреча, конечно, могла быть списана на излишек выпитого свободным бондом, тем не менее лучше было ее исключить.

Единственным конником в распоряжении Хрольфа был дварф, и староста согласился взять его только на тот случай, если придется кого-то посылать со срочным донесением к Ансгару. Все-таки конник быстрее доберется и быстрее вернется с ответом. Помимо этого, дварф ни за что не желал расставаться со своим конем, которого за сутки успел полюбить. Так и шли… Старые ноги не слишком быстро несли старосту, но он имел характер, как у окружающего его вик камня, и потому никто не заметил его усталости. К скальному дому подошли достаточно близко, чтобы рассмотреть стражу у его входных дверей, но сами при этом остались невидимыми.

Из всех, кто вызвался пойти с Хрольфом, никто не бывал в скальном доме и не знал его устройства. Окна верхнего этажа, прорубленные прямо в камне, выпускали отсветы пламени, играющего в очаге. Значит, там кто-то есть. Но кто там и сколько человек, это Хрольфа интересовало мало. Он положился на дварфов, которые сразу нашли место, с которого можно было начать подкоп, и обещали справиться с работой быстро. Со старостой и воинами остался один Херик, чтобы сообщать в одну и в другую сторону новости. Но до появления новостей предстояло просидеть в ожидании достаточно долго. А когда ждешь чего-то с нетерпением, время вообще вдвое медленнее тянется. И потому расселись среди камней. Херик привязал своего дареного коня к низкорослой кривой березе, растущей прямо в скальной трещине, и устроился рядом с Хрольфом.

Чтобы сократить время работы, дварфы обещали прорыть проход не в человеческий рост, но такой, чтобы человек мог пройти по нему или на четвереньках, или согнувшись. Это в два раза быстрее. Хрольф согласился. Сам он мог бы и таким проходом воспользоваться, но вот ярл Фраварад, если бы его предстояло вытаскивать оттуда, на четвереньках бежать из плена мог бы и отказаться, посчитав это унизительным для себя. Но сейчас Фраварада вытаскивать приказа не было, был приказ только поговорить с ним, и потому староста согласился с дварфами.

Но даже при сокращенном времени, как Хрольфу показалось, копали дварфы очень медленно. Не зря старик всю свою жизнь недолюбливал дварфов, считая их слишком ленивыми созданиями, которым даже денег заработать не хочется, чтобы выполнить какой-то заказ людей. Ну изредка сделают кому-то кольчугу. Кольчуги у них, конечно, хорошие. Да уж больно дорогие. Простому воину такую иметь не по карману, и потому заказывают их дварфам только ярлы. А сколько раз просил Хрольф какого-нибудь подземного кузнеца отковать ему меч, но всегда получал отказ. Но мечи самих дварфов Хрольф в руках держал и на прочность испытывал и понимал, что мало найдется среди людей кузнецов, способных такое оружие отковать. Но лень, считал Хрольф, мешала дварфам хорошо заработать.

– Что они там копаются? – проворчал он. – Земля каменистая попалась, что ли?

– Там вообще нет земли, – улыбнулся сидящий рядом Херик.

– Как так? А что же там, вода, что ли?

– Там только скала… Камень… Монолит… Через него и копают…

– Как можно копать через камень? – не поверил староста.

– Руками… – почти доходчиво объяснил дварф. – Шевелиться быстрее, и все пойдет…

И опять потянулось ожидание. Наконец дварф встал.

– Что? – встал и Хрольф.

– Они нашли комнату без окон. Там никого нет. Но в верхних помещениях сидят боевые тролли, арбалетчики, готовые подойти к окнам и стрелять оттуда, и полусотня воинов в комнате у выхода, готовая вырваться наружу. Торольф устроил там засаду.

– Проклятый колдун! – воскликнул староста. – Чувствовало мое сердце, что ему верить нельзя. Говори своим, чтобы возвращались… Надо быстрее доложить Ансгару, чтобы не посылал людей в поместье… Там тоже ловушка…

– Люди туда, скорее всего, уже ушли… – сказал Херик. – Я слышал мысли дварфов. Они проходили неподалеку, но сейчас уже далеко… Их не слышно…

– Все равно, быстрее доложить Ансгару…

* * *

Кузнец, что жил в поместье, со двора предупредил дварфов, ждущих снаружи, что пять десятков воинов выходят в скалы в полном боевом снаряжении.

Тропа, что вела от ворот к скалам, была достаточно широка и хорошо для ночного времени освещена. Предполагая, что воины не будут забираться на самый верх, Велемир выставил своих стрельцов ближе к середине тропы. Следовательно, расстрел должен был быть произведен уже на первой четверти пути.

Каждый из стрельцов привычно приготовил по четыре стрелы. Видя это и произведя несложный расчет, Истлейв обратился к десятнику с просьбой:

– Каждый из вас по четыре человека убьет. Мои братья полны гневом после смерти Толли и желают поквитаться с врагом. Останется десяток воинов, пусть он будет нашим…

– Мне нечего возразить, – согласился Велемир. – Спускайтесь по тропе до того вон высокого камня, – показал десятник пальцем, – и устраивайтесь там. Только будьте внимательны. Работать мы будем быстро, вы тоже не зевайте…

Истлейв согласно кивнул и первым двинулся к месту засады. Остальные прочитали его мысли и молча устремились за ним. Велемир только головой покачал: как хорошо дварфам работать в разведке и в засадах, когда и команды можно подавать мыслью, и о своих наблюдениях точно так же докладывать, и даже со значительного расстояния. И хорошо, что дварфы народ не воинственный в отличие от людей, иначе людям пришлось бы трудно. Тем более если учесть мстительность подземных жителей. Когда мстительность объединится с воинственностью, обидчики долго не проживут. И лучше не приучать дварфов к военному делу. Впрочем, здесь, в Норвегии, пусть приучаются. От этого славянам в своих землях будет житься спокойнее.

Дварфы на позицию вышли быстро. Они хорошо ориентировались в темноте и легко смогли спрятаться так, что даже остроглазым стрельцам их было не видно. Впрочем, стрельцы были достаточно далеко. Главное, чтобы подземных жителей не увидели воины Торольфа.

А воины Торольфа вышли из ворот поместья сразу, как только дварфы успели спрятаться. Все пешие. И двинулись без задержки прямиком в сторону тропы. Даже торопились, потому что не знали, когда может подойти противник, если он вообще подойдет. Но у урман у самих была привычка производить нападение накануне рассвета, когда сон наиболее крепок и когда даже у часовых голову к плечу клонит. Такого же они ожидали и от русов.

Велемир знаком дал команду рассредоточиться. Стрельцы встали в одну линию и подняли луки. Им никто не давал команду к одновременной стрельбе, но стрелы все равно сорвались с луков почти в одно мгновение, сразу остановив продвижение полусотни воинов. Урмане еще не поняли, что произошло. Не поняли, откуда летят эти длинные убийственные стрелы. Более того, они и стрел-то не видели, но увидели только, как упали воины первых рядов, и сами остановились, не видя еще явной опасности. Но вслед за начальными сорвались еще десять стрел, потом еще десять и еще, причем так быстро, что человеку не было дано время на то, чтобы среагировать и спрятаться. От полусотни осталось двенадцать человек, из которых двое были ранены. Урмане развернулись для отступления, но отступать уже было некуда, потому что снизу и сбоку на них насели десять дварфов со своими короткими и широкими мечами. Несмотря на то что норвежцев было больше, дварфы в атаку пошли смело. Они прикрывались тяжеленными щитами, способными выдержать удар любого меча, этот удар принимали, не прогибаясь, потом резко сближались и сами тут же наносили короткий удар снизу. Норвежские воины к подобной манере фехтования были не готовы еще и потому, что их мечи не наносили колющих ударов, в отличие от мечей дварфов, и защищаться от таких ударов воины не умели. Едва дварфы вышли на дистанцию короткого боя, как бой был закончен. И ни один воин полусотни не смог уйти…

А сверху по тропе уже спускались лоси стрельцов. Дварфы-победители, гордые собой, с помощью стрельцов взобрались на крупы, и лоси тут же свернули с тропы. Дорогу опять показывал Истлейв. Теперь торопились…

* * *

Ночь близилась к середине, и Ансгар уже не собирался никого посылать на спасение пленных русов. То есть первоначально он думал это сделать и считал это справедливым, но потом перебрал в уме все варианты развития событий утром, посчитал все имеющиеся в наличии силы, и получалось, что послать ему некого, поскольку каждому десятку отводилась своя задача и действовать все должны были целенаправленно и одновременно. Пленники никуда не денутся, поскольку до ярмарки, где должны продавать рабов, время еще есть. А продление временных страданий не есть обречение на страдание постоянное. Конунг не видел ничего страшного в том, чтобы кто-то посторонний, не имеющий к нему почти никакого отношения, претерпел продолжение неволи ради законного установления им своего права на титул.

В верности своего решения юный конунг убедился, когда вернулся из короткого рейда Хрольф и рассказал, что они едва не попали в ловушку. Торольф рассчитывал, видимо, что они нападут небольшим отрядом на стражу у дверей и попытаются пробиться во внутренние помещения. А там их уже ждали… Торольф не знал, что вместе с воинами Ансгара выступают и дварфы, способные преодолевать расстояния под землей. В итоге все обошлось только лишним потом, пролитым землекопами. А пролитый пот всегда лучше пролитой крови. Но скальный дом был совсем недалеко, и Хрольф вернулся вовремя и даже имел возможность отдохнуть перед тем, как выйти со своими людьми на означенное ему конунгом место. Вообще-то Хрольф рассчитывал, что он и дружина его вика будут охранять Ансгара на собрании, но сам Ансгар посчитал, что лучше оставить вокруг себя руян Большаки. Это сказалась греческая кровь и рассказы матери и бабушки о том, что охрану византийских императоров всегда осуществляют наемники из полуночных стран, поскольку своим соотечественникам император справедливо предпочитал не доверять. Вообще-то Ансгар доверял Хрольфу. Тем не менее поступил по примеру константинопольских правителей. Может быть, просто в подражание, чтобы ощутить и собственное значение для своей страны, как императоры ощущали собственное значение для своей великой державы.

Несколько раз Ансгар выходил во двор, чтобы посмотреть на полуденную сторону неба и сориентироваться во времени, потому что единственное окно в доме, выходящее в эту сторону, было в комнате, которую сейчас занимали Всеведа с Заряной и маленький нелюдь Извеча. Сначала с ними же в этой комнате устроился и шаман Смеян, но, когда в доме и во дворе начались суета и движение, то есть когда вплотную приблизилось время решительных действий, шаман вышел в общую комнату, где присел на корточки около горящего очага и так сидел долго, наблюдая за всем происходящим. Входить в комнату и беспокоить недавних пленников Гунналуга Ансгар, как гостеприимный хозяин, не решался.

Сотник Большака, несмотря на то что греческое вино в погребах дома кончилось, а местная брага или что-то похожее на брагу, что пили сами норвежцы, ему по вкусу не пришлась, был настроен благодушно. И постоянно находился вместе с Ансгаром, давая ему советы, если такие требовались. Но юный конунг сам решал, следовать ему этим советам или не следовать. Чаще всего он все же следовал, потому что авторитет «большого сотника», с которым вынужден был считаться даже ярл Сигтюргг, казался юноше величиной весомой и значимой. Несмотря на то что речь Большаки сначала могла показаться хвастливой, Ансгар убедился, что сотник в действительности говорит правду, когда рассказывает о чем-то, хотя, возможно, лишь слегка приукрашивает ее. Но без этого приукрашивания что был бы за рассказ…

Небо с полуденной стороны показывало, что пора было готовиться. Один за другим прискакали трое разведчиков с докладами. Торольф сначала выставил полторы сотни воинов в овраг, к которому боком примыкала поляна, где должно проходить собрание бондов. Потом отправил еще полусотню в Ослофьорд, чтобы воины разошлись по крайним дворам и оттуда могли бы в случае чего оказать необходимую поддержку. А еще неполная сотня конников по большому кольцу, в обход Ослофьорда и Дома Конунга, двинулась в сторону земель Дома Синего Ворона.

Эта неполная сотня конников вызвала самое большое недоумение у Ансгара. Казалось бы, Торольф должен свои силы концентрировать и далеко от Ослофьорда не отпускать. Но, видимо, Гунналуг затребовал подмоги, и отказать ему Одноглазый не посмел, несмотря на собственные сложности. Большака придерживался того же мнения, но порекомендовал отправить вдогонку за этими конниками пару конных же разведчиков. На всякий случай. Ансгар воспользовался советом. И, как оказалось, Большака в своих предчувствиях оказался прав. Неполная сотня не пошла к границе, а остановилась неподалеку все в том же самом Сухом овраге, где совсем недавно начинался подкоп под Дом Конунга и где сложили свои головы двадцать шведов, стоящих то ли на службе у Торольфа, то ли выделенных ему Гунналугом.

– Что они там делают? – задал Ансгар риторический вопрос.

– Они готовятся ударить нам в спину, если мы еще живы… Торольфу доложили о пожаре?

– Скорее всего… – сказал юный конунг. – Мои посты видели каких-то всадников, которые приблизиться не захотели, хотя их числом было больше, но на пожар издали смотрели.

– Вот Торольф и недоумевает, жив ты, конунг, или сгорел… Добилась его подземная банда успеха или там же под землей сложила свои головы… На всякий случай он желает иметь возможность, если ты гореть начал, но не догорел и вообще живым остался, ударить тебе в спину. Может быть, поместье захватить в самый разгар собрания. Может быть, на тебя напасть по дороге к Ослофьорду. Вариантов много, но это все равно угроза… Я вообще предполагаю, что Торольф чуть попозже основные силы выставит не там, где будет собрание проходить, а на половине твоей дороги в Ослофьорд. Но сам с небольшой сотней в Ослофьорде будет, чтобы его ни в чем не могли обвинить…

– Значит, следует уничтожить этих раньше, чем все начнется.

– И обязательно захватить пленника, чтобы допросить…

– Плохо ты моих соотечественников знаешь. Они не будут отвечать на вопросы. Каждый воин надеется попасть в Вальгаллу, а предателям туда пути нет. Валькирии таких не пропустят.

– Тогда сами будем принимать решения. Сразу, конунг, учти: ты принял уже план, а противник принял свой план и начал в жизнь претворять. Следовательно, свой план забудь и пристраивайся к плану противника…

– Что ты предлагаешь?

– Я предлагаю не распылять силы, как ты хотел, а держать в поместье сильный кулак до выяснения намерения Торольфа. Он не захочет видеть тебя в Ослофьорде. Поверь моему опыту и знанию самого Одноглазого. Я знаю, как он воюет. Он умеет воевать и в данной ситуации принял, если принял его, правильное решение. Только он недооценил тебя и не знает, кто тебе помогает. Иначе был бы стократ осторожнее.

– Пусть так. Подождем с выступлением… Но эта конная сотня… Она мешается… Не люблю чувствовать врага за спиной.

– Значит, следует его просто уничтожить.

– Пошли Овсеня… Его стрельцы свое дело знают…

«Большой сотник» замялся, выйти, чтобы отдать распоряжение, не поспешил, но сказать ничего не поторопился.

– Что? – Ансгар почувствовал в молчании руянина недоброе.

– Овсеня нет на месте…

– Как так? – не понял конунг. – Где он?

– Еще в начале ночи уехал вместе со стрельцами, с десятком своих воев и с двадцатью дварфами…

Ансгар понял все.

– Выручать пленников?

– Да.

– Я же запретил! Это же… Это же предательство!

– Запретить ты можешь мне, поскольку мы с тобой договорились о поступлении на временную службу, до получения тобой законного титула. Овсеню ты запретить не можешь, поскольку ему ты не платил, и он не договаривался с тобой о службе. Он вольный человек и имеет право поступать по-своему. Я так понимаю нашу ситуацию. И только по хорошему своему отношению к тебе он оставил под стенами восемьдесят воев своей сотни и еще две сотни других воев-русов, что с ним приплыли, чтобы они тебе помогали… А мог бы и их забрать… Вот тогда это выглядело бы не очень красиво, хотя тоже не было бы предательством. А если бы Овсень не поехал на выручку своим семьям, он бы их предал… Я думаю, сотник русов поступил правильно… Он помогает тебе только по доброй воле, но действует по своему усмотрению. И ты, подумав, оценишь это правильно…

Ансгар долго молчал, обдумывая ситуацию. И хорошо, что в это время рядом не было посторонних или воинов-норвегов, потому что при них конунг мог бы вспылить. Но, поразмыслив, притупив свою возрастную горячность и размышляя уже как настоящий конунг, пришел к выводу, что Большака в своем утверждении прав. Кроме того, Ансгар вовсе не был уверен, что в случае его конфликта с Овсенем и с тремя сотнями русов, что с ним прибыли, Большака занял бы его сторону. А такой конфликт, конечно же, был бы только на руку Торольфу Одноглазому. И Ансгар смирился с ослушанием сотника, как смиряются с неизбежным, но радости не проявил.

– Овсень наверняка попал в засаду… Там нет пленных… Гунналуг обманул… – в голосе юного конунга еще звучала обида.

– Гунналуг за это еще поплатится. А что касается Овсеня… Посмотрим… Как раз прибыла почти целая сотня норвежских дварфов. Их сейчас встречает Хаствит. Дварфы шли недалеко от тех мест. Я узнаю, что им известно, а потом со своей сотней и с остатками сотни Овсеня поеду к Сухому оврагу.

– Может, возьмешь в собой Хрольфа с его людьми? Они лучше знают местность.

– Мои вои были там с тобой. Они дорогу помнят. Но сотня Торольфа конная. И вои Овсеня конные. Это уравняет силы… А у Хрольфа я взял бы только одного разведчика, который провожал конников Торольфа. Этого хватит…

– Иди… – согласился Ансгар. – Пришли ко мне Хрольфа… Передай ему, что скажут норвежские дварфы… И пусть разведчика к тебе приставит…

* * *

Сотник Овсень научился использовать возможности дварфов не только в качестве источников связи между отдельными отрядами, но и в качестве «слухачей». Дварф по имени Лотус не слишком хорошо говорил по-славянски, но все же понять его можно было, и сотник посадил его на Улича позади себя вместо Истлейва, оставшегося с Велемиром. Лотус был вообще не слишком разговорчивым и сотнику не мешал, а со своими собратьями общался, как привык, молча. Но на все вопросы отвечал сразу и подробно, словно боялся, что его из-за неполного знания языка не поймут.

– Колонну пленных мы уже обогнали? – спросил сотник, глядя себе через плечо, но глаз Лотуса все равно не видя.

– Мы так же направляемся, как они, в ту же сторону, – объяснил дварф. – Только рядом с дорогой. Они отстали на две сотни человеческих шагов. Но все время отстают дальше. Пленные медленно ходят. Всадники ругаются. Бичи щелкают… Разве можно бить людей бичами? Бичами бьют животных… Это плохие всадники. Их надо наказывать…

– Скоро мы их накажем. Прибавим хода…

Улич нес дополнительную нагрузку легко. Лошади десятка воев-русов, что тоже несли двойную нагрузку, вынужденно подчинялись узде и сдерживали шаг, чтобы не обогнать Улича.

– Когда мы сможем на дорогу свернуть? – последовал следующий вопрос сотника.

– Когда захотим. Они уже на три сотни шагов отстали… И таким ходом нас никогда не догонят… Они из-за пленников медленно идут…

– Догонят, когда мы захотим, – ответил Овсень. – А мы захотим скоро. Что там в скалах делается?

Овсеня этот вопрос давно интересовал, но он думал, что Лотус сам скажет, когда что-то произойдет, и потому излишнего любопытства не проявлял.

– Истлейв со стрельцами уже на дорогу выехали. Они тоже быстро едут и пленных скоро догонят…

– На дорогу? – не понял Овсень. – А что с засадой? Урмане не вышли?

– Вышли. Пятьдесят воинов… – невинным голосом сообщил Лотус. – Ты разве не понял?

– Я не умею слушать мысли… – пришлось сотнику напомнить. – И ты должен сообщать мне все, что там происходит.

– Да, я тебе промыслил, а ты не понял… – Лотус спохватился и даже хихикнул от собственной неловкости. – Стрельцы перебили тридцать восемь воинов, а двенадцать зарубили дварфы. И уже догоняют пленных…

– Говори мне все, что там происходит. Сворачиваем на дорогу…

– Стрельцы луки готовят. Они уже видят людей с бичами. Те едут парами по краям колонны… Пленников бьют… Мальчик упал, его бьют… Уже не бьют… Стрельцы выстрелили…

– Быстрее на дорогу… – поторопил сотник.

– Зачем? – не понял дварф. – Стрельцы будут по очереди пары бить и всех перебьют…

– Лошади из-под убитых поскачут, – объяснил сотник. – Выдадут…

– Еще двоих подстрелили… Пленники все поняли, лошадей перехватывают…

– Могут не перехватить… Пленники к цепи привязаны…

Овсень упрямо правил резко вправо, проламывая грудью Улича заросли каких-то растений и выходя на спуск с холма, который они пересекали.

– Уже отвязываются… – сообщил Лотус. – Ножи взяли у убитых… Какие-то кривые ножи, нездешние… Веревки режут, но цепь держат в руках, чтобы по земле не волоклась и правильно звенела. Стражник впереди обернулся и стрелу в рот получил. И его напарник тоже… Только в горло… Пленники вперед передают, чтобы лошадей держали… Две женщины на лошадей сели… Мечи убитых в руки взяли… И дварфы догнали колонну. Мечи убитых смотрят… Странные мечи, только с одной стороны заточены. У нас таких не делают… И кривые… Но сталь, говорят, хорошая. Если перековать, можно добрый серп сделать… А для мечей такая сталь плоха, слишком мягкая и легкая… Еще двоих…

Овсень увидел, что они вышли на дорогу, развернул Улича и снял в его рогов свой топор. Дал рукой знак другим воинам. Те тоже приготовились к бою и выстроились двумя колоннами. Дварфов ссадили на землю.

– Лотус, скажи Истлейву, что мы в атаку пошли. Пусть стрельцы осторожнее стреляют…

Сотник обернулся и махнул рукой. И после этого послал своего лося в быстрый размашистый бег. Расстояние до колонны с пленниками было небольшим, но все же лошади успели Улича значительно обогнать. И, когда сотник оказался около первых пленных, уже все было закончено.

Женщины самостоятельно срезали веревки с рук. Воины отыскивали родных, прижимали к себе жен и детей. Радостный десятник Велемир посадил на своего лося сразу и брата, и сестру, а сам пошел рядом, то и дело посматривая не себе под ноги, а на своих спасенных близких. Сестра была на несколько лет моложе стрельца, а брату было от силы лет восемь.

– Возвращаемся… Идем быстро… Понимаю, что сил нет, потерпеть придется, но так надо… Детей на лошадей… Кто слаб, тоже на лошадей…

Дварфы, к удивлению сотника, на лошадей садиться отказались. Они понимали, что освобожденным женщинам и детям идти будет труднее, чем им. И даже к трофейным лошадям не прикоснулись. Однако пленникам эти лошади пришлись весьма кстати. Но Овсень знал, что дварфы умеют ходить очень быстро.

– Вперед… Назад то есть… К Ансгару… Скоро светает…

Улич двинулся первым, задавая темп, который контролировал сотник…

* * *

Переговорив с норвежскими дварфами, Большака никакой конкретной информации не получил, кроме сообщения о том, что Овсень с дварфами прибыл к поместью, а в самом поместье проживает кузнец-дварф, с которым Истлейв мысленно переговаривался и получал сведения. Что там происходило дальше, норвежские дварфы не знали, потому что очень спешили и шли предельно быстро. Их и сам Истлейв мыслью поторопил. Оставалось ждать вестей от Овсеня, который, как сообщил Живан, обещал вернуться к моменту выступления всех сил в сторону Ослофьорда.

Перед тем как отправиться к Сухому оврагу, Большака заставил одного из своих воев пальцем нарисовать на земле примерный план места, в котором предстояло воевать. В дополнение несколько штрихов к общей картине словесно добавил разведчик, приставленный в помощь к «большому сотнику» старостой Хрольфом. В принципе ничего сложного в рисунке не было, а очертания оврага, полумесяцем огибающего невысокий холм, сразу подтолкнуло Большаку к принятию правильного плана. Разведчики, что наблюдали за людьми Торольфа, доложили, что неполная сотня спустилась в овраг и даже коней туда завела. Это была, конечно, большая ошибка, потому что кони по крутым склонам резко и сразу подняться не могут, в самой широкой части оврага, там, где он выводит на речной обрыв, тоже выйти не могут, и остается только один проход – через который они в овраг и проникли. И если этот проход хорошенько перекрыть, то конная неполная сотня превращается в неполную сотню пешую. Можно было, конечно, перекрыть выход и живой силой, но через живую силу конники могут прорваться. Следовало искать иной способ.

И способ нашелся сразу. Чтобы перекрыть проход и вообще не позволить конникам выбраться из оврага, Большака прибег к простому инженерному решению. Выбрал два самых тяжелых бревна из приготовленных для ремонта стен и лежащих во дворе поместья. Потом позаимствовал в сарае несколько крепких морских канатов, используемых для поднятия паруса, и прицепил бревна к седлам четырех самых сильных лосей из неполной сотни Живана. Живан уверял, что и двух лосей хватит, но Большака настоял на четырех. Разведчик сказал, что бревна легко перебросятся с одного края на другой и перекроют выход для коней.

Бревна везли впереди отряда и прямиком к началу оврага. А впереди лосей шла пешая разведка, которая присмотрелась к месту, подстрелила одного из часовых, но второго упустила, и часовой, воспользовавшись скоростью коня, ускакал по дну оврага, чтобы предупредить своих. Вот здесь и понадобилась сила четырех лосей, чтобы быстрее, прежде чем люди Торольфа успеют выбраться из оврага, доставить бревна к месту. Но лосей уже опередили конники и заняли позицию с приготовленными луками. Причем передовые кони все были этой ночью подкованы новыми копытами, и со стороны можно было подумать, что на овраг наступает несколько сотен конников. Как это воспринял противник, впрочем, никто не знал. Лоси бревна все же доставили вовремя и прежде чем была предпринята попытка прорыва. Воины в овраге, должно быть, вообще надеялись, что отряд Большаки идет не в их сторону и минует их засаду, обойдя овраг стороной. И потому выжидали. А когда поняли, что ищут именно их, пришли в замешательство от звука множества копыт и опять не сразу вперед двинулись, но потом поняли ситуацию и предприняли попытку прорыва. Но было уже поздно. Конники надеялись, что смогут стремительным клином пробиться через пеший строй и прорубиться через строй конный, но два прочных бревна, на которые кони налетели корпусом в темноте, сразу устроили кучу из поверженных тел, уже пробитых несколькими стрелами и в дополнение копьями. Конная атака затормозилась, и воины Торольфа, не продолжая схватки, сразу отступили в глубину оврага, надеясь найти другой выход. А здесь уже Большака показал, что он умеет легко менять планы, сообразуясь с обстановкой. Бревна в овраг не сбросили, а просто оттащили за те же веревки, но теперь даже лосей не впрягали, потому что воинам это сделать было быстрее.

– Живан!.. Лоси по дну оврага – в полную скорость. Остальные, поверху… Расстреливать… Конники – дальний край, пешие – ближний…

Никто больше не раздумывал, и все перешли к действиям. Мощная атака лосей двинулась по дну, с прохождением узких участков расширяя свой строй. Она не была такой быстрой, как конная атака, но оказалась гораздо более тяжелой и безостановочной, потому что лоси легко сметали лошадей вместе с всадниками, уродовали и убивали и от препятствий только злились и входили в яростный боевой раж. Часть воинов Торольфа, побросав лошадей, пыталась выбраться по краям оврага, но там их уже встречали и пешие, и конные воины и ударами копий и мечей, и стрелами, пущенными с близкого расстояния, сбивали с крутого склона. Разгром неполной сотни был полным. И только в одном не оправдались надежды «большого сотника», который намеревался часть своих воинов посадить в седла. Здоровых трофейных лошадей просто не оказалось. Разъярившиеся лоси рогами и копытами изуродовали всех…

* * *

– Овсень не прибыл? – коротко глянув на небо, сразу спросил Большака конунга, встречающего его у ворот поместья вместе с Огнеглазом. – Пора бы ему уже…

– Мне только что доложили… Большая колонна прошла к фьорду… Если наша охрана пропустила, значит, это свои. Думаю, Овсень повел пленников на ладьи… Сейчас будет здесь… Наверное, он был прав в своем решении, но мне все равно не нравится, когда в моих землях поступают против моей воли.

– Ансгар… – с легкой укоризной заметил Большака. – Воины с большой охотой воюют за того, кто уважает не только свою волю, но и их тоже. Тем более это даже не наемные воины, а посторонние, только помогающие тебе по доброте душевной… Овсень вообще мог бы не воевать на твоей стороне…

Юный конунг только передернул плечами в раздражении. Он не хотел выслушивать нравоучения даже от Большаки. На что «большой сотник» громко вздохнул.

– Что у тебя? – спросил конунг.

– Все… Неполной конной сотни у Торольфа больше не существует.

– Потери есть?

– Четверо воев Овсеня легко ранены, остались в строю. Один из моих хуже – стрела горло пробила. Дней пять проваляется, потом месяц будет говорить шепотом… Похудеет – есть ему будет сложно. Придется мне на хмельной мед тратиться. Еще лоси стрелами исколоты… Они основное дело делали… Живан говорит, что это обычное явление и колотые раны у лосей заживают быстро, если их лечить. Он сразу, кстати, и лечить начал. Знает, как с лосями обращаться. Что здесь без нас? Разведка что-то доносит?

– Доносит. Ты опять, кажется, оказался прав. Торольф концентрирует свои силы не на той стороне Ослофьорда, где будет идти собрание, а на противоположной, с нашей стороны…

Из темноты по дороге из фьорда почти бесшумно поднимались воины на лосях. Впереди шествовал великан Улич и нес крупного всадника, которого трудно было с кем-то спутать. С другой стороны, из двора, выходили староста Хрольф со старостами других виков и норвежские сотники. И обе группы сошлись рядом с конунгом одновременно.

– И что ты хочешь сказать? – с вызовом, но не совсем уверенным тоном спросил Ансгар у Овсеня.

Овсень переглянулся с Большакой. Потом глянул на норвежских старост и сотников.

– Как ты и приказал, мы освободили своих пленников и посадили их на ладьи.

Ансгар сначала растерялся от таких слов. Потом глянул на Хрольфа, который был не в курсе самовольства русов, на других и понял, что Овсень не хочет ронять авторитет молодого конунга перед его самыми верными людьми, и кивнул.

– Это хорошо. Как все прошло?

– Торольф уже продал пленников хазарам…

– Он не имел права продавать их до ярмарки, – сказал конунг.

– Тем не менее он продал. Хазары прислали конвой в двадцать воинов и повели пленников на свои галеры. Мы хазар перебили и перебили пять десятков воинов Торольфа из тех, кого он выставил в засаду рядом со своим поместьем. Дварфы хорошо дрались… Цени их, конунг, они сослужат тебе хорошую службу…

– Пленникам поставили клейма?

– Еще нет…

– Это хорошо. Хорошо, что ты так поторопился. Пленников отбивать можно. Похищать рабов запрещено законом. Правда, если бы хазары успели поставить клейма, это тоже было бы противозаконно, и вопрос решился бы все равно в твою пользу. Но… Пленникам пришлось бы дожидаться решения суда. Моего суда… Вернее, сначала суда торговой палаты, а потом моего. Так по закону.

Договорить конунг не успел, потому что с дороги от Ослофьорда раздался стук копыт. Казалось, скачут несколько десятков воинов. Но из темноты вынырнули только трое разведчиков. Из седла выпрыгнул один, чтобы не докладывать конунгу сверху вниз.

– Основные силы Торольфа, конунг, выступили. Не меньше пяти сотен. В основном пешие. Развернулись широко. Пытаются обхватить все направление, чтобы никого к Ослофьорду не пропустить. По центру выставили берсерков и троллей. Идут медленно, чтобы к нам прибыть на рассвете.

– Сколько у нас до рассвета? – спросил Ансгар.

– Около часа, – сказал Хрольф. – Хотя в такие светлые ночи рассвет начинается сразу после заката. Если только туч нет.

– Прогнать вокруг них всех конных… – хохотнул вдруг Большака. – Всех, кто с новыми подковами… Увидишь, что будет… Распорядись, Ансгар…

– А что будет? – недоверчиво спросил Хрольф, опять недовольный, что Большака что-то подсказывает конунгу. Причем подсказывает так, словно приказывает.

– Ты видел когда-нибудь, как работают пастушьи собаки, если чувствуют приближение волка? Они его издали чувствуют и заранее работать начинают…

– Я никогда пастухом не был! – с гордостью сказал Хрольф.

– А следовало бы посмотреть… – не смутился «большой сотник» гордостью старосты. – Собака бегает вокруг стада по кругу, и все стадо собирается в тесную кучу… И здесь, когда наша конница сделает круг, войско Торольфа собьется в тесную кучу, где вои будут топтать друг друга…

– Интересно было бы на это посмотреть… – согласился Ансгар. – Большака, отправляй всех конных… Моим приказом… Всех…

Большака повернул своего коня…

– Хрольф, поезжай с разведчиками, – распорядился Ансгар. – Посмотри, что получится, потом расскажешь… Пойдем, Огнеглаз…

И повернулся, чтобы пройти в дом. Собака послушно побежала за ним.

– Конунг… – позвал Овсень.

Ансгар обернулся.

– А тебе следовало бы в Ослофьорд отправиться. И лучше на ладье, чем на драккаре. Драккары будут отслеживать, ладью могут пропустить.

– Нет, – возразил Большака. – Я для того и хочу всех врагов в стадо собрать, чтобы конунг прошел. А Торольф специально строй растянул, чтобы заставить Ансгара плыть. Где-нибудь за проливом наверняка несколько драккаров караулят…

– Одноглазый собрал все свои силы, – согласился конунг. – Он должен считать, что я, когда путь по суше перекрыт, поплыву по воде…

– Согласен, – кивнул Овсень. – Но и тогда тебе уже пора выступать. Пока не рассвело…

Ансгар посмотрел на Хрольфа, на Большаку, на Овсеня, на других старост виков и решился.

– Я иду собираться… Большака, подумай, кто пойдет со мной. Ты будешь здесь командовать. Берсерки – твоя забота. Боевые тролли – забота стрельцов. Но мне тоже кто-то из стрельцов нужен. Я возьму с собой Велемира, – и добавил очень ехидно: – Если Овсень не против.

– Велемир не на службе. Он сам решает… – сказал сотник.

– Я готов, – сказал десятник из-за спины Овсеня.

– Не забудь взять свой новый прозор, – попросил Ансгар. – Хрольф отведет тебя на сторожевую вышку. Расстояние большое, но с прозором ты сможешь достать любого в любой точке поляны. Со мной готовятся воины Хрольфа.

Хрольф расцвел неулыбчивым лицом. Наконец-то конунг решил довериться своим людям, а не пришлым наемникам.

– Не забудь, что Торольф еще ночью направил воинов в Ослофьорд, – подсказал Большака. – Они могут подкараулить тебя на улицах.

– Я не пойду на улицы. На улицы я попал бы только в том случае, если бы плыл морем… – конунг с упреком посмотрел на Овсеня, советовавшего плыть морем.

– Мы прикроем конунга от всех опасностей, – пообещал Хрольф.

– А мы здесь удержим основные силы Торольфа, – пообещал Овсень.

– От бегства… – добавил Большака…

* * *

Хрольф, конечно, боялся, что Ансгар пожелает идти в Ослофьорд в окружении славян. Это было бы оскорблением соотечественников, верой и правдой служивших предкам конунга. И окрылился от чести, которой Ансгар его и его воинов удостоил, взяв с собой на самое главное и самое опасное событие дня.

Пока Ансгар готовился, Хрольф отдал распоряжения воинам своей дружины, а сам отправился с разведчиками посмотреть, что получится из затеи «большого сотника».

Большака тем временем собрал всех конников, поставил Живана командовать ими и дал подробные инструкции. А сам присоединился к Хрольфу и разведчикам и поднялся на холм, откуда разведчики и вели наблюдение. Вид с холма открывался просторный даже в ночи, к счастью, очень светлой, чтобы рассмотреть вытянувшуюся линию войск Торольфа, которую не мог скрыть даже легкий туман, пришедший с моря. Линия эта была не слишком плотной, и Одноглазый, как воин опытный, не мог не понимать этого, тем не менее сил у него явно не хватало, чтобы плотным строем перекрыть все. И потому Торольф оставил позади основной линии конную сотню, способную быстро переместиться в любое место, где будет намечаться прорыв. Прямая и самая короткая дорога от Дома Конунга в Ослофьорд вела через центр этого строя, и центр выглядел наиболее плотным и даже слегка выдвинулся вперед. Но, возможно, это было только зрительным эффектом, потому что как раз в середине, только чуть-чуть позади основной линии, и стояла конная сотня.

Ждать пришлось недолго. Только Хрольф нервничал, зная, что Ансгар ждет его.

– И где эти конники? Нам-то почему их не слышно?

– Потому что в сторону отходят пешим шагом, – объяснил Большака. – Страх они будут нагонять со стороны…

Страх начал приходить мощным нарастающим гулом, который многократно усиливался туманом. И сразу стало заметно, как в волнении заколыхалась линия войск Торольфа, как фланг, с которого приближался шум, стал сжиматься и утолщаться, слегка сдвигаясь в сторону центра. Но пока еще было непонятно, что это за шум такой идет, и вся линия стояла в волнении, но в целом строй соблюдая.

– И это все, чего мы сумели добиться? – хмуро спросил Хрольф. – Не много же пользы от этих подков… Только время потеряли…

– Не торопись, – спокойно ответил Большака. – Они еще не поняли, что это такое.

– Твои ожидания смешны… Норвегов шумом испугать невозможно. Они будут стоять, как стояли. Это скалы, а не воины…

Хрольф, понятно, эту похвалу относил не только к противнику, но и к себе, и к своим воинам.

– Пока они слышат только неясный шум, они так и будут стоять. Но скоро они поймут, что это за шум. У них есть какой-то вождь, ярл, сотник, кормчий, наконец? Должен быть… А ни один из вождей не оставит вытянутой линию, которую охватывает превосходящая по численности конница. Иначе он полным дураком будет и отправит большую часть своих людей прямой дорогой в Вальгаллу. Он обязан будет собрать всех в плотный строй, прикрытый со всех сторон…

Хрольф промолчал. Он считал, что и вожди у норвегов так же хороши, как воины.

– А нам только и нужно, чтобы они в плотный строй встали. Даже без Велемира стрельцы сумеют их плотный строй продырявить…

– Посмотрим, – только и сказал староста.

Но как раз и подошло время смотреть, потому что непонятный шум превратился уже в отчетливый топот подков большой и сильной конной дружины. И дружина эта полукругом обходила строй войск Торольфа, отсекая его от Ослофьорда. Вождь или сотник или ярл какой-то среди воинов нашелся, команда, должно быть, прозвучала и пошла по шеренге, но не успела она до флангов дойти, как середина уже начала смещаться в сторону центра.

– Ой-ей… – сказал Большака, заметив такую оплошность. – А управляются они плохо, и не все твои соотечественники, Хрольф, повышенной храбростью обладают… Строй не держат…

– Их просто плохо обучали, – возразил староста. – Торольф набрал в войско всякий сброд…

– Тем лучше для нас. Таких бить будет проще. Возвращаемся. Конница тоже сейчас вернется, но вернется уже шагом, чтобы этот сброд ничего не слышал и считал пути своего отступления отрезанными… А тебе с конунгом дорога открыта. Не теряй времени…

* * *

Не терял времени и Ансгар. Дружина берегового вика уже стояла готовой для сопровождения, Ансгар был уже на коне, и ждали только Хрольфа с вестями.

Ансгар поверх доспехов надел просторный плащ с капюшоном, наполовину скрывающим его лицо. И шлем был пристегнут к седлу, чтобы не мешал капюшону плавно покрывать голову. Драгоценный символ власти тоже был под плащом не виден, и только при неосторожном движении иногда открывались покрытые золотом и драгоценными камнями ножны. Но меч был такой длины, что спрятать ножны можно было с трудом, и Овсень указал конунгу на это.

– Тебя сразу определят в толпе…

– Я поставлю рядом воина, пусть он собой прикрывает ножны, – решил Ансгар.

Хрольф рассказал, что увидел с холма вместе с Большакой и разведчиками.

– Вокруг холма проедем в тумане незамеченными…

– Тогда едем… – поторопил Ансгар.

Кавалькада пеших воинов, возглавляемая конным юным конунгом, двинулась быстрым шагом. Замыкал кавалькаду Велемир, которого по настоянию конунга пересадили с Верена на коня, чтобы не так сильно отличался от остальных, и сменили на его голове островерхий славянский шлем на обыкновенный скандинавский, украшенный рогами. Краска на рогах изображала кровь и предназначалась для устрашения противника. Правда, сам Велемир усмехался, когда ему, выкатывая для наглядности глаза, объясняли это. Он за свою молодую жизнь ни разу еще не испугался скандинавского шлема…

Глава восьмая

Ночь для Торольфа выдалась такой нервной и напряженной, что под его единственным глазом образовался синеватый мешок, напоминающий синяк. Но Торольф не держал в доме зеркал и даже в начищенный медный таз никогда при умывании не смотрелся.

Первоначально, когда Одноглазому доложили, что Дом Конунга горит, причем горит сильно, он обрадовался и решил все же, что конунгом ему быть и стать конунгом удастся без многих дополнительных трудностей. Красный Нильс был надежным человеком и не подводил Торольфа еще ни разу. Должно быть, и в этот раз справился, и напрасно ярл злился на Гунналуга. Если Гунналуг и совершил визит вежливости во фьорд Дома Конунга, если и беседовал с Ансгаром вежливо, это вовсе не обязательно должно означать предательство со стороны колдуна. Кроме того, если бы Гунналуг предал, он предавал бы до конца. И все остальное выложил бы Ансгару. И тот обязательно предпринял бы попытку освобождения своего любимого дяди, ярла Фраварада. Но Ансгар такой попытки не предпринял, и засада продремала всю ночь в скальном доме. Никто туда не заявился. Правда, неприятности ждали Торольфа в другом. Славяне, а были это, несомненно, они, перебили пять десятков воинов Торольфа рядом со старым поместьем матери ярла, а потом уничтожили и два десятка воинов хазарской стражи, ведущей караван. В результате Торольф потерпел значительный убыток, поскольку пленники составляли основную его часть добычи после набега на Бьярмию. Больше в остроге взять было нечего, там все сгорело. Кто-то сказал славянам, где содержатся пленники. Но это не обязательно должен был быть Гунналуг. И вопрос о своих взаимоотношениях с колдуном Торольф пока оставил открытым.

То, что Гунналуг не будет принимать участия в собрании бондов, хотя первоначально намеревался поддержать Торольфа, было уже ясно. К Дому Синего Ворона вплотную, наверное, уже подступили сторонники Еталандов, и колдуну не до забот о том, кто будет править Норвегией. И Одноглазый готовился своими силами добиться права стать правителем. Может быть, это даже и к лучшему. В этом случае Гунналуг ничего не будет требовать от Торольфа впоследствии.

Но после разговоров с разведчиками, когда ему рассказали, что по периметру вокруг всего Дома Конунга были выставлены конные патрули, не подпускающие никого для близкого рассмотрения пожара, Торольфа посетило сомнение. Он ждал возвращения Красного Нильса, чтобы убедиться в своей удаче, но не было ни Нильса, ни двух десятков берсерков, что захватили жилище дварфов в Красных скалах, ни двух десятков шведов, что должны были уничтожить дварфов-землекопов. И не было возможности выяснить судьбу этих отрядов. Единственное, что Торольф сумел предпринять для прояснения обстановки, это послать пару разведчиков в обход Дома Конунга к Красным скалам. Но там тоже ничего выяснить не удалось. Подъемный мост через пропасть был поднят, где-то внутри горел огонь, и отблески пламени вырывались из тоннелей, заменяющих двери. Но видно никого не было. Разведчики пробовали кричать, но на их крик никто не отозвался. Можно было бы предположить, что берсерки свое дело сделали и ушли, оставив Красные скалы без жителей. Так разведчики и подумали. Но Торольф сразу спросил их: кто же тогда поднял мост через пропасть? Если бы его подняли берсерки, как они смогли бы уйти? С другой стороны, если бы они всех оставшихся там дварфов перебили, то в Красных скалах мост так и остался бы в опущенном состоянии. Вывод напрашивался сам собой, и был он невероятным – дварфы перебили берсерков…

Весть была неприятной, в которую верить не хотелось, но она выстраивалась в неприглядную цепочку с другими вестями. Тогда Торольф заодно уж предположил, что Ансгар перебил и два десятка шведов, и отряд Красного Нильса. А вместо пожара натаскал дров и просто разжег костры, чтобы ввести Торольфа в заблуждение. Это было допустимым в сложившейся ситуации вариантом. Но категорично так утверждать тоже было нельзя, хотя подозревать было можно со многими основаниями. И вообще плохо верилось, что этот неопытный мальчишка, не изощренный в хитросплетениях человеческих отношений и политических интриг, способен сотворить подобное. Разве что кто-то умный и хитрый помогает ему. В это поверить было можно, и сразу вспомнился рассказ разведчиков о человеке в славянском шлеме, что ездил по берегу рядом с Ансгаром и встречал Гунналуга. Это кто-то из русов? Но что могут русы, эти дикари, живущие в своих лесах, понимать в норвежской политике?

Хотя политика везде похожа и везде одинаково грязна и продажна. Научиться интригам можно везде, где идет борьба за власть, а эта борьба идет всюду, где появляются люди. Разобьется драккар, два человека из всей команды выплывут, попадут на остров без жителей и то будут бороться за власть – выяснять, кто сильнее и умнее, кто другого пошлет за дровами для костра. Так уж люди устроены…

Торольф думал, как ему поступить в ситуации, когда он не знает, жив Ансгар или погиб. Но в принципе тут и думать долго не следовало, потому что ради безопасности и успеха своего предприятия следовало исходить из того, что Ансгар жив и планирует прибыть на собрание бондов. Значит, даже ничего не зная точно, следует обязательно помешать ему, не пустить в Ослофьорд. Самым простым, самым грубым способом. Войск у Торольфа только-только и хватало, чтобы перекрыть все пути, которые может выбрать Ансгар. Вместе с разным сбродом, которому просто сунули в руки оружие, он набрал меньше восьми сотен. Но и сброд в такой ситуации использовать необходимо. Просто ради количества и устрашения противника.

Момент раздумий кончился. И ярл стал распоряжаться…

В первую очередь следовало блокировать сухопутный путь. Он от Дома Конунга в Ослофьорд прямой, и дорога недлинная. Значит, именно там следует выставить заслон. Но заслон обойти нетрудно. А вся дорога совершенно открыта, и устроить элементарную засаду просто негде. И потому, понял Торольф, придется вытягивать войска в длинную линию, отсекающую Дом Конунга от связи с остальной Норвегией. А если Ансгар, который свои войска имеет, и неизвестно какие, кроме славян, попробует сквозь эту линию прорваться, другие запрут его по бокам и окружат. А прорыв ликвидирует конная сотня, выставленная в тылу. Но на самом опасном для прорыва участке Одноглазый решил выставить главную свою ударную силу – боевых троллей и берсерков, считая их чуть ли не равноценными величинами. Эти не отступят, эти дадут противнику завязнуть до подхода соседей. А в дополнение Торольф послал в Сухой овраг засаду, чтобы она вступила в бой в самый критический момент, когда Ансгар уже не будет ожидать удара. В засаду была отправлена неполная сотня конников. Хорошо было бы поставить их ближе, но до наступления критического момента ближе спрятаться было негде…

Возможно, Ансгар проявит осторожность и не пожелает идти в открытый бой против превосходящих сил Торольфа. Что тогда ему останется? Ему останется только морем поплыть в Ослофьорд. Это ненамного дольше, если не столько же времени потребует. Пусть плывет… Торольф и это предусмотрел…

Четыре своих имеющихся в наличии драккара, три из которых только-только вернулись из плавания, Одноглазый выставил в маленьких бухточках на половине пути от фьорда Дома Конунга до Ослофьорда. Эти бухточки только и годились для засады, потому что в непогоду они были открыты полуночным ветрам и могли бы стать кладбищем для любых кораблей, попытавшихся искать там убежища. И потому берега там были не заселены, и никто не увидел бы морского сражения. Но если Ансгар и там сможет прорваться, то Торольф предусмотрел и последнюю преграду. Он заранее выслал людей в Ослофьорд, чтобы те караулили берег. Если Ансгар высадится, на него нападут на узких улочках, ведущих к поляне, на которой намечено проводить собрание.

Преодолеть такие преграды непросто. Их почти невозможно преодолеть. Но если чудо случится и Ансгар на собрании все же появится, Торольфу останется единственное – обвинить мальчишку в неспособности управлять государством, в продажности, потому что он окружил себя не своими соотечественниками, а славянами-русами, которые за свои услуги много чего захотят в бедной Норвегии. И, конечно уж, следующим обвинением будет главное – неспособность мальчишки возглавлять войска, как это положено конунгу. А в доказательство этого Торольф вызовет Ансгара на поединок. И для этого он припас сарацинский меч, с которым, как Торольф знал, ни один меч пока справиться не мог. Пусть попробует справиться меч Рёнгвальда…

Но любым мечом управляет рука. А в своей опытной руке Торольф был уверен…

Войска вышли, войска заняли позицию…

Ярл переоделся в самые лучшие свои одежды, нацепил на себя праздничные византийские доспехи, щедро украшенные золотом, повязал на глаз золоченую ленту, чтобы она скрывала его страшный шрам, и приказал седлать коня…

* * *

Большака вывел свою сотню в самом центре, туда, где сконцентрировались по пояс голые берсерки, вооруженные каждый двумя мечами вместо меча и щита, и гиганты-тролли. Рядом с сотней Большаки повел свою сотню Овсень. Но, когда расстояние было еще значительным и в рассветной легкой дымке из растворившегося тумана только-только выступили все ряды, славяне остановились, давая время двум другим славянским сотням, норвежским сотням Ансгара и почти двум сотням дварфов полукольцом выйти во фланги собравшимся в одно овальное ядро воинам Торольфа. Норвегам Ансгара и дварфам была поручена самая сложная роль, и они этой ролью гордились. Эти сотни должны были совершить скоростной переход и, когда сотни русов и руян увязнут в сече, ударить войскам Торольфа в тылы, пройти на соединение со славянами и разрезать всю рать противника на куски. И все это было необходимо делать предельно стремительно. Атаку норвежских дварфов возглавлял Хаствит, снова вооружившийся своим тяжеленным топором, но теперь уже и закованный в доспехи. Кстати, памятуя о битве на драккарах, Хаствит вставил в свою бороду гребень, подарок кузнеца Даляты. Гребень в прошлый раз защитил его от двух стрел. Мог защитить и в этот. Колонну шведских дварфов в бой повел младший брат Хаствита Истлейв, уже показавший свои предводительские способности при спасении плененных русов.

Хотя общее командование боем было поручено «большому сотнику», командовать при выходе на позицию все же начал Овсень и выслал вперед девять своих стрельцов. Каждый, как обычно, держал между пальцами по четыре стрелы.

– Начинайте с троллей… – распорядился сотник. – У них головы маленькие. Ну-ка… Кто с какого раза точно в лоб попадет?

Это уже было похоже на насмешку и одновременно придавало делу веселящий элемент соревновательности. Стрельцы подняли луки и ждать дополнительной команды не стали. Звуки ударов тетивы в наручные костяные щитки следовали один за другим. И сразу стало заметно движение в рядах противника, словно бы воины расступились, давая возможность троллям упасть, никого не задев.

– Эй! Эй! Моих берсерков не трогать! – строго прикрикнул Большака. – Не то наш конунг не поверит, что их можно бить в свое удовольствие. Сдвигайтесь левее. Мы вперед двинули. У меня к берсеркам собственный счет. Я ненавижу воев, которые вино презирают.

– Всем принять левее, – распорядился Овсень, повторяя команду «большого сотника».

А сотня Большаки, пешая, в отличие от сотни Овсеня, бегом двинулась навстречу что-то дико кричащим берсеркам, часть которых уже была удостоена стрелецких стрел.

Сотня Овсеня двинулась вперед левым плечом и стала выходить на новую позицию, где снова развернулась фронтально. Стрельцы, в считаные мгновения отстреляв еще по четыре стрелы, пущенные над головами воев-руян, тоже переехали левее, и каждый зажимал в левой руке еще по четыре стрелы.

– Разрезайте их… – приказал Овсень. – Стрел на всех хватит…

Но место в строю против русов занимали как раз самые, наверное, малоподготовленные воины Торольфа, и ярл, должно быть, умышленно поставил их рядом с троллями и берсерками, чтобы особенно не ослаблять целый участок. И сразу после первой серии выстрелов воины дрогнули, разомкнули щиты и стали рассыпаться.

В это время, полностью не сориентировавшись в обстановке, тот, кто командовал сотнями Торольфа, дал команду снова разворачивать строй. Видимо, опыта не хватило, чтобы правильно оценить обстановку, и командир вспомнил приказ ярла о широком фронте. Такое перестроение во время атаки противника, пусть даже еще и не сблизившегося для нанесения мечного удара, было губительным маневром, а опытный Овсень ситуацию просчитал и, не дожидаясь, когда стрельцы создадут полноценный коридор, дал команду к атаке. Первыми стремительно ударили воины на лошадях, но лоси на такой короткой дистанции сильно отстать не успели и, не задержав бега перед столкновением, сразу смяли целые ряды тесно стоящих норвегов. При этом сами лоси, казалось, даже не чувствовали сопротивления и таранили человеческую массу рогами и грудью, проламывали копытами, а завершало дело человеческое оружие, мерно поднимающееся и опускающееся. Топор Овсеня бил направо и налево, но все равно сам сотник не мог нанести врагу такого большого урона, какой наносил его яростный лось Улич, казалось, хмелеющий от запаха человеческой крови.

С небольшим отставанием от сотни Овсеня в гущу норвегов врезалась сотня Большаки, не имеющая лосей, но имеющая сотника, способного заменить собой лося. Берсерки не дрогнули, они, одурманенные своим знаменитым отваром, сами наносили удары с двух рук, но не прикрывались, как руяне, щитами, и потому тут же падали с прорубленными головами. Справиться с берсерками оказалось даже проще, чем с хорошо обученными простыми воинами, выдерживающими плотный строй. Главное состояло в том, чтобы не испугаться их славы.

С других сторон остальные сотни вошли в соприкосновение с начавшим разжиматься скоплением воинов, но не разжавшимся до конца и не сумевшим выстроить полноценный замкнутый строй, когда щит поддерживает соседний щит и вместе они создают стену, сквозь которую трудно проломиться. К чести норвегов, они не побежали, предпочитая погибнуть на месте. Но и бежать им, как они сами считали, было некуда. Обманный маневр с конницей создал иллюзию окружения всего войска, которое сопротивлялось, но которое постепенно добивали по частям, врезаясь клиньями с разных сторон и углубляясь к середине. А любое войско, будучи при атаке разрезанным на части, теряет управляемость и гибнет. Так все и происходило с войском Торольфа Одноглазого.

Сотник Большака с одной стороны и сотник Овсень с другой прошли через норвежские ряды глубже других и встретились уже за центром.

– С победой! – сказал Большака. – Это уже победа!

– У меня мысль хорошая появилась… – Овсень ударил топором по древку копья, нацеленного в «большого сотника», а сам «большой сотник» завершил дело ударом меча. – Сейчас в округе войск почти не осталось. Только у разных ярлов небольшие кучки… А мы вот вспомним свои сожженные дома и здесь не остановимся и сразу дальше двинем, на Ослофьорд…

– Зачем? – не сразу понял Большака.

– Чтобы почувствовали, каково без дома оставаться… И рабов полные ладьи привезем…

– На ярмарку в Аркону? – спросил Большака, внимательно вглядываясь в лицо старого товарища. – Там скоро ярмарка рабов будет…

– Я шучу, – отмахнулся Овсень и поднял руку с топором, приветствуя пробившегося к ним дварфа Хаствита. – Это уже полная победа…

* * *

Ансгар приехал на собрание бондов скромно, не показывая себя людям, и вместе со своими воинами занял место в средних рядах среди желающих понаблюдать за зрелищем, которое увидеть удается не часто. Собрание бондов выбирает конунга только в том случае, если прерывается династия, или наследник титула бывает недостойным его, или теряет символ власти. Такое происходит раз в несколько поколений. Глубокий капюшон скрывал лицо юноши, которое и без того было знакомо не многим, поскольку выборщики представляли собой разные вики Норвегии, а знали юного конунга только в ближайших виках да в самом Ослофьорде. Но большинство зрителей как раз и были жителями Ослофьорда и ближайших виков, и потому пришлось спрятаться от них, чтобы не выдать себя раньше времени.

Конечно, ничего страшного не было бы в том, что Ансгара узнали, что он вышел бы на всеобщее обозрение, показал меч Кьотви. Его провозгласили бы конунгом, и на этом собрание было бы завершенным. И Торольф Одноглазый не смог бы ничего предпринять. Но в этом случае Торольф остался бы скрытым врагом, который готовит удар в спину. А от таких врагов необходимо избавляться сразу, и делать это следует безжалостно. Но, чтобы соблюсти закон или хотя бы видимость закона, тому же собранию следует доказать, что ярл Торольф плел интриги против законного претендента на власть и даже пытался погубить его. В этом случае любое наказание со стороны конунга не будет тиранией, а будет только проявлением закона. И потому предстать перед собранием следовало только в самый критический момент.

Перед тем как занять место среди зрителей, юный конунг отправил Хрольфа с Велемиром на наблюдательную вышку в стороне от Ослофьорда. С этой вышки, поставленной на утесе, можно было одновременно смотреть и за морем и за сушей и зажжением костра предупредить о появлении неприятеля. Впрочем, здесь неприятель не появлялся уже давно, со времен непродолжительной войны, что вел конунг Кьотви со шведами. Но тогда шведам даже не дали высадиться с драккаров, огненными стрелами запалив паруса двух передовых, что входили во фьорд. А потом Кьотви позволил половине шведов высадиться с драккаров в другом, соседнем фьорде и атаковал их, не успевших занять боевую позицию. Вторая половина войска высадилась только для того, чтобы вступить в уже закончившийся бой и тоже быть уничтоженной. И уже много лет Ослофьорд жил в спокойствии. Тем не менее стражника на вышку всегда выставляли. Но это была больше дань традиции, чем необходимость.

Хрольфу удалось встретить на вышке знакомца, быстро найти с ним общий язык и объяснить, зачем он оставляет там славянского лучника, непревзойденного в дальности и точности стрельбы. Стражник хорошо знал и уважал ярла Фраварада и согласился без долгих уговоров. И возразил только одно:

– С вышки до поляны ни один лук не достанет.

Хрольф перевел слова сомнения.

– Мой достанет… – скромно сказал Велемир и полез по перекладинам, набитым на бревно.

Хрольф, желая полюбопытствовать, несмотря на свой солидный возраст, сам поднялся на верхнюю площадку, чтобы посмотреть. Обзор с вышки в самом деле был великолепный, но в способности стрелы достать поляну Хрольф тоже усомнился. Тем более усомнился в возможности попасть в какую-то определенную цель. Велемир в ответ на повторные сомнения ничего не сказал, только стал снимать костяной прозор и вставлять стальной.

Хрольфу, который с приказами Ансгара спорить не собирался, осталось только спуститься и поспешить к конунгу, который стоял недалеко от поляны в окружении своих людей.

Поляна на окраине Ослофьорда была большая и могла бы вместить и втрое больше народа, чем явилось на собрание. Для бондов-выборщиков были выставлены специально сколоченные для этого скамьи. Для старшин-выборщиков отдельно и чуть впереди были выставлены сосновые колоды, более устойчивые, чем шаткие скамьи. Вставать за спиной выборщиков запрещалось кому бы то ни было, чтобы не мешать им голосовать и не давить авторитетом или иным способом, препятствуя выражению честного мнения. Справа от бондов, составляя вторую сторону квадрата, были отведены места для ярлов. Ярлы свой голос должны подавать точно так же, как свободные бонды, и потому им были отведены свои скамейки, но за спиной ярлов в некотором отдалении стояли приведенные каждым собственные воины. Считалось, что воины не позволят оказывать на ярлов давление. Правда, большинство привело с собой не больше двух-трех человек. Исключение составляла полусотня Торольфа Одноглазого, но она расположилась чуть в стороне, однако Торстейн Китобой, командующий этой полусотней, в любую минуту был готов выдвинуться туда, куда прикажет ярл. Сам Торольф тоже держался в стороне от прочих ярлов и даже сидел не на общей скамье, а на специально привезенной для этого его людьми сосновой колоде, окруженный десятком своих воинов, среди которых стоял и человек в таком же, как у Ансгара, плаще с капюшоном. Лица человека видно не было, но Ансгар узнал характерный разворот плеч и не сомневался, что Торольф привел на собрание ярла Фраварада как свидетеля гибели Ансгара.

Две другие стороны квадрата были отведены для зрителей.

Почти в середине квадрата, чуть ближе к скамьям ярлов, было установлено кресло для лагмана Анлава[16], самого уважаемого из старейшин, носителя закона и верховного судьи страны.

Порядок голосования был таков. Сначала должен был говорить лагман, сообщить, что Норвегия осталась без конунга, и призвать ярлов выставить кандидатуры на титул. Если кандидатур будет много, ярлы должны выбрать не более двух из всех и представить их собранию. После этого уже все решали выборщики, которые называли одно имя и предлагали его для утверждения ярлам. Если ярлы не соглашались, а бонды настаивали, решающим считался голос лагмана. Чью сторону примет он, тот и станет править страной.

Зрители долго ждали, когда рассядутся выборщики. Но они не слишком торопились на свои места, по одному, по двое появляясь из улиц Ослофьорда. Несколько человек пришли даже позже ярлов, привычно хмурых и надменных и поглядывающих один на другого с обычным неодобрением, если не с враждебностью. Наконец, все расселись, и только после этого откуда-то из толпы появился лагман Анлав, неторопливо дошел до своего кресла, потрогал подлокотник рукой, словно проверял прочность кресла, но садиться не стал и повернулся в сторону скамейки с ярлами, ожидая, когда стихнут голоса, чтобы он мог сказать свое слово.

Ансгар смотрел не на лагмана, а на Торольфа. А Торольф явно искал кого-то взглядом. Он многократно осмотрел все скамьи с ярлами и подолгу всматривался в толпу зрителей. Кого искал Одноглазый, догадаться было нетрудно. Но в плащах с капюшонами было несколько человек, и как-то выделить среди них Ансгара было сложно. Воинам своим, стоящим рядом, Ансгар строго сказал, чтобы никак не показывали своего отношения к нему. Таким образом, воины конунга выглядели простыми зрителями. И только один из них, имеющий плащ, подметающий полами землю, по приказу конунга стоял слева от него, чтобы полой своего плаща прикрывать меч Кьотви.

Наконец, как стихает волна, углубляясь в береговой песок, так же стихли и голоса. Всем не терпелось поскорее услышать лагмана. Тот прокашлялся и начал, зычным голосом своим показывая, что не всегда он был старейшиной и даже старшим из старейшин, а в былые времена отдавал приказы гребцам, сам удерживая на драккаре кормовое весло.

– Свободный народ Норвегии, к вам обращаюсь я, вами же выбранный когда-то и наделенный правом быть вашим судьей и хранителем вашего закона. Я – лагман Анлав. Нелегкие времена посетили наши земли и фьорды, когда валькирии под руки отвели к костру в Вальгалле последнего нашего конунга Кьотви. Кьотви обрел вечную жизнь, а мы, осиротевшие, остались без него. Но уже вышел срок безвластия, и пришло время нам найти себе нового предводителя, уважаемого и признаваемого всеми, потому что ни одна страна не может жить без верховного вождя и правителя долго. Безвластие разрушает Норвегию. И мы должны найти себе предводителя, чье слово будет для народа непререкаемым, кто своим оружием сможет защитить наши земли и нас повести за собой в поход в любые дали. Кто будет честен, справедлив и добр к народу своему, кто принесет норвегам заслуженные славу и честь.

Анлав некоторое время помолчал, прошелся вокруг своего кресла, осматривая не только скамьи с бондами и ярлами, но и ряды зрителей.

– После Кьотви остался наследник, – продолжил лагман, – который мог бы законно претендовать на титул властителя, но юный Ансгар не сумел предъявить старейшинам народа символ власти – меч Рёнгвальда. Сам он отправился за этим мечом и, как говорят люди, пропал. И до сегодняшнего дня символ власти народу не предъявлен. Нам предстоит выяснить, где находится Ансгар, где находится меч, и, если наследник не в состоянии стать конунгом, мы будем выбирать нового конунга из достойных этого титула ярлов. Кто сможет сказать нам, что случилось со всеми любимым Ансгаром? Есть ли среди собравшихся сведущие люди?

Анлав повел рукой, показывая на все трибуны – и трибуны выборщиков, и трибуны зрителей, потому что такую важную весть имел право принести любой человек из присутствующих, и даже любой человек мог сказать то, что он сам не видел и не знает, но слышал от других, не присутствующих на собрании. Трибуны молчали.

– Есть ли среди собравшихся сведущие люди? – во второй раз спросил Анлав.

Опять никто не отозвался на его вопрос. Но традиция требовала вопрос повторить трижды.

– Есть ли среди собравшихся сведущие люди, готовые поделиться с нами своими знаниями?

– Есть, твоя честь… – не вставая с места, громко сказал Торольф Одноглазый.

– Говори… Выйди к людям и говори… – потребовал лагман.

Торольф встал, но больше одного шага от своей сосновой колоды не сделал.

– Я точно знаю, что юный наследник титула, уже обладая мечом Рёнгвальда, погиб в речных водах, но погиб как достойный сын своего отца, с оружием в руках, и сейчас греется у костра в Вальгалле рядом со своим отцом.

– Откуда у тебя такие сведения, ярл Торольф? – строго спросил Анлав. – И достаточно ли они точные?

Ярл все-таки шагнул от колоды. Но не вперед, а в сторону.

– От свидетеля и участника тех событий. От человека, близкого к Ансгару, который больше других переживает его смерть. Я готов представить вам этого человека, но вы сами все хорошо его знаете.

– Кто это? – спросил лагман.

– Ярл Фраварад. Родной дядя Ансгара. Выходи, ярл, расскажи людям, что случилось…

Воины Торольфа расступились, и вперед вышел человек в плаще с капюшоном, отбросил капюшон с головы, и все увидели честное и суровое лицо ярла Фраварада.

– Говорили, что и ты погиб, – заметил лагман. – Но я рад, что ты жив и пришел к нам хотя бы для того, чтобы сообщить печальную весть. Говори…

– Я отправился с Ансгаром в земли славян-русов, чтобы забрать у кузнеца Даляты из городища Огненной Собаки меч Рёнгвальда. Кьотви отдал меч в ремонт после того, как был сломан клинок. Кузнец поставил новый клинок в прежнюю рукоятку, и Ансгар, получив меч в руки, дал ему новое имя – меч Кьотви. С этим мечом мы отправились в обратный путь и рассчитывали успеть на это собрание. Мы плыли на двадцатирумном драккаре без воинов, и на Ловати нам дорогу преградил тридцатирумный боевой шведский драккар под красным щитом. У нас в том бою была единственная возможность, и я приказал таранить шведов. Удар был сильным, и лодки после тарана заклинило. Разгорелся бой, и юный Ансгар показывал в том бою чудеса владения мечом, достойного имени Кьотви. Я дрался там же. Мы, кажется, могли бы даже победить, если бы лодки не развалились и все, кто участвовал в схватке, не оказались в реке. В доспехах, как известно, плавать невозможно, а река в том месте была глубока. Спастись смогли только я и четверо шведов. Мы все зацепились за обломки драккаров, и нас вынесло течением к устью Полисти, где нас подобрала ладья из Русы. Я полон стыда за то, что остался жив, и принимаю на себя вину за гибель наследника титула правителя Норвегии. Прими мое слово, народ норвежский…

– Значит, сам ты не видел, как Ансгар утонул? – спросил лагман.

– Лодки рассыпались… Все пошли ко дну… Но сам я Ансгара не видел… – признался Фраварад. – Однако течение не вынесло больше никого. Только мелкие обломки наших драккаров, которые не способны были удержать человека…

– Это прискорбная весть, – сказал Анлав. – И трудно винить тебя, что не сумел ты спасти и сохранить для Норвегии наследника титула конунга.

– Я виноват… – повторил Фраварад, не поднимая голову. – И моя вина всегда со мной, независимо от того, обвиняют меня или обеляют… Никто лучше меня самого эту вину не прочувствует!

– Садись, ярл… – мягко сказал Торольф. – Ты много пережил, и никто тебя не винит… Лагман, ты принимаешь слова ярла Фраварада?

Анлав осмотрел собравшихся.

– Ярл Фраварад сам не видел Ансгара погибшим и потому не может утверждать точно, что наследник утонул. Больше никто не желает принести нам свое слово?

Желающих не нашлось. Лагман трижды повторил вопрос. И только после этого обратился уже напрямую к ярлам-выборщикам:

– История Ансгара печальна. Но и страна не может дольше жить без правителя. Теперь дело за вами, уважаемые народом ярлы, и вы должны выбрать из своих рядов достойных титула людей. Вам есть кого предложить?

Ярлы молчали. Угрюмо переглядывались, не доверяя друг другу, но ни один из них не обладал достаточной силой, чтобы настоять на своем мнении, и потому все предпочитали проявлять осторожность.

– Вам есть кого предложить? – повторил Анлав вопрос.

И опять молчание.

После третьего повторения вопроса лагман прошелся вокруг своего кресла. Согласно закону, Анлав должен был теперь предложить ярлам выдвигать себя. Собрание замерло.

– Может быть, есть такой ярл, что считает себя достойным титула?

– Есть… – сразу и резко сказал Торольф Одноглазый, желая сразу отсечь попытки всех конкурентов, чтобы не вести с ними спор. – Это я…

Анлав некоторое время молчал. Весть о гибели Снорри Великана еще не обошла все вики, и немногие знали о ней. И потому даже вопроса о наследнике Торольфа не стояло. Хотя общей любовью Одноглазый не пользовался, но при отсутствии других желающих закон запрещал препятствовать желанию ярла.

– Ярл Торольф желает стать нашим конунгом и править нами! – объявил лагман. – Ярл Торольф достойный уважения воин и владетель многих процветающих угодий, и все мы знаем его, и все относимся к нему с уважением. Но закон требует задать вопрос народу. Есть ли среди вас кто-то, кто может обвинить ярла Торольфа в бесчестности и доказать нам, что он не достоин титула?

Собрание молчало.

Лагман повторил последний вопрос еще дважды, и только после этого из рядов зрителей раздался сильный и звучный голос Ансгара:

– Есть…

Среди собравшихся волной прошел шелестящий шепот, быстро перерастающий в гул. Анлав даже вынужден был руку поднять, призывая к тишине.

– Выходи и говори… – потребовал лагман.

Ансгар сделал несколько шагов вперед. За ним пошел один только Хрольф, как и было обговорено ранее. Попытался было сделать несколько шагов навстречу Ансгару и Фраварад, сразу узнавший голос племянника, но два воина схватили его за руки, а третий тут же приставил к его горлу кинжал. Эта сцена приковала к себе внимание только Ансгара, потому что остальные смотрели на него, а не на Одноглазого, но тут же непонятно откуда прилетевшая стрела перебила воину с кинжалом позвоночник и так глубоко вошла в тело, что чуть не задела самого Фраварада. Воины, держащие ярла, невольно ослабили хватку, Фраварад легко стряхнул их с себя и шагнул все-таки мимо Торольфа к Ансгару. Они остановились друг против друга и молча смотрели один другому в глаза.

– Да… – сказал лагман, сразу узнав наследника титула. – Вот и чудо мне под старость лет довелось наблюдать. Ансгар вернулся. Из земель русов или из Вальгаллы, мы не знаем, но он сам сейчас скажет нам это. Ярл Торольф, ты не спеши уходить… Я так понимаю, что слова Ансгара будут обращены к тебе… Слова то есть конунга Ансгара, поскольку я вижу символ власти у него на поясе…

Торольф в действительности и не собирался уходить. Он просто склонился к одному из своих воинов, отдавая распоряжение. Воин сразу побежал исполнять. А Торольф обернулся к лагману. И глянул на того угрюмо и с угрозой.

– Я и не собираюсь уходить. Я сам хочу услышать, что выскажет против меня этот мальчишка. Да-да, не конунг, а только мальчишка, опоясанный мечом отца… Слышишь, мальчишка, я готов тебя выслушать…

Это уже был серьезный конфликт, который просто так разрешить было невозможно. Но Торольф уже слышал топот многих ног. Воины полусотни Торстейна Китобоя уже выстраивались за спиной ярла в боевой порядок. С такой поддержкой можно было смело выступать против Ансгара с Фраварадом и какого-то старика воинственного вида, а больше из толпы зрителей пока не вышел никто. И пусть где-то там, в стороне, сидит неизвестный лучник, только что убивший одного из воинов Торольфа. Один лучник никогда не сделает погоды, тем более если начнется общая схватка, в которой трудно разобрать, где свой, где чужой.

– Тебе и не удастся уйти, Одноглазый, – сказал Ансгар. – Ты по закону достоин сидеть на колу, а потом быть похороненным в приливной зоне. И только титул ярла спасает тебя от позорной смерти. Но я, Ансгар, конунг Норвегии, обвиняю тебя, ярла Торольфа Одноглазого, в предательстве и попытке убийства законного наследника титула. Ты подослал убийц в мой дом, ты прокопал подземный ход, надеясь не допустить меня сюда, до собрания, ты выставил заслоны на дороге, чтобы не пропустить меня, если убийцы со своим делом не справятся, ты выставил свои драккары в море, чтобы они не позволили мне приплыть сюда по морю, ты даже в Ослофьорде расставил своих людей, чтобы они не пропустили меня на собрание, если я все-таки прорвусь. И тем не менее я здесь и обвиняю тебя. И я утверждаю, что ты достоин смерти…

– Все твои слова голословны, – холодно возразил Торольф. – Попробуй доказать что-то…

– Твои люди до сих пор сидят в подземелье под моим домом, не имея выхода. Когда мне понадобится, я открою выход и покажу их всем, кому это интересно. Твои заслоны, выставленные на дороге, уже расклевываются воронами. Кто знает твоих людей, пусть сходит на дорогу и полюбуется. Их еще можно опознать. У тебя сейчас сотни воинов не наберется, что будут защищать тебя. Ты бессилен, как бессилен всякий преступник перед лицом закона. А закон здесь осуществляю я и лагман Анлав. И я говорю – ты достоин смерти…

Торольф сделал несколько шагов вперед, но жестом остановил воинов, пожелавших пойти за ним. Смерти он не боялся и уже понял, что первую схватку в борьбе за титул проиграл. Но он вполне мог надеяться на вторую схватку.

– А теперь, мальчишка, меня послушай. Это говорю я – ярл Торольф, с детства не выпускающий из рук меч. Да, я знал, что ты вернулся с символом власти в руках. И я не хотел допустить тебя до собрания, потому что душа моя болит за мою страну. Я считаю, что ты недостоин титула конунга. Сам ты ничего не стоишь, и если добился чего-то, если смог вернуться в родной дом, то только благодаря поддержке славян, которых ты привел захватчиками в нашу землю. Кто назовет мне имя такого конунга, который приводил в наши земли чужеземцев, чтобы навязать своему народу свою волю и свою власть? Не было такого конунга и никогда не будет. Норвежцы всегда были вольным народом и не пожелают мириться с чужой властью. И сам ты ничего не стоишь и ничего не можешь сделать самостоятельно…

– Я отвечу тебе, Одноглазый, – сказал Ансгар. – Да, я нанял славян. Но еще у моего отца служили и славяне, и воины других народов, и никто не обращал на это внимания. А у византийского императора существует целая наемная гвардия, в которой, кстати, основное ядро составляют норвеги, наши соотечественники. И императора никто за эту гвардию не осуждает. Но твое войско, кстати, уничтожили не славяне, хотя они тоже участвовали в этом побоище. Основная моя ударная сила состояла из воинов моих виков и дварфов, а дварфы жили на нашей земле еще до того, как появились здесь норвеги и шведы. Они коренные наши жители, они мои подданные, и на них распространяется закон Норвегии. А к помощи шведов, напомню тебе, прибегал именно ты. К помощи тех самых шведов, что постоянно зарятся на наши земли. И за все это ты должен понести ответственность. И ты понесешь ее…

Торольф криво усмехнулся и поднял руку, показывая, что обращается к собранию:

– Этот мальчишка не понимает, что творит. И он хочет стать вашим конунгом? Он понятия не имеет о политике и потворствует похитителям рабов. Я захватил рабов в Бьярмии, а его славяне напали на караван и отбили их. Разве это не нарушение закона?

– Еще раз напомню, что закон нарушил ты, продав своих пленников хазарину до открытия ярмарки. Но они были еще пленниками, а не рабами. Хазарин просто не успел заклеймить их. А пленников имеет право отбить каждый.

Торольф подошел ближе еще на несколько шагов.

– И последнее, что я хотел сказать. Я всегда с большим уважением относился к конунгу Кьотви, потому что он был воин, который не просто посылал свои сотни в бой, но и сам в бою участвовал. Он был настоящим мужчиной, достойным меча, который ты прицепил к поясу не по праву. Ты не умеешь с ним обращаться, он для тебя слишком тяжел и велик. Как ты поведешь своих людей в бой? Только пальцем указывая? В народе норвегов не было еще такого конунга. Народом воинов должен править только воин!

Ансгар вспылил, но сдержал себя, улыбнулся и ответил, и в словах его послышались интонации, похожие на кошачье коварное мурлыканье:

– Ты желаешь испытать силу моих рук? Что же, я готов лично обрубить все твои щупальца, которые тянутся к тебе не принадлежащему. Выходи в центр… Освободите место… Я обещаю никого надолго не задержать…

– Смерть пришла за тобой, мальчишка… – пригрозил Торольф, смеясь. Он добился того, чего хотел добиться. И не он вызвал Ансгара на поединок, а мальчишка сам напросился на гибель под мечом ярла.

– Одноглазый, я в последний раз называю тебя так… Я оставлю тебя без глаз, и отныне тебя будут звать Торольф Безглазый… Дядя, отойди подальше, и ты, Хрольф, отойди… Не мешайте нам, не мешайте…

Ярл Фраварад, знающий, что Торольф противник опасный, очень неохотно сдвинулся вместе с Хрольфом в сторону воинов, что готовы были выступить из рядов зрителей. Ансгар совсем сбросил с плеч плащ и отшвырнул его в сторону. Потом меч отстегнул, вытащил из ножен, а ножны уложил на плащ. Торольф тоже готовился. Он, впрочем, плащ не снял, но меч обнажил, продемонстрировав лезвие с таким же узором, что и на мече Кьотви…

* * *

Дом Конунга встречал победителей битвы на дороге. К воротам вышла вся дворня и вообще все, кто находился в данный момент там, исключая Заряну. Девочка еще спала после настоя сон-травы, которым напоила ее мать, чтобы не позволить дочери вмешиваться своей мыслью в горячие события. Опасность была, как уверяла Всеведа, и от самой мысли, и еще большая от того, что Заряна могла вдруг осознать, что ее способность к материализации вовсе не является чем-то обычным, что и другие умеют. Сейчас еще эта способность слаба и малоразвита. Но, если Заряна осознает собственную исключительность, если она начнет упражняться и будет развивать то, что дали ей боги, это может привести к тяжелым последствиям. И потому мать считала, что Заряне пока лучше спать.

Не вышел навстречу воинам и шаман Смеян. Он уже долгое время находился рядом со спящей Заряной, казалось, прислушивался к ее дыханию и время от времени легко потрясывал своим бубном. Чем занимался Смеян, не знала даже Всеведа, а на ее вопрос шаман просто отмахнулся, так попросив не мешать. Всеведа, зная, что от шамана вреда не будет, оставила его в комнате с дочерью.

Сотник Овсень легко нашел в толпе высокую фигуру жены и поднял руку, подзывая к себе. Всеведа заспешила на зов через ряды идущих первыми воев сотни Большаки. Руяне возвращались в свой сарай во дворе, где успели обжиться. А Овсень повел свою сотню за стены, туда же, где и устраивал лагерь минувшей ночью.

– Как все прошло? – спросила Всеведа.

– Обычно… Большака опытный воевода. Он все правильно делал. Но урмане тоже хорошо дерутся, у нас трое убитых и много раненых. Я послал отнести раненых на ладьи. Там женщины. За ранеными нужно ухаживать. Ты сходи, посмотри и подскажи им.

Всеведа в сомнении покачала головой.

– Здесь мало знакомых трав. Только самое простое… А заговоры мои не действуют… Сеть…

– Пусть так. Но помощь оказать нужно… Учи женщин заговорам… Если я сумел Велемиру рану заговорить, они своим мужьям тем более смогут. Иди… Меня «большой сотник» зовет…

Большака звал не одного Овсеня, он собирал всех сотников и старост дружин береговых виков. И сам пошел сразу в дом, к очагу, словно там ему приготовили подогретое вино с пряностями. Но вино давно кончилось, на что «большой сотник» даже не жаловался.

В отсутствие Ансгара Большака чувствовал себя почти хозяином в Доме Конунга. Он сразу уселся за стол, никого не пригласив присесть рядом. Впрочем, Овсень, к столам привычный, уселся рядом и без разрешения. Остальные расположились на полу на шкурах. Пес Огнеглаз в отсутствие Ансгара, которого уже считал своим главным хозяином, прижался головой к ноге Овсеня, памятуя, что этот человек связывает его с родными местами.

– Мы с вами удачно отвоевали, хотя добычи и не захватили, – сказал «большой сотник», обращаясь ко всем собравшимся. – Надеюсь, что и у нашего конунга все пойдет так, как следует. Нам же предстоит обдумать, что предпринять до его возвращения. И что Ансгар сам пожелает предпринять в первую очередь…

– Что ты имеешь в виду? – спросил Овсень.

– Ничего… Просто хочу, чтобы все подумали, какой следующий шаг предпримет Ансгар.

– Ансгара обманул Гунналуг. Колдун хотел заманить нас в ловушку… – заметил один из старост виков.

– Вот-вот, – согласился Большака. – И что же, Ансгар оставит это без ответа?

– Ансгар не оставит это без ответа… – категорично решил староста. И три других старосты дружно его поддержали.

– Так вы считаете, что мы будем воевать с Домом Синего Ворона?

– Я думаю, что будем… – внезапно ответил за старост Овсень. – Мне лично просто необходимо вытащить у колдуна из-за пазухи одну вещицу. Иначе моя дочь так и останется на всю жизнь волчицей. А я этого допустить не могу. И даже без Ансгара я эту войну начну…

Что-то утвердительное замычал и Хаствит, поддерживая сотника русов.

– И это будет скоро, – за всех решил Большака. – Это начнется, как только вернется Ансгар, потому что упускать такой момент нельзя. У Еталандов свои интересы, у нас, руян, свои интересы, у русов Овсеня свои, у Ансгара свои…

– А у руян какие?

– Ансгар сразу обещал мне добычу после победы над Домом Синего Ворона. Без добычи возвращаться домой стыдно…

– А у Ансгара?

– Слышал я что-то про спорные земельные вопросы… Кроме того, предательство требует наказания. Полноправный конунг, которым Ансгар, как я чувствую, вернется, имеет право на такие действия. Со стороны Гунналуга была попытка покушения на законную власть Норвегии. Я могу это рассматривать только так.

– Ты тонкий политик, – согласился Овсень, коротко глянув на нетонкий стан руянского сотника. – И умеешь предвидеть каждый ход.

– Мне сказали, что в главном поместье Синих Воронов хорошие винные подвалы… – перевел все в шутку «большой сотник». – Но чтобы в эти подвалы попасть, я попрошу старост виков выделить от каждой дружины по пять человек в конную разведку. Пришлите их ко мне, я объясню, что следует смотреть и где смотреть… И это срочно…

* * *

С поляны вышли все. Даже кресло лагмана передвинули вплотную к скамьям бондов-выборщиков, заполнив угол между скамьями бондов и скамьями ярлов. И Анлав слушал разговоры тех и других, обсуждающих шансы поединщиков. Все сходились на том, что Ансгар долго против Торольфа не продержится. Умение Одноглазого владеть мечом знали все, потому что в разные годы разные люди отправлялись вместе с ним в походы и в набеги и видели опытного мечника в настоящем бою. Что может Ансгар, не знал никто, и никто не верил, что юноша в состоянии что-то противопоставить Торольфу. Что думал по этому поводу дядя молодого конунга, тоже не знал никто, потому что ярл Фраварад не пожелал сидеть с другими ярлами и перешел вместе с Хрольфом к рядам простых зрителей, среди которых стояли готовые к бою воины Ансгара. Конечно, Фраварад поступил так не случайно. Он рассчитывал в случае каких-то непредвиденных обстоятельств возглавить отряд Хрольфа. Относительно же предстоящего поединка никаких прогнозов не давал.

Ансгар не чувствовал сомнений, и ему даже нравилось напряжение, с которым зрители ожидали исхода. Он знал, как относятся в стране к Торольфу, и предполагал, что мало найдется добрых норвежцев, которые пожелают Одноглазому стать победителем. Много слышал он и об умении Торольфа владеть мечом, и даже о мече, который Торольф уже показал всем, мече из дамасского булата, слышал несколько раз. Славянский харлуг показал свою крепость в учебном поединке с воеводой Вихорко, когда столкнулся с точно таким же славянским харлугом. Но как поведет себя харлуг в столкновении с дамасским булатом, юноша не представлял. И та и другая сталь являются булатами, только изготавливаются разными способами. Но поединок двух бойцов, каждый из которых был уверен в своей руке, должен был показать и качество клинков.

Знак к началу поединка никто не давал. Конунг с ярлом сами медленно двинулись один навстречу другому. Поднявшийся ветерок трепал длинные волосы Ансгара, этот же ветер развевал плащ Торольфа. Оба поединщика пренебрегли щитами и взяли оружие двумя руками. Но, сойдясь на расстояние, пригодное для атаки, оба движение затормозили и начали плавное скольжение по кругу.

– Ну что, Одноглазый, подставляй свой последний глаз, – сказал Ансгар. – Мой меч готов поразить его. Я даже руку сдержу, чтобы вместе с глазом не выбить тебе те мозги, что все-таки есть в твоей глупой голове…

Ансгар улыбался. Зло, жестко, но улыбался, и голос его излучал радость. Сила клинка перетекала в руку, и он явственно чувствовал это. И хотелось перед цветом нации не просто убить противника, но победить его красиво, с эффектом.

– Меч у тебя длинный, да руки коротки, мальчишка, – сказал Торольф и сделал резкий выпад, неожиданно начав атаку не с двух, а только с одной руки. Ярл пытался нанести удар не лезвием, а острием, что позволял делать булатный клинок, в отличие от простых норвежских мечей и вообще всех мечей своего времени. Обычно бойцы, обученные фехтованию на простых мечах, не могут отбить колющего удара, потому что не сталкивались с ним.

Ансгар же без труда парировал удар простым батманом[17], но не стал останавливать свой клинок, вошедший в круговое вращение, и продолжил его движение так стремительно, что Торольф едва-едва успел отклонить голову, но все же острие задело его подбородок, из которого тонкой струйкой потекла в бороду, закрашивая седину, кровь.

– Первый твой пустой выпад кончился первой кровью. Нападай, человек, назвавший себя воином. Или у тебя сил осталось не больше, чем у твоего друга-колдуна, отказавшегося от тебя в самый трудный для тебя момент?

Ансгар умышленно злил Торольфа, и тот, не имея сил, чтобы совладать с яростью, да еще и от вида так быстро появившейся собственной крови пришедший в ярость двойную, один за другим сделал несколько обманных движений, но ни на одно из них Ансгар не поддался. Все так же держа меч двумя руками, он даже свой клинок убирал с пути клинка противника, заставляя того рассекать воздух. А потом, когда почувствовал подготовку ярла к решающей атаке, которая и должна была завершить атаки ложные, использовал свою природную быстроту и на какое-то мгновение опередил Торольфа, нанеся встречный удар как раз в тот момент, когда Одноглазый свой клинок отвел для подготовки мощного удара. При этом юный конунг прекрасно понимал, что со стороны отсутствующего глаза ярл видит позицию гораздо хуже, и атаковал именно с этой стороны.

Опыт Торольфа все же сказался. Он сумел прикрыться от удара, но только слабой частью клинка[18], что чуть не выбило оружие из его рук, а клинок Ансгара соскользнул с клинка Торольфа, прорубил плащ и скользнул острием по бедру ярла, но нанеся опять только легкую поверхностную рану. Тем не менее кровь брызнула обильно, и Торольф стремительно отскочил на три шага, чтобы опробовать ногу на прочность. Второе легкое ранение не мешало ему вести бой, и ярл криво ухмыльнулся:

– Царапаться, как кошка, ты умеешь, а умеешь ли ты наносить мужские удары, это еще вопрос, на который ты не ответил.

– Ты, Одноглазый, чуть не стал Одноногим, и все еще чем-то недоволен? Тогда посмотрим, что ты на это скажешь…

И юный конунг повел такую стремительную атаку, нанося при этом множество быстрых ударов, что Торольф защищался, как всем показалось, прикрываясь не от клинка, а только с той стороны, где видел клинок противника, но и это делал слегка неуклюже. Он явно не успевал за Ансгаром, атака которого была такой продолжительной, что ярл просто задохнулся от собственного стремления защититься. Одна булатная сталь билась о другую булатную сталь, не нанося одна другой вреда, но руки бойцов в таком соперничестве имели разное качество, и Торольф явно начал уставать и задыхаться. Он сам чувствовал это и понимал, что долго такого боя не выдержит, и впервые задумался о своих немолодых годах. Он явно недооценил Ансгара и его учителей, которые зря времени не теряли. И Торольф стал искать выход из положения. Момент он увидел, когда руки Ансгара, тоже уже слегка подуставшие, вытянулись вместе с оружием чуть дальше, чем следовало, и были полностью прямые. Это позволило Торольфу провести захват клинка противника, выполнить круговой оборот и попытаться нанести с полудуги резкий прямой удар сверху вниз. Обыкновенным скандинавским или простым славянским мечом такой удар нанести было бы невозможно. Но легкий булатный клинок подобную возможность давал, и давал ее тому, чьи руки давно уже привыкли к булату. Однако Ансгар каким-то чудом уловил момент атаки чуть-чуть раньше, чем атака началась, и шагнул в сторону, заставив Торольфа провалиться вслед за своим клинком и подставить свой незащищенный бок. Ансгар моментом попытался воспользоваться и нанес легкий удар, явно не предназначенный для окончания поединка, но желая в третий раз пустить ярлу кровь. Но тут Торольф снова продемонстрировал свой опыт бойца. Он не зря остался в плаще, вроде бы мешающем в таком поединке. Ухватив плащ за полу, ярл совершил круговое вращение, клинок Ансгара проколол ткань, но сам был уведен от цели и в дополнение ко всему оказался завернутым в плащ.

Торольф начал поднимать свой меч, готовый с торжеством нанести удар по вроде бы почти обезоруженному противнику. Но Ансгар пленением клинка ничуть не смутился, резко отдернул руку с оружием, и плащ оказался просто разрезанным сразу в нескольких местах[19]. Скандинавским мечом и этого сделать было нельзя. Но в этот момент меч Торольфа поднимался, а меч Ансгара был обращен острием к противнику. И Ансгар нанес удар в лицо, стараясь попасть в глаз. И не промахнулся…

Торольф упал на спину с лицом, залитым кровью, ничего не видя, лежа, махнул трижды перед собой клинком, на четвертом таком движении Ансгар сам нанес удар по мечу и легко обезоружил Торольфа.

Ярл сел, согнув ноги и обхватив руками колени, готовый принять смерть, которая подступила к нему вплотную. Но Ансгар в это время уже поднимал со своего плаща драгоценные ножны своего меча, чтобы убрать клинок.

Лагман Анлав выступил к месту поединка.

– Конунг Ансгар, как прикажешь поступить со слепым негодяем?

– Огласи в народе мое решение. Ярл Торольф Безглазый лишается всего своего движимого и недвижимого имущества в пользу конунга, потерпевшего по вине означенного ярла убытки, и ссылается в то бывшее свое имение, где он содержал в последние годы жену. Имение это тоже принадлежит теперь конунгу, но дается Торольфу Безглазому в пожизненное владение без права продажи. Пусть воины, что у ярла остались, отвезут его туда и останутся там с ним. Больше того, что прибудет в имение, ярлу иметь войск не разрешается. Проследи, чтобы все было выполнено.

Ансгар повернулся, желая уйти, и даже сделал шаг, потом остановился и повернулся к старому лагману:

– Вот еще что… Я слышал, кто-то из соседей Торольфа хотел купить какое-то его имение, но, кажется, не сошлись в цене… – Он посмотрел на ярлов, стоящих возле своей скамьи. – Анлав, я попрошу тебя об услуге… Займись этим делом, продай имение, которое хотели купить у Торольфа, пусть даже по минимальной цене, а на вырученные деньги устрой народу праздник в честь возвращения законному конунгу законного титула. Пусть гуляют, пока деньги не кончатся.

Анлав поклонился.

– Я сделаю… Я знаю, о чем речь… Народ будет доволен твоим вступлением во власть, конунг… Помнится, когда Кьотви стал конунгом, он тоже устроил праздник. Я тогда еще не был лагманом и мог себе позволить повеселиться.

– Повеселись и сейчас. Я разрешаю. Возможно, я еще вернусь в Ослофьорд во время праздника. Но сейчас мне необходимо побывать дома и завершить кое-какие дела. Поехали, дядя Фраварад, нас ждут…

* * *

Ансгар въезжал в распахнутые настежь ворота своего двора медленно и торжественно, и был это уже совсем иной человек, нежели мальчишка, выезжавший из этих же ворот совсем недавно. И взгляд его был иным, и неторопливость движений, даже поворот головы – все это напоминало людям прежнего конунга Кьотви. И даже к прыгающему у ног лошади Огнеглазу Ансгар не наклонился, чтобы потрепать пса по голове, как делал это раньше. Складывалось впечатление, что ему стало трудно наклоняться. Справа, на два шага отставая от конунга, ехал ярл Фраварад, тоже торжественный и важный. Слева, на одном уровне с Фраварадом, но пешком, как истый моряк, не желая садиться на коня, шествовал Хрольф и по сторонам посматривал так, словно врагов, покушающихся на жизнь юноши, выискивал. Остальная кавалькада отстала шагов на пять. И замыкал кавалькаду одиночно едущий десятник стрельцов Велемир.

Встречать конунга вышли все, и даже славяне, понимая важность момента, отвесили местному правителю поклон. Но с коня Ансгар спрыгивал без всякой важности и не стал даже дожидаться, когда ему подержат стремя, хотя один из дворовых людей уже бросился это сделать.

– Большака! – позвал конунг. – Я поздравляю тебя с успешным боем. Как тебе понравились наши берсерки?

– Мне не понравилось их бить, – пробасил «большой сотник». – Это скучное занятие, как работа мясника. Хваленые полоумные сопротивляться не умеют. Они научены только нанесению ударов, но никто не научил их простейшей защите. Берсерков мы прошли без потерь. А за ними, уже в глубине строя, потеряли четверых. Там были настоящие воины, а не пугала, не понимающие, что им следует делать…

– Ну-ну… Я учту твое мнение на будущее. А пока могу тебя обрадовать. Ты сегодня хорошо дрался, и я специально для тебя приказал привезти из Ослофьорда греческого вина. Пряности у меня в доме есть. Вина хватит на всю твою сотню, да и другие в обиде не будут. Сегодня у нас праздник!

– Вот тебе раз… – пожал Большака необъятными плечами. – А мы к выступлению готовились. Я даже разведку рассылал.

– К какому выступлению? – не понял Ансгар.

– Я подумал, что ты не оставишь без внимания обман колдуна. За обман следует расплачиваться. Пусть и расплачивается своими землями. У вас же с ним, как я понял, какие-то неувязки по пограничным вопросам…

– Гунналуг… – задумчиво сказал Ансгар. – Честно говоря, забыл про него… И что говорят разведчики?

– Сторонники Еталандов подошли к Дому Синего Ворона, Гунналуг вывел им навстречу свое войско. Сходились трижды, друг друга потрепали. Почти по половине состава потеряли. Потом Гунналуг отступил и закрылся за стенами. Значит, его потрепали сильнее. Еталанды ждут подкрепления и готовятся к штурму. Разобрали какой-то сарай, сделали несколько лестниц. Бревно приволокли, чтобы ворота ломать…

Ансгар задумался надолго. Потом встрепенулся.

– Такой момент упускать нельзя. Я, конечно, обещал выставить свои сотни на границе, но Гунналуг обманул нас. Значит, имею право пощипать Воронам их синие крылья…

– В этом никто не сомневается, – пробасил Большака. – Мы все готовы…

– А что колдун? Не шлет больше штормов?

– Шаман говорит, он обессилел. Так, по мелочи что-то может, но не больше… Всеведа с Заряной его полностью обескровили…

– А твое средство против колдунов?.. – напомнил конунг.

– Есть у меня такое средство. Я уже приготовил на случай… Это опробовано. Нужно только показать Гунналуга Велемиру, и Велемир свое дело сделает.

Стрелецкий десятник, услышав свое имя, приблизился.

– Велемир сегодня показал превосходный выстрел, – сказал Ансгар. – Он спас дядюшку Фраварада от кинжала. Даже я сомневался, сможет ли он попасть. А он попал…

– Погода была ясная, – скромно заметил десятник. – И ветер в этот момент стих…

– А вот такой стрелой стрелять не приходилось? – Большака полез себе под вотолу за спину. И вытащил откуда-то очень длинную, даже длиннее обычных стрелецких, серебряную стрелу с серебряным же наконечником.

Велемир взял стрелу, повертел в руках, постучал по ней ногтем.

– Полая…

– Трубка серебряная… – объяснил «большой сотник».

– Я вижу, что чуть легче деревянной. Это плохо. А зачем такая?

– Это одна из стрел идола Свентовита. Храм у лужицких сербов сгорел, когда на них франки напали. Я спас стрелы…

– И что? – спросил Ансгар.

– Колдуны от простых стрел умеют защищаться. Слышал я, они какой-то мысленный кокон вокруг себя вращают, и стрелы мимо летят. От стрелы Свентовита ничто не спасет, никакой кокон, никакая кольчуга. Это уже проверено. Это серебро пробивает любую, самую крепкую сталь, которую может создать человек. И не просто пробивает, а прожигает. Я видел действие этой стрелы. Преград она не знает. Стрел всего было четыре. Одна досталась колдуну данов, который зажигал взглядом наши паруса, две достались христианским аббатам, которые своими заклинаниями вызывали на нас ливень, когда мы с обозом застряли в болоте и могли утонуть там, – но ничто их не спасло. Все получили по наконечнику прямо в сердце… Так этой стрелой стрелять следует… А последнюю стрелу я берег на случай. Три года уже с собой вожу.

Велемир положил середину серебряной стрелы на указательный палец, чтобы проверить балансировку. Обычный способ понимания того, как поведет себя стрела в полете, насколько наконечник будет клонить ее к земле.

– Наверное, хорошая стрела. Должна лететь правильно. Только чуть-чуть бы потяжелее, и все было бы нормально. А так – придется больше навес давать. Но рассчитать полет тоже можно. Кто делал такие?

– Говорят, лет пятьсот назад их ковали кузнецы из полканов[20] специально для охоты Свентовита. В те времена Свентовит спускался на землю для охоты на туров, а полканы ему помогали. У полканов, говорят, тоже были свои кузнецы, и не хуже дварфов. Я видел много вещей, полканами выкованных. Ну что, будешь стрелять?

– В кого?

– Да в Гунналуга же…

– Конечно, буду… – сразу согласился Велемир. – Всеведа говорит, он тот самый нож всегда за пазухой носит. Оттуда его достать не долго.

– Тогда – стрела твоя…

– Я попрошу дварфов отковать для тебя золотую стрелу, – сказал оказавшийся рядом ярл Фраварад. – Ты сегодня спас меня… Только попрошу стрелу сохранить как память, а не пускать ее в колдунов и прочих…

Велемир только вежливо поклонился. К золоту он был равнодушен, а стрелы любил такие, какими удобно стрелять…

– Овсень где? – спросил Ансгар.

– Со своей сотней. Он, кажется, после ночного похода не слишком стремится тебе на глаза попадаться.

– Я уже забыл про это, – проявил конунг великодушие. Видимо, по случаю праздника. – Но Овсень не покинет нас сегодня?

– Он собирается участвовать в поимке Гунналуга. У него тот самый интерес, что и у Велемира. Одному Добряна невеста, другому дочь.

Велемир как раз отошел в сторону.

– Нож? – с пониманием спросил конунг.

– Нож… – подтвердил Большака.

– А если я добуду Велемиру этот нож, согласится он остаться у меня на службе?

Ансгара так и не покидала мысль о создании собственного стрелецкого войска. И, видимо, ему пришла в голову какая-то мысль.

– Он предпочтет добыть нож сам… Я не думаю, что ты когда-то найдешь способ заставить Велемира остаться. Он к своей стране привязан и счастья на чужбине не видит. Так же и другие стрельцы. Это наша славянская натура. Мы всегда по своему дому скучаем и редко надолго остаемся жить на чужбине. Я вот уже сейчас по своему дому соскучился.

Конунгу явно не понравился ответ «большого сотника», но он благоразумно промолчал. Славяне ему были еще нужны, чтобы справиться с Домом Синего Ворона…

* * *

Ансгар сам ехал в первых рядах своего войска. Когда миновали существующую границу, он остановился и посмотрел по сторонам.

– Вот отсюда и до Красных скал, включая и сами скалы, когда-то была тоже норвежская земля. Синие вороны отвоевали эту землю у моих предков. Потом был какой-то договор со шведским конунгом, по которому земля должна была вроде бы отойти к нам, но Вороны не пожелали договор признать. Конунгом тогда был представитель Дома Еталандов. А потом власть перешла к Свеаландам, и те подтвердили право Дома Синего Ворона. И уже два века длится спор. Ниже, по берегу, несколько фьордов. Их шведы тоже в свое время захватили, но отцу удалось их отвоевать. И тоже вопрос считается спорным. Но на той земле мы можем себе позволить шведов побить. Здесь же пока еще нет. А пора бы уже.

– Значит, мы должны жить в твоей земле? – спросил оказавшийся рядом Херик, так и не расстающийся со своим конем.

– Вы должны быть моими подданными.

– Мы хотим быть твоими подданными. И будем воевать за это, – согласился дварф. – А ты обещаешь нам разрешить рубить дрова в лесу?

– А что, Вороны не разрешают это? – спросил конунг.

– Они разрешают, но берут за это слишком дорого. И мы зимами сильно мерзнем. В подземных домах нельзя топить углем. Дети кашляют от угольной пыли и взрослые мало живут.

– Я разрешу вам рубить дрова бесплатно. Я даже лес вам подарю.

– Мы пойдем за тобой, куда прикажешь… – сказал Херик безоговорочно.

– Мы пойдем, – согласился за его спиной и дварф Истлейв.

– Тогда и идем… – Конунг тронул коня.

Перевалив несколько холмов, войско оказалось на ближайшей к Дому Синего Ворона высоте, откуда было прекрасно видно, что только вот закончился очередной этап битвы за поместье. Стены и ворота пока устояли, а нападавшие отходили, осыпаемые со стен стрелами.

– Да, половину состава они уже потеряли, – сказал Большака, оценивая не слишком плотные ряды сторонников Еталандов.

– Неужели они решили совсем отступить? – засомневался Ансгар.

– Гунналуг вылазку готовит, – показал Овсень. – Ворота открывает…

В самом деле, ворота поместья распахнулись, и оттуда вылетел сравнительно небольшой конный отряд, преследующий отступающих. А за конниками хлынули и пешие воины, но тоже не слишком много. Последние ряды Еталандов отойти далеко не успели и, чтобы прикрыть себе спину, вынуждены были повернуться и встретить конников. Битва началась снова…

И одна, и вторая воюющие стороны видели подход войска Ансгара. Еталанды с юным конунгом уже встречались на берегу фьорда и знали, что он не ладит с Домом Синего Ворона, и потому ожидали от него поддержки. Вороны, возглавляемые Гунналугом, который сам в битве, конечно, не участвовал, но все же подсказывал младшим ярлам кое-что, надеялись, что Ансгар если не окажет им помощь, то будет хотя бы сохранять нейтралитет.

И Ансгар не поспешил послать вперед свои полки. Он давал возможность шведам в свое удовольствие подраться друг с другом, что, конечно же, только укрепляло его собственные позиции. А битва под стенами поместья развернулась с полной силой. Вороны, кажется, уже все свои войска вывели в поле. Еталанды, как разведчики говорили, ждали подхода резерва, но резерв, видимо, не спешил, потому что решающую победу они одержать так и не смогли.

– Велемир! – позвал Ансгар.

Имя передали по строю, и скоро десятник стрельцов остановил Верена около конунга.

– Видишь площадку над воротами?

– Конечно.

– Там Гунналуг стоит. Три человека на площадке. Тот, что в середине, с распростертыми руками, колдует, насылает что-то на противника – это сам Гунналуг. Без доспехов, кстати.

– В плаще с капюшоном?

– Да… Сможешь достать?

– Да. И попаду…

– Серебряной стрелой Свентовита…

– Стрелять следует в сердце… – предупредил Большака.

– В ворота бы с такого расстояния попасть… – проворчал Хрольф, пусть и видевший уже дальний выстрел Велемира на собрании бондов, но привычно проявляющий сомнения.

Десятник ничего не ответил, он выехал чуть вперед и послушал ветер, мысленно измеряя его силу и делая сноску для прицеливания. Для такого дальнего выстрела ветер имел существенное значение, потому что дул сбоку и мог увести стрелу в сторону от цели. Тем более у серебряной стрелы оперение было серебряное же и не гнулось под ветром, как перо птицы. Только после этого Велемир неторопливо сменил костяной прозор на стальной и приготовил стрелу. Но долго еще стоял, сосредотачиваясь. А бой под стенами развернулся уже в полную силу, и обе стороны, каждая ожидая поддержку от Ансгара, ввели в дело все без остатка резервы. Звон оружия, стоны раненых людей и животных, хрипы и яростные крики – все это смешалось в единый непрерывный гул. И за этим гулом, отвлекающим внимание наблюдателей, не слишком громко прозвучал обычно резкий удар по костяной защитной пластине на левой руке. Но взгляды всех со стрельца сразу переместились на ворота поместья, вернее, на боевую площадку над воротами. И кто опоздал с этим взглядом, увидел там только двоих стоящих воинов, каждый из которых обернулся и заглядывал куда-то себе за спину. Башен ворота не имели. Площадка была узкая. Два человека на ней едва могли разминуться. И стрела сбила колдуна с ворот.

– Попал! – сказал Ансгар.

– Попал, – подтвердил Большака.

– В сердце, – уточнил конунг. – А теперь – вперед. Большака, ты со своей сотней в последний момент отделяешься от нас – захвати поместье. Оно твое вместе со всеми сундуками. Не давай поджечь его. Потом поместье разберем по бревнам и достроим стену в Ослофьорде. Возьми с собой Велемира. Он честно заработал нож колдуна. А мы свернем в поле. Поможем Еталандам. Заходим тоже со стороны ворот, чтобы окружить и никого не выпустить. Больше Воронам не каркать на нашей границе и не вмешиваться в наши дела. Это будет норвежская земля.

Ансгар обнажил меч Кьотви и показал направление.

Атака свежих сил, к тому же превосходящих численно обе воюющие стороны, вместе взятые, была мощной, но до конца, до самого момента столкновения не было понятно, на какую сторону встанет Ансгар. Приближаясь к Воронам с тыла, он мог просто встать своим войском в их ряды. На это, по крайней мере, Вороны, видимо, и рассчитывали. Но Еталанды рассчитывали на другое и оказались правы.

Ансгар первым ворвался в ряды защитников Дома Синего Ворона и стал наносить удары направо и налево. А в самом поместье, видимо, не осталось воинов даже для того, чтобы защитить ворота. Кто-то пытался их закрыть, но руяне, возглавляемые «большим сотником», не позволили это сделать…

Велемир ворвался во двор одним из первых и сразу бросился искать тело Гунналуга…

* * *

Велемир нашел колдуна под навесом у стены, где его положили на охапку сена. Гунналуг, всем на удивление, остался живым, хотя удар серебряной стрелы переломал ему ребра и мешал дышать. Защитникам Дома Синего Ворона это казалось чудом и колдовством, потому что наконечник сплющился о не защищенную никаким металлом грудь. И только Велемир знал, в чем дело. Он сразу сорвал с колдуна плащ и рывком распахнул куртку, под которой, как рассказывали Всеведа с Заряной, Гунналуг держал нож, превративший Добряну в волчицу.

Нож нашелся… Только не сам нож, а то, что осталось от него. Стрела угодила прямо в лезвие, расколов его на несколько помятых частей. Нож перестал существовать, и сделал это тот, кто чуть ли не больше всех надеялся нож добыть – Велемир. Стрела Свентовита разрушила надежды стрельца.

Десятник застонал. Застонал и колдун.

– Спаси меня… – хрипло прошептал он. – Может быть, я сумею нож восстановить…

Надежда всегда умирает последней, и Велемир позвал двух воинов, чтобы вынесли колдуна за ворота, чтобы никто, проходя мимо, не ткнул его копьем. Людей, ненавидящих Гунналуга, было слишком много. Но и за воротами десятник остался рядом с колдуном, пока не подъехал Ансгар и не объявил Гунналуга своим пленником. То есть этим объявлением запретил своим воинам убивать колдуна.

В обратный путь сотня Большаки отправилась последней и шла медленнее других, поскольку умудрилась собрать целый обоз с добром. Обоз сформировали там же, в поместье. Трофейных лошадей превратили во вьючных животных, нагрузили до предела всем, что могли унести. В середину строя поставили пленников с носилками, на которых несли Гунналуга. Забрать его приказал Ансгар. И только после этого руяне присоединились к войску конунга, уже выстроившемуся для возвращения.

Ансгар был доволен. С представителями Еталандов разговор был недолгим. Юный конунг не спрашивал у них разрешения присоединить к Норвегии земли Дома Синего Ворона. Он просто объявил об этом. Но сам прекрасно понимал, что вскоре вернется с сильным войском старший ярл Дома, и тогда будет новая война. Но до этого времени Ансгар намеревался сам основательно подготовиться и даже спрашивал совета Большаки, какие укрепления можно поставить при входе во фьорд, чтобы не допустить высадки здесь противника.

Большака обещал подумать, хотя честно признался, что он больше умеет разрушать укрепления, чем строить их, но все же знает слабые стороны всех крепостиц и острогов и потому может дать совет, как этих слабых сторон избежать.

Дварфы отделились от войска Ансгара в самом начале пути. Причем оба войска дварфов – и шведское, и норвежское, которое отправилось в гости к собратьям в Красные скалы. Ансгар пригласил и тех и других на праздник, который он собрался устроить в честь своего обретения полноценного титула. Но дварфы скромно отказались. У них были потери и кроме накануне погибшего Толли, а для дварфов любые потери чувствительны, поскольку народец они малочисленный, и совмещать траур с праздником у подземных жителей не принято. Только Хаствит хотел попрощаться со своими друзьями Хлюпом и Извечей перед тем, как он отправится в глубинную Норвегию в свой дом, и потому поехал с Овсеней. Истлейв согласился поехать с Хаствитом, чтобы по необходимости передавать людям то, что сам кузнец хочет, но не может сказать.

Сотник Овсень, как обычно, занимал место во главе своих воев, но пытался несколько раз отыскать взглядом Велемира, чтобы задать ему главный на этот момент вопрос. Но Велемир держался рядом с Ансгаром и словно умышленно избегал общения с Овсенем.

Путь домой всегда бывает короче, чем путь из дома. Тем не менее войско прибыло в Дом Конунга уже в ночной темноте, как обычно бывает в полуночных широтах, не слишком-то и темной. Только там Овсень смог подойти к десятнику стрельцов. Он даже не задал вопроса, просто посмотрел. Велемир достал из-за пазухи тряпицу и развернул ее. И показал расколотый нож.

– Я сам… Стрелой…

Сотник закрыл глаза, словно зажмурился от боли.

– Всеведе покажи… – только и произнес.

Всеведа сама пришла к воинам, чтобы осмотреть нескольких раненых. И с первого взгляда на нож все поняла. Вместе со Всеведой и шаман Смеян посмотрел на нож. Но покачал в сомнении головой.

– Это мой нож?

– Я не знаю… – ответила Всеведа. – Дома у нас был…

– Я когда-то его у вас оставил… Это мой нож… Я сам его делал… Покажи…

Он взял тряпицу из рук стрельца и долго рассматривал осколки, трогал их пальцем, щелкал по ним ногтем. Потом пожал плечами…

– Рукоятка такая же… Клинок такой же… Но я не знаю… Оставь, Велемир, это мне. Я подумаю…

Печальный Велемир согласно кивнул и присел перед подбежавшей Добряной, обхватил ее голову за ушами и прижал к себе.

– Что же я наделал… – простонал он. – Что же я наделал…

– Это не ты, – сказала Всеведа. – Это обстоятельства. Бывает, что люди не могут перебороть какие-то обстоятельства. Но вовсе не обязательна в этом их вина.

– Гунналуг обещал восстановить нож… – вспомнил десятник.

– Это ему не по силам. Я лучше других знаю, что это ему уже не по силам. Это сейчас никому не по силам…

– Значит, только Заряна сможет… – глядя на жену, сказал Овсень о чем-то, только им двоим ведомом. – И без ножа…

Всеведа отвернулась в сторону, чтобы Велемир не слышал их разговор.

– Может… Только избежав беды для одних себя, мы много бед на всех навлечем…

– Так что? Ничего сделать нельзя?

– Не знаю… – сказала Всеведа, но таким тоном, словно отказала категорично. – Наша беда с нами… Она внутри нас живет и только нас одних гложет. А ты хочешь, чтобы беда была со всеми вокруг? Ты хочешь, чтобы Заряна стала угрозой для каждого человека и все люди бежали от нее, как от смерти, проклинали ее за глаза. Каково-то ей это все будет? И каково будет Добряне, если она поймет, что во многом из-за нее Заряна стала такой?

– А как ты сможешь с девочкой справиться? – спросил Овсень. – Это все произойдет в любом случае. Она скоро сама поймет…

– Я попробую… Мы со Смеяном попробуем… У нас есть мысли… Она ничего не поймет…

Смеян кивнул, то ли скалясь, то ли улыбаясь. Овсень никогда не понимал, улыбается или скалится шаман. И потому не всегда чувствовал себя рядом с ним уютно. Сейчас вроде бы и не время было для улыбок. Но к чему сейчас оскал?

– Ладно. Но нам здесь, в этих полуночных краях, делать больше нечего, – сказал Овсень громко. – Праздник конунга – не наш праздник. Утром мы отплываем. Пойду к Ансгару прощаться. Пойдемте все вместе…

Они двинулись к воротам все вместе. Но сразу попасть к Ансгару не удалось. Овсеню сказали, что конунг беседует с пленным колдуном Гунналугом.

– Один? – спросил Смеян.

– Один.

– Значит, сил у колдуна совсем не осталось. Мало того, что в плен попал. Он еще и ранен, он еще и позволяет конунгу с собой беседовать…

– Он уже больше не колдун, – сказала Всеведа…

– Это неважно. Нас он больше не волнует, – решил Овсень. – Ножа уже нет… Большего мы с него взять не можем… Будем конунга ждать… Пора прощаться…

* * *

Торстейн Китобой нашел в Ослофьорде телегу, на нее уложили раненого Торольфа, голову которого уже замотали первой попавшейся под руку чистой тряпкой, чтобы остановить кровь. Удар Ансгар нанес, казалось бы, не сильный, тем не менее была рассечена не только кожа, как чувствовал сам ярл, но и череп, и это вызывало сильную боль.

Лагман Анлав приставил к полусотне Торстейна старшину стражников, который должен был наблюдать за соблюдением приказа конунга. Но староста не вмешивался ни в какие дела, не вступал в разговоры, просто ехал на коне, чуть отстав и вздыхая по поводу того, что праздник, который обещали дать в Ослофьорде, возможно, пройдет без него. Но при этом стражник понимал, что подгонять телегу с раненым ярлом нельзя. Того может сильно растрясти от быстрой езды.

Так ехали час.

Каково же было удивление старшины, когда он увидел, что Торольф сначала сел на телеге, потом сорвал с головы повязку и ею же вытер остатки крови. На лицо ярла было страшно смотреть из-за образовавшейся под бровью опухоли.

– Воды, – потребовал Торольф.

Ему протянули фляжку, он несколько раз наливал воду себе в ладонь и отмачивал оставшуюся кровь с брови. Потом еще раз вытер бровь своей повязкой. И только после этого поднял голову. Как оказалось, Одноглазый так и остался одноглазым, и меч конунга не сделал Торольфа безглазым. Рана была нанесена только под бровь, но не в глаз, и глаз оказался неповрежденным. Ярл смотрел на всех недобро, но страха после такого сокрушительного поражения и разрушения всех своих надежд не показывал.

А еще через полчаса ярл вообще слез с телеги и приказал подать ему коня. В седле старый воин чувствовал себя лучше. И колонна воинов двинулась гораздо быстрее. Стражник понял, что на праздник он все же может успеть…

* * *

Колдуна Гунналуга устроили в боковом неблагоустроенном пристрое к дому, где обычно дворовые люди держали всякий рабочий инвентарь. Просто бросили на землю охапку сена, несколько козьих шкур и туда уложили колдуна. Окон в помещении не было, и Ансгару, чтобы поговорить с колдуном и видеть при этом его лицо, пришлось оставить распахнутой дверь. Хорошо еще, что конунг оказался предусмотрительным и взял себе в сопровождающие воя из сотни Большаки. Этот вой не знал норвежского языка и, стоя за дверью, не мог понять, о чем идет речь.

Ансгар остановился рядом с пленником и долго смотрел на него сверху вниз. Колдун не отводил взгляда и юношу, от которого зависела его судьба, похоже, совсем не боялся. Но Ансгар пришел, чтобы решить свой вопрос, а вовсе не для того, чтобы угрожать колдуну.

– Вот каким ты стал, совсем недавно еще такой гордый и надменный… – сказал Ансгар. – А сейчас ты жалкий и ничтожный, и мало находится желающих оказать тебе помощь.

– Мне достаточно того, что есть один такой желающий – это ты… – сказал колдун хрипло.

При сломанных ребрах каждое слово давалось Гунналугу с трудом, но он себя превозмогал и старался говорить даже твердо, подавляя в себе боль, загоняя ее в какой-то внутренний тупик, где она концентрируется до поры до времени. А выпустить ее можно будет потом, когда никого рядом не будет.

– Я рад, что ты оценил мое милосердие. Только не понимаю, откуда такая уверенность. – Ансгару показалось, что Гунналуг был очень заинтересован в его приходе. – У меня, признаюсь, были мысли посадить тебя на кол.

– Моя уверенность зиждется на знании жизни и людей. Я знаю, на что каждый человек способен. Пусть я временно лишился сил. Такое случается, когда нельзя просчитать свои возможности, а необходимость заставляет расходовать их больше, чем следует. Но у меня остались знания, которые не только мне нужны. Которые нужны многим. И тебе в первую очередь.

– Ты читаешь мои сокровенные мысли? – спросил Ансгар.

– Пытаюсь. Но я не дварф, и ты не дварф. У людей это получается хуже. И я знаю, что у тебя в Доме нет колдуна. А ты иметь такого хочешь. Сильного и верного. Хотя найти такого чрезвычайно сложно. Я не предлагаю тебе свои услуги, потому что я сам обессиленный колдун, и неизвестно, когда я обрету былую силу. Я предлагаю только свои знания. Ты найдешь молодого ярла своего дома, может быть, кого-то из детей Фраварада, а я буду учить его колдовству взамен твоего благосклонного отношения ко мне. Сможешь ты найти мне ученика?

– У тебя уже есть готовый ученик, – твердо сказал конунг.

– Кто? – уже догадавшись, все же спросил колдун.

– Я…

– Это хорошая мысль. У тебя твердая воля. Это главное. Что касается остальных способностей, то их можно развить. Я буду тебя учить.

– Значит, мы договорились. И я обещаю тебе защиту в своем доме от всех, кто посягнет на твою жизнь. В первую очередь это касается славян. Я не позволю им трогать тебя. Но сразу попрошу у тебя совета…

– Говори.

– Основная ударная сила славян – это их дружины. Но их дружины мало чего стоили бы без стрельцов. Мне нужны такие стрельцы. И я хотел бы оставить у себя десятника стрельцов Велемира. Это он разбил нож на твоей груди…

– Один стрелец не сделает твое войско сильным.

– Он будет учить и готовить для меня других. И потому нужен мне. Я чувствую, что здесь есть какая-то зацепка. Его невеста осталась навсегда волчицей. И чем-то Велемира можно заманить. Чем-то подкупить.

– Нет ничего проще, – задыхаясь, прохрипел Гунналуг и неестественно изогнулся лежа, стараясь выпятить поврежденную грудную клетку.

– Говори… – потребовал Ансгар.

Но боль в груди колдуна, та самая боль, что он загнал во внутренний тупик, этот тупик переполнила и вырвалась наружу. Гунналуг застонал и потерял сознание. Глаза его закрылись. Ансгар сначала испугался, посчитав, что колдун умер, но увидел, как на горле Гунналуга пульсирует маленькая жилка. Значит, это только потеря сознания.

– Отдыхай. Я еще вернусь сегодня. И пришлю слуг, чтобы тебя перенесли в более приличное помещение…

* * *

Но прежде чем пришли слуги, в каморку к Гунналугу, полностью сознание не потерявшему, хотя он и изобразил это, чтобы дать себе время на раздумья, другой гость пожаловал. Колдун только-только пришел в ясное сознание ума и посмотрел на своего визитера даже с испугом. У него были, конечно, причины бояться Велемира.

– Что тебе надо? – с трудом подбирая славянские слова, спросил колдун.

– Ты мою жизнь разбил, как разбился похищенный тобой нож… – мрачно сказал Велемир.

– Ты со мной рассчитался… Я умираю… – рассчитывая на жалость, ответил Гунналуг.

Но Велемир жалости не испытывал. Глаза его светились холодным огнем.

– Тогда перед смертью рассчитайся со мной до конца…

– Что ты хочешь?

– Хочу знать заклинание…

– Какое заклинание?

– Моя любимая навсегда осталась волчицей. Я хочу стать волком. Я хочу бегать вместе с ней по полям и лесам. Я не хочу больше быть человеком… Есть такое заклинание?

– Есть… – сказал колдун. – Только учти, что вы с волкодлачкой заведете себе волчат, а потом что-то случится, и вы сможете снова людьми стать, но ваши дети навсегда останутся волками… Каково-то вам будет?

Он не хотел говорить этих слов, но они сами вырвались. Это была последняя доброта в его душе, которая не могла сопротивляться боли и вышла наружу вместе с ней.

– Все равно… Скажи…

– Я не знаю славянских заклинаний. Я знаю только шведское…

– Говори. Мне все равно. Конечно, если оно сработает…

– Оно сработает… Только его следует правильно прочитать. Без ошибок. Акцент роли играть не будет. В остальном все делается точно так же… Нож втыкаешь в пень, читаешь заклинание, кувыркаешься через нож, и ты волк. Чтобы человеком стать, все в обратном порядке… Нож украдут – ты навсегда волк…

– Говори. Я запомню…

Гунналуг произнес короткое заклинание. Велемир повторил трижды.

– Правильно… – одобрил колдун. – Но уходи быстрее… Я чувствую, что могу сейчас или умереть, или обрести силы для выздоровления… При смерти колдуна присутствовать нельзя, иначе ты сам умрешь вместо меня, а я в твое тело вселюсь…

Это была неправда. Просто Гунналуг боялся, что Велемир в качестве прощания убьет его. Но у десятника стрельцов были свои мысли в голове. Он просто повернулся и вышел из каморки, куда следом за ним вошли слуги Ансгара. Велемир не обратил на них внимания, но сами слуги посмотрели на десятника с вниманием…

* * *

Ансгару принесли кресло отца. С тех пор как умер Кьотви, кресло стояло в его закрытой комнате, и никто не имел права садиться в него. Кресло имело еще и постамент в три ступени, чтобы возвышать конунга над другими. Таким образом, сев в кресло, Ансгар головой почти касался балки перекрытия, связывающей стены большой комнаты. Рядом с креслом, словно всегда сидел именно в таком месте, сразу устроился громадный пес Огнеглаз.

Конунгу уже доложили, что славяне-русы желают утром отправиться в обратный путь и ждут, когда Ансгар разрешит им попрощаться. И кресло вытащили как раз для этого почти торжественного момента. Едва конунг уселся на подложенную медвежью шкуру, как в комнату вошли Овсень с Всеведой, шаман Смеян, причальный Хлюп и маленький нелюдь Извеча.

Конунг приветливо улыбнулся им всем, встал и спустился по ступеням в комнату, чтобы показать особое расположение и свою благодарность русам, которые не только доставили его домой, но и воевали за него, проливая свою и чужую кровь.

– Признаюсь тебе, Овсень, что вы своим желанием быстрее отправиться домой портите мне праздничное настроение. Я с удовольствием задержал бы вас здесь хотя бы на несколько дней. Но я понимаю ваше нетерпение, потому что оно сродни тому нетерпению, что я испытывал, когда мы плыли от городища Огненной Собаки до моего фьорда. И потому задерживать вас не буду, но хочу высказать вам на прощание слова своей благодарности. И помните, что вы всегда будете желанными гостями в моем доме.

– Нам тоже, Ансгар, печально прощаться с тобой, потому что много сердечного тепла было отдано тебе и твоему делу, но родные края зовут нас, и потому мы не можем долго задерживаться, – ответил Овсень. – Мы все благодарны тебе за помощь в освобождении наших пленников. И сами пленники просили выразить тебе слова признательности.

– Я принимаю вашу благодарность, и, совмещенная с моей благодарностью, она порождает дружбу, которая становится крепкой. Вы всегда будете желанными гостями моего Дома и моей страны. Но я не вижу Велемира. Он не желает со мной проститься? Мне показалось, что мы с ним даже сдружились с первой встречи. Где он?

Овсень пожал плечами:

– Он пошел с нами. Но в твоем дворе пропал куда-то. Мы звали, он не откликнулся. Может быть, по какой-то надобности ушел к своим стрельцам…

– Я прощусь с ним отдельно. Обязательно пришли его. И Добряны не вижу. Она не захотела проститься с Огнеглазом?

– И Добряна куда-то пропала… – опять с недоумением сказал сотник. – Мы и ее тоже звали…

– Пусть Велемир с Добряной приходит… Огнеглаз сдружился с ней… Не буду вас больше задерживать… Ах, вот и Добряна, и…

Ансгар не договорил, словно потерял дар речи. В комнату вошла Добряна, но не одна, а с крупным волком, чей оскал никому не обещал хорошего. Впрочем, волк пока не скалился, он только язык высунул, показывая солидные клыки. Но эти клыки говорили о многом.

Волчица с волком стали рядом с Овсенем.

– Что это? Кто это? – спросил Ансгар.

Сотник не нашел, что ответить, только Всеведа вдруг выступила из-за спины мужа и встала перед животными на колени, обняла их за мохнатые шеи и прижала к себе.

– Как ты решился, Велемир… Мне говорил Смеян, что ты заклинание спрашивал. Я поняла для чего. Я запретила ему говорить… Кто же сказал тебе… Как ты решился…

– Велемир? – переспросил Ансгар. – Стрелец Велемир?

Всеведа встала с колен, выпрямилась и повернулась к конунгу:

– Как Добряна стала волчицей, так же и жених ее, Велемир, не пожелал оставить ее и стал волком… Но я не знаю, кто сказал ему заклинание…

– Кто в моем доме мог сказать это? – строго спросил Ансгар, уже зная ответ. – Эй, кто там… Принесите сюда Гунналуга…

Ждать пришлось недолго. К моменту прощания слуги только-только перенесли колдуна из каморки в пристрое в одну из комнат Дома Конунга. Гунналуг был в сознании, хотя дышал тяжело. Но в сидячих женских носилках, оставшихся в доме от матери Ансгара, колдуну было удобнее, чем на козьих шкурах и соломе в пристрое.

– Ты сказал Велемиру заклинание? – строго спросил Ансгар.

– Он очень просил меня. Он не хотел оставить свою любимую в одиночестве. И я сжалился, – колдун говорил с трудом, но вполне внятно. – К несчастью, я не знаю славянских заговоров и смог сказать ему только шведский. А он работает только в нашей земле, в Швеции и в Норвегии. Но Велемир всегда имеет возможность возвращаться в человеческий облик здесь, у нас… И еще… Он слишком быстро ушел… Я не успел сказать ему в дополнение… Тот нож, нож Добряны, разбит его стрелой… Но я, когда поправлюсь, смогу сделать другой нож и попрошу знакомого колдуна, который мне многим обязан, наложить на него заклинание. Правда, он не будет иметь постоянной силы настоящего. Но на день-другой, думаю, в состоянии будет возвращать Добряну в человеческий облик. Заклинание, предупреждаю, тоже шведское и будет работать только в наших землях.

– Это невозможно… – сказала Всеведа. – Нет таких сил…

– Я всегда отвечаю за свои слова, – твердо и почти без хрипа сказал Гунналуг…

– А если через день-два Добряна не вернется в волчий образ? – спросил Овсень. – Что будет? Это чем-то грозит ей?

– Тогда она останется волчицей навсегда…

– Но… – сказала Всеведа. – Но это все значит, что Добряна с Велемиром теперь принуждены к жизни здесь?

Колдун то ли сделал гримасу, то ли улыбнулся, повернувшись в сторону Ансгара.

– Да… Они, если хотят становиться людьми хотя бы изредка, должны жить среди нас, – сказал Гунналуг категорично.

Всеведа снова встала перед волками на колени и обняла их…

* * *

Рассвет пришел вместе с туманом. На берегу фьорда собралось много воинов, пришедших проводить три славянские ладьи в дальнее плавание к родным берегам. Четвертая ладья, самая большая, еще задерживалась здесь. «Большой сотник» пообещал Ансгару дождаться возвращения старшего ярла Дома Синего Ворона из набега. Это возвращение грозило войной, к которой конунг должен еще подготовиться, и дружина Большаки была ему в этом случае большим подспорьем и опорой. В качестве платы конунг пообещал отдать руянцу добычу, которую привезет из похода старший ярл Дома Синего Ворона. Плата была чрезвычайно высокой, но она стоила безопасности границы Норвегии.

Сам Ансгар посчитал, что он попрощался со своими друзьями, и ему можно не выходить на берег. Но Большака не проводить друзей не мог. И крепко обнял сначала Овсеня, потом Смеяна, потом Хлюпа, а потом и маленького Извечу, который запищал в его сильных руках.

– Ты обнимаешься, как стрелец… – сказал Извеча.

Неподалеку, дожидаясь своей очереди на прощание, стояли Добряна с Велемиром и черный пес Огнеглаз.

– Кстати, а где лук Велемира? – спохватился вдруг Большака. – Такой лук, пожалуй, добычи пяти походов стоит…

Овсень растерянно оглянулся на оставшихся стрельцов. Они только плечами пожали.

– Я вчера вечером видел, Хаствит ходил с ним… – сказал Извеча.

– Дварф Хаствит?

– Да… Лук был выше его ростом, но Хаствит и лук в налучье носил, и тул со стрелами.

– А где Хаствит? – спросил Овсень. – Он не хочет с нами попрощаться?

– Он вчера со всеми попрощался, – объяснил Хлюп. – Сказал, что ему следует быть в Красных скалах, и ушел туда… Наверное, Велемир ему лук отдал… Велемир…

Волк приподнял правую лапу и помахал ею, показывая согласие.

– А нож? – тихо спросила Всеведа. – Твой нож… Тоже у Хаствита?

Волк снова показал знак согласия.

– Бедные вы мои дети… – Всеведа опять встала перед волками на колени и заплакала, превратившись из мудрой ведуньи в простую женщину. – Бедные вы мои дети… Ну как же мы оставим вас на чужбине… Как же мы оставим вас…

– Они вдвоем, тетушка Всеведа, – мудро сказал Извеча. – Вдвоем им легче… А я всю книгу вспомню, все напишу, и тогда мы с тобой что-нибудь придумаем…

– Мы обязательно что-нибудь придумаем… – сказал шаман Смеян и снова то ли улыбнулся, то ли оскалился…

Примечания

1

Заветренная страна – Гиперборея.

2

Двести полетов стрелецкой стрелы – около сорока пяти километров.

3

По данным орнитологов, скорость полета некоторых видов сокола достигает двухсот километров в час.

4

Походный тул в отличие от боевого, подвешенного к поясу стрельца, где помещалось, как правило, около двадцати-тридцати стрел, вмещал порядка двухсот стрел. Такие тулы из-за своей объемности и веса возились в обозе или на отдельных, специально для этого используемых лошадях. Были еще защитные (осадные) тулы, которые ставили на стенах крепостей и городов, подвергающихся осаде. В защитных тулах помещалось от трехсот и больше стрел, и собой они представляли, по сути дела, ящики из кожи.

5

В раннем Средневековье, как говорят летописи западноевропейских авторов (личный летописец Карла Великого Эйнхард и учитель Эйнхарда аббат Алкуин), в княжестве бодричей, вагров и лужицких сербов существовали целые школы стрельцов. И именно благодаря стрельцам, вооруженным сложными луками, эти западнославянские княжества долгое время могли сопротивляться германской агрессии. Тогда как, например, некогда мощное княжество венедов, занимавшее половину Европы со столицей в городе, носящем имя их племени – Вена, но не культивировавшее стрелецкое искусство, было быстро поглощено германской экспансией. Остров Руян входил в состав княжества бодричей.

6

Урок (старославянск.) – задание, приказ.

7

Земляное масло – нефть.

8

Отвар мухомора, который, как говорят легенды, использовали берсерки для вхождения в боевое состояние, являлся не чем иным, как галлюциногенным препаратом и был способен не только возбудить, но и просто-напросто обессилить воина, сделать его небоеспособным. Сильная передозировка приводила к смерти. Случаи, подобные рассказанному воином, описаны средневековым хронистом Адамом Бременским. При этом, как все галлюциногены, отвар мухомора только создавал иллюзию повышения физических возможностей, в действительности не добавляя сил и других боевых качеств берсеркам.

9

Мухоморы входят в обычную пищу дикого лося. Именно мухоморами лоси лечатся от различных болезней. Одомашненным лосям даже в наши дни тоже дают мухоморы для укрепления иммунитета.

10

Согласно верованиям древних скандинавов, среди костров Вальгаллы воины дрались каждый день, погибали – и тут же воскресали, чтобы снова вступить в бой. Таким образом, среди скандинавов навязывался культ воина, презирающего земную жизнь и считающего ее только испытанием перед жизнью вечной.

11

Заводной конь – запасной, которого обычно ведут на поводу, прицепленном к седлу основного коня.

12

Скандинавский верховный бог Один сам себя подвесил за ногу, чтобы посмотреть на мир другими глазами. В этом положении, как гласит легенда, при взгляде на валяющиеся на земле палочки ему и пришла мысль о создании рунической письменности. За основу письменности были взяты резы, напоминающие палочки.

13

Торговые хозяева – купцы.

14

Речь идет о клинке из дамасского булата. В отличие от харлуга, дамасский булат выплавлялся целиком, потом через валки прокатывался в полосы, из которых делали оружие. Имел точно такой же, как харлуг, рисунок клинка. Арабские воины, отправляясь в разведку, опоясывали себя подобным мечом, спрятанным в кожаные ножны, внешне похожие на простой пояс, и казались людьми безоружными. В опасный момент стоило только открыть защелку, и в руке разведчика оказывался булатный меч.

15

Фризское побережье – территория современной Голландии.

16

Анлав – старонорвежское произношение имени Олаф.

17

Батман – в фехтовании простой отбив.

18

Слабая часть клинка – клинок меча условно делился на три части. Сильная часть – ближайшая к рукоятке треть, использовалась для захватов оружия противника при подготовке контратаки, средняя треть – для встречного удара клинком по клинку, слабая часть – последняя треть, наиболее острая, которой наносились удары. В защите слабая часть не применяется, потому что она, во-первых, плохо управляема под сильным ударом, во-вторых, потому что дает в руку сильную отдачу, в-третьих, просто потому, что может сломаться легче, чем любая другая часть.

19

Для проверки качества дамасского булата на клинок плавно клали кусок легкой шелковой ткани. Клинок хорошего качества разрезал почти ничего не весившую ткань. Славянский харлуг шелком не проверяли, поскольку на Руси шелка не было, а клали на клинок льняное полотенце. Полотенце разрезалось под собственной тяжестью.

20

Полкан – мифическое существо славянской мифологии, полуконь, получеловек, идентичен древнегреческому кентавру, только в отличие от кентавра всегда закован в доспехи.

Content

Сергей Самаров
Гиперборейская скрижаль: Огненная звезда и магический меч Рёнгвальда

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Примечания