Мишель Фейбер

Побудь в моей шкуре

Спасибо Джеффу и Фагго, а особенно моей жене Еве за то, что они вернули меня с небес на землю.

1

Завидев автостопщика, Иссерли всегда сначала проезжала мимо, чтобы оценить его на вид. Ее интересовали только экземпляры с хорошо развитой мускулатурой, с мясистыми ногами. От хилых и тщедушных мало прока.

Надо сказать, что определить с первого взгляда, с кем имеешь дело, иногда бывает практически невозможно. Может показаться, что одинокий автостопщик на сельской дороге виден за милю, что он стоит неподвижно, словно памятник или зернохранилище, а значит, не составит никакого труда медленно проехать мимо него, оценить на ходу его параметры, чтобы затем, мысленно раздев его в своем воображении, рассмотреть со всех сторон. Но почему-то у Иссерли из этого постоянно ничего не выходило.

Езда по дорогам горной Шотландии сама по себе требует немалой затраты сил – движение на них гораздо оживленнее, чем можно заключить из туристических открыток. Даже в перламутровом безмолвие зимнего утра, когда туман еще лежит в полях по сторонам дороги, шоссе А-9 редко остается долгое время пустынным. Мохнатые тушки безвестных лесных тварей усеивают асфальт по утрам, и каждая из них – застывший в вечности миг, когда очередная зверюшка перепутала автостраду со своей естественной средой обитания.

Иссерли порой отправлялась в путь рано, когда вокруг еще царило доисторическое спокойствие и ее автомобиль легко можно было принять за первого представителя этого железного племени. Мир в эти часы казался только что сотворенным: возможно, горы еще будут подвергнуты дополнительной шлифовке, а лесистые долины впоследствии станут морским дном.

Тем не менее, стоило Иссерли оказаться на пустынном шоссе, над которым клубились едва заметные испарения, и в течение считанных минут за ней выстраивался хвост из машин, направляющихся на юг. И владельцы их явно не рассчитывали, что Иссерли будет задавать им темп, словно овца, плетущаяся по узкой тропе в голове стада; ей следовало или прибавить ходу, или же свернуть на обочину узкого двухрядного шоссе, чтобы пропустить транспорт.

К тому же на шоссе ей приходилось постоянно следить за всеми вливавшимися в него капиллярными притоками. Только немногие из перекрестков были четко обозначены дорожными знаками, словно особо отличившиеся в эволюционной борьбе; остальные, скрытые лесом, возникали неожиданно под самым носом. Можно было делать вид, что этих боковых дорог просто не существует – двигаясь по главной, Иссерли имела преимущество, – но каждая из них могла обернуться стволом орудия, заряженного нетерпеливо подрагивающим трактором. Трактору, встань он на пути у Иссерли, вряд ли придется дорого заплатить за свою ошибку, в то время как ее, несомненно, будут потом долго отскребать от асфальта.

Но в основном на нервы ей действовали все же не столько возможные опасности, сколько красоты природы. Ров, наполненный блестящей дождевой водой, стая чаек, кружащая над сеялкой, ползущей по глинистому полю, серые струи дождя вдалеке за ближайшей горной цепью и даже парящий высоко в небе одинокий кулик-сорока – из-за всего этого Иссерли часто забывала о цели своей поездки. Она ехала и ехала, до тех пор, пока солнце не появлялось на небе, заливая золотым светом далекие фермы, и тогда то, что казалось ветвью дерева, окутанной грязно-серой тенью, или кучей бурелома, превращалось внезапно у нее на глазах в мясистое двуногое существо, стоящее на обочине с вытянутой рукой.

И тогда она вспоминала, зачем здесь находится, но часто лишь в тот миг, когда уже проносилась мимо автостопщика, чуть не задевая кончики его вытянутых пальцев, которые, несомненно, переломились бы, как веточки, окажись они на пару сантиметров длиннее.

Но тормозить было нельзя – ни в коем случае. Вместо этого она спокойно продолжала давить на акселератор с прежней силой, сохраняя дистанцию в ряду, и ограничивалась тем, что мысленно фотографировала тот участок дороги, на котором встретила автостопщика.

Иногда, внимательно изучив мысленный образ, Иссерли приходила к выводу, что автостопщик был женщиной. Женщины ее не интересовали – по крайней мере, в смысле работы. Пусть кто-нибудь другой подвозит их.

Если же автостопщик оказывался мужчиной, она обычно делала круг и проезжала мимо него вторично – за исключением тех случаев, когда с первого взгляда было ясно, что перед ней доходяга. Если же автостопщик производил на нее благоприятное впечатление, Иссерли разворачивалась в первом же подходящем месте: разумеется, вне поля зрения объекта – ведь ей совсем не улыбалось, чтобы тот понял, что им заинтересовались. Затем, проехав в противоположном направлении, так медленно, как только позволял поток автомобилей, она производила повторную оценку.

В редких случаях она больше не находила автостопщика на прежнем месте: какой-то другой водитель, менее осторожный или менее разборчивый, очевидно, остановился и увез его, пока Иссерли разворачивалась и возвращалась обратно. Скосив глаза на то место, где только что стоял мужчина, она видела лишь пустую полоску щебенки. Тогда она смотрела дальше, за край дороги в поле, на тот случай, если он зашел куда-нибудь за куст, чтобы помочиться. (Они часто поступали подобным образом.) Ей казалось абсолютно непостижимым, как он мог исчезнуть столь быстро; его тело было таким хорошим – просто великолепным – совершенным, – так почему же она упустила свой шанс? Почему она не остановилась в тот самый миг, когда увидела его впервые?

Иногда с потерей было так трудно смириться, что она проезжала по шоссе еще немало миль, в надежде, что подобравший автостопщика водитель высадит его где-нибудь в другом месте. Коровы невинно моргали Иссерли вслед, провожая взглядами проносящуюся мимо в облаке выхлопных газов машину.

Но обычно автостопщик оказывался на том самом месте, где она видела его в первый раз, разве что рука его от усталости уже начинала слегка клониться к земле, а одежда (если накрапывал дождь) покрывалась мокрыми пятнышками. Когда Иссерли приближалась к нему по другой стороне дороги, ей удавалось иногда рассмотреть ягодицы или бедра или даже различить под одеждой тугие мышцы плеч. Кроме того, по самой манере держаться часто легко было определить, что перед ней – нахальный и самоуверенный представитель мужского пола во всей своей красе.

Затем, возвращаясь уже по той стороне дороги, где стоял автостопщик, она рассматривала его в последний раз, дабы убедиться, что впечатления ее не обманули и она не поддалась игре воображения.

Если автостопщик действительно подходил по всем параметрам, она останавливала машину и брала его.

* * *

Иссерли занималась этим не первый год. Не проходило и дня, чтобы ее побитая красная «тойота коралла» не выползала на шоссе А-9 и не начинала курсировать по нему. Даже когда Иссерли все время сопутствовало везение и она верила в свои силы, ее постоянно мучило опасение, что последний найденный ею автостопщик может оказаться последней же настоящей удачей и в будущем ей уже никогда не удастся наткнуться ни на кого, кто оказался бы с ним хотя бы на одном уровне.

В действительности Иссерли, конечно же, получала определенное удовольствие оттого, что ей приходилось постоянно поднимать планку. Даже когда рядом с ней в машине сидел очередной откормленный бык и Иссерли была на все сто уверена, что доставит его к себе домой как миленького, она уже думала о следующей победе. Даже восхищаясь своей находкой, любуясь очертаниями мускулистых плеч или бугрящейся под футболкой грудью и смакуя мысль о том, как великолепно все это будет выглядеть без одежды, она постоянно косилась на обочину, на тот случай, если вдруг там покажется нечто лучшее.

* * *

Сегодня день не задался с самого начала.

На железнодорожном переезде возле погруженной в вечную кому деревушки Фирн, задолго до выезда на шоссе, Иссерли услышала стук где-то повыше левого переднего колеса. Она прислушалась, затаив дыхание и пытаясь понять, что автомобиль старается сообщить ей на своем непонятном, чужом наречии. Был ли этот дребезг мольбой о помощи? Минутным приступом дурного настроения? Дружеским предупреждением? Она послушала еще, теряясь в догадках.

Красная «королла» была далеко не самой лучшей машиной, которую ей довелось водить; особенно часто она скучала по серому «ниссану универсал», на котором училась вождению. Это была податливая и удобная в управлении, бесшумная машина с очень просторным салоном – сзади, при желании, можно было устроить даже постель. Но не прошло и года, как им пришлось расстаться.

С тех пор она сменила еще пару тачек, но все они были меньше, и специальное оборудование, перенесенное с «ниссана» и подогнанное под его размеры, создавало немало проблем. Нынешняя красная «королла» плохо слушалась руля и часто проявляла строптивость. Вне всяких сомнений, она старалась быть хорошей машиной, но у нее не очень-то выходило.

Где-то за несколько сотен ярдов от выезда на шоссе Иссерли заметила семенящего по обочине волосатого юнца, который, услышав приближающуюся машину, остановился и поднял большой палец. Иссерли проехала мимо, не сбавляя скорости, и он, прибавив к большому пальцу еще два, лениво проводил ее непристойным жестом. Ее лицо явно было ему смутно знакомо, а Иссерли узнала его рожу. Они оба были местными, хотя встречаться им доводилось только в ситуациях, подобных этой.

Иссерли строго придерживалась правила: никогда не подвози местных.

Выехав на А-9 в Килдари, она посмотрела на часы на приборной доске. День прибавлялся очень быстро: было только 8:24, а солнце уже показалось над линией горизонта. Небо, похожее на алую плоть в синих разводах ушибов, слегка прикрытых бинтами снежно-белых облаков, обещало ясный и морозный день. Снег не выпадет, но иней будет сверкать до самого вечера, и прежде чем воздух успеет прогреться, уже настанет ночь.

Для Иссерли ясная и холодная погода была выгодна с точки зрения безопасности вождения, но крайне осложняла оценку товарного вида. автостоп-щика. Особо стойкие экземпляры отваживались и в такую погоду появляться на улице в рубашке с короткими рукавами, дабы продемонстрировать свою закалку, но большинство все же укутывали тела в пальто и шерстяные свитера, чем сильно усложняли Иссерли жизнь.

В зеркале заднего вида не было видно ни одной машины, поэтому Иссерли позволила себе сбросить скорость до сорока миль в час – в основном для того, чтобы посмотреть, что там со стуком. Он исчез – возможно, поломка устранилась сама собой. Разумеется, ни одна поломка сама собой не починится, но подобные рассуждения успокаивали Иссерли в столь ранний час, после целой ночи, наполненной мучительной болью, кошмарами и тревожным сном.

Она шумно втянула носом воздух, а затем старательно выдохнула его через свои необычно узкие ноздри. Воздух был свеж и колюч и слегка пьянил, словно медицинский кислород или пары эфира. Сознание Иссерли никак не могло сделать выбор между возбуждением бодрствования и неодолимой сонливостью. Иссерли отлично знала, что оно выберет, если ему будет не на что отвлечься.

Она проехала мимо нескольких излюбленных автостопщиками точек, но не обнаружила ни души. Дорога была так же пустынна, как и огромный мир, расстилавшийся по обе стороны от нее.

Несколько отбившихся от стада дождевых капель упали на ветровое стекло, и стеклоочистители тут же начертили на нем две мутные серые радуги. Иссерли надавила на кнопку, и вода из резервуара, скрытого под капотом, полилась на стекло. Она лилась, как показалось Иссерли, бесконечно долго, прежде чем видимость полностью восстановилась. После этой операции Иссерли почувствовала такую усталость, словно оросила стекло не водой, а какой-то жизненно важной жидкостью из собственных жил.

Она стала представлять, что ей повезло и рядом уже сидит упитанный молодой автостопщик, вот она, тяжело дыша, поправляет его волосы и обнимает за талию, чтобы усадить поудобнее. Но этих фантазий еле-еле хватило только на то, чтобы не дать себе заснуть.

И вот, когда Иссерли уже совсем было собралась остановить машину в подходящем месте и немного вздремнуть, где-то у самого горизонта возникла еле различимая на фоне неба фигура. В то же мгновение Иссерли приподнялась, широко распахнула глаза и поправила очки на носу. Она посмотрела в зеркало заднего вида, проверяя, в порядке ли ее лицо и волосы, и даже надула для пробы ярко накрашенные губы. Проехав мимо автостопщика в первый раз, она заметила, что это мужчина, довольно высокий, широкоплечий и небрежно одетый. Он голосовал, оттопырив одновременно большой и указательный пальцы, с таким вялым видом, словно стоял здесь не один год. Или, возможно, ему просто не хотелось, чтобы у него был уж слишком просительный вид.

На обратном пути она заметила, что автостопщик довольно молод и коротко подстрижен: так стригут заключенных в шотландских тюрьмах. Тускло-грязная одежка приметно бугрилась в разных местах, но что ее приподнимало – мышцы или жир, – еще предстояло выяснить.

Приближаясь к автостопщику в последний, третий, раз, Иссерли поняла, что он действительно необычно высок. Мужчина внимательно смотрел на машину, скорее всего уже заметив, что она проезжает мимо не в первый раз – при полупустой дороге не увидеть этого было невозможно. Тем не менее он не попытался воззвать к водителю более энергично – рука его была протянута все так же лениво. Умолять было явно ниже его достоинства.

Иссерли притормозила и остановилась прямо напротив мужчины.

– Садитесь, – сказала она.

– Ну, наконец-то! – беззаботно бросил мужчина, усаживаясь на переднее сиденье.

Уже одно это слово в сочетании с неприветливым тоном, которым оно было произнесено» несмотря на сопровождавшее его движение лицевых мышц, обозначавшее улыбку, многое сказало Иссерли. Он явно относился к категории тех типов, что изо всех сил стараются не говорить «спасибо», как будто, выразив благодарность, тут же попадутся в ловушку. В представлении таких особей мир – это место, где все их желания обязаны исполняться, поэтому любая благодарность просто лишняя. Она остановилась, чтобы подвезти его, – и отлично! Что тут такого? Она предоставляет ему бесплатно услугу, за которую таксист попросил бы кучу денег, а он всего лишь небрежно бросает «Ну, наконец-то!», как будто Иссерли – его собутыльник, сидящий с ним в пабе за одним столом и оказавший какую-то пустячную, сиюминутную любезность – подвинул, например, поближе пепельницу.

– Не за что, – ответила Иссерли, сделав вид, что он ее все-таки поблагодарил. – Куда вам?

– На юг, – ответил он и взглянул в том направлении.

Повисла секундная пауза, затем автостопщик набросил ремень безопасности на свой торс с таким видом, словно это была единственная возможность заставить машину тронуться наконец с места.

– Просто на юг? – спросила она, трогаясь от обочины, как всегда тщательно проследив, чтобы привести в действие сигнал поворота, не включив при этом по ошибке фары, стеклоочистители или икпатуа.

– Ну, это вопрос открытый, – ответил мужчина. – А вам куда?

Она кое-что прикинула в уме, потом внимательно посмотрела на него, стараясь угадать, к чему он клонит.

– Я еще не решила, – сказала она. – Пожалуй, начну с Инвернесса.

– Мне Инвернесс тоже подходит.

– Но вам нужно дальше?

– Я не спешу с первого раза достигнуть поставленной цели.

В этот момент сзади возник автомобиль, и Иссерли отвлеклась от беседы, пытаясь понять намерения сидевшего в нем водителя. Когда она наконец вновь повернулась к мужчине, лицо того уже ничего не выражало. Как следовало понимать последнюю реплику? Как проявление мальчишеской заносчивости? Как намек на некий сексуальный интерес? Или просто как констатацию очевидного факта?

– Долго пришлось ждать? – спросила она, надеясь вытянуть из него дополнительную информацию.

– Чего?

Он посмотрел в ее сторону, прервав попытки расстегнуть молнию на куртке. Неужели уровень его умственного развития так низок, что он не в состоянии одновременно слышать обращенные к нему элементарные вопросы и расстегивать молнию? Она заметила у мужчины над правой бровью тонкий, почти заживший, шрам, покрытый черной коростой – возможно, упал, напившись? Белки глаз у него были чистые, волосы недавно мытые, от него не исходило неприятного запаха – может, он просто глуп?

– Долго вам пришлось стоять, прежде чем я остановилась? – уточнила Иссерли.

– Не знаю, – ответил он. – У меня нет часов.

Она бросила взгляд на запястье его правой руки – оно оказалось широким, покрытым золотистыми волосками, по внутренней его стороне струились две голубоватые вены.

– Ну, а по ощущениям?

Он ненадолго задумался над вопросом.

– Пожалуй, долго.

Он улыбнулся. Зубы оказались плохими.

За окном автомобиля солнце внезапно начало светить намного ярче, будто какое-то агентство, ответственное за его обслуживание, обнаружило, что оно включено на половину положенной мощности. Лобовое стекло вспыхнуло, словно прожектор, послав потоки инфракрасного излучения на лица Иссерли и автостопщика – чистое тепло, тщательно отфильтрованное от примеси стылого воздуха. Печка в машине тоже работала на полную мощность, так что гостю вскоре стало жарко в куртке и он снял ее совсем. Иссерли украдкой следила за ним, изучая бицепсы, трицепсы и крутые плечи.

– Можно, я брошу это на заднее сиденье? – спросил он, тиская куртку в своих больших ручищах.

– Конечно, – сказала она, заметив, как напряглась рельефная мускулатура под его футболкой, когда он повернулся, чтобы положить куртку поверх одежды Иссерли. Брюшной пресс слегка заплыл жирком – явно пивного происхождения, – но укладывался в пределы нормы. Многообещающе выглядела и выпуклость под ширинкой джинсов, хотя большую ее часть, скорее всего, составляли яички.

Устроившись поудобнее, он откинулся на спинку кресла и подарил ей улыбку, слегка подпорченную многолетним потреблением нездоровой шотландской пищи.

Она улыбнулась в ответ, размышляя про себя, большое ли значение имеет состояние его зубов.

Она чувствовала, что вот-вот примет решение. Честно говоря, она его, в сущности, уже приняла. Ее дыхание участилось.

Она попыталась обуздать свои железы, активно выделявшие адреналин, послав им успокаивающие сигналы. Да – он хорош собой, да – он нужен ей, но сначала надо хоть что-то узнать о нем. Иначе какое разочарование постигнет ее, когда, уже совсем решившись взять его с собой, она узнает, что дома его ждет жена или подруга?

Если бы только у него развязался язык! Интересно, почему те, кто ей нравится, обычно молчат, в то время как те, кого она отвергает с первого взгляда, трещат без умолку, не дожидаясь даже приглашения с ее стороны? Как-то она посадила в машину одно злосчастное создание, которое, тут же скинув объемистый пуховик, продемонстрировало тощие лапки и цыплячью грудь. Не прошло и мгновения, как этот субъект уже излагал ей в подробностях всю историю своей жизни. Дюжие же мужчины, как правило, молча пялились на дорогу или вели беседы на общие темы, с проворством фехтовальщика парируя любые вопросы, касающиеся их личной жизни.

Минута пролетала за минутой, но ее спутник, казалось, был вполне доволен повисшим молчанием, хотя он время от времени бросал взгляды в сторону Иссерли. Точнее говоря, в сторону ее груди. Насколько ей удалось понять из пойманных ею вороватых взглядов, он бы предпочел, чтобы она повернулась к нему лицом: тогда он смог бы беззастенчиво пялиться на ее сиськи. Раз так, она позволит ему налюбоваться вдоволь, если это поможет делу. Приближался поворот на Эвантон. Иссерли слегка вытянула шею и с преувеличенным вниманием стала следить за дорогой, предоставив молчуну во всех деталях изучить ее фигуру.

В то же мгновение она поймала на себе его взгляд, который прожигал не хуже инфракрасного излучения солнца.

Как бы хотелось Иссерли знать, что он, в своем неведении, думает о ней. Заметил ли, что весь этот маленький спектакль разыгран исключительно ради него? Иссерли выпрямилась и откинулась на спинку сиденья, выпятив грудь.

Она знала – этого он не сможет не заметить.

* * *

Ну и титьки же у нее! Фантастика! Но кроме титек – почти ничего. Крохотная-то какая – едва из-за руля видно. Словно ребенок. Интересно, какого она роста? Сто пятьдесят с кепкой, не больше, да и то если на цыпочки встанет. Странно, но вот именно у таких пигалиц обычно самые большие буфера. Эта девчонка, видимо, в курсе, что у нее дыньки первый сорт, иначе не стала бы надевать на себя маечку в обтяжку. Вот для чего в машине жарко, как в печке, – чтобы можно было сидеть в одной маечке и показывать всем свои буфера. Показывать свои буфера ему.

А в остальном с фигурой у нее проблемы. Руки длинные, тощие, локти шишковатые – неудивительно, что маечку-то она носит с длинными рукавами. Запястья тоже все в буграх и ладони как весла. Но титьки, титьки…

И все же руки – ну очень уж странные! Сама маленькая, а лапы – как у лягушки, длинные и узкие. И кожа на них как у фабричной работницы. Ноги ему толком рассмотреть не удалось, потому что на ней были эти жуткие клеши, как в семидесятых, которые снова вошли в моду, – да еще в зеленых блестках, прости господи! – и ботинки «Доктор Мартинс», но он все-таки заметил, что ходули коротковаты. Но титьки, титьки… титьки словно… он не мог подобрать сравнения. Они были просто обалденно хороши, уютно лежащие рядом и ярко освещенные солнечным светом, бьющим сквозь лобовое стекло.

Да ладно, забудь ты про эти титьки – что там с личиком? Сказать пока трудно, прическа такая, что ничего не поймешь, пока она совсем к тебе не развернется. Волосы густые, пушистые, каштановые, длинные, прямые, и в профиль лица за ними не видно. Легко поверить, что у девушки с такими волосами должно быть лицо красивое, как у актрисы или поп-звезды, но он знал, что это не тот случай. Когда она мельком повернулась в его сторону, он вздрогнул. Маленькое личико в форме сердечка, как у эльфов в детских сказках, с крохотным носиком и невероятно большими пухлыми губами супермодели. Но щеки при этом пухлые, как у хомячка, и очки – таких он в жизни не видел – с толстенными стеклами, увеличивавшими глаза чуть ли не вдвое.

Короче говоря, та еще штучка. Помесь Памелы Андерсон и бабушки-старушки.

Машину она уж точно водит как бабушка-старушка. Пятьдесят миль в час – и хоть застрелись! А старая затрапезная теплая куртка с капюшоном на заднем сиденье – это к чему? Видать, у дамочки не все дома. Может, даже на учете состоит. И говор не здешний – наверно, иностранка.

Вставить ей, не вставить?

Ну, если случай подвернется, почему бы и нет? Она в койке, пожалуй, будет получше, чем Дженин, – да наверняка.

Дженин. Вот ни фига себе – стоит о ней подумать, как сразу настроение ни к черту. Пока о ней не вспомнишь, все идет как по маслу. Старушка Дженин. Вспомнишь – и сразу кувырк с неба на землю. Черт, может, выкинуть ее из головы навсегда? Посмотри лучше, какие у этой цыпочки титьки, ярко освещенные солнцем, они похожи… Тут он понял, на что они похожи: на луну. Ну, если быть совсем точным – на Две луны.

* * *

– А что у вас за дела в Инвернессе? – внезапно спросил он.

– Бизнес, – ответила она.

– Какой?

Иссерли задумалась. Молчание тянулась так долго, что она забыла, кем решила представиться на этот раз.

– Я адвокат.

– Точно?

– Точно.

– Как в телевизоре?

– Я не смотрю телевизор.

Это была почти правда. Очутившись в Шотландии, Иссерли поначалу смотрела телевизор сутки напролет. Но теперь она ограничивалась новостями, да еще тем, что показывали, пока она занималась гимнастикой.

– Уголовный кодекс? – предположил он.

Она быстро заглянула ему в глаза. Там теплилась искорка интереса, которую следовало раздуть.

– Иногда, – ответила она, пожимая плечами. Вернее, пытаясь пожать плечами. Когда сидишь за рулем, это не так-то просто, особенно с такой грудью, как у Иссерли.

– Какая-нибудь «клубничка»? – заинтересовался он.

Она посмотрела в зеркало заднего вида и притормозила, чтобы пропустить вперед «фольксваген» с прицепом.

– Смотря что вы считаете «клубничкой», – отозвалась она, завершив маневр.

– Не знаю, – вздохнул он, одновременно меланхолично и игриво, – Ну, скажем, когда муж убивает жену, потому что та забавлялась с другим парнем.

– И такое случается, – уклончиво ответила Иссерли.

– И вы ему дадите на всю катушку?

– На всю катушку?

– Ну, за решетку на всю жизнь засадите?

– А с чего это вы решили? Может, я буду защищать его? – хмыкнула Иссерли.

– Да ладно, для баб все мужики – сволочи.

Все это говорилось со странной интонацией: мрачной, даже злой и в то же время явно игривой. Иссерли пришлось долго думать над тем, как следует ответить в подобной ситуации.

– Да нет, я не считаю, что все мужики – сволочи, – сказала она, машинально перестраиваясь в другой ряд. – Особенно те, кто женат на стервах.

Она надеялась, что это заявление развяжет ему язык.

Но вместо этого он затих и как-то слегка обмяк. Она посмотрела в его сторону, но он отвел глаза, как будто она перешла границу приличий. Зато ей удалось прочитать надпись на его футболке. «AC/DC» было написано на ней, а чуть-чуть ниже – «МУДОЛОМ». Она не имела ни малейшего представления, что бы это могло значить, и внезапно испугалась, что им не удастся понять друг друга.

Опыт, однако, научил ее, что в подобной ситуации надо переходить в атаку.

– Вы женаты? – спросила она.

– Был, – отрезал он. На лбу у него, чуть пониже границы волос, выступили блестящие капли пота. Он поправил большим пальцем ремень безопасности с таким видом, словно тот душил его.

– В таком случае у вас с адвокатами должны быть свои счеты, – предположила она.

– Да нет, – сказал он. – Разошлись без проблем.

– Значит, детей нет?

– Она забрала их. Ну-ну, пусть повозится! – Он произнес это с таким выражением, словно его жена была далекой и враждебной страной, в которой не действуют законы цивилизованного общества.

– Извините, что сую нос в чужие дела, – сказала Иссерли.

– Да ладно, все нормально.

Дальше они ехали молча. Возникшее было между ними доверие внезапно превратилось в недовольство друг другом.

Впереди солнце поднялось над крышей машины, заливая лобовое стекло резким белым светом, от которого начинали побаливать глаза. Лес с левой стороны дороги поредел и перешел в крутую насыпь, заросшую ползучим вьюнком и голубыми колокольчиками. Дорожные знаки на нескольких незнакомых Иссерли языках напоминали иностранцам о том, по какой стороне дороги принято здесь ездить.

В салоне постепенно становилось слишком тепло даже для Иссерли, которая обычно легко выносила и холод, и жару. Стекла ее очков запотели, но она не могла снять их – ему не следовало видеть, как выглядят ее глаза без очков. Тонкие струйки пота медленно струились по шее, затекая под вырез трикотажной майки. Но ее попутчик, казалось, всего этого не замечал. Он выбивал ладонью на внутренней стороне бедра какой-то отрывистый ритм, явно сопровождая им мелодию, которую напевал про себя, а как только заметил, что Иссерли смотрит на него, демонстративно сложил руки на животе.

Что с ним такое стряслось? Что нагнало на него такое уныние? Только она начала рисовать себе радостные перспективы, как он вдруг словно сдулся у нее на глазах и превратился в полную противоположность тому уверенному представителю сильного пола, которого она подобрала на дороге двадцать минут назад. Неужели он – один из тех вечно неуверенных в себе олухов, сексуальность которых проявляется лишь тогда, когда им не напоминают о существовании других женщин? Или, может, она упустила что-то важное?

– Если вам слишком жарко, можете открыть окно, – предложила она.

Он кивнул, но не сказал ни слова.

Иссерли осторожно прибавила газу, надеясь хотя бы так завоевать расположение своего пассажира. Но тот только вздохнул и поудобнее устроился в кресле, как будто это незначительное ускорение лишь напомнило ему о том, как медленно они едут.

Вероятно, Иссерли не следовало выдавать себя за адвоката. Представься она продавцом или воспитательницей детского садика, пассажир оказался бы куда более разговорчивым. А все потому, что она с самого начала приняла его за грубого и решительного типа, который станет ей рассказывать какие-нибудь уголовные истории, чтобы подразнить ее. Возможно, следовало с самого начала выбрать для себя какую-нибудь безопасную роль – домохозяйки, например.

– А дом? – Она возобновила попытку, отчаянно пытаясь придать своему голосу дружеские, ободряющие интонации, какие в ходу между приятелями-мужчинами. – Дом ваша жена тоже забрала себе?

– Ну… да-нет… не совсем… – Он глубоко вздохнул и признался: – Мне пришлось продать его и половину денег отдать ей. Она переехала в Брэдфорд. Я здесь остался.

– Здесь? – спросила она, кивнув головой в сторону пустой дороги, чтобы напомнить ему, как далеко они уже отъехали.

– В Милнафуа, – хихикнул он, словно в этом названии было что-то неприличное.

Для Иссерли. это название звучало совершенно нормально – намного нормальнее, чем Лондон или, скажем, Данди: выговаривая эти слова, она только что язык не ломала. Она догадалась тем не менее, что ему оно казалось, невероятно диковинным.

– С работой гам трудно, я думаю, – предположила она, надеясь, что на этот раз ей удалось достаточно убедительно изобразить мужскую участливость.

– Еще бы, – буркнул он, а затем неожиданно громким и высоким голосом прибавил: – Но ведь побеждает тот, кто не сдается, верно?

Недоверчиво посмотрев на него, Иссерли убедилась, что он не шутит, а на полном серьезе предпринял жалкую попытку изобразить оптимиста. На его потном лице даже появилось некоторое подобие улыбки, словно он вдруг сообразил, что ему грозит опасность, если он признается в собственной праздности и в том, что уже давно существует на пособие. Неужели это все «из-за того, что она представилась адвокатом? И теперь он, наверное, боится, что у него могут возникнуть проблемы? Что в один прекрасный день она использует против него полученные сведения? Может ли она» смеясь, признаться в своем обмане, извиниться и начать все сначала? Сказать ему, что торгует программным обеспечением или одеждой для полных женщин?

Большой зеленый знак на обочине сообщал, сколько еще миль осталось до Дингуолла и Инвернесса – кстати, не так уж и много. Слева насыпь расступилась, открывая вид на сверкающие под солнцем воды устья реки Кромарти. Был отлив: отмели и скалы показались на поверхности. Одинокий, словно потерявшийся, тюлень возлежал на вершине одной из скал.

Иссерли прикусила губу, признав совершенную ошибку. Адвокат, продавщица, домохозяйка – какая разница! В любом случае он просто ей не подходит. Она опять промахнулась. Уже не в первый раз.

Только теперь до нее дошло, куда направляется этот нервный здоровяк с комплекцией боксера. Он едет в Брадфорд повидаться со своей женой или по крайней мере с детишками.

Если это так, то, с точки зрения Иссерли, риск слишком велик. Когда имеются дети, все становится слишком сложным. Как бы она его ни хотела – а она только сейчас начала осознавать, сколько усилий уже затратила, чтобы заполучить его, – проблемы ей были совсем ни к чему. Придется оставить его в покое. Вернуть туда, откуда взяла.

Весь остаток дороги они сидели молча, словно расстроенные тем, что разочаровали друг друга.

Вокруг них скопилось много автомобилей; они попали в очередь, которая неизменно возникала при въезде на Кессокский мост, протянутый над заливом, как проволока канатоходца над ареной. Иссерли посмотрела на свою добычу, и ее неприятно кольнуло то, что мужчина, оказывается, глядит в окно, рассматривая промышленную зону Инвернесса, раскинувшуюся на другом берегу. Он оценивающим взглядом изучал унылые строения из уродливых железобетонных блоков, казавшиеся издалека игрушечными, пялился с не меньшим интересом, чем на ее грудь. Крохотные грузовики, исчезающие в бетонных пастях фабрик, – вот что интересовало его сейчас больше всего на свете.

Иссерли, держась в левом ряду, ехала сейчас быстрее, чем до этого. Дело было даже не в скорости движения потока транспорта – она хотела покончить с этим как можно скорее. Усталость навалилась на нее с новой силой. Ей отчаянно захотелось найти какое-нибудь тенистое местечко в стороне от дороги, откинуть голову на спинку сиденья и немного вздремнуть.

На другой стороне моста, там, где дорога возвращалась на материк, она выехала на кольцевую развязку и преодолела ее с выражением напряженной и неподдельной сосредоточенности, чтобы не попасть в поток машин, направлявшихся в центр Инвернесса. Выполняя маневр, она даже не пыталась скрыть охватившую ее тревогу. В конце концов, он все равно уже был для нее потерян.

Однако для того, чтобы скрасить впечатление от последних минут, проведенных ими вместе, напоследок, в качестве утешения, она решила оказать ему любезность:

– Я проеду чуть-чуть дальше и высажу вас возле съезда на Абердин. Там, по крайней мере, все машины едут на юг.

– Замечательно, – безразлично отозвался он.

– Кто знает, – решила поддразнить его Иссерли, – возможно, вам удастся добраться до Брэдфорда уже к вечеру.

– До Брэдфорда? – нахмурился он, резко повернувшись в ее сторону. – А кто вам сказал, что я еду в Брэдфорд?

– Ну, детей повидать, – напомнила она.

Повисло неловкое молчание, затем он мрачно сообщил:

– Детей я не вижу, даже не знаю их адреса. Где-то в Брэдфорде – а больше мне ничего не известно. Дженин – это моя бывшая жена – не хочет со мной даже разговаривать. Для нее я больше не существую.

И он посмотрел вперед с таким видом, словно пытался прикинуть, сколько тысяч населенных пунктов ему предстоит обследовать по пути к югу, прежде чем он окончательно сдастся.

– К тому же это было давно, – продолжил он. – За это время она, блин, на Луну могла улететь.

– Но тогда… – осведомилась Иссерли, так неловко при этом переключив скорости, что в коробке передач что-то жутко заскрежетало, – тогда куда же вы надеетесь добраться сегодня?

Пассажир пожал плечами.

– Глазго будет самое то, – сказал он. – Там много хороших пабов.

Заметив, что она вглядывается в дорогу, явно ища взглядом знак, указывающий стоянку, он понял, что его вскоре высадят, и, собравшись с силами, выпалил полную горечи сентенцию:

– Это все же лучше, чем сидеть в баре «Коммерческой гостиницы» в Алнессе с кучкой старых хрычей и слушать, как какой-нибудь долбаный идиот пытается петь «Копакабану».

– Но где же вы заночуете?

– У меня есть пара знакомых в Глазго, – сказал он, снова начав запинаться, словно вся энергия оставила его и развеялась в атмосфере. – Главное – застать их дома, и дело в шляпе. Никуда не денутся – мир-то тесен, верно?

Иссерли посмотрела вперед, туда, где возвышались заснеженные горы.

– М-м-м, – протянула она, сомневаясь в том, что Глазго только и ждет появления ее попутчика, чтобы распахнуть свои объятия. Почувствовав скепсис, мужчина развел своими огромными мясистыми ручищами, словно показывая, что в них ничего нет.

– Это правда: от ближних можно всего ждать, – сказал он. – Поэтому всегда нужно иметь варианты про запас.

И сглотнул слюну так энергично, что кадык заходил ходуном.

Иссерли кивнула в знак согласия, стараясь не выдавать своих истинных чувств. По спине у нее струился холодный пот, пробегали судороги, похожие на разряды электрического тока. Сердце прыгало в груди, и Иссерли с большим трудом удавалось дышать размеренно и спокойно. Крепко сжимая руль правой рукой, она посмотрела в зеркало заднего вида, изучив обстановку на дороге сзади и во втором ряду, затем проверила спидометр и еще раз посмотрела на пассажира.

Все в полном порядке, лучшего момента просто не придумать.

Заметив волнение Иссерли, он неуверенно улыбнулся и неловким резким жестом убрал руки с живота с таким видом, словно его внезапно разбудили и он удивленно взирает на мир, не зная, чего от него ждать в следующую минуту. Чтобы подбодрить его, она улыбнулась и едва заметно кивнула головой, словно в знак согласия.

И тут же средним пальцем левой руки повернула закрепленный на колонке руля рычажок, который выглядел как обычный переключатель света фар, поворотного сигнала или стеклоочистителей. Но это не было ни то, ни другое, ни третье. Этот рычажок приводил в действие маленькие впрыскивающие икпатуа иглы, которые бесшумно выскакивали из скрытых в обивке пассажирского сиденья трубочек.

Мужчина вздрогнул, когда иглы, пронзив ткань его джинсов, впились в ягодицы, по одной в каждую. В этот момент он по случайности смотрел в зеркало заднего вида, но заметить выражение его глаз, кроме Иссерли, было некому: огромный грузовик с надписью «КОРМА ДЛЯ СКОТА» – ближайшая к ним машина – был еще так далеко, что его водитель казался вцепившимся в баранку муравьем. В любом случае изумление пассажира длилось недолго: такая доза икпатуа могла свалить с ног и гораздо более крупное существо. Он потерял сознание, уронив голову на мягкий подголовник.

Иссерли слегка дрожащими пальцами взялась за другой рычажок. Тихое пощелкивание реле указателя поворота совпало с ритмом ее дыхания. Она съехала с дороги на парковочную площадку и плавно затормозила. Стрелка спидометра, подергавшись, застыла на нуле, машина остановилась, мотор заглох, а возможно, она сама выключила зажигание. Работа была сделана.

В такие моменты она всегда словно смотрела на себя сверху: маленькая красная «тойота», взятая в скобки асфальта. Грузовик с надписью «КОРМА ДЛЯ СКОТА» промчался мимо.

Потом, как всегда, у Иссерли закружилась голова и она, камнем рухнув с неба, вернулась обратно в свое тело. Голова ее при этом стукнулась о подголовник гораздо сильнее, чем голова ее попутчика, и Иссерли испустила судорожный вздох. Задыхаясь, она схватилась за рулевое колесо, словно пытаясь предотвратить дальнейшее паденье в недра земли.

Вернуться обратно на поверхность ей обычно удавалось далеко не сразу. Она считала про себя частоту дыхания, пока та не замедлилась до шести вдохов в минуту. Тогда Иссерли выпустила наконец из пальцев руль и сложила руки у себя. на животе. Это почему-то всегда ее успокаивало.

Наконец содержание адреналина в крови упало, и тогда она, уже совсем успокоившись, принялась за работу. Мимо в обоих направлениях проносились автомобили, но об этом Иссерли могла догадаться только по производимому ими шуму – после того, как она нажала кнопку на приборной доске, стекла «тойоты» помутнели, приобретя темно-янтарную окраску. Иссерли сама не заметила, как дотронулась до кнопки – очевидно, это произошло в тот момент, когда ее с головой захлестнул адреналин. Впрочем, и раньше, когда она приходила в себя, стекла всегда оказывались затемненными.

Мимо проехала такая массивная машина, что задрожала земля. Иссерли дождалась, пока отброшенная громадиной длинная тень проползет по «тойоте» и исчезнет.

Тогда она открыла перчаточный ящик и извлекла оттуда парик. Это был мужской парик, светлый и кудрявый. Повернувшись к пассажиру, который по-прежнему сидел неподвижно, как окоченевший, она водрузила парик ему на голову. Затем поправила несколько локонов сбоку и расчесала острыми ногтями челку так, чтобы та ровнее легла на лоб. Откинулась назад, чтобы оценить общий эффект и внести кое-какие поправки. Впрочем, пассажир выглядел точно так же, как выглядели до него все другие, а когда она переоденет его, он станет совсем от них неотличим.

Иссерли выгребла все из того же ящика несколько пар очков, выбрала наиболее подходящие и водрузила их мужчине на переносицу.

В завершение она взяла с заднего сиденья теплую куртку с капюшоном, скинув при этом на пол ту, которая принадлежала пассажиру. На самом деле это была не совсем куртка: спина у нее отсутствовала. Она накинула на мужчину отороченный мехом перед, заткнула края рукавов за его плечи и прикрыла их рассеченным посередине капюшоном.

Можно было ехать домой.

Иссерли снова нажала на кнопку, и янтарная окраска стекол начала бледнеть, пока совсем не развеялась, словно туман. Мир за окном был по-прежнему стылым и солнечным. На дороге установилось временное затишье – машин почти не было. У Иссерли в наличии имелось еще два часа до того, как кончится действие икпатуа, а езды до дома было не более пятидесяти минут. К тому же часы показывали всего тридцать пять минут десятого. В конце концов, ей все же повезло.

Иссерли повернула ключ зажигания. Как только двигатель завелся, она снова услышала то же самое постукивание, которое обеспокоило ее в самом начале дня.

Вернувшись на ферму, надо будет посмотреть, в чем там дело.

2

На следующий день Иссерли пришлось колесить не один час под снегом и дождем, прежде чем она нашла хоть что-нибудь. Казалось, погода разогнала по домам всех представлявших потенциальный интерес особей мужского пола.

Иссерли так долго вглядывалась в пейзаж, развертывавшийся за лобовым стеклом, что движения стеклоочистителей постепенно вогнали ее в гипнотический сон. Но сколько она ни смотрела, впереди не было видно ничего, кроме призрачных огней других автомобилей, пробирающихся под проливным дождем в сумерках, наступивших среди бела дня.

Единственные живые существа вообще – не говоря уж об автостопщиках, – которых она видела сегодня утром, были двое щекастых, коротко подстриженных мальчишек с пластиковыми ранцами, которые возились в канаве у въезда в туннель возле Инвергордона. Это были явно школьники, то ли опоздавшие на уроки, то ли прогуливавшие школу. Они заметили красную «тойоту» и крикнули ей что-то вслед, но у них был настолько сильный местный акцент, что Иссерли ничего не поняла. Их промокшие под дождем головы выглядели как две очищенные картофелины, политые сверху коричневым соусом, а на руки, казалось, были напялены варежки из блестящей зеленой фольги – пакеты из-под чипсов. В зеркале заднего вида Иссерли наблюдала, как их бредущие вразвалку фигуры постепенно уменьшаются, превращаясь в два цветных пятнышка, постепенно растворившихся в сером вареве зимнего неба.

Проезжая мимо Алнесса в четвертый раз, она все никак не могла поверить, что и там никого нет. Обычно это было очень бойкое место, поскольку большинство водителей проезжали мимо не останавливаясь, только бы случайно не взять в машину местного. Какой-то благодарный пассажир не так давно объяснил Иссерли, что Алнесс прозвали «маленьким Глазго» и у него отвратительная репутация. Запрещенные фармацевтические средства получили широкое распространение в этом городе, следствием чего стали разбитые окна в домах и высокий процент несовершеннолетних матерей-одиночек. Иссерли никогда не бывала в самом городке, хотя тот находился всего в миле от дороги. Она никогда не сворачивала с А-9.

Сегодня она проезжала мимо Алнесса снова и снова, в надежде, что кто-нибудь из населяющих его изгоев выползет на дорогу в своей неизменной черной кожаной куртке и ткнет большим пальцем в небо, решившись перебраться в более приспособленное для жизни место. Но эта надежда так и не оправдалась.

Иссерли подумала, не поехать ли ей дальше и не попытать ли счастья по ту сторону моста, в окрестностях Инвернесса. Там, вероятно, ей удастся отыскать автостопщиков с ясными, конкретными намерениями, которые уже отъехали от дома довольно далеко и теперь стоят под дождем, сжимая в одной руке термос, а в другой плакат с надписью печатными буквами «АБЕРДИН» или «ГЛАЗГО».

Обычно она не боялась даже очень длинных по ездок – лишь бы найти то, что нужно; иногда она добиралась до самого Питлохри, прежде чем поворачивала назад. Сегодня, однако, она почему-то испытывала суеверный страх перед одной только мыслью о далекой поездке. В такую сырую погоду следовало опасаться многих вещей. Она не хотела бы застрять в какой-нибудь глуши с заглохшим, залитым водой двигателем. В конце концов, кто сказал, что она должна каждый день кого-то привозить домой? Одного в неделю вполне достаточно, если трезво рассуждать.

Ближе к полудню Иссерли сдалась и повернула на север, тайно надеясь, что если ей удастся убедить вселенную в своем полном поражении, та все же, может быть, сжалится над ней и подбросит хоть что-нибудь напоследок.

И действительно, неподалеку от знака, призывавшего автолюбителей насладиться видами живописных приморских деревушек вдоль шоссе В-9175, она увидела какого-то жалкого вида двуногого, безрезультатно пронзавшего мглистую атмосферу оттопыренным пальцем. Автостопщик стоял на противоположной по отношению к Иссерли стороне дороги, ярко освещенный фарами проезжающих мимо машин. Иссерли была уверена на все сто, что, когда она развернется и возвратится к этому месту, он будет все еще мокнуть под дождем.

* * *

– Садитесь! – крикнула она, распахивая перед ним дверь со стороны пассажирского сиденья.

– Ну вот, слава богу! – воскликнул автостопщик, держась одной рукой за край дверцы и просунув мокрую голову внутрь салона. – А я уже начал думать, что нет правды на земле!

– Почему? – спросила Иссерли. Руки у него были очень грязные, но большие и холеные. Впрочем, грязь легко можно отмыть моющим средством.

– Я всегда останавливаюсь, когда голосуют, – сообщил автостопщик, словно почуяв в этом вопросе какой-то подвох. – Всегда. Ни разу не проехал мимо, если только у меня в фургоне было место.

– Я тоже всегда останавливаюсь, – заверила его Иссерли, гадая, сколько он еще намеревается стоять так, заливая дождевой водой салон ее «тойоты». – Садитесь.

Он залез в машину и шлепнулся мокрой задницей на пассажирское сиденье с таким громким звуком, словно под ним был спасательный плот. Пар начал подниматься от его промокшей насквозь одежды еще до того, как он успел закрыть за собой дверь; мокрая ткань скрипела, как замша, пока он устраивался в кресле.

Мужчина был старше, чем ей показалось на первый взгляд, но в хорошей форме. Морщины? Ну и что – дело-то не в коже, в конце концов.

– Представьте себе, один-единственный раз в жизни мне понадобилось, чтоб меня подвезли, – продолжал бушевать он, – и что бы вы думали? Я прошел чертову милю по шоссе под проливным дождем, и ни одна сволочь не остановилась.

– Ну, зачем вы так? – улыбнулась Иссерли. – Я же остановилась.

– Да, конечно, но вы были двухтысячной с хвостиком, вот что я вам скажу, – пояснил он и покосился на Иссерли, словно проверяя, дошло до нее или нет.

– А вы что, считали? – решила она, из спортивного интереса, подразнить его.

– Ага, – вздохнул он. – Не то чтобы считал, но прикидывал. – Он помотал головой, стряхивая дождевые капли с кустистых бровей и густой челки. – Можете выбросить меня где-нибудь около Томих-Фарм.

Иссерли произвела в уме расчет. Даже если ехать очень медленно, у нее все равно не больше десяти минут на знакомство.

– Разумеется, – ответила она. Восхитившись про себя его шейными мышцами, словно отлитыми из стали, Иссерли приняла решение не сбрасывать его со счетов по причине возраста.

Он удовлетворенно откинулся на спинку кресла, но через пару секунд недоуменное выражение мелькнуло на его лице, похожем на давно не бритую лопату.

– Почему машина стоит на месте?

– Ремень, – напомнила ему Иссерли.

Он пристегнулся, скривившись так, словно его только что заставили три раза поклониться какому-то варварскому божеству.

– Хуже мышеловки, – пробормотал он презрительно и пару раз нервно поправил ремень. Облако пара по-прежнему окружало его со всех сторон.

– Не я же это придумала, – сказала Иссерли. – Просто не хочу, чтобы меня останавливала полиция, – вот и все.

– А, полиция, – хмыкнул он с таким видом, словно Иссерли только что призналась ему, что до смерти боится мышей или вируса коровьего бешенства. Но в его голосе при этом прозвучала отеческая снисходительность. Он пошевелил пару раз плечами, словно демонстрируя, что вполне смирился с условиями, в которые его поставили против его воли.

Иссерли улыбнулась и тронулась с места, положив руки на верхнюю часть рулевого колеса – так, чтобы пассажиру была хорошо видна ее грудь.

* * *

Ей, наверное, все время приходится за ними присматривать, чтобы не вымочить их в тарелке с супом.

Впрочем, должно же было девчонке хоть с чем-то повезти. А то очки, как два аквариума, и подбородка нет вообще. Ники, его собственная дочь, была далеко не кинозвезда, да и тем, что у нее было в наличии, она, сказать честно, тоже распоряжалась не самым лучшим образом. И все же, если бы она всерьез взялась за учебу и стала юристом, вместо того чтобы пропивать свое пособие в Эдинбурге, то могла бы ему еще на что-нибудь сгодиться. Ну, например, помочь отыскать еще пару-другую дырок в законодательстве ЕС.

Интересно, чем себе на жизнь зарабатывает эта девчонка? С руками у нее, похоже, не все в порядке. Просто жуть, что у нее с руками творится. Видать, испортила их по молодости, когда еще была слишком глупа, чтобы жаловаться, на какой-нибудь грязной работе. Кур там ощипывала. Или рыбу потрошила.

Возле моря где-то живет, это наверняка. От нее морем пахнет. И запах свежий. Может, работает на кого-то из местных рыбаков. Вот Макензи, они охотно баб на работу берут, если баба выносливая и при этом покладистая.

А эта, интересно, покладистая или нет?

Выносливая – точно. Судя по всему, прошла огонь, воду и медные трубы. Уродцев-то в рыбацких деревнях не больно жалуют. Может, она из Балинтор? Или из Хилтона? Или из Рокфилда? Нет, только не из Рокфилда – в Рокфилде он каждую собаку знает.

Сколько ей лет? Наверное, не больше восемнадцати, хотя по рукам можно все сорок дать. А водит машину так, будто по бревну через речку едет. Сидит, словно жердь проглотила. Видно, тяжело ей, бедняжке, – будь она еще на пару сантиметров ниже, точно пришлось бы подушку под попу подкладывать. Предложить ей, что ли? – да нет, куда там, глаза ведь, поди, выцарапает. У нее, наверное, поэтому и прав нет. Дорожный кодекс, статья номер три миллиона шестидесятая. Потому и легавых боится. Если поймают, ей ведь несдобровать.

Ей ведь, дурочке, и так живется не сладко. Стоит только посмотреть, как она неловко шевелит руками-ногами. И печка жарит так, что страшно. Видать, хлебнула в жизни горя. В аварию, что ли, попала? У девчушки стальные нервы, если после этого за руль не боится сесть. Да, штучка еще та.

Интересно, может ли он чем-нибудь быть ей полезен?

А она ему?

* * *

– Вы у моря живете, верно? – спросил он.

– Как вы догадались? – Иссерли была потрясена. Она ведь еще ни слова ему не сказала, решив дать возможность детально рассмотреть свое тело.

– Запах, – честно ответил он. – От вашей одежды пахнет морем. Дорнох-фирт? Морэй-фирт?

Эта проницательность настораживала. Она не ждала ничего подобного от существа, у которого на лице застыла улыбчиво-глумливая гримаса, типичная для недоумков. На рукавах его поношенного полиэстрового пиджака виднелись темные пятна от машинного масла. Бледные следы от шрамов на морщинистом лице напоминали не до конца стертые со стены надписи белой краской.

Из двух вариантов ответа Иссерли выбрала неудачный.

– Дорнох, – сказала она.

– Что-то я вас там не видел.

– Я только несколько дней назад туда переехала.

«Тойота» наконец-то догнала ту самую длинную вереницу машин, о которой упоминал автостопщик. Габаритные огни мерцали сквозь струи дождя, уходили вдаль и таяли во мгле. Это было везение. Иссерли переключилась на первую скорость и поползла в хвосте, довольная тем, что у нее появился повод потянуть время.

– Работаете? – спросил автостопщик.

Мозг Иссерли теперь функционировал в оптимальном режиме, не отвлекаясь на управление автомобилем. Посмотрев на автостопщика, она заключила, что он относится к категории тех типов, что имеют связи среди представителей любых ремесел – по крайней мере, тех, которые они не презирают.

– Нет, – ответила Иссерли. – Я безработная.

– Тогда вам не следовало переезжать, вы можете потерять пособие, – моментально заметил он.

– Нельзя всю жизнь уповать на пособие.

Иссерли показалось, что она отчасти поняла, каков его характер и что именно такой ответ будет ему симпатичен.

– Ищете работу?

– Да, – сказала она, еще больше замедляя ход, чтобы уступить место новенькой белой «мини». – Но у меня образования не хватает. К тому же я не особенно выносливая.

– Рожки собирать не пробовали?

– Рожки?

– Да, рожки. Это одно из направлений моего бизнеса. Народ охотно собирает рожки, а я ими потом торгую.

Иссерли задумалась на несколько секунд, пытаясь сообразить, все ли она правильно поняла.

– А что такое «рожки»? – все-таки решилась она спросить.

Он улыбнулся ей из середины клубящегося облака пара.

– Рожки, волнистые рожки. Это такие моллюски. Вы наверняка их видели, раз у моря живете. Да вот, у меня один при себе имеется. – Он приподнял мясистую правую ягодицу, чтобы просунуть руку в карман брюк.

– Они вот такие, – сказал он, поднеся темно-серую раковину к самым глазам Иссерли. – Я всегда с собой таскаю одну ракушку для примера, чтобы сборщики понимали, что я имею в виду.

– Вы очень предусмотрительны, – отвесила комплимент Иссерли.

– Так сразу ясно, что мне нужно и какого размера. Потому что они бывают совсем махонькие, с горошину, такие и поднимать не стоит. Но когда они вот такого размера, как этот, я их беру.

– И, если я стану их собирать, вы мне за это будете платить деньги?

– Вот именно, – заверил Иссерли автостопщик. – В Дорнохе их полно. Их там миллионы главное, знать, когда собирать.

– А когда их собирать? – спросила Иссерли. Она все надеялась, что он с минуты на минуту снимет куртку, но, казалось, ему доставляло удовольствие париться в ней.

– Действовать надо так, – объяснил автостопщик. – Купите справочник приливов и отливов. Его в штабе береговой охраны продают, семьдесят пять пенсов стоит. Найдите в нем время максимального отлива и можете их хоть граблями грести. Как только соберете побольше, звякните мне, я приеду и заберу улов.

– А сколько они стоят?

– Французы и испанцы платят за них бешеные деньги. Я продаю их поставщикам продуктов в рестораны – спрос есть всегда, особенно зимой. А большинство сборщиков предпочитают работать летом, такие дела.

– Зимой, наверное, рожки мерзнут?

– Да не рожки, сборщики мерзнут. Но у вас получится. Главное, помните – носите резиновые перчатки. Такие тонкие, вроде тех, в каких хозяйки тарелки моют.

Все уловки привели только к тому, что Иссерли узнала, какую выгоду сможет получить от сбора рожков она. Этот водсель обладал таким даром убеждения, что Иссерли чуть было не начала рассматривать всерьез развернувшиеся перед ней перспективы. Какой абсурд! Она вовремя опомнилась и сообразила, что ей необходимо как можно больше узнать о нем, а не о себе.

– Ну и что, на этих рожках вы так хорошо зарабатываете, что на все хватает? Семья-то у вас есть?

– Я не только этим занимаюсь, – сказал автостопщик, пройдясь по густой шевелюре металлической расческой. – Я продаю старые покрышки фермерам – они ими силосные ямы облицовывают. Креозотом торгую. Малярные работы. Моя жена делает верши для ловли омаров. Не для того, чтобы омаров ловить – омаров-то тут уже лет сто как нет. Но американские туристы покупают их сотнями – главное чтобы раскрашены были покрасивее. Сын мой собирает рожки ведрами да еще машины ремонтирует. Он бы вам этот стук в шасси в момент убрал.

– Я вряд ли смогу с ним расплатиться, – начала отнекиваться Иссерли, снова застигнутая врасплох его наблюдательностью.

– Мой сын много не берет и ждать долго не заставляет. На самом деле что самое важное в автосервисе? Качество работы! А у него заказ за заказом, целая очередь к нему стоит. Одну починил и сразу за другую. Гений!

Иссерли все это было не особенно интересно. Такой гений у нее уже имелся на ферме. Он производил весь необходимый ремонт и не распускал свои лапы – по крайней мере пока.

– А с вашим фургоном что случилось? – спросила Иссерли.

– Ну, его он тоже починит. Как только до него доберется.

– А где он сейчас? Я про фургон.

– В полумиле от того места, где вы меня подобрали, – вздохнул он с выражением стоического изумления. – Я уже полдороги до дома проехал, в кузове – почти тонна рожков, и тут – на тебе! – долбаный мотор взял и сдох. Но мой пацан и с этим справится. От него больше пользы, чем от всех дорожных спасателей, вместе взятых. Когда он трезв, конечно.

– У вас есть его карточка? – вежливо поинтересовалась Иссерли.

– Держите, – буркнул автостопщик.

И снова приподнял свой мясистый зад, которому, как теперь уже стало ясно, явно не грозила в ближайшем времени инъекция икпатуа. Из кармана он извлек пригоршню помятых, погнутых и засаленных картонных квадратиков и перетасовал их, словно игральные карты. Он выбрал из импровизированной колоды две карточки и положил их на приборную доску.

– Вот, одна – моя, а другая – моего сына, – сказал он. – Если вам вдруг придет в голову пособирать рожки, позвоните. Я приезжаю, если улов больше двадцати килограммов. Если в один день столько не наберете, то можете продолжить на следующий день.

– А они не сдохнут?

– Они без воды могут протянуть целую неделю. Даже лучше, если они полежат – суше будут. И хорошо завяжите мешок, не то они выползут и спрячутся у вас под кроватью.

– Хорошо, запомню, – пообещала Иссерли. Дождь слегка унялся, так что она наконец смогла перевести стеклоочистители в более медленный режим. Лучи солнечного света начали потихоньку пробиваться сквозь серую мглу. – Подъезжаем к Томих-Фарм, – объявила она.

– Еще двести ярдов – и я дома, – сказал рожковый магнат, расстегивая ремень безопасности. – Большое спасибо. Вы настоящая маленькая добрая самаритянка.

Иссерли остановила машину, он выбрался из салона, на прощание сжав ее ладонь в своей огромной ручище. Даже если он и заметил, как необычно худа и тверда ее рука, то не подал виду. Уже отойдя от машины на некоторое расстояние, он, не поворачиваясь, помахал ей на прощание.

Иссерли проследила, как он исчез вдали. От его рукопожатия у нее неприятно покалывало в пальцах. Когда он ушел, она посмотрела в зеркало заднего вида, пытаясь обнаружить разрыв в потоке транспорта. Она уже начинала забывать своего пассажира, и единственным последствием этой встречи стало ее решение переодеваться и принимать душ дома после каждой утренней прогулки по берегу моря.

Защелкало реле поворотника, и Иссерли выехала на шоссе, сосредоточенно глядя на дорогу.

* * *

Второй пассажир поджидал ее так близко от дома, что перед тем, как остановиться, она долго напрягала память, чтобы вспомнить, не попадался ли он ей раньше. Он был молод, очень невысок, с густыми бровями и волосами такими светлыми, что они казались совершенно белыми. Несмотря на холод и моросящий дождь, на нем не было ничего, кроме футболки клуба «Селтик» с короткими рукавами и камуфляжных армейских штанов. Обильные татуировки покрывали его худые, но мускулистые предплечья. Она была вынуждена вновь напомнить себе, что качество кожи не имеет значения.

Снова двигаясь в южном направлении, она пришла наконец к выводу, что этот водсель ей совершенно не знаком, и остановилась.

Как только автостопщик залез в машину и уселся, Иссерли сразу же интуитивно почувствовала, что сейчас начнутся проблемы. Казалось, его присутствие нарушило даже законы физики в салоне «тойоты»: электроны в воздухе внезапно начали вибрировать быстрее и рикошетить от обивки салона, словно рой обезумевших незримых насекомых.

– П'друга, до Редкасла д'везешь?

Салон наполнился густым ароматом перегара.

Иссерли покачала головой.

– Инвергордон, – сказала она. – Если вас не устраивает, то…

– Не-а, клево… – передернул он плечами, выбивая ладонями на коленях ритм так, словно у него внутри был вмонтирован невидимый плеер.

– Тогда ладно, – сказала Иссерли, трогаясь с места.

Она пожалела, что на дороге так мало машин: это обычно не обещало ничего хорошего. К тому же она заметила, что инстинктивно схватилась за руль таким образом, чтобы ее локти скрывали от пассажира ее грудь. И это тоже не обещало ничего хорошего.

Он все равно смотрел на нее так, словно мог видеть сквозь кожу и кости.

Если баба так вырядилась, точняк в койку напрашивается.

Вот только бабок ей не видать, как своих ушей. Хватит той прошмандовки из Галашиэльса. Купишь им пива, а они тут же берут в голову, что ты собрался на них потратить фунтов двадцать. Только зря они его за козла держат.

Доедем до Инвергордона, а там надо затащить ее в «Академию». Местечко что надо. Спокойное. Там она у него и отсосет, тогда ему на ее морду противную смотреть не придется.

Ее сиськи будут болтаться у него между ног. Если она будет хорошо стараться, он их даже, возможно, потискает. А стараться она, похоже, будет. Уже сейчас дышит жарко, как темная сука. Совсем не то, что та прошмандовка в Галашиэльсе. Эта будет довольна просто тем, что на нее положили глаз. Уродины, они завсегда такие.

Впрочем, не то чтобы ему всегда попадались только уродины.

Просто вот он, а вот она. Как это там называется… веление инстинкта, верно? Закон гребаных джунглей.

– Что же это вы в такой день в путь отправились? – громко сказала Иссерли.

– Да я уже совсем опух дома углы пинать.

– Пока работы нет?

– Пока? Откуда тут, на хрен, работа возьмется?

– Но правительство по-прежнему надеется, что она откуда-нибудь возьмется, верно?

Попытка проявить сочувствие не произвела на пассажира никакого впечатления.

– Да я, блин, типа, учусь на переподготовке, – вскипел он. – Они мне говорят: «Ходи по старым пердунам и расспрашивай их, не текут ли у них их говенные батареи, а мы скажем правительству, что ты, типа, трудоустроился, понял?» Короче говоря, платят бабки, чтобы пасть не открывал. Въезжаешь?

– Хреново, – согласилась Иссерли, надеясь, что воспользовалась правильным словом.

Атмосфера внутри машины постепенно становилась невыносимой. Каждый кубический сантиметр пространства между Иссерли и пассажиром постепенно заполнялся его тлетворным дыханием. Нужно было быстро принимать решение: пальцы Иссерли просто чесались от желания нажать на заветный рычажок, но следовало держать себя в руках, несмотря ни на что. Импульсивный поступок мог впоследствии привести к серьезным неприятностям.

Несколько лет назад, еще в самом начале, она впрыснула икпатуа одному автостопщику, который буквально через две минуты после того, как сел в машину, поинтересовался у Иссерли, не желает ли она, чтобы ей прочистили толстым болтом все дыры. Ее английский тогда оставлял желать лучшего, и ей потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, что речь идет вовсе не о ремонте автомобиля. К тому моменту пассажир уже расстегнул ширинку и извлек оттуда свой член. Иссерли перепугалась и нажала на рычажок. Она совершила серьезную ошибку.

Полиция разыскивала этого типа много недель подряд. Его фотографию показали по телевизору и напечатали не только в газетах, но и в специальном журнале для бездомных. В описании под фотографией сообщалось, что он «очень раним». Его жена и родители просили любого, кто видел его, сообщить им. Не прошло и нескольких дней, как расследование (хотя в тот момент, когда Иссерли подобрала его, ей казалось, что рядом нет ни души) напало на след серого «ниссана универсал», за рулем которого находилась предположительно женщина. Иссерли пришлось затаиться на ферме на целую вечность (так, по крайней мере, ей показалось). Ее любимый «ниссан» попал в лапы к Энселю, который выпотрошил его, чтобы переставить все ценное оборудование на самую лучшую машину после «ниссана», имевшуюся в их распоряжении – маленькую уродину марки «Лада».

«От ошибок никто не застрахован», – утешал ее Энсель, работая над новым экипажем. Руки его были по локоть в солидоле, глаза кроваво блестели в свете ацетиленовой дуги.

Но Иссерли так стыдилась этого поступка, что до сих пор при одном только воспоминании о нем не могла сдержать сдавленного стона. Такое не должно было больше повториться никогда. Никогда.

Они выехали на тот отрезок А-9, который расширяли до автострады; по обе стороны шоссе копошились механические динозавры, и строители в одинаковых робах бродили по кучам вывороченной земли. Их присутствие немного утешило Иссерли.

– Вы не здешний, я угадала? – спросила Иссерли, слегка повысив голос, чтобы его было слышно сквозь скрежет вгрызающихся в землю стальных челюстей.

– А ты, можно подумать, здешняя, – огрызнулся парень.

Иссерли проигнорировала его раздражение, решив повести беседу так, чтобы все же узнать хоть что-нибудь о его семье, но тут парень внезапно принялся изо всех сил вращать ручку, пытаясь как можно быстрее опустить стекло.

– Э-э-эй, Ду-у-у-ги! – орал он в окно, выставив под дождь сжатую в кулак руку.

Иссерли посмотрела в зеркало и мельком увидела рядом с бульдозером чью-то дородную фигуру, обернутую в оранжевую спецовку. Фигура нерешительно помахала им вслед рукой.

– Дружбан мой, – объяснил автостопщик, снова поднимая стекло.

Иссерли глубоко вздохнула, чтобы унять сердцебиение. Теперь она уже не могла взять его с собой шанс был упущен. Женат он или нет, есть ли у него дети – все это в одно мгновение потеряло всякое значение. Более того, она просто не желала теперь этого знать, чтобы не расстраиваться зря.

Только бы успокоиться и побыстрее избавиться от него!

– А это настоящие? – внезапно спросил он.

– Что? – Ей было трудно произнести больше одного слова так, чтобы собеседник не заметил, как тяжело она дышит.

– Ну, то, что у тебя спереди болтается, – попытался разъяснить он. – Я про сиськи.

– Дальше… я не поеду, – сказала она, резко поворачивая машину, но все же успев включить сигнал поворота. Провидение смилостивилось над ней – сбоку виднелось заведение под названием «Гараж Донни». На заведении большими буквами было написано: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!»

– Ты же говорила, что едешь в Инвергордон, – возмутился попутчик, но Иссерли уже поворачивала, направляя машину в проезд между гаражом и бензоколонкой.

– У меня в шасси что-то постукивает, – сказала она. – Разве вы не слышите?

Ее голос звучал хрипло и неуверенно, но сейчас это уже не имело никакого значения.

– Я лучше попрошу механика посмотреть. А не то еще в аварию попаду.

Машина остановилась. За грязными окнами «Гаража Донни» теплилась какая-то жизнь: звучали голоса, хлопнула дверца большого холодильника, загремели бутылки.

Иссерли повернулась к автостопщику и вежливо показала ему на шоссе.

– Вы можете попытать счастья там, – посоветовала она. – Это хорошее место. Водители здесь едут медленно. А мне нужно машину привести в порядок. Если вы все еще будете здесь, когда я закончу, я, так и быть, повезу вас дальше.

– Да ладно врать-то, – хмыкнул он, но все-таки вылез и поплелся прочь.

Иссерли открыла дверцу и выбралась из машины. Когда она распрямилась, ее спину пронзила боль. Опершись о крышу «тойоты», она проследила, как Густобровый пересек дорогу и, пошатываясь, побрел вдоль кювета подругой стороне. Холодный ветер высушил покрывавший кожу Иссерли пот и наполнил ее легкие чистым кислородом.

Теперь ей больше ничего не грозило.

Она вытащила заправочный пистолет из подвески, с трудом удерживая его в своей хрупкой лапке. Сложность заключалась не в том, что пистолет был слишком тяжелым, а в том, что ладонь Иссерли была слишком узкой. Только с помощью обеих рук ей удавалось засунуть носик пистолета в горловину бензобака. Тщательно сверившись со счетчиком на бензонасосе, она залила в бак бензина ровно на пять фунтов. Пять ноль-ноль. Затем она повесила пистолет на месте, зашла в здание и заплатила за бензин одной из пяти фунтовых банкнот, которые берегла специально для этой цели.

Все это заняло у нее не более трех минут. Выйдя, она с беспокойством посмотрела на дорогу – не маячит ли там Густобровый. Но тот исчез. Как это ни удивительно, кто-то все же подобрал его.

* * *

Прошло часа два, близился вечер, и начинало темнеть – было где-то около половины четвертого. Напуганная тем, что история с Густобровым случилась так близко от дома, Иссерли отъехала с полсотни миль на юг, миновав Инвернесс и добравшись почти до самого Томатина, прежде чем решила все-таки вернуться домой с пустыми руками.

Ей довольно часто случалось находить кого-нибудь и после наступления темноты; час, в который она решала вернуться домой в каждый конкретный день, зависел исключительно от ее азарта и физического состояния. Одна неудачная попытка могла настолько выбить Иссерли из колеи, что она сразу же спешила домой, на ферму, где могла обдумать в спокойствии, в чем заключалась ее ошибка и что нужно делать в дальнейшем, чтобы вновь не подвергнуть себя опасности.

На обратном пути Иссерли гадала, что ее повергло в такое уныние – неужели встреча с Густобровым?

Она никак не могла ответить себе на этот вопрос, потому что путалась в собственных чувствах. Она всегда вела себя так, даже когда была совсем маленькой девочкой и еще жила с родителями. Мужчины никогда не могли понять, что у нее на уме, но она и сама этого никогда не могла понять и ломала над этим голову ничуть не меньше других. О том, что она тоже способна испытывать эмоции, становилось известно в прошлом только в те моменты, когда с ней случались внезапные бурные вспышки гнева, часто влекшие за собой самые печальные последствия. Став взрослой, Иссерли научилась полностью владеть собой и держать свой гнев под спудом. В нынешней ситуации, когда от выдержки зависела ее жизнь, самообладание становилось просто необходимым. Но в результате этого Иссерли порой сама не могла разобраться, что же она на самом деле чувствует. Ее собственные переживания стали казаться ей увиденным краешком глаза отблеском чьих-то фар в боковом зеркале. Увидеть их ей удавалось лишь украдкой, подглядывая за ними.

Не так давно она стала подозревать, что все эмоции, так и не выплеснувшиеся наружу, застряли внутри ее организма, словно непереваренная пища, и теперь проявляются в виде различных физических симптомов. Боли в спине и резь в глазах в последнее время давали о себе знать гораздо сильнее, чем обычно, безо всякой особенной причины – очевидно, просто потому, что Иссерли постоянно пребывала в беспокойстве.

Еще один тревожный признак: в последнее время самые банальные события – вроде школьного автобуса, который обогнал ее сегодня утром в тумане, – огорчали ее непропорционально сильно. Будь она в нормальной форме, зрелище автобуса, битком набитого ухмыляющимися и жестикулирующими подростками, ничуть не смутило бы ее. Сегодня, однако, после того как Иссерли пришлось покорно плестись позади него несколько миль подряд и все это время школьники строили рожи, подмигивали и что-то рисовали своими сальными пальцами на запотевшем стекле широкого заднего окна, за которыми они казались персонажами на экране телевизора, она совершенно пала духом. Ей казалось, что все их недоброжелательные жесты направлены лично против нее.

В конце концов автобус свернул с «девятки», и Иссерли оказалась на хвосте у неприметного красного седана, как две капли воды похожего на ее «тойоту». Казалось, что бесконечная цепочка машин протянулась через весь быстро тонувший в сумерках мир.

Иссерли решила, что она, наверное, все-таки просто расстроена. К тому же у нее болела спина, нестерпимо зудел шрам на копчике, а глаза распухли после того, как она несколько часов подряд вглядывалась в дорогу через залитое дождем лобовое стекло и толстые линзы очков. Если отказаться от дальнейших попыток и отправиться домой, то можно будет снять очки, чтобы дать глазам отдохнуть, упасть, свернувшись калачиком, на кровать и, возможно, даже поспать. Боже, какое это будет счастье! Мелкие животные радости, жалкие утехи, позволяющие ненадолго позабыть о позорной неудаче.

Уже подъезжая к Давиоту, она, однако, заметила высокого поджарого водселя с большим рюкзаком, который держал в руке картонную табличку с надписью «ТУРСО». Он выглядел привлекательно. После обычных трех заходов Иссерли остановилась, проехав метров на десять дальше того места, где стоял автостопщик. В зеркале заднего вида она разглядела, как тот бежит к машине, сбрасывая на ходу рюкзак с широких плеч.

«Он, должно быть, очень сильный, если с таким грузом может еще и бегать», – подумала Иссерли, потянувшись к ручке двери.

Поравнявшись с машиной, автостопщик, сжимая пеструю лямку рюкзака в длинных бледных пальцах, помедлил в нерешительности перед дверью, распахнутой для него Иссерли. Он улыбнулся виновато; рюкзак его был по размеру больше, чем сама Иссерли, и явно не поместился бы ни у него на коленях, ни даже на заднем сиденье.

Иссерли выбралась из машины и открыла багажник, который всегда был пуст, если не считать баллона с бутаном и маленького огнетушителя. Совместными усилиями они запихали рюкзак в багажник.

– Большое спасибо, – сказал владелец рюкзак важным и звучным голосом, который, как была в состоянии понять даже Иссерли, выдавал в нем иностранца.

Иссерли вернулась за руль, турист сел на пассажирское сиденье, и они тронулись с места в тот самый момент, когда край солнечного диска коснулся линии горизонта.

– Какое везение! – сказал пассажир, аккуратно переворачивая картонную табличку надписью вниз и укладывая ее на колени, обтянутые оранжевыми штанами для трекинга. Табличка была аккуратно вставлена в прозрачную пластиковую папку, в которой лежала еще целая пачка бумаги, причем на каждом месте было явно написано название какого-нибудь населенного пункта. – Не так-то просто поймать здесь машину после захода солнца.

– Покупатели любят видеть товар лицом, – согласилась Иссерли.

– И их можно понять, – сказал автостопщик.

Иссерли откинулась на спинку кресла, положила руки на руль сверху и предоставила пассажиру возможность рассмотреть свой товар.

* * *

Ему ужасно повезло. Если все будет в порядке, он попадет в Турсо к вечеру, а завтра окажется уже на Оркнейских островах. Разумеется, до Турсо еще ехать добрую сотню миль, но машина, едущая со средней скоростью пятьдесят миль в час – или даже сорок, как эта, – теоретически может покрыть это расстояние за три часа.

Он еще не спросил у девушки, куда она едет. Возможно, она провезет его совсем недолго, а затем скажет, что ей нужно свернуть с шоссе. Однако она, похоже, уловила его намек на трудности путешествия автостопом в темное время суток, а это, скорее всего, означает, что она не собирается высадить его через десять миль где-нибудь на пустынной дороге. Скоро она с ним заговорит, это наверняка. Последняя реплика была его, так что, если он заговорит с ней сам, это будет не совсем вежливо.

У этой девушки явно не шотландский акцент.

Может быть, она из Уэльса? Жители там говорят очень похоже. А может, она и вовсе с континента, только явно не из одной из тех стран, которые ему хорошо знакомы.

Когда он голосует, женщины останавливаются редко. Они почти всегда проезжают мимо, причем дамы постарше неодобрительно покачивают головой, словно то, что он делает, сродни какой-то безрассудной выходке – типа кувыркания на проезжей части дороги, а молодые девушки косятся на него так раздраженно и нервно, словно он уже забрался к ним в машину и начал приставать. Но эта девушка была совсем другой. Она встретила его очень приветливо, а сейчас без стеснения демонстрировала ему свою огромную грудь. Оставалось только надеяться, что она не собирается делать ему никаких предложений интимного свойства.

По крайней мере до тех пор, пока они не доедут до Турсо.

Пока она глядела вперед, он почти не имел возможности рассмотреть ее лицо, а жаль. Очень интересное лицо. Очки с такими толстыми стеклами, каких он никогда прежде не видел. В Германии водительские права не выдали бы тому, кто страдает столь серьезным расстройством зрения. Ее посадка за рулем, как ему показалось, свидетельствовала о серьезных проблемах с позвоночником. Руки большие, но при этом необычно узкие. Кожа по краю ладони от мизинца и до самого запястья, блестящая и словно ороговелая, совсем другой текстуры, чем в других местах, – вероятно, последствие пластической операции. Но грудь просто само совершенство – большая, безупречной формы. Впрочем, возможно, и это – последствие операции.

Но вот она повернулась к нему, тяжело дыша ртом, словно ее маленький, изящный носик тоже изваян скальпелем хирурга, причем безо всякого учета действительной потребности организма в кислороде. Сильно увеличенные линзами глаза, хоть и красные от усталости, были, по его мнению, все же потрясающе красивыми. Радужные оболочки, каре-зеленые, сверкали, словно мазки какой-то экзотической бактериальной культуры под объективом микроскопа.

* * *

– Итак, – сказала она, – что вам нужно в Турсо?

– Не знаю, – ответил он. – Возможно, что ровным счетом ничего.

Только теперь она заметила, какая у него великолепная фигура. Обманчиво худощавая, но на самом деле необычайно мускулистая. Он, наверное, смог бы бежать следом за медленно едущей машиной целую милю.

– И что вы будете делать в этом случае? – спросила она.

Он скорчил гримасу, которая, как догадалась Иссверли, у представителей его народа означала то же самое, что у британцев – пожатие плечами.

– Я еду туда, потому что я там никогда не был, объяснил он.

Подобная перспектива, судя по всему, казалась ему одновременно и скучной, и захватывающе интересной. Густые светлые брови нависали над его бледно-голубыми глазами, словно два снеговых облака.

– Вы хотите пересечь всю страну? – подсказала Иссерли.

– Да. – Это утверждение в его устах прозвучало подчеркнуто твердо и решительно, словно произнести его было равноценно восхождению на небольшую гору, для которого требовалось определенное усилие, но при этом не надменно. – Я стартовал в Лондоне десять дней тому назад.

– Путешествуете в одиночку?

– Да.

– Впервые?

– В детстве я объездил всю Европу вместе с претками (последнее слово было первым в его речи, которое Иссерли не сразу поняла, – в основном его английский был весьма неплох). – Но тогда я видел все глазами моих претков. Теперь я хочу увидеть все своими собственными глазами.

Он нервно взглянул на Иссерли, словно внезапно осознал, что подобная откровенность нелепа, когда говоришь с незнакомцем.

– А ваши родители понимают вас? – поинтересовалась Иссерли. Отыскав к нему подход, она позволила себе расслабиться и слегка вдавить педаль газа.

– Надеюсь, что да, – ответил он, слегка нахмурившись.

Хотя было очень соблазнительно продолжать тянуть за эту пуповину, чтобы добраться наконец до того самого пупка, к которому она прикреплена, Иссерли поняла, что пассажир рассказал ей о своих «претках» ровно столько, сколько считал нужным, и дальнейшая настойчивость ни к чему не приведет. Вместо этого она спросила, откуда он приехал.

– Из Германии, – ответил автостопщик, вновь поглядев на нее так нервно, словно боялся, что она безо всякого предупреждения набросится на него. Иссерли решила, что он успокоится, если она проявит в беседе ту же основательность подхода, которая, судя по всему, была присуща ему самому.

– По вашим впечатлениям, в каких отношениях наша страна более всего отличается от вашей?

Немец обдумывал ответ в течение полутора минут. Бесконечные черные поля, испещренные бледными пятнами пасущихся коров, проплывали по обеим сторонам дороги. В огне фар мелькнула табличка, изображавшая стилизованное лохнесское чудовище, сложенное из трех фрагментов.

– Британцам, – изрек наконец автостопщик, – все равно, что о них думают другие.

Иссерли на какое-то время задумалась. Она не могла понять, то ли он считает, что британское равнодушие к мнению окружающих свидетельствует об их внушающей зависть уверенности в себе, то ли является признаком достойной сожаления ограниченности, характерной для островитян. В конце концов Иссерли заключила, что подобная двусмысленность вполне могла быть преднамеренной.

Ночь упала на мир. Скосив глаза, Иссерли восхитилась профилем пассажира, выхваченным из темноты тусклым отсветом от фар и габаритных огней мчащихся по шоссе автомобилей.

– Вы останавливались в гостях у знакомых или ночевали в гостиницах? – спросила она.

– В основном в студенческих общежитиях, – ответил немец с небольшой задержкой, словно в интересах истины ему требовалось основательно порыться в памяти. – Только однажды в Уэльсе я познакомился с семьей, которая попросила меня погостить у них пару дней.

– Как любезно с их стороны, – пробормотала Иссерли, увидев в отдалении мерцающие огни Кессокского моста. – Они ждут вас на обратном пути?

– Нет. Пожалуй, что нет, – сказал он, вновь с таким видом, словно, произнося это, совершал восхождение на небольшую, но очень крутую гору. – Похоже, я… похоже, я слегка их обидел. Впрочем, я не понял – чем. Наверное, в определенных ситуациях мой английский все же недостаточно хорош.

– На мой взгляд, вы говорите просто превосходно. Он вздохнул:

– Возможно, проблема заключается именно в этом. Говори я хуже, англичане бы не ожидали… – Какое-то время он обдумывал фразу в молчании, прежде чем позволить ей скатиться по склону горы. – Англичане бы не ожидали полного взаимопонимания.

Даже в окружавшем их полумраке Иссерли заметила, как он поежился, потирая свои большие ладони. Возможно, он просто заметил, как часто она дышит, хотя на этот раз – она была в этом уверена – ей удавалось дышать гораздо тише, чем обычно.

– Чем вы занимаетесь у себя в Германии? – спросила она.

– Я учусь… впрочем, это не совсем верно, – поправился он. – Когда я вернусь в Германию, я буду безработным.

– Вы, наверное, живете вместе с родителями? – высказала предположение Иссерли.

– М-м-м, – неопределенно промычал он.

– А что вы изучали раньше? Прежде чем закончили институт?

Повисла пауза. Мрачный черный фургон с плохо отрегулированным двигателем обогнал «тойоту», перекрыв ревом глушителя шумное дыхание Иссерли.

– Я его не закончил, – признался наконец автостопщик. – Я бросил его. Можете, если хотите, считать, что я скрываюсь.

– Скрываетесь? – эхом отозвалась Иссерли, подарив ему ободряющую улыбку.

Он печально улыбнулся в ответ.

– Не от правосудия, разумеется, – объяснил он. – От медицины.

– Вы хотите сказать… что вы психически больной? – шепотом предположила Иссерли.

– Нет, но я почти что дипломированный психиатр, что, в сущности, одно и то же. Мои претки думают, что я по-прежнему учусь в институте. Они послали меня в очень далекий город и платили кучу денег, чтобы я мог учиться там. Они очень хотели, чтобы я стал врачом, специалистом. Я писал им в письмах, что готовлюсь к экзамейнам. На самом деле я пил пиво и читал путеводители по странам мира. А потом решил отправиться путешествовать.

– И что ваши родители думают по этому поводу?

Он вздохнул и опустил глаза.

– Они об этом еще ничего не знают. Я подготавливаю их постепенно. Сначала пара недель между письмами, затем еще пара недель, затем еще больше, чем пара недель. И все время я пишу им, что готовлюсь к экзамейнам. Следующее письмо я пришлю им уже из Германии.

– А ваши друзья? – настаивала Иссерли, – Они-то знают, что вы отправились путешествовать?

– Друзья у меня были только в Бремене, еще до того, как я поступил в институт. На медицинском факультете у меня были в основном только знакомые, которые все, как один, хотели сдать экзамейны, стать специалистами и ездить на «порше». – Он с озабоченным видом повернулся к Иссерли, которая изо всех сил старалась не выдать свое волнение, и спросил: – С вами все в порядке?

– Да, да, спасибо, – выдохнула она и нажала на рычажок, приводящий в действие иглы с икпатуа.

Поскольку немец сидел к ней боком, Иссерли знала, что он неизбежно должен рухнуть на нее. Она подготовилась к этому, перехватив руль правой рукой, а свободной левой оттолкнув тело от себя, чтобы оно упало в сторону окна. Если все это видел водитель следовавшего за ней автомобиля, то он, скорее всего, решил, что стал свидетелем неудачной попытки поцеловать водителя. Всему свету известно, как опасно целовать водителя во время езды. Иссерли знала об этом еще до того, как научилась водить; она вычитала это вскоре после своего приезда в Шотландию в старинной книге о безопасном вождении для американских подростков. Чтобы понять книгу до конца, ей потребовалось немало времени. Она изучала ее, одновременно прислушиваясь к разговорам, доносившимся из включенного телевизора. Телевизор часто помогает понять такие вещи, какие не в состоянии объяснить ни одна книга – особенно если это книга из магазина для бедных.

Тело автостопщика снова начало наваливаться на нее. И она снова отпихнула его. «Сидя за рулем автомобиля, не стоит предаваться шалостям, нежничанию и прочим обезьяньим радостям», – было написано в той книге. Для того, кто только что приступил к изучению языка, смысл этой фразы мог показаться по меньшей мере загадочным. Но стоило Иссерли чуть-чуть посмотреть телевизор, как все сразу встало на свои места. Иссерли поняла, что закон дозволяет заниматься в автомобиле чем угодно – включая секс – при условии, что машина никуда не едет.

Подъезжая к повороту, Иссерли включила сигнал. Голова автостопщика ударилась о стекло с глухим стуком.

* * *

Когда она очутилась на ферме, был уже седьмой час. Энсель и еще пара мужчин помогли ей извлечь добычу из «тойоты».

– Какой красавец! – сделал ей комплимент Энсель.

Иссерли устало кивнула. Он всегда произносил одни и те же слова.

Пока мужчины грузили обмякшее тело водселя на поддон, она нырнула обратно в «тойоту», завела двигатель и скрылась в ночной тьме, мечтая поскорее рухнуть в постель, чтобы унять невыносимую боль в спине.

3

На следующее утро Иссерли разбудил редкий гость – солнечный луч.

Обычно она спала не больше нескольких часов, а затем внезапно просыпалась с широко распахнутыми глазами в кромешной тьме и лежала, боясь распрямить закоченевшие мышцы спины, чтобы не испытать снова ту же мучительную, острую, как раскаленная игла, боль.

И вот она проснулась и увидела, что лежит в кровати, залитая золотым сиянием солнца, взошедшего, судя по всему, довольно давно. Стены ее спальни, расположенной на чердаке под остроконечной крышей коттеджа викторианской эпохи, оставались вертикальными только до середины, после чего встречались с крышей и сходились острым углом прямо над головой Иссерли. Сейчас, в солнечном свете, спальня казалась ей шестигранной ячейкой внутри заполненных золотым медом сот. В одно открытое окно было видно ясное голубое небо, в другое – затейливое плетенье ветвей дуба, прогнувшихся под весом свежевыпавшего снега. В воздухе не было ни ветерка; мертвые паучьи сети неподвижно свисали с покрытых пузырящейся краской оконных рам.

Только через пару минут в утренней тишине Иссерли расслышала практически инфразвуковой гул, свидетельствовавший о том, что на ферме продолжается жизнь. Угол, под которым падали солнечные лучи, оказался таким, что основной поток приходился как раз на постель Иссерли, и она, раскинув руки и ноги, немного понежила свою обнаженную кожу в их тепле.

На стенах спальни не висело ничего. Голый пол, старые покоробившиеся некрашеные доски, кривизна которых была видна невооруженным глазом, без помощи ватерпаса. Под одним из окон на полу искрился свежий иней. Из любопытства Иссерли протянула руку за стоявшим на полу стаканом воды и поднесла к глазам. Вода в стакане была жидкой – пока.

Иссерли отпила из стакана, несмотря на то что от ледяной воды ломило зубы. После долгой ночной неподвижности все ее тело занемело; нормальное кровообращение теперь восстановится не раньше, чем она сделает гимнастику.

А пока что Иссерли чувствовала себя такой же холодной и белой, как полярный гусь.

Выпив воды, она вспомнила, что ничего не ела со вчерашнего завтрака. Перед тем как выехать на трассу, следует запастись энергией. Если она вообще сегодня выедет на трассу…

Я конце концов, кто сказал, что у нее не может быть выходных? Она ведь не рабыня.

Дешевый пластмассовый будильник на каминной полке показывал три минуты десятого. Кроме будильника, в комнате больше не имелось ни единого механизма, если не считать установленного прямо в очаге грязного, обшарпанного портативного телевизора, шнур которого был воткнут в удлинитель, уходивший куда-то за дверь к розетке на первом этаже.

Иссерли выбралась из постели и попыталась встать на ноги. Не так уж и страшно. В последнее время она манкировала упражнениями, поэтому ее тело стало слегка более неуклюжим и больным, чем обычно. Если постараться, жить можно.

Она подошла к камину и включила телевизор. Она могла смотреть его без очков. На самом деле очки ей вовсе не были нужны – линзы их были изготовлены из толстого оконного стекла, только внешне напоминавшего оптическое. От очков у нее только болели голова и глаза, но на работе ей приходилось носить их постоянно.

По телевизору повар-водсель объяснял какой-то бестолковой самке, как правильно жарить почки. Когда у самки задымилась сковорода, она смущенно захихикала. По другому каналу пестрые мохнатые зверушки, которых Иссерли ни разу не видела в реальной жизни, скакали и пели песенку о буквах алфавита. Еще по одному каналу демонстрировался трясущийся миксер, который удерживали чьи-то руки с ногтями, покрытыми лаком персикового цвета. И, наконец, по последнему каналу показывали мультипликационную хрюшку и мультипликационную курицу, которые летали в космосе на каком-то странном драндулете с реактивным двигателем. Судя по всему, Иссерли проспала утренний выпуск новостей.

Она выключила телевизор, выпрямилась и встала посреди комнаты, собираясь заняться гимнастикой. Чтобы сделать все упражнения, требовалось немало усилий и терпения, но Иссерли в последнее время запустила себя, и теперь тело давало ей об этом знать. Нужно немедленно привести себя в форму. Боль, которой она мучилась несколько последних дней, была ей совсем ни к чему. Раскисать не имело никакого смысла, разве что, разумеется, в том случае, если у нее действительно возникла извращенная потребность в страдании. Очевидно, для того, чтобы постоянно раскаиваться в содеянном.

А она ни в чем не раскаивалась. Ничуть.

Поэтому Иссерли выгнула спину, покрутила руками, опираясь попеременно то на одну, то на другую ногу, затем встала на цыпочки и вытянула вверх дрожащие руки. В этой позе она стояла, покуда хватало сил. Кончики ее пальцев задевали за сгоревшую электрическую лампочку. Даже растянувшись таким образом, она не могла достать до потолка своей кукольного размера спаленки.

Через пятнадцать минут Иссерли, вспотев от усталости, доковыляла до шифоньера и выбрала одежду – ту же самую, что вчера. Выбор, впрочем, сводился к шести идентичным разного цвета трикотажным майкам с вырезом и двум парам расклешенных брюк из зеленого велюра. А вот ботинок у нее имелась одна-единственная пара, сделанная на заказ. Ей пришлось шесть раз возвращать их на доработку сапожнику, прежде чем она смогла в них ходить. Ни трусов, ни бюстгальтера она не носила. Ее груди прекрасно стояли и без поддержки. Одной проблемой меньше, если не двумя.

* * *

Иссерли вышла из коттеджа с черного хода и втянула носом воздух. Морской бриз сегодня был особенно пряным. Она решила, что наведается к морю сразу, как позавтракает.

А после прогулки нужно не забыть обязательно принять душ и сменить одежду, на тот случай, если она снова напорется на такого же наблюдательного водселя, как тот, с раковиной в кармане.

Поля вокруг дома были покрыты снегом, сквозь который там и тут пробивалась черная земля, отчего мир казался пышным кексом, покрытым потрескавшейся глазурью. На западном поле крохотные золотистые овечки, заблудившиеся среди белизны, стояли, уткнув морды в снег, скрывавший вожделенную траву. На северном поле гигантская куча турнепса, наваленная на соломенную подстилку, сверкала на солнце, словно гора замороженных вишен. На южном, за коровниками и силосной ямой, виднелись густые рождественские елки Карболлского леса.

Нигде не было ни сельскохозяйственной техники, ни признаков жизни.

Все поля сдавались в аренду местным землевладельцам, которые появлялись на них, только когда наступала пора пахоты, жатвы или стрижки овец. В остальное время поля оставались безлюдными и пустынными, как и стоящие посреди них постройки, постепенно гниющие, ржавеющие и покрывающиеся мхом.

Во времена Гарри Бейли в некоторых коровниках зимовали коровы, но это было еще в ту пору, когда скотоводство приносило прибыль. Теперь от всего местного стада осталось только несколько волов, принадлежавших Маккензи, которые паслись на поле рядом с Кроличьим холмом. На скалах, возле того края фермы Аблах, который граничил с морем, около сотни черномордых овец жевали свой дармовой, крепко просоленный корм. К их счастью, через территорию фермы протекал маленький ручеек, поскольку старые чугунные поилки давно затянулись черными водорослями, похожими на перестоявший шпинат, либо проржавели насквозь.

Да, совершенно очевидно, новый владелец фермы Аблах, в отличие от Гарри Бейли, явно не принадлежал к числу столпов здешнего общества. Аборигены поговаривали, что это какой-то скандинав – затворник и к тому же сумасшедший. Иссерли знала об этом, потому что, хотя она строго соблюдала запрет и никогда не брала в машину аборигенов, даже автостопщики, подобранные в двадцати милях от поворота на Аблах, заводили порой беседу о ферме. Вероятность случайного совпадения, учитывая низкую плотность населения Северной Шотландии, совершенно исключалась, особенно если принять во внимание тот факт, что Иссерли никогда и никому не говорила, где живет на самом деле.

Но, очевидно, мир этот являлся деревней в гораздо большей степени, чем казалось Иссерли, потому что пару раз в год какой-нибудь болтливый автостопщик обязательно затрагивал тему иммигрантов и отрицательного влияния, которое они оказывают на традиционный шотландский образ жизни, и в этом контексте обязательно упоминал ферму Аблах. Иссерли делала вид, что ей ничего об этом не известно, выслушивая в очередной раз историю о сумасшедшем скандинаве, который завладел фермой старого Бейли, а затем, вместо того чтобы оборудовать ее по последнему европейскому слову техники и превратить в доходное хозяйство, довел до полного упадка и начал сдавать землю в аренду тем самым фермерам, у которых увел буквально из-под носа этот лакомый кус.

– Вот вам еще доказательство, – сказал ей как-то один автостопщик, – что у иностранцев мозги устроены иначе, чем у нас. Вы уж не обижайтесь, пожалуйста.

– А я и не обижаюсь, – отвечала Иссерли, одновременно обдумывая, заслуживает ли данный водсель того, чтобы его доставили в то самое место, о котором он с такой охотой разглагольствует.

– А вы сами откуда приехали? – спрашивал тогда пассажир.

В каждом случае она давала другой ответ. Все зависело оттого, насколько бывалым казался автостопщик. Она говорила, что приехала из бывшего Советского Союза, из Австралии, из Боснии… даже из Скандинавии (разумеется, только в том случае, если к этому времени пассажир не успевал еще сказать какую-нибудь гадость о владельце фермы Аблах).

Но с течением времени (по крайней мере так казалось Иссерли) тот, кто был ей известен под именем Эссуис, начал постепенно завоевывать скупое уважение местных фермеров. Они постепенно стали называть его не иначе, как мистер Эссуис, и признали за ним право вести все дела, не выходя из большого коттеджа – раза в два больше, чем коттедж Иссерли, – стоявшего в центре участка. В отличие от ее коттеджа, там во всех комнатах имелось электричество, отопление, мебель, ковры, шторы, утварь и всякие безделушки. Иссерли не знала, что Эссуис делал со всеми этими вещами: скорее всего, они были нужны просто для того, чтобы производить впечатление на немногочисленных посетителей.

Иссерли вообще-то не особенно хорошо знала Эссуиса, хотя он был единственным существом на свете, прошедшим через все то, через что прошла она. Теоретически, им было о чем поговорить, но на деле они избегали друг друга.

Общие страдания, обнаружила Иссерли, далеко не гарантируют взаимной симпатии.

То, что они были различного пола, не играло здесь никакой роли; Иссерли неохотно общалась и с другими мужчинами. Эссуис просто никуда не выходил из большого дома, сидел там и ждал, когда его услуги понадобятся.

Говоря по правде, выйти оттуда он не мог. Для успеха всего дела он, словно добровольный пленник, обязан был оставаться в доме все двадцать четыре часа в сутки, на случай, если неожиданно возникнет ситуация, в которой будет невозможно избежать общения между фермой Аблах и окружающим миром. В прошлом году, например, опрыскиватель, который распылял над полем пестицид, убил отбившуюся от стада овцу. Овца умерла не от яда и не оттого, что попала под колеса механизма: опрыскиватель просто снес ей череп, задев на ходу своей длинной металлической трубой. Мистер Эссуис ловко заключил мировое соглашение между собой, владельцем опрыскивателя, и владельцем овцы, введя в замешательство обоих фермеров тем, что согласился принять на себя полную ответственность за смерть животного, только бы избежать составления всяких неприятных бумажек.

Именно такие поступки и принесли ему почет и уважение в округе, несмотря на иностранное происхождение. Пусть он никогда не появлялся ни на соревнованиях пахарей, ни на кейли[1] и все об этом знали, но, возможно, поступал он так вовсе не из равнодушия. Циркулировали всевозможные слухи о деревянной ноге, артрите, раке – рассказывали их неизменно с симпатией к инвалиду. К тому же он гораздо лучше большинства зажиточных чужеземцев понимал, какие тяжелые времена наступили для местных фермеров, и регулярно соглашался брать арендную плату соломой или продуктами вместо денег. Хотя Гарри Бейли и был столпом общества, когда дело доходило до арендного договора, большего кровососа следовало еще поискать. Что же касается Эссуиса, то одно тихо сказанное им в телефон слово значило больше, чем любая бумажка с подписью и печатью. А что до его яростной борьбы с наглыми туристами, во имя которой он огородил весь свой участок колючей проволокой и грозными табличками с надписями, – так бог ему в помощь! А то превратили шотландские горы в публичный парк!

Иссерли вышла на главную дорожку и посмотрела в сторону дома Эссуиса. Она вздохнула с облегчением, подумав, что может позволить себе хоть ненадолго походить без очков. В большом доме во всех окнах горел свет, но сквозь задернутые шторами и помутневшие от влаги стекла ничего не было видно. Эссуис мог находиться в любой из комнат.

Иссерли ужасно нравилось, как хрустит свежий снегу нее под ногами. Стоило только представить себе все эти водяные пары, которые испаряются, собираются в облака и падают обратно на землю, как ее охватывало восхищение. Она здесь уже так давно, но ей по-прежнему трудно в это поверить! Потрясающее в своей бессмысленной расточительности природное явление! Но вот он, снег, лежит перед ней, такой мягкий и пушистый, такой чистый, что хоть ешь его. Иссерли зачерпнула ладошкой снег с земли и проглотила. Непередаваемое ощущение.

Она подошла к самому большому коровнику, который находился в лучшем состоянии, чем все остальные. Потрескавшуюся черепичную крышу перестлали кровельным железом, дырки в стенах, образованные выпавшими камнями, замазали цементом. В результате коровник стал походить не столько на здание, сколько на стоящую посреди полей гигантскую коробку, но все эти эстетические жертвы были продиктованы суровой необходимостью. Здание должно было обеспечивать полную защиту от стихии и от любопытных взглядов посторонних. Ибо оно хранило в себе главный секрет – тот, который был скрыт под землей.

Иссерли подошла к алюминиевой двери и нажала на кнопку звонка, расположенную под металлическими табличками с надписями «ОПАСНЫЕ ВЕЩЕСТВА» и «ПОСТОРОННИМ ВХОД СТРОГО ВОСПРЕЩЕН», Еще одна предупреждающая табличка висела на самой двери – это было стилизованное изображение черепа со скрещенными костями.

Затрещал динамик интеркома. Иссерли наклонилась к решетке, почти коснувшись губами металла, и прошептала:

– Иссерли.

Дверь откатилась в сторону, и Иссерли вошла внутрь.

* * *

Позавтракала Иссерли торопливо, потому что ей не терпелось поскорее отправиться на прогулку к морю. Уже через двадцать минут она вернулась домой с набитым брюхом. В руках она несла небольшой пластмассовый ящик для инструментов, внутри которого лежали личные вещи автостопщика из Германии.

Все внизу были рады ее видеть и высказывали озабоченность по поводу того, что она пропустила обед в предыдущий вечер.

– Пальчики оближешь, – сказал ей Энсель на своем вызывающе провинциальном диалекте. – Ножки воддиссина в соусе из серслиды. И на десерт – свежие лесные ягоды.

– Ну, что поделаешь! – сказала Иссерли, намазывая один за другим ломти хлеба пюре из муссанты. Она никогда не знала, что сказать этим людям, этим простым рабочим, с которыми судьба никогда не свела бы ее на родине. К тому же они сильно от нее отличались, что тоже делу не помогало. Все время пялились на ее грудь или на личико, когда им казалось, что она не видит.

Сегодня у них было полно работы, поэтому они быстро покинули Иссерли, оставив ее за столом в полном одиночестве. Но не раньше, чем успели поделиться с ней свежей новостью: вскоре ожидается прибытие Амлиса Весса. Амлис Весс! На ферме Аблах! Завтра! Он послал сообщение, когда уже находился в пути, и просил не готовиться специально к его визиту – пусть все будет, как обычно. Амлис Весс! Кто бы мог подумать?

Иссерли что-то уклончиво пробормотала, и мужчины отправились готовиться к великому событию. В их жизни редко случались яркие моменты, особенно теперь, когда быт на ферме Аблах был уже налажен и у них оставалось в распоряжении много свободного времени. Несомненно, визит сына босса являлся настоящей сенсацией по сравнению с их обычными забавами, типа игры в соломинки, – или чем там еще занимаются представители низших классов? Оставшись в столовой одна, Иссерли налила себе миску гушу, которое на вкус оказалось подозрительно кислым. Только теперь она заметила, что во всем подземном комплексе к обычному аромату мужского пота и дешевой пищи добавился едкий запах чистящих средств и краски. Это только укрепило ее решимость выбраться на свежий воздух как можно быстрее.

Прогулка обратно к коттеджу по нетронутому снегу позволила ей немного подышать свежим воздухом и утрясти еду в животе. Зажав ящик для инструментов между коленями, она открыла дверь и вошла в гостиную, которая была абсолютно пуста, если не считать нескольких больших куч веток и сучков, наваленных на полу.

Она выбрала из них охапку тех, что получше, и отнесла на задний двор, разбросав по заснеженной земле рядом с ящиком для инструментов. Затем из тех ветвей, которые подходили по форме, сложила небольшой костерок, а остальные оставила про запас.

Потом она повернула ключ в замке и открыла заржавевшую дверь маленькой железной будки, стоявшей неподалеку от коттеджа. Опершись ладонями на капот машины, Иссерли почувствовала жгучий холод – оставалось только надеяться, что мотор заведется, когда потребуется. Впрочем, это не ее забота. Затем она открыла багажник и извлекла оттуда рюкзак немецкого автостопщика. Рюкзак тоже приморозило ночью – он не то чтобы совсем заледенел, но был холодным и сырым, словно его только что вынули из холодильника.

Иссерли отнесла рюкзак во двор, перед этим осмотревшись по сторонам, не следит ли кто за ней. Вокруг не было ни души. Тогда она подожгла нижние сучья в костре. Дерево хорошо просохло; она собрала хворост много месяцев назад и с тех пор держала под крышей – он вспыхнул, как порох.

Открыв рюкзак, Иссерли высыпала из него, словно из рога изобилия, целую кучу вещей. Хозяину каким-то образом удалось запихать в него всякой всячины больше, чем это позволяли законы физики. Самые разнообразные вещи были распиханы по пластиковым коробочкам, бутылкам, карманам, рамочкам или аккуратно упакованы с немалой изобретательностью. Иссерли начала бросать их, одну за другой, в пламя. Яркие пакеты с пищей шипели и лопались, оставляя после себя запах жирной гари. Футболки и трусы, которые Иссерли, не разворачивая, бросала в костер, расползались черными дырами, испуская едкий дым. Носки шипели. Маленькие картонные упаковки с лекарствами взрывались с громкими хлопками. Прозрачный пластмассовый цилиндр, содержавший в себе крохотную куколку, одетую в шотландский национальный костюм, сгорел не сразу – он прошел через несколько весьма отличавшихся друг от друга стадий, и только во время последней уже совсем голая розовая фигурка сгорела окончательно – сначала потекло лицо, а затем оплавились руки.

Из-за нехватки легковоспламеняющихся материалов среди пожитков немецкого туриста пламя все время пыталось погаснуть, и Иссерли чуть было не испортила все окончательно, швырнув сверху еще и пару брюк. Пришлось выбрать несколько сухих ветвей и положить их в костер в нескольких стратегически важных точках. Складные карты Англии, Уэльса и Шотландии тоже пригодились – смятые в комок, чтобы облегчить доступ воздуха, они горели просто великолепно.

В самой глубине рюкзака нашелся розовый чехол для туалетных принадлежностей, в котором лежал паспорт. Иссерли ненадолго задумалась перед тем, как швырнуть его в огонь. Она размышляла, не может ли он ей для чего-нибудь пригодиться. До этого ей никогда не приходилось видеть паспорт, что называется, во плоти. Она перелистала его из любопытства.

Внутри она увидела фотокарточку автостопщика, а также его имя, фамилию, дату рождения и все прочее в том же духе. Все это ничего не говорило Иссерли, но ее заинтриговало то, что на фотографии он выглядел гораздо более пухлым и румяным, чем в жизни, но при этом – вернее, несмотря на это – каким-то бесплотным. На лице у него застыло выражение безысходного стоицизма. Удивительно, почему такой экземпляр, как он – ухоженный, здоровый, способный отправиться в любую точку мира, находящийся в великолепной физической форме, которая наверняка позволяла ему совокупляться с гораздо большим количеством самок, чем среднему представителю его вида, – тем не менее чувствовал себя таким несчастным. Она вспомнила, по контрасту с ним, как многие другие известные ей самцы, обезображенные отсутствием к ним внимания, изможденные недугами, отвергнутые своими близкими, тем не менее время от времени излучали такое довольство, что объяснить его заурядной тупостью не представлялось возможным.

Эта неспособность некоторых прекрасно сложенных и приспособленных к жизни водселей испытывать радость жизни была для Иссерли одной из самых больших загадок, с которой она столкнулась на своей работе, и загадка эта с течением времени ничуть не становилась менее волнующей. Было совершенно бесполезно обсуждать эту проблему с Эссуисом, не говоря уж о других мужчинах на ферме. Хотя те относились к ней крайне доброжелательно, Иссерли давно поняла, что их духовное развитие находится на крайне низком уровне.

Очнувшись от своих мыслей, Иссерли посмотрела на костер и увидела, что тот почти погас. Оглянувшись по сторонам в поисках какого-нибудь горючего, она увидела пластиковый чехол-табличку с названиями городов. Она вытряхнула из него на снег листки бумаги и принялась сжигать их один за другим – ТУРСО, ГЛАЗГО, КАРЛАЙЛ и еще пяток других, включая тот, на котором было написано SCHOTTLAND.[2] Листки горели хорошо, но слишком быстро. Огонь моментально превращал их в жидкую кашу, состоявшую из смеси золы с растаявшим снегом и расплавленной пластмассой, однако жара от них явно недоставало, чтобы вспыхнул самый большой и важный предмет – сам рюкзак.

Иссерли поспешила обратно к будке и вытащила оттуда канистру с бензином. Она обильно полила рюкзак прозрачной булькающей жидкостью, после чего неловко бросила его прямо на мерцающую груду золы. Раздался энергичный хлопок, и пламя вспыхнуло с новой силой.

Иссерли в последний раз посмотрела на паспорт и пришла к заключению, что если уж она пойдет на риск и начнет пользоваться чужими документами, то водительские права ей будут гораздо полезней. В любом случае (она только сейчас это заметила), в паспорте были указаны пол владельца и его рост – один метр девяносто сантиметров. Иссерли улыбнулась и бросила маленькую красную книжицу в костер.

Следом за паспортом в огонь отправился извлеченный из ящика для инструментов кошелек, из которого Иссерли предварительно удалила все бумажные деньги, имевшие хождение в Соединенном Королевстве. Лишний фунт стерлингов никогда не повредит – на него можно будет купить бензин. Впрочем, Иссерли и все, к чему она прикасалась, сейчас так пропахли бензином, что казалось, она ничего другого в жизни никогда не покупала.

Прогулка по берегу моря, а потом – душ. Теперь этот план казался даже еще более привлекательным, чем вначале. А затем она выедет на трассу. Если захочет, конечно. Все равно автостопщиков в такой снежный день на дороге будет немного. Амлису Вессу придется принять это к сведению.

* * *

Иссерли шла по усыпанному галькой берегу Морэй-фирт, опьяненная красотой распахнувшегося перед ней огромного мира.

* * *

Справа от нее триллионы литров воды вздымались и опускались между аблахским пляжем и невидимыми за горизонтом берегами далекой Норвегии. Слева за крутыми, поросшими утесником склонами холмов скрывалась ферма. У нее за спиной и прямо перед ней простирался полуостров, болотистые пастбища которого местные фермеры использовали для выпаса овец. У самой кромки прибоя он резко обрывался крутой и узкой скалой, над причудливыми формами которой немало потрудились пламя и лед доисторических эпох. Именно возле этой скалы Иссерли больше всего любила бродить.

Разнообразие форм, красок и текстур мира, лежащего у ее ног, представлялось ей буквально бесконечным. Иначе и быть не могло. Каждая раковина, каждый камешек были отшлифованы в течение казавшихся вечностью геологических эпох прикосновениями воды и натиском льда. Вечная и неразборчивая забота природы о своих бесчисленных творениях имела для Иссерли большое эмоциональное значение: в свете этой заботы несправедливость удела разумных существ виделась еще яснее.

Вода выбросила камешки на берег, – возможно, на короткий срок, чтобы потом снова унести их и трудиться над их шлифовкой еще миллион лет, но сейчас они неподвижно лежали под ее босой ступней. Ей хотелось набрать их столько, чтобы выложить ими свое собственное собрание камней, бесконечно сложное по композиции и такое огромное, что она никогда не сможет пройти с одного его конца на другой. В определенном смысле аблахский пляж уже и был таким собранием, с той только разницей, что Иссерли не имела никакого отношения к его созданию, и именно это огорчало ее.

Она подобрала один из камешков, похожий на колокольчик с ровным сквозным отверстием прямо посередине. Галька была полосатой – оранжево-серебристо-серой. Другой камень оказался сферическим и абсолютно черным. Она выбросила камень-колокольчик и подобрала вместо него черный кругляш. Но только она взяла его в руки, как ее внимание привлекло белое кварцевое яйцо с ярко-розовыми прожилками. Безнадежное занятие.

Иссерли выбросила черный кругляш, выпрямилась и посмотрела в морскую даль, туда, где вздымались и исчезали морщины пенистых валов. Затем она обернулась назад, ища взглядом валун, на котором оставила свои ботинки. Они были на месте, и морской бриз играл их шнурками.

Разгуливая по пляжу босиком, она подвергала себя некоторому риску, но если бы случилось почти невероятное и на пляже появились водсели, Иссерли заметила бы их приближение метров за сто, если не больше. К тому времени, когда они приблизятся на расстояние, с которого можно рассмотреть ее ноги, она либо успеет надеть ботинки либо в крайнем случае зайдет в воду по щиколотку. Облегчение, которое она чувствовала, освободив от обуви свои длинные пальцы и ступая ими по холодным камням, было неописуемым. В конце-то концов, кого, кроме нее, касается, что она рискует? Она делала работу, которую никто, кроме нее, делать все равно не мог, и год за годом возвращалась с добычей. Она напомнит это Амлису Вессу, если у того достанет наглости критиковать ее.

Иссерли пошла дальше, направляясь к кромке прибоя. Мелкие лужи между большими камнями были битком набиты теми созданиями, которые, как стало теперь известно Иссерли, называются «волнистыми рожками», хотя те, что попадались здесь, явно относились к категории «махоньких, с горошину», которая, по словам старого водселя, не пользовалась спросом. Она извлекла одну ракушку из ледяного рассола, поднесла ко рту и просунула кончик языка в ее слизистое отверстие. Вкус оказался едким – на любителя.

Иссерли аккуратно положила рожок обратно в лужу, стараясь не шуметь. Она была не одна.

Неподалеку от нее на гальке стояла овца и обнюхивала такой же большой, как она сама, валун, время от времени с любопытством облизывая его. Иссерли удивилась: раньше она думала, что овцы не могут ходить по гальке из-за копыт. Но эта овца уверенно и легко ступала по коварной смеси камней и битых ракушек.

Иссерли подкралась к овце, с трудом балансируя на цыпочках. Она даже задержала дыхание, только бы не спугнуть неожиданную спутницу.

Было трудно поверить, что это создание не умеет говорить. Это никак не вязалось с его внешним видом. Несмотря на отдельные странности, во всей его внешности было нечто обманчиво разумное, что подвигло ее, далеко не в первый раз, на попытку установить межвидовое общение.

– Привет, – сказала Иссерли.

– Ахль, – сказала Иссерли.

– Уиин, – сказала Иссерли.

Три приветствия на всех трех известных Иссерли языках не произвели на овцу никакого впечатления, если не считать того, что она попятилась назад.

Больше Иссерли сказать было нечего – ее лингвистические познания этим исчерпывались.

Да ни один лингвист и не взялся бы за работу, которую взвалила на себя она, – это уж точно.

Только те, кто совсем отчаялся, те, кому в этой жизни уже ничего не светит, кроме ссылки на Новые Территории, могли решиться на такое.

Но даже им требовалось еще кое-что – быть немного не в своем уме.

Теперь, оглядываясь назад, она понимала, что именно такой она и была. Полностью рехнувшейся. Но в конце концов все обернулось к лучшему. Оказалось, что она приняла самое правильное решение в своей жизни. То, чем ей пришлось пожертвовать, казалось незначительным в сравнении с перспективой быть заживо похороненной до самой смерти на Новых Территориях – до самой смерти, которая там обычно не заставляет себя долго ждать.

Стоило ей загрустить, вспомнив о том, что пришлось сделать с ее некогда прекрасным телом перед отправкой сюда, как она тут же вспоминала, что те, кто провел на Новых Территориях хотя бы недолгое время, выглядели не лучше. Сплошные больные уродцы. В чем уж там дело – в скученности, плохом питании, загрязнении воздуха или отсутствии медицинской помощи или просто таково неизбежное следствие жизни под землей, но все отребье, собравшееся на Территориях, отличалось нечеловеческим уродством, которое ни с чем нельзя было спутать.

Когда ей сказали, что отправят на Территории, она поклялась торжественной и мрачной клятвой остаться красивой и здоровой, несмотря ни на что. Сопротивляясь физическим переменам, она тем самым бросит вызов властям, продемонстрирует все презрение к ним. Но существовала ли хоть малейшая надежда, что ей удастся сдержать данное слово? Наверняка каждый вначале клялся, что уж его-то не превратят в облысевшую сгорбленную скотину с истерзанной плотью, крошащимися зубами и обрубками на месте пальцев. Но именно такими все в конце концов становились. Удалось бы ей нарушить общее правило, отправься она туда, а не сюда!

Разумеется, нет. Разумеется, нет, А сейчас она выглядит ничуть не хуже, чем средний выходец с Территорий – ну, по крайней мере, не намного хуже. Но зато, что она обрела взамен!

Иссерли посмотрела на лежащий перед ней огромный мир, который был так хорошо виден с ее наблюдательного пункта на аблахском пляже. Неописуемо прекрасное зрелище! Ей хотелось бежать и бежать навстречу горизонту, не останавливаясь ни на миг, хотя она точно знала, что бегать не сможет уже никогда.

Впрочем, на Территориях тоже не особенно побегаешь. Там ей пришлось бы уныло ползать в компании других таких же неудачников и опустившихся типов по узким подземным коридорам, проложенным в толще бокситов и прессованной золы. Она бы работала до упаду на какой-нибудь влагофильтрационной станции кислородного завода, копошась в грязи, словно навозный червь.

А вместо этого она очутилась здесь, где можно свободно бродить по бескрайним пустошам, наслаждаясь чудовищными запасами воды и чистого воздуха.

И платить ей за это приходится, если вдуматься, всего лишь тем, что она обречена всегда ходить на двух ногах.

* * *

Ладно, конечно, не только этим.

Чтобы перестать думать о гораздо более печальных последствиях принесенной ею жертвы, Иссерли приняла внезапное решение все же выйти сегодня на работу. Избыток свободы приводил к тому, что рано или поздно ее начинали посещать мрачные мысли. И спасала от этого только работа.

Она уже выбросила часы и ключи, принадлежавшие молодому немцу, в море, где вода и соль позаботятся о них, как и о прочих отбросах конца тысячелетия, волшебно преображая их форму и сущность. Пустой пластиковый мешок Иссерли заткнула за пояс, чтобы не мусорить на пляже. Он и так уже был достаточно замусорен пластиковыми отходами с проходивших мимо судов и буровых платформ; в один прекрасный день она соберет весь этот мусор в огромную кучу и устроит костер. Просто нужно не забыть принести с собой все необходимое – вот и все.

Иссерли сняла с камня ботинки и не без труда натянула их на свои мокрые и слегка распухшие ноги. Пожалуй, она перестаралась с закаливанием холодом. Несколько часов в тесной натопленной «тойоте» не повредят ей.

Она побрела через пляж к поросшему травой пастбищу. Ее овца вернулась в стадо и теперь была уже далеко на склоне холма. Пытаясь угадать, с какой именно из овец она беседовала, Иссерли споткнулась на своих неуклюжих подошвах и чуть было не упала. «Надо под ноги смотреть», – подумала она. На кромке пастбища лежали замысловатые комки выцветших и высохших на солнце водорослей, которые напоминали то скелеты, то отдельные части скелетов, то каких-то фантастических животных. Среди этих симулякров то и дело попадался подлинный остов чайки, обглоданный и подрагивающий под порывами ветра. Иногда (но не сегодня) Иссерли случалось наткнуться и на дохлого тюленя, ласты которого запутались в обрывке рыбацкой сети, а тело было обглодано другими морскими жителями.

Иссерли шла по тропе, протоптанной многими поколениями овец, к верхнему ярусу холма. В мыслях она уже сидела за рулем «тойоты».

* * *

Когда Иссерли вернулась к коттеджу, костер уже потух. Вокруг него в снегу образовался темный круг из выжженной травы и смеси пепла с талой водой. На углях лежали отдельные куски не сгоревшего до конца рюкзака. Иссерли извлекла оттуда покрытый сажей металлический каркас и отбросила в сторону, решив избавиться от него позже. Может быть, завтра, если она снова соберется к морю.

Она вошла в дом и направилась прямиком в ванную.

Ванная, как и все комнаты в доме, имела нежилой вид и была затянута плесенью и усеяна трупиками насекомых. Мутный свет просачивался в нее через крошечное окошечко, закрытое грязным матовым стеклом. Зазубренный осколок зеркала криво висел в нише над раковиной умывальника, не отражая ничего, кроме облупившейся краски. Ванна была чистой, но немного ржавой, как и раковина. По контрасту с ванной зияющее отверстие лишенного крышки унитаза имело цвет и фактуру древесной коры; им никто не пользовался, по крайней мере с тех пор, когда Иссерли поселилась здесь.

Помедлив, чтобы снять ботинки, Иссерли шагнула в покрытую охристыми потеками ванну. Над ее головой к стене было привинчено сопло душа, которое, когда Иссерли повернула бакелитовую ручку, извергло на нее поток колючей воды. Когда давление немного упало, Иссерли стянула с себя одежду, бросив ее прямо в ванну. На покрытом ржавчиной краю ванны стояли три флакона с различными видами шампуня. Вместе три флакона стоили ровно пять фунтов на бензоколонке фирмы «Арабелла». Иссерли выбрала свой любимый и полила волосы вязкой зеленой жидкостью. Затем она вылила немного шампуня на тело и чуть больше – на груду грязной одежды, лежавшей у нее под ногами. Одной ногой пододвинув груду, она заткнула ею сливное отверстие, чтобы в ванну набралось немного воды.

Она тщательно вымыла волосы, несколько раз ополоснув их. На родине она так гордилась своими волосами! Один из членов Элиты как-то сказал ей что с такими волосами, как у нее, ей вряд ли суждено очутиться на Новых Территориях. Как потом оказалось, это был просто дешевый комплимент с его стороны, но тогда эти слова вскружили ей голову. Она начала чувствовать себя так, словно восхитительные перспективы с железной неизбежностью раскроются перед ней с минуты на минуту, и видела в Своих густых и лоснящихся волосах пропуск в новую, лучшую жизнь, который все окружающие могли видеть, а немногие избранные – даже погладить.

Теперь от ее волос осталось так мало, что Иссерли уже не могла заставить себя восхищаться ими. Большая часть уже никогда не отрастет, а то, что уцелело, не доставляло ей ничего, кроме беспокойства. Она провела пальцами по коже на плечах и руках, проверяя, не пора ли их брить. Ее ладони, скользкие от пены, нащупали мягкую щетину, но Иссерли решила, что можно потерпеть еще один день. Как она выяснила недавно, волосы на теле растут у очень многих женщин. В настоящей жизни все было несколько иначе, чем на глянцевых картинках, которые демонстрировали по телевизору и печатали в журналах. В любом случае никто ничего не заметит.

Она с отвращением натерла пеной груди и вымыла их. Единственная польза от них заключалась в том, что они не позволяли ей увидеть, как выглядит нижняя половина ее тела.

Повернув сопло душа, Иссерли занялась одеждой, которая теперь лежала в неглубокой луже грязной мыльной воды. Она потопталась на тряпках, сполоснула их, потопталась еще, затем отжала их, выкрутив в своих мощных лапах. Рано или поздно они все равно высохнут, если расстелить их под небольшим квадратиком солнечного света, падавшего через окно в спальной, а если из этого ничего не выйдет, она высушит их на заднем сиденье «тойоты».

Ближе к полудню Иссерли наконец выехала с фермы. Солнце, так ярко светившее утром, теперь было едва заметно; небо посерело и явно собиралось просыпаться на землю снегом. Вероятность найти на дороге хоть каких-нибудь автостопщиков, не говоря уж о подходящих, была крайне невысока. И все же ей хотелось работать, а точнее говоря – оказаться подальше от всей той суматохи, которая сейчас (это она точно знала) творится под землей.

Проезжая мимо главного коровника, она стала свидетелем более чем необычного зрелища: Эссуис, взгромоздившись на деревянную стремянку с жестянкой краски в одной руке и кисточкой в другой, белил каменную стену.

Иссерли притормозила возле стремянки и посмотрела на Эссуиса. Она уже надела очки и поэтому видела его не вполне ясно. Она подумала, не снять ли ей ненадолго очки, но потом решила, что это будет как-то невежливо, учитывая то обстоятельство, что Эссуис тоже был в очках.

– Ахль, – сказала она, покосившись в сторону Эссуиса и сомневаясь в том, правильно ли она сделала, остановившись.

– Ахль, – отозвался он с немногословием фермера, роль которого играл. Может, он остерегался говорить вне стен на родном языке, хотя рядом не было ни души, которая могла бы их подслушать. Краска капала с конца кисти, но Эссуис даже не пытался положить кисть в банку и выдал свое недовольство которое, скорее всего, было вызвано появлением Иссерли, только тем, что слегка поморщился. На Эссуисе был комбинезон и кепка, а также болотно-зеленые резиновые бахилы, внутреннее устройство которых было таким же сложным, как и устройство ботинок Иссерли.

Строго говоря, он отделался гораздо легче, думала Иссерли. В конце концов, у него не было груди, и он мог позволить себе не брить волосы хотя бы на лице.

Она подумала, что потрудиться ему предстоит еще немало, поскольку побелена к настоящему моменту была только небольшая часть стены.

– Это что, в честь Амлиса Весса? – задала она риторический вопрос.

Эссуис хмыкнул.

– Ну и показуха! – осмелилась высказаться Иссерли. – Явно не твоя идея, верно?

Эссуис поморщился и недовольно поглядел на нее.

– Гребаный Амлис Весс, – отчетливо произнес он по-английски и вернулся к своему занятию.

Иссерли закрыла окно, и «тойота» тронулась с места. Пушистые хлопья снега начали медленно падать с неба на землю.

4

Пересекая залив по бетонной веревке, подвешенной высоко в небе, Иссерли поняла, что ей совсем не хочется видеть Амлиса Весса.

Подъезжая к середине Кессокского моста, она вцепилась в руль в предвкушении боковых порывов ветра, которые попытаются сдуть ее маленькую красную машину в море. Она почти физически ощущала вес литых металлоконструкций и сцепление покрышек с асфальтом – единственное, что связывало ее с землей. Машина казалась тяжелой и неуклюжей, но, возможно, это было лишь следствием страха.

У-у-у-у-у! – завывал ветер за бортом «тойоты».

Через регулярные промежутки вдоль моста располагались качающиеся на ветру металлические знаки, похожие на сачок с крупной сеткой для ловли бабочек. Как и все дорожные знаки, этот знак казался Иссерли бессмысленным иероглифом, когда она давным-давно только еще изучала правила дорожного движения. Теперь этот знак воздействовал на нее на уровне инстинктов; он заставлял ее еще крепче вцепиться в руль, словно в решетку клетки, из которой она хочет вырваться на волю. Иссерли так сильно сжала пальцы, что почувствовала биение крови в ложбинках между костяшками.

Но даже в этой ситуации, бормоча себе под нос что она ни за что не позволит сбросить себя в пучину, – нет, ни за что, ни за что! – Иссерли все же думала не о боковом ветре, а об Амлисе Вессе. Ибо прилетал он из краев гораздо более опасных, нежели Северное море, и чем кончится его визит, предсказать было пока невозможно. В любом случае от Амлиса Весса не отделаешься, просто вцепившись покрепче в руль.

Она уже миновала середину моста и находилась теперь в нескольких минутах пути от того его конца, что был обращен к Инвернессу. 'Тойота» медленно ползла по левой полосе вдоль края моста, и Иссерли нервно вздрагивала каждый раз, когда другой автомобиль обгонял ее; давление ветра при этом сначала резко падало, а затем наваливалось на борт «тойоты» с удвоенной силой. Слева в воздухе вились тучи чаек, и время от времени то одна, то другая белая птица камнем пикировала вниз, а затем у самой поверхности воды резко выходила из пике, иногда чиркнув брюхом по гребню волны. Иссерли неотрывно глядела на надвигавшийся силуэт Инвернесса и отчаянно пыталась заставить себя сильнее нажимать на педаль газа. Судя по спидометру, усилия ее были бесполезны.

У-у-у-у-у! – продолжал неутомимо завывать ветер.

Наконец она, живая и невредимая, съехала с моста, да так и осталась на крайней полосе, ожидая, пока дыхание не успокоится, а пальцы не разожмут мертвую хватку. Это произошло довольно быстро, и к Иссерли вскоре вернулась способность нормально вести машину и трезво рассуждать. Оказавшись на твердой земле, она вновь почувствовала себя в своей тарелке и вспомнила, что за нее ее работу все равно никто не сделает. Амлис Весс может думать и говорить все, что ему заблагорассудится, – ничего от этого не изменится. Иссерли незаменима.

Тем не менее слово это ей почему-то не нравилось. Незаменима. Обычно это слово начинают слишком часто повторять именно перед тем, как кого-нибудь заменить.

Она попыталась представить себе, что от нее уже избавились, взглянуть бесстрашно в плаза подобной перспективе. Возможно, кто-то другой уже согласился пойти на те же жертвы, на которые пошли она и Эссуис, чтобы занять их место. Она и Эссуис пошли на это от отчаяния, у них на то имелись причины, но и у других тоже могут найтись причины. Кто знает? Когда-то ей казалось, что такого отчаяния, какое испытывает она, не испытывал в мире никто и никогда. Но, с другой стороны, любого новичка придется очень долго обучать всему тому, что она уже знает. А когда на кон поставлены огромные деньги, рискнет ли «Весс инкорпорейтед» пойти на такой риск?

Скорее всего, нет. Но все эти рассуждения почему-то не могли утешить Иссерли: мысль о собственной незаменимости пугала ее ничуть не меньше.

Это означало, что «Весс инкорпорейтед» никогда не отпустит ее на покой.

Это означало, что ей придется вечно трудиться на этом месте. Это означало, что никогда не настанет тот день, когда она сможет наслаждаться этим миром, не думая о созданиях, которые ползают по его поверхности.

И все это, раздраженно напоминала себе Иссерли, вовсе не имеет никакого отношения к приезду Амлиса Весса. И с чего она вообще это взяла? Молодой Весс явно намылился сюда по каким-то своим, чисто личным, не имеющим никакого отношения к деятельности «Весс инкорпорейтед», причинам. Не стоило впадать в такую тревогу от одного звука этого имени.

Конечно, спору нет, Амлис – сын босса, но нет никаких признаков того, что он унаследует империю отца. Да Амлис в «Весс инкорпорейтед» даже не работает – впрочем, он нигде не работает – и поэтому вряд ли может принимать какие-то решения. На самом деле, насколько было известно Иссерли, Амлис вообще презирал бизнес, за что родной отец его откровенно недолюбливал. Если для кого-то Амлис и был проблемой, то явно не для Иссерли. Совершенно не стоило опасаться его визита, пусть и неожиданного, на ферму Аблах.

Почему же тогда она так отчаянно пыталась избежать встречи с ним?

Она не имела ничего против самого мальчишки (или мужчины? – сколько ему сейчас лет-то?). Он, в конце концов, не виноват в том, что оказался единственным наследником крупнейшей в мире корпорации. Он не сделал ничего плохого лично Иссерли, и, надо сказать, в прошлом она с большим интересом следила за его похождениями. Амлис постоянно попадал в колонки новостей – по тем самым причинам, по которым туда попадают все молодые богатые наследники. То он побрился наголо во время ритуала посвящения в одну экзотическую секту, в которую с большой помпой вступил, но несколько недель спустя покинул ее, не сделав в прессе никаких заявлений. в другой раз в СМИ просочились слухи об ужасном скандале, случившемся между старшим и младшим Вессами, когда первый узнал, что второй поддерживает ближневосточных экстремистов. А еще как-то раз Амлис публично заявил, что икпатуа, если принимать ее в малых дозах, является совершенно безобидным возбудителем, и поэтому следует легализовать ее. Ну и стоит ли говорить о том, что количество девушек, утверждавших, что забеременели от Амлиса, просто не поддается исчислению.

В общем, как ни крути, он был просто типичным богатеньким сыночком, ожидающим наследства.

Тут вторая натура Иссерли, которая, пока сама Иссерли предавалась ностальгии, продолжала оставаться начеку, вернула ее обратно в кресло водителя, чтобы обратить внимание на одно очень важное обстоятельство. А именно на то, что впереди, перед входом в одно из тех кричаще безвкусных придорожных заведений, которых так много вдоль дороги, ведущей из Инвернесса на юг, стоял автостопщик. Иссерли прислушалась к собственному дыханию, взвешивая, успокоилась ли она в достаточной степени для того, чтобы принять вызов. Похоже, что да.

Но с близкого расстояния выяснилось, что автостопщик этот был пожилой, седовласой, чем-то обеспокоенной и плохо одетой женщиной. Иссерли проехала мимо, ничем не ответив на призыв к половой солидарности, читавшийся в глазах старухи. Одного мгновения хватило, чтобы это выражение на лице старухи сменилось обидой и негодованием, после чего ее фигура стремительно превратилась в тающее на глазах пятнышко в зеркале заднего вида.

Иссерли собралась, обрадованная тем, что у нее теперь есть другие темы для размышлений, кроме Амлиса Весса. К счастью, не проехав и двух миль, она обнаружила еще одного автостопщика. На сей раз это был мужчина, который к тому же на первый взгляд производил самое благоприятное впечатление. К сожалению, он встал голосовать в таком месте, остановиться в котором рискнул бы только самый бесшабашный водитель. Иссерли помигала ему фарами, пытаясь дать ему понять, что готова подвезти его, если он перейдет туда, где она сможет остановиться. Впрочем, она была не вполне уверена, что он поймет этот сигнал правильно, а не сочтет его чем-нибудь вроде злой насмешки.

Тем не менее даже это еще не означало поражения: вполне возможно, она увидит его снова на обратном пути и он к тому времени переберется в более безопасное место. За долгие годы Иссерли усвоила, что жизнь часто предоставляет вторую попытку: ей даже случалось подбирать автостопщиков, которые за много миль и часов до того у нее на глазах радостно залезали в чужой автомобиль.

Поэтому Иссерли продолжила свой путь в приподнятом настроении.

Она колесила весь день туда-сюда между Инвернессом и Данкельдом. Солнце зашло. Снег, который утром перестал падать, повалил снова. Один из стеклоочистителей противно скрипел по стеклу. Пора было заправить бак. И за весь день ей так и не попалось ничего подходящего.

К шести часам ей наконец почти удалось понять, почему она так нервно восприняла известие о прибытии Амлиса Весса.

На самом деле к работе это не имело никакого отношения: Иссерли была бесценным работником, а Амлис – досадной помехой, значит, это ему, а не ей следовало опасаться критики со стороны «Весс инкорпорейтед». Нет, она страшилась его визита по другой, гораздо более простой причине.

Дело в том, что Амлис Весс напоминал ей о родине.

И если они столкнутся, то он увидит ее такой, какой увидел бы любой, окажись она дома, и она прочитает ужас в его глазах и ничего не сможет с этим поделать. Она знала по собственному горькому опыту это ощущение и ни за что бы не хотела испытать его вновь. Мужчины, с которыми она работала на ферме, тоже были сперва шокированы, но сейчас они к ней уже более или менее привыкли. Они могли заниматься своими делами, не глазея на нее (хотя как только наступала пауза, Иссерли сразу чувствовала, что все на нее смотрят). Неудивительно, что она предпочитала проводить время у себя в коттедже. Она догадывалась, что Эссуис делает то же самое и по той же причине. Быть уродом – утомительное занятие.

Амлис Весс никогда не видел ее прежде, поэтому ему, несомненно, будет противно. Ждешь, что встретишься с женщиной, а приходится разговаривать с каким-то отвратительным животным. Больше всего Иссерли пугал тот самый момент, когда осознание в глазах смотрящего сменяется омерзением – именно этого она хотела любой ценой избежать.

Потому и решила немедленно вернуться на ферму, запереться в коттедже и отсиживаться там до тех пор, пока Амлис Весс не отправится восвояси.

* * *

Посреди горного безмолвия Авимора лучи ее фар внезапно выхватили из темноты автостопщика, похожего на маленькую гаргулью, задергавшуюся во вспышке яркого света, оставляя на сетчатке глаза свой пылающий отпечаток. Эта глупая гаргулья выбрала для своих прыжков то место на дороге, где автомобили с наибольшей вероятностью будут пролетать мимо на максимальной скорости. Но поскольку для Иссерли максимальной скоростью было девяносто в час, она успела вовремя заметить автостопщика. Видно было, что он ждет уже довольно долго и ему не терпится отправиться в путь.

Проезжая мимо, Иссерли серьезно задумалась: а нужен ли ей автостопщик в эту минуту? Она решила ждать подсказки от космоса.

Снег снова прекратился, стеклоочистители неподвижно лежали на ветровом стекле, мотор сыто урчал, и на Иссерли волнами накатывал сон. Она притормозила, заехала на автобусную остановку, погасила фары, но оставила двигатель на холостом ходу. С одной стороны от нее высилась горная цепь Моналиэ, с другой – вершины Кэрнгорма. Иссерли была одна на белом свете. Она закрыла глаза, просунула кончики пальцев под стекла очков и помассировала свои большие, шелковистые веки. Мимо проехал здоровенный бензовоз, залив салон «тойоты» ярким светом фар. Она подождала, пока бензовоз проедет мимо, а затем нажала на акселератор и включила сигнал поворота.

Проезжая в обратную сторону, она заметила, что автостопщик – невысокий мужчина, с грудью, что называется, колесом, причем кожа у него была такой загорелой, что казалась темной даже в ярком свете фар. На этот раз она увидела, что стоит он рядом с машиной, которая то ли была просто запаркована неподалеку от дороги, то ли застряла колесами в кювете. Потасканный голубой «ниссан универсал», весь во вмятинах и царапинах, которые, однако, все же не выглядели такими свежими, чтобы свидетельствовать о недавней аварии. И автостопщик, и машина чем-то неуловимо походили друг на друга и сливались в единое целое, хотя один отчаянно размахивал руками в воздухе, стараясь привлечь внимание ко второй, стоявшей неподвижно.

Иссерли проехала еще пару миль, не желая ввязываться ни во что такое, что могло бы представлять интерес для полиции или службы спасения. Однако она быстро сообразила, что, если бы попавший в беду водитель надеялся на прибытие представителей этих организаций, он не стал бы пытаться поймать попутку. Тогда она развернулась и поехала назад.

Проезжая мимо автостопщика в последний раз, Иссерли убедилась, что перед ней весьма странное, даже по шотландским меркам, создание. Несмотря на то что мужчина был ненамного выше Иссерли, голова его была маленькой и сморщенной, покрытой клочковатой растительностью, а ноги – тонкими и тщедушными. При этом он обладал необычайно массивным торсом, широкими плечами и могучими, мускулистыми руками, выглядевшими так, словно ему пересадили все эти части тела, позаимствовав их у какого-то другого, физически более крепкого существа. Он был одет в поношенную и выцветшую бумазейную рубашку с закатанными рукавами и, не обращая никакого внимания на холод, размахивал руками в воздухе с преувеличенным энтузиазмом, делая замысловатые жесты, явно имевшие отношение к попавшему в беду «ниссану». Иссерли сначала показалось, что она его уже где-то видела, но потом поняла, что просто путает его с одним из персонажей мультфильмов, которые она смотрела утром по телевизору. Причем с одним из второстепенных персонажей, которых обычно расплющивает в лепешку гигантским молотком или испепеляет взрывом заминированной сигары.

Она решила остановиться и подобрать его. В конце концов, мышечная масса, заключенная в промежутке между его шеей и бедрами, явно превышала ту, которая у многих водселей раза в два его крупнее имеется на всем теле.

Увидев, что «тойота» тормозит и сворачивает на обочину, автостопщик закивал головой, как болванчик, и поднял в воздух в торжествующем жесте два сжатых кулака, словно приветствуя решение Иссерли взять его на борт. Иссерли даже показалось, что она расслышала за скрежетом гравия радостное гортанное улюлюканье.

Она остановилась так близко к машине странного типа, насколько это было возможно, чтобы самой не угодить в кювет, и включила аварийный сигнал в надежде, что его будет хорошо видно попутным машинам. Для стоянки место было выбрано крайне неудачно, и Иссерли сгорала от любопытства, признает ли автостопщик этот факт или нет. Ведь в зависимости от этого уже можно будет вынести определенное суждение о нем.

Поставив машину на ручной тормоз, Иссерли опустила стекло со стороны пассажирского сиденья, и автостопщик тут же просунул в окно свою крохотную головку. Он широко улыбнулся, продемонстрировав полный рот кривых коричневатых зубов в окружении двух бледных полумесяцев сухих губ. Загорелое морщинистое лицо его покрывали колючая щетина и следы от старых шрамов. Довершали картину курносый веснушчатый нос и два налитых кровью глаза, придававших их владельцу разительное сходство с шимпанзе.

– Она мне точно все волосы на заднице выщиплет, я тебе скажу! – сообщил он, наполнив салон 'тойоты» парами алкоголя.

– Извините?

– Моя девчонка. Она мне точно все волосы на заднице выщиплет, – повторил он, продолжая гримасничать. – Она меня дома к чаю ждала. Она меня всегда к чаю ждет. А я еще ни разу вовремя не приехал, представляешь? – Он слегка навалился на дверцу, и глаза его тут же закрылись, словно сила, которая держала его на ногах, внезапно полностью иссякла. С усилием он приподнялся и продолжил: – Каждую неделю одно и то же.

– Что «одно и то же»? – спросила Иссерли, стараясь не морщиться от запаха пивного перегара.

Он подмигнул ей с заметным усилием:

– Она у меня – девушка с характером.

Его глаза снова закрылись, и он хихикнул, словно мультипликационный кот, заметивший на земле тень от падающей на него бомбы.

Иссерли нашла, что он намного приятнее многих других водселей, однако его странные манеры заставили ее задуматься, в своем ли он уме. С другой стороны, могут ли выдать водительские права психически ненормальному? И почему это он теряет время на болтовню и ухмылки, в то время как обе их машины легко может снести за обочину любой промчавшийся мимо грузовик? Она нервно посмотрела в зеркало заднего вида, чтобы убедиться в том, что сзади не надвигается никакая опасность.

– Что случилось с вашей машиной? – спросила Иссерли, надеясь перевести беседу в деловое русло.

– Ехать не хочет, – скорбно объяснил он, приоткрыв щелочки глаз. – Не хочет – и все. Таковы факты. Против них не попрешь, ведь верно? Верно?

И он улыбнулся во весь рот, словно намекая на то, что если Иссерли придерживается противоположной точки зрения, ей будет лучше сразу отказаться от нее.

– Двигатель? – предположила Иссерли.

– Не-а. Бензин, типа, кончился, – сказал водсель, хрюкнув от смущения. – Это все из-за моей девчонки, ясно? Она меня все время торопит, торопит. Вот я, видать, и забыл заправиться.

Он заглянул в огромные глаза Иссерли и – она могла бы в этом поклясться – не увидел в них ничего более экзотического, чем воображаемое осуждение со стороны другого, такого же, как он, водителя.

– У меня не расходомер, а говна кусок, понимаешь, – разъяснил он, отойдя на шаг от машины Иссерли и показывая на свою собственную. – Когда бак почти полный, стоит на ноле. Когда почти пустой, показывает, что все в порядке. Верить ему нельзя. Приходится в голове считать, сколько горючки осталось, понимаешь? – Он открыл дверцу «ниссана», словно собираясь продемонстрировать Иссерли все недостатки машины. В салоне при этом вспыхнул свет – бледный, мигающий, который вполне соответствовал данной машине нелестной характеристике. Пассажирское место было завалено пустыми пивными банками и пакетами из-под хрустящего картофеля.

– На ногах с пяти утра, – заявил Курносый, захлопнув с грохотом дверцу. – Десять дней подряд пахал. Спал ночью часов по пять, не больше. Стерва. Стерва! Но жаловаться-то толку нет, ведь верно? Верно?

– Так что… вас, может быть, подвезти? – предположила Иссерли, махнув своей тоненькой ручкой в сторону пустого пассажирского места.

– Ну, вообще-то я предпочел бы канистру бензина, – сказал он, вновь просовывая голову в окно «тойоты».

– Бензина у меня нет, – сказала Иссерли. – Но все равно залезайте в машину. Я отвезу вас до ближайшего автосервиса, а может, и дальше. Куда вы вообще едете?

– Домой к моей девчонке, – хихикнул он, вновь приподнимая веки. – Девушка с характером. Точно мне все волосы на заднице выщиплет.

– Понятно, но где она живет-то?

– В Эддертоне, – ответил Курносый.

– Тогда садитесь, – сказала Иссерли.

Эддертон находится всего в пяти милях от Тайна – соответственно, милях в тринадцати от фермы Аблах. Беспроигрышный вариант. Если ей придется отказаться от него, она может скрасить разочарование тем, что немедленно вернется на ферму, если же нет – тем лучше. В любом случае она будет в полной безопасности в своем коттедже ко времени прибытия Амлиса Весса и даже – что вполне вероятно – спокойненько проваляется в кровати до тех пор, пока не уляжется суматоха.

Автостопщик пристегнул ремень, и Иссерли отправилась в путь по «девятке» в направлении дома. Она жалела о том, что этот участок дороги плохо освещается, и при этом правила запрещают включать в салоне освещение – ей бы хотелось тщательнее разглядеть этого парня. Она догадывалась, что он туповат и в настоящее время поглощен исключительно мыслями о своих сиюминутных проблемах – ей придется воспользоваться всеми своими чарами, чтобы разговорить его. В темноте она к тому же не рисковала водить при помощи одной только правой руки, так что ему придется слегка напрячь глаза, если он хочет получше разглядеть ее грудь. Глаза его, впрочем, и без того уже выглядели чересчур напряженными. Она осторожно вела «тойоту», наблюдая за дорогой и предоставив ему решать эту проблему самостоятельно.

* * *

«Она напинает меня под жопу, точно, – думал автостопщик, – но, может, хоть вздремнуть перед этим пару часиков даст».

Ха! Раскатал губу! Сперва сунет ему под нос сковородку с остывшим ужином и, разумеется, жрать не даст, хотя ему так хотелось бы, с дороги-то. Вот ради чего он как последний маньяк каждую неделю гнал по этой чертовой «девятке». Ради нее. Ради Катрионы. Она такая маленькая, что он может выбросить ее из окна, как котенка, и тем не менее это она вертит им как хочет. Чертовы бабы, как им это удается, ведь верно? Верно?

Эта девчонка, которая остановилась, вот эта. Вот с ней, наверное, все без проблем. Идеальная, типа, подруга. Эта-то даст ему выспаться, если надо, не вопрос. Она не будет пихать его, когда у него глаза закрываются от усталости, и спрашивать: «Ты че, спишь уже?» У нее добрые глаза. И буфера что надо. Жаль только, что канистры с бензином у нее при себе нет. И все же жаловаться особенно не на что, ведь не на что же? И толку в этом нет никакого. Смотри в будущее с улыбкой, как всегда ему старик говорил. Впрочем, старику в жизни не попадалась Катриона.

Интересно, докуда эта девчонка довезет его? Сможет ли она подвезти его обратно к машине, если ему удастся раздобыть бензин? Жаль, что пришлось бросить машину в кювете. С ней все что угодно может случиться. Украдет кто-нибудь. Впрочем, как он ее украдет, без бензина? Кто их знает, воров, может, разъезжают повсюду со здоровенными канистрами в багажнике и ищут брошенные машины, вроде его «ниссана». Как низко могут пасть люди, ведь верно? Закон джунглей, вот оно как, если по сути разобраться.

Катриона убьет его, если он еще хоть на минуту задержится. Само по себе это не так уж и страшно, но ведь она ему спать ни минуты не даст – вот в чем беда. Если достать бензина, то переночевать можно и в машине, а к Катрионе отправиться утром. Или проспать в машине все выходные, днем сидеть и пить пиво в «Маленьких поварятах», а в понедельник утром поехать на работу. Блестящая мысль, ведь верно? Верно?

Эта девчонка за рулем не обидится на него, если он откинет голову назад на пару минут и подремлет, ведь не обидится? К тому же собеседник из него еще тот. 'Туп, как пробка», – все время говорит ему Катриона.

Кстати, а почему пробка обязательно должна быть тупой? Пробки разные бывают, ведь верно? Верно?

* * *

Иссерли кашлянула, чтобы привести Курносого в чувство. Кашлять она умела не очень хорошо, но именно поэтому время от времени практиковалась, чтобы добиться убедительных результатов.

– А, что? – вскинулся тот. В темноте его налитые кровью глаза и курносый нос придавали ему сходство с какой-то всполошенной ночной зверушкой.

– Чем вы занимаетесь? – спросила Иссерли. Перед тем, как задать этот вопрос, она выдержала минутную паузу, надеясь, что автостоп щи к тем временем с вожделением взирает на нее, но сдавленный храп убедил ее в том, что он снова задремал.

– Я лесоруб, – ответил Курносый. – Лес валю. Уже восемнадцать лет бензопилу из рук не выпускаю. И все еще руки-ноги на месте! Ха! Ха! Ха! Недурно сказано, ведь верно? Верно?

Он положил пальцы на панель перед собой и пошевелил ими – очевидно, чтобы показать, что у него их по-прежнему десять.

– У вас богатый опыт, – заметила Иссерли. – Вас, наверное, знают в любом лесном хозяйстве.

– Да. – Курносый закивал головой так энергично, что при каждом кивке его подбородок разве что не ударялся в грудную клетку. – Они только меня завидят и со всех ног улепетывают. Ха! Ха! Ха! К жизни надо с юмором относиться, ведь верно?

– Вы хотите сказать, что им не нравится, как вы работаете?

– Они говорят, что у меня с чувством времени плоховато. Заставляю деревья ждать слишком долго, ясно? Всегда опаздываю, опаздываю, опаздываю – такой уж у меня характер. О-паз-ды-ва-ю… – И голова его снова начала клониться вниз, так что каждый подчеркнутый слог звучал все тише и тише, пока голос его совсем не умолк.

– Это несправедливо! – нарочито громко заявила Иссерли. – Значение имеет лишь то, хорошо ли вы справляетесь с работой, по-моему, а вовсе не когда вы на нее приходите.

– Добрые слова, добрые, – ухмыльнулся лесоруб, не поднимая глаз. Иссерли видела, как медленно расправляется клочковатая растительность на его макушке.

– Итак, – воскликнула Иссерли, – вы в Эддертоне живете?

И вновь он вскинулся и сказал:

– А, что? В Эддертоне? Нет, там моя девчонка живет. Она мне все волосы на заднице выщиплет.

– А где вы живете?

– Неделями в машине сплю, иногда в гостиницах останавливаюсь. Работаю по десять дней кряду, бывает даже почти по две недели. Летом выхожу на работу к пяти утра, зимой – к семи. По крайней мере, должен выходить…

Иссерли уже совсем собралась вновь растормошить его, как он внезапно очнулся сам, поерзал в кресле, а затем пристроил щеку на подголовник, словно это была подушка. Затем он подмигнул ей и пробормотал с усталой, кривой улыбкой на лице:

– Пять минуток, всего пять минуток.

Удивленная, Иссерли замолчала на целых пять минут.

Ее удивление стало еще сильнее, когда ровно через пять минут он дернулся, открыл глаза и посмотрел на нее мутным взглядом. Пока она думала, что ему сказать, он снова обмяк, уронив голову обратно на подголовник.

– Еще пять минуток, – сказал он просительно. – Пять минуток.

И снова уснул.

Иссерли вела машину, время от времени косясь на электронные часы на приборной доске. И действительно, ровно через триста секунд лесоруб вновь дернулся и проснулся.

– Еще пять минут, – простонал он, укладываясь на подголовник другой щекой.

Так продолжалось двадцать минут. Сначала Иссерли терпеливо ждала, но затем дорожный знак сообщил ей, что они скоро проедут мимо поворота на автосервис, и она решила, что лучше сразу взять быка за рога.

– Эта ваша девушка, – спросила она, когда Курносый проснулся в очередной раз, – у вас с ней не все ладится, я правильно поняла?

– Девушка с характером, – согласился Курносый с таким пылом, словно он сам себе признавался в этом впервые в жизни. – Точно мне все волосы на заднице выщиплет.

– А вы не думали о том, чтобы с ней расстаться?

Его рот расплылся в такой широкой улыбке, что со стороны могло показаться, будто у него голова треснула пополам.

– Хорошую девчонку трудно найти, – проворчал он, почти не открывая рта.

– И все же, если она о вас не заботится… – настаивала Иссерли. – Ну, к примеру, если бы вы не приехали к ней сегодня вечером, стала бы она о вас беспокоиться? Разыскивать?

Он вздохнул, испустив долгий хриплый вздох, полный бесконечной усталости.

– Она будет волноваться о моих деньгах, – сказал он. – К тому же у меня в легких – рак. Рак легкого. Я его не чувствую, но врачи говорят, что он там есть. Вряд ли я долго протяну, понимаешь? Так что уж лучше синица в руке, понимаешь? Ведь верно?

– Гм, – неопределенно хмыкнула Иссерли. – Все понятно.

Мимо промелькнул еще один знак, предупреждавший водителей о близости автосервиса, но Курносый опять обмяк в кресле, пробормотав:

– Пять минуток, еще пять минуток.

И снова он впал в беспамятство, тихонько посапывая во сне и насыщая перегаром воздух в салоне.

Иссерли посмотрела на Курносого, который развалился на сиденье, широко открыв свой резиновый рот, положив голову на подголовник и закрыв налитые кровью глаза. Он выглядел так, словно уже получил укол икпатуа.

Иссерли вела «тойоту» сквозь безмолвную ночь, размышляя, как ей с ним поступить, взвешивая все «за» и «против».

«За» было то, что пристрастие Курносого к спиртному, а также его постоянное недосыпание хорошо известны всем его знакомым, поэтому никто особенно не удивится, если он так и не появится там, где обещал появиться. Когда машину найдут на пустынной, продуваемой всеми ветрами горной дороге и обнаружат в ней множество пустых емкостей из-под алкогольных напитков, то несомненно придут к выводу, что владелец отправился, пьяный, прогуляться среди замерзших болот и глубоких расщелин. Полиция, как и положено, будет искать тело, предполагая с самого начала, что оно скорее всего никогда не будет найдено.

«Против» было то, что Курносый болен, по его собственному признанию, раком легких. Иссерли попыталась представить, на что это похоже: некто рассекает ножом грудную клетку Курносого, и оттуда ему прямо в лицо ударяет струя отвратительно пахнущей черной жижи, состоящей из смолы выкуренных сигарет и гноя. Однако в конце концов она пришла к выводу, что все это – не более чем фантазия, вызванная отвращением, которое сама Иссерли испытывала к ужасной привычке водселей вдыхать ядовитый дым. Возможно, рак выглядит абсолютно иначе.

Она поморщила лоб, пытаясь вспомнить, что об этом читала. Она знала, что рак каким-то образом связан с ростом злокачественных клеток… Означает ли это, что у Курносого в груди ненормально большие легкие? Она бы не хотела осложнять жизнь мужчинам – там, на ферме.

С другой стороны, даже если это так – какая разница? Даже от самых больших легких не так уж трудно избавиться.

С другой стороны, щепетильность не позволяла ей привезти на ферму больного водселя. Не то чтобы кто-то предупреждал ее, что это – против правил, но ее врожденный такт подсказывал, что делать этого не стоит.

Курносый что-то бормотал во сне, издавал какие-то тихие звуки, похожие на те, которыми успокаивают лошадь или корову.

Иссерли проверила часы на приборной доске. Прошло уже больше, чем пять минут, – гораздо больше. Она вздохнула, устроилась удобнее и продолжила путь.

Примерно через час она переехала через Тайн и оказалась возле развязки перед въездом на Дорнохский мост. Погода так изменилась по сравнению с дневной, когда она ехала по Кессокскому мосту, что Иссерли показалось, будто она попала на совсем иную планету. Развязка ярко сияла в ночной тьме светом неоновых ламп, укрепленных на высоких штырях, и свечение это казалось каким-то волшебством посреди безветренных, пустынных просторов. Иссерли проехала по круто идущей вниз спирали, не сводя глаз с Курносого и надеясь, что мелькание огней разбудит его. Но тот даже не шевельнулся.

Бесшумно двигаясь высоко над землей, «тойота» описала дугу внутри сюрреалистического бетонного лабиринта. Эта конструкция отличалась настолько чудовищным уродством, что легко можно было представить, будто ты оказался где-нибудь на Новых Территориях, если бы над ней не простиралось бескрайнее небо. Иссерли взяла влево, чтобы не очутиться на другой стороне Дорнох-фирт, и начала спуск в темноту. Лучи ее фар выхватили дальним светом стены храма Свидетелей Иеговы, а затем уткнулись в густую зеленую стену Тарлогского леса.

Удивительно, но именно в этот момент Курносый заворочался во сне; яркие огни не разбудили его, но близость Леса, подступавшего к узкой дороге, привела в возбуждение.

С его усталых губ снова слетели эти странные, ласковые звуки.

Иссерли наклонилась к рулю, вглядываясь в почти пещерную темноту впереди. Она чувствовала себя просто великолепно. Иллюзия подземелья, которую создавал лес, была не более чем иллюзией и не вызывала той тошнотворной клаустрофобии, с которой было связано пребывание на Новых Территориях. Она знала, что навес над ее головой, не пропускавший ни капли света, состоял всего лишь навсего из переплетения ветвей, за которым лежало огромное вечное небо.

Через несколько минут машина выскочила из леса на окружавшие Эддертон поля. На въезде в крохотную деревушку Иссерли приветствовала унылая стоянка, заполненная выставленными на продажу домиками на колесах. Уличные фонари освещали давно загнувшееся почтовое отделение и автобусную остановку под соломенным навесом. Кругом не было никаких признаков жизни.

Иссерли включила сигнал поворота, хотя не заметила вблизи ни одной машины, и остановила «тойоту» там, где улица была освещена чуть ярче.

Она вцепилась крепкими пальцами в плечо Курносого и слегка его потормошила.

– Приехали, – сказала она.

Курносый резко дернулся и проснулся, с таким диким видом, словно его собрались оглушить ударом тупого предмета по голове.

– Где-де-де я? – залепетал он.

– В Эддертоне, – ответила Иссерли. – Вы же в Эддертон хотели?

Курносый несколько раз моргнул, словно никак не мог в это поверить, посмотрел сначала сквозь лобовое стекло, потом через стекло в дверце.

– Правда, что ли? – удивился он, постепенно сориентировавшись в привычном для него пустынном оазисе. Судя по всему, он начинал постепенно осознавать тот факт, что ничем иным это место являться не может.

– Ну и ну… как это так? – засопел он, улыбаясь смущенно, но в то же время довольно. – Я, должно быть, заснул, верно?

– Похоже, что да, – сказала Иссерли.

Курносый снова моргнул, а затем слегка напрягся, нервно вглядываясь через стекло в пустынную улицу.

– Надеюсь, моя девчонка не вышла к двери, – поморщился он. – Надеюсь, она тебя не увидит.

Он посмотрел на Иссерли, нахмурив лоб и пытаясь понять, не обидело ли ее это замечание.

– Я вот что сказать-то хотел, – добавил он, пытаясь расстегнуть защелку на ремне. – Она у меня девушка с характером. Это, как его? Ревнивая. Ага: ревнивая.

Стоя рядом с автомобилем, он немного помедлил перед тем, как захлопнуть дверцу, в поисках подходящих слов прощания.

– А ты, – сказал он, глубоко и хрипло вздохнув, – красивая.

Иссерли улыбнулась в ответ, внезапно почувствовав невыносимую усталость.

– До свидания! – сказала она.

* * *

Заглушив двигатель, Иссерли долго сидела в машине под фонарным столбом рядом с автобусной остановкой в деревне Эддертон. Что-то не отпускало ее и не давало уехать.

Ожидая, когда это что-то отпустит ее наконец, она сложила руки на руле и уткнулась в них подбородком. Подбородок у Иссерли был крохотный, но и такой он стоил ей немало страданий и потребовал от хирургов большой изобретательности. Поэтому то, что она могла им куда-то утыкаться, было уже само по себе существенным достижением. Или унижением – ей так и не удалось прийти к окончательному выводу.

В конечном счете она сняла очки. Совершенно неоправданный риск даже в этой сонной деревушке, но сидеть и чувствовать, как слезы скапливаются внутри пластиковой оправы, а потом вытекают оттуда на щеки, было просто невыносимо. Иссерли плакала и плакала, тихонько причитая на своем родном языке и время от времени поглядывая наружу, не вывалился ли на улицу какой-нибудь загулявший водсель. Но все было по-прежнему тихо, а время упрямо застыло на месте и отказывалось идти вперед.

Иссерли посмотрела в зеркало заднего вида, наклонив голову так, чтобы в нем отразились ее болотно-зеленые глаза и челка. Только эту часть лица она могла теперь видеть в зеркале, не испытывая к себе отвращения, поскольку лишь она осталась практически нетронутой. Эта часть ее лица была отдушиной которая позволяла ей не сойти с ума. За годы своей работы она не раз сидела вот так в машине, вглядываясь в зеркало.

На горизонте блеснули какие-то фары, и Иссерли поспешно надела очки. К тому времени, когда машина въехала в Эддертон, она уже полностью взяла себя в руки.

Это оказался сливового цвета «мерседес» с затемненными окнами, который мигнул фарами, проезжая мимо «тойоты». Обычное дружеское приветствие, не имевшее ничего общего с теми предупреждениями, которые подают друг другу водители, повинуясь негласному кодексу дороги. Просто одна машина поприветствовала другую, похожей формы и окраски, ни на минуту не задумываясь о том, кто или что может скрываться внутри.

Иссерли завела «тойоту» и последовала за доброжелательным «мерседесом» в сторону леса, навсегда покидая Эддертон. Всю дорогу до Аблаха Иссерли размышляла об Амлисе Вессе и о том, что тот подумает, когда узнает, что она вернулась домой с пустыми руками. Не решит ли он, что она спряталась в коттедже от стыда за свою неудачу? Пусть думает что хочет. Может быть, это поможет ему понять, как неимоверно сложна ее работа. Сей изнеженный недоучка наверняка считает, что это не труднее, чем рвать цветы в поле или… или собирать волнистые рожки на морском берегу, если, конечно, он имеет хотя бы малейшее представление о том, на что похожи волнистые рожки или хотя бы морской берег. Эссуис был абсолютно прав: гребаный Амлис Весс!

Может, ей все-таки следовало доставить на ферму курносого лесоруба? Какие у него были мясистые руки! – просто окорока, она таких никогда прежде не видела. Он явно им подходил. Да, но рак… Ей обязательно нужно выяснить на будущее, имеет ли это какое-нибудь значение. Спрашивать мужчин на ферме абсолютно бессмысленно. Они тупы и невежественны – типичные выходцы с Территорий.

Ферма Аблах была вся засыпана сверкающим белым снегом. Когда Иссерли подъехала к ней, она заметила, какие необычные тишина и покой стоят вокруг. Вообще-то к ферме вели две дороги, из которых одна номинально предназначалась для тяжелой техники, но на самом деле обе в одинаковой степени были покрыты ухабами и заросли сорняками, так что Иссерли выбирала путь домой, руководствуясь исключительно настроением. Сегодня вечером она поехала по той дороге, что предназначалась для легковых машин, хотя, кроме ее «тойоты», ни одна машина по ней никогда не ездила. От самого устья Аблаха многочисленные дорожные знаки предупреждали о смертельной опасности, ядах и суровой ответственности перед законом. Иссерли знала, что, когда машина проезжает мимо этих знаков, там, на ферме, до которой остается еще полкилометра, срабатывает сигнализация.

Ей нравилась эта дорога, особенно тот ее густо заросший утесником отрезок, который проходил мимо Кроличьего Холма. Там было полно кроличьих нор и в любое время дня и ночи можно было наткнуться на одного из четвероногих обитателей, вприпрыжку пересекающего дорогу. Иссерли всегда сбавляла в этом месте скорость, чтобы не задавить какого-нибудь веселого грызуна.

Сквозь листву стоявших в конце дороги деревьев она различила огни дома Эссуиса и вспомнила их нескладную утреннюю беседу. Она знала Эссуиса весьма поверхностно, но догадывалась, как болит сейчас у него спина, и испытывала к нему жалость, презрение (он ведь мог отказаться, кто его заставлял?) и какое-то тошнотворное родственное чувство.

Она проехала мимо конюшни, и фары на миг выхватили из темноты дверь, покрытую пузырями вздувшейся краски. Лошадей в конюшне не держали, она служила хранилищем для того, что осталось от одной, так и не доведенной до конца, затеи Энселя.

– Заработает, точно заработает, – все еще уверял он ее за несколько дней до того, как окончательно забросил затею и позволил Эссуису отбуксировать в подвал свидетельство своей неудачи. Иссерли отнеслась ко всему этому равнодушно. Мужчины такого сорта, как Энсель, превращаются в настоящих зануд, стоит только тебе проявить хотя бы малейший интерес к их хобби.

Иссерли подъехала к главному коровнику. Сияющий свежей побелкой в свете луны, он выглядел довольно забавно. Как только она заглушила двигатель, огромная железная дверь откатилась в сторону, и на улицу торопливо выскочили несколько мужчин. Энсель, как всегда мчавшийся впереди, заглянул в салон со стороны пассажирского сиденья.

– Сегодня я пустая, – сказала Иссерли.

Энсель просунул свою морду в салон в той же самой манере, в которой это проделал Курносый, и обнюхал пропахшую перегаром обивку.

– Носом чую, – сказал он, – что это не от недостатка рвения, – изрек он.

– Разумеется, – отозвалась Иссерли, заранее ненавидя себя за то, что собиралась сказать, и все же зная, что удержаться она не сможет. – Амлису Вессу придется смириться с тем, что наша работа не такая уж легкая, как может показаться.

Энсель улыбнулся, заметив ее волнение. У него были плохие зубы, и он это знал, поэтому, улыбаясь, слегка наклонял голову вниз.

– Как ни крути, вчера ты привезла очень большой экземпляр, – сказал он. – Один из самых лучших за все время.

Иссерли посмотрела ему прямо в глаза, силясь понять, насколько искренним был этот комплимент. Но как только она поймала себя на этом, тут же поспешила вырвать с корнем проснувшуюся в душе сентиментальность. «Быдло с Территорий», – подумала она и отвернулась, намереваясь как можно быстрее вернуться к себе в коттедж и запереться там. У нее сегодня выдался слишком долгий день.

– Ты выглядишь усталой, – сказал Энсель. Остальные мужчины уже зашли внутрь; он же задержался – явно для того, чтобы остаться с ней один на один. Он проделывал это не в первый раз и всегда выбирал крайне неудачное время.

– Да, – вздохнула она. – Не буду спорить.

Она вспомнила, как в другой раз, за год или за два до этого, он подловил ее таким же образом – просунул голову в окно, когда она по глупости уже заглушила двигатель. Тогда он шепнул ей заговорщицки, как ей показалось – даже нежно, что хочет сделать ей подарок. «Спасибо», – сказала она, взяла из его руки таинственный маленький сверток и бросила на заднее сиденье. Развернув его позднее, она обнаружила в нем тонкий, полупрозрачный кусок филе тушеного воддисина – деликатес, почти наверняка ворованный. Завернутый в жиронепроницаемую бумагу, еще влажный и теплый, он манил ее, неотразимый и омерзительный одновременно. Она сожрала его, даже слизала с обертки весь сок до последней капельки, но Энселю не сказала ни слова, как будто ничего не произошло. И тем не менее он все не оставлял попыток произвести на нее впечатление.

– Амлис Весс, скорее всего, прибудет рано утром, – сказал он, просунув морду еще дальше в салон. Грязные руки Энселя покрывала короста. – Сегодня, – прибавил он, на тот случай, если она чего-то недопоняла.

– Я буду спать, – объявила Иссерли.

– Никому не известно, надолго ли он приезжает. Он может отправиться восвояси с тем же кораблем, как только погрузят товар, – объяснил Энсель, сделав рукой жест, изображающий отправление корабля и упущенную драгоценную возможность поглазеть на Амлиса Весса.

– Ну, я думаю, что, когда он приедет, все прояснится, – бодро сказала Иссерли, жалея о том, что выключила зажигание.

– Так… мне сообщить тебе, что он скажет? – предложил Энсель.

– Нет, – отказалась Иссерли, пытаясь не выдать своих чувств дрожью в голосе. – Скажи ему, что Иссерли велела передать привет, – ладно? Мне срочно нужно в постель.

– Разумеется, – кивнул Энсель, убрав голову из окна.

«Ублюдок!» – подумала Иссерли, отъезжая от коровника. Усталая и невнимательная, она проговорилась насчет постели. Наверняка Энсель будет смаковать эту деталь, делиться ею с другими мужчинами, приводить как пикантное доказательство ее полуживотного состояния. Если бы она отвязалась от него раньше, он так бы и остался в неведении и вместе с остальными мужчинами пребывал в уверенности, что, запершись у себя в коттедже, Иссерли спит на полу, как и положено разумному существу.

И вот она, поддавшись минутной слабости, бездумно поделилась с ним отвратительной истиной – тем, что она, словно какой-нибудь монстр, слит на странном продолговатом сооружении из железа и обтянутой тканью ваты, завернув тело в старые льняные простыни, подобно водселю.

5

Хотя Иссерли торжественно поклялась, что будет спать в момент прибытия корабля, она провела бессонную ночь, лежа во тьме и прислушиваясь.

Она не изменила своего отношения к визиту Амлиса: спать ей не давало беспокойство, что за ней могут явиться мужчины или даже сам Амлис Весс. Больше всего она боялась не услышать стук в дверь. Тогда они войдут внутрь, поднимутся в спальню и насладятся зрелищем голой уродины, храпящей в подушку. Энсель, в конце концов, был выходцем с Территорий – его представления о приличиях сильно отличались от представлений Иссерли. Он всегда пропускал мимо ушей ее просьбы, когда она говорила, чтобы ее не беспокоили; он легко может сделать вид что просто забыл. К тому же он наверняка сгорает от желания посмотреть, что там хирурги сделали с нижней половиной ее тела. Ну уж нет, не видать ему этого никогда.

Медленно тянулись часы. Глаза Иссерли опухли и зудели от бессонницы. Она вертелась время от времени на покрытом пятнами ветхом матрасе, вслушиваясь в тишину.

Корабль прибыл сразу после двух. Иссерли с трудом различила шум его двигателей за шорохом прибоя в Морэй-фирт. Но она знала, что он прибыл, он прибывал каждый месяц в одно и то же время, и ни с чем не могла спутать запах и приглушенный скрип, с которым он вставал на стоянку, и металлический лязг, сопровождавший его перемещение в коровник.

Иссерли продолжала лежать с открытыми глазами, ожидая, когда луна выйдет из-за облаков и появятся мужчины или Амлис Весс, надеясь на чудо, на то, что ей хватит воли и сил вытерпеть эту пытку до конца. Она представляла, как Амлис скажет: «Ну ладно, а теперь посмотрим, как там Иссерли», и мужчины всей толпой кинутся за ней. И тогда ей придется сказать им, чтобы они проваливали к черту.

Она пролежала так еще около часа, готовая мгновенно распрямиться, как пружина, и выплюнуть уже вертящееся на кончике языка ругательство. Нервный лунный свет неуверенно освещал спальню, придавая призрачный вид убогому содержимому комнаты а оставляя в тени кровать, на которой спала Иссерли. Снаружи ушастая сова завела свой обычный концерт, состоящий из жуткого уханья и воплей – удивительно, как такой маленькой и невозмутимой птице удается изображать в одиночку целую стаю злобных и крупных животных.

Убаюканная совой, Иссерли уснула.

* * *

Ей показалось, что она проспала не больше нескольких минут, когда ее внезапно разбудили громкие настойчивые удары в дверь.

В панике она забилась в угол кровати, прикрыв грудь скомканной простыней и плотно сведя колени. Стук продолжался, он отдавался эхом от безлиственных деревьев, так что казалось, что и по ним тоже кто-то стучит, причем по всем сразу.

В спальне по-прежнему было темно и уютно но за окном ночной мрак уже начинал уступать место голубоватому предрассветному сумраку. Иссерли покосилась на часы, стоявшие на каминной полке: половина шестого.

Она завернулась в простыню и поспешила на лестничную площадку, где имелось крошечное окно со ставнями. Распахнув ставни, Иссерли высунула голову и посмотрела вниз, в ночную темень.

Перед дверью стоял Эссуис и по-прежнему энергично колотил в нее. На нем был его лучший фермерский наряд, дополненный охотничьей шляпой. В руке он держал двустволку. Он выглядел одновременно комично и устрашающе в мертвенно-бледном свете фар стоявшего неподалеку «лендровера».

– Кончай шуметь, Эссуис! – истерически выкрикнула Иссерли. – Неужели вы так и не поняли, что мне нет дела до вашего Амлиса Весса?

Эссуис сделал несколько шагов от двери и посмотрел вверх, чтобы понять, откуда доносится голос.

– Мне сейчас не до твоих проблем, – грубо ответил он. – Советую тебе быстрее одеться и спуститься вниз.

При этих словах он поправил ремень дробовика у себя на плече с таким видом, словно, откажись Иссерли ему повиноваться, он может в нее и выстрелить.

– Я же сказала тебе… – начала она вновь.

– Слушай, речь не об Амлисе Вессе! – рявкнул Эссуис. – Он подождет. У нас сбежали четыре водселя.

Спросонья Иссерли не сразу поняла, о чем речь.

– Сбежали? – повторила она. – Что ты этим хочешь сказать?

Эссуис раздраженно замахал в воздухе руками, показывая на окрестности фермы Аблах.

– То и хочу сказать – сбежали.

Иссерли моментально втянула голову внутрь дома и, сшибая углы, помчалась одеваться в спальню. Полностью она осознала известие, полученное от Эссуиса, и все его мыслимые последствия, только когда запихивала ноги в ботинки.

Не прошло и минуты, как она была уже на улице, семенила по промерзшей земле следом за Эссуисом к машине. Он уселся за руль, Иссерли вскарабкалась на пассажирское сиденье и захлопнула дверцу. В машине было холодно, как в склепе, ветровое стекло сплошь затянула мутная пленка изморози и замерзшей грязи. Теплая и потная после сна, Иссерли опустила стекло со своей стороны и, опершись рукой на холодный металл, приготовилась вглядываться в ночь.

– Как им удалось выбраться? – спросила Иссерли, пока Эссуис прогревал двигатель.

– Их выпустил наш высокопоставленный гость, – прорычал Эссуис, трогая машину с места. Лед и щебенка захрустели под колесами.

Иссерли чувствовала себя очень непривычно и неуютно на пассажирском месте. Она провела руками по бокам кресла, ища ремень, но, если у Эссуиса таковой и имелся, он был спрятан очень надежно. Шарить под сиденьем ей не хотелось: там было грязно и пахло смазкой.

Когда они подъехали к покрытому рытвинами и выбоинами грязному пятачку земли возле старой конюшни, Эссуис даже не сделал попытки его объехать. Позвоночник Иссерли сотрясался от ударов, словно кто-то невидимый пинал ее по копчику из-под сиденья: она покосилась на Эссуиса, пытаясь понять, каким образом тому удается выносить подобную пытку. Судя по всему, водить он учился совсем не так, как Иссерли, которая день за днем прилежно кружила по территории фермы со скоростью не более десяти миль в час. Оскалив зубы, Эссуис склонился над рулем, и, несмотря на разбитую дорогу, темноту и грязное ветровое стекло, стрелка спидометра моталась между тридцатью и сорока милями в час. Ветка хлестнула Иссерли по левому локтю, и она поспешно убрала руку из окна.

– Но почему никто не остановил его? – спросила она, пытаясь перекричать рев мотора. Ей представилась нелепая сцена: Амлис Весс со всеми приличествующими случаю церемониями возвращает водселям свободу, в то время как стоящие по сторонам рабочие нервно аплодируют.

– Вессу организовали экскурсию по фабрике, – прорычал Эссуис. – Похоже, она произвела на него большое впечатление. Затем он сказал, что устал и пойдет спать. А потом – не успел никто и глазом моргнуть – дверь коровника оказалась открыта, и четырех водселей – как не бывало!

«Лендровер» выехал из главных ворот фермы и резко вывернул налево, на общественную дорогу, даже не притормозив. Видимо, о существовании тормозов и сигналов поворота Эссуис даже не подозревал, коробка же передач, к счастью, была автоматической.

– Здесь левостороннее движение, Эссуис, – напомнила она ему, когда они уже мчались в темноте.

– Ты лучше водселей ищи, – буркнул он в ответ.

Проглотив обиду, Иссерли стала всматриваться в поля и заросли кустарника, пытаясь разглядеть в них сбежавших безволосых розовых животных.

– Что за водсели? – спросила она.

– Месячные, – ответил Эссуис. – Почти готовые. Их должны были отправить с этим кораблем.

– О, только не это! – простонала Иссерли. От одной мысли о бритом, кастрированном, откормленном, с модифицированным пищеварительным трактом, прошедшем химическую очистку водселе, заявившемся в полицейский участок или в больницу, можно было сойти с ума.

Мрачные от волнения, они ехали вдоль периметра фермы, который простирался больше чем на три мили. Они не увидели ничего необычного. Общественная дорога и обе дороги на ферму были пустынны, если не считать кроликов и диких кошек. Это означало, что водсели либо сбежали, либо все еще скрывались где-то на ферме.

Спрятаться там можно было, во-первых, в нескольких полуразрушенных хлевах, затем на конюшне и еще в старом амбаре. Эссуис подъезжал к каждому из этих объектов по очереди, высвечивая мощными фарами «лендровера» все темные, заваленные хламом полости и гулкие пустоты, в надежде, что четыре сбежавших водселя забились куда-нибудь туда. Но в хлевах над полами, с которых дождевая вода давно смыла остатки подстилки и навоза, царила жутковатая пустота, не нарушенная присутствием ни одной живой души. Такая же картина ждала их и на конюшне. Прислоненные к стене, там стояли остатки прежних автомобилей Иссерли – дверца от «Лады», шасси и колеса от «ниссана». Все остальное пространство в основном занимал затеянный Энселем аппарат, представлявший собой гибрид сеноворошилки «Фаар Сентипед» и вильчатого погрузчика «Рипроватор». Когда Эссуис выволакивал с конюшни это сооружение, ощетинившееся во все стороны разношерстными придатками, трудно было удержаться от смеха. Окруженные туманом, клубящимся в свете фар, все эти ржавые когти и сверкающие шипы имели теперь намного более зловещий вид. Иссерли долго вглядывалась во внутренности заляпанной смазкой и каплями припоя кабины, чтобы убедиться, что там не спрятался какой-нибудь водсель.

Старый амбар внутри представлял собой настоящий лабиринт со множеством укромных закоулков и комнаток, в которых легко можно было укрыться, но забраться в них смогли бы лишь способные прыгать, летать или лазить по лестницам создания. Такой прыгучести трудно ожидать от месячного водселя, таскающего на себе без малого четверть тонны малоподвижной плоти. Водсели или прятались на полу амбара, или их там вообще не было. Короче говоря, их там не было.

Вернувшись обратно к главному коровнику, Эссуис со скрежетом затормозил, открыл дверцу ударом локтя и выпрыгнул из машины, прихватив с собой ружье. Ему даже не пришлось объяснять Иссерли, что делать дальше. Они перебрались через ограду по приставной лестнице и пошли по подмерзшей соломе, устилавшей поле, ведущее к Карболлскому лесу.

Эссуис вложил в руку Иссерли фонарик размером с термос. Она зажгла его и принялась обводить лучом ту часть поля, что прилегала к лесу.

– Эх, если бы снег выпал! – простонала Иссерли, разглядывая черную грязь, скрывавшую любые следы, и колючую стерню.

– Ищи пятна крови, – раздраженно сказал Эссуис. – Красной, – уточнил он, словно без этого напоминания нельзя было обойтись.

Иссерли обиженно замолчала и поковыляла с ним рядом. Неужели он и правда думал, что через все поле простирается широкий яркий кровавый след? То, что он играл роль фермера и землевладельца, вовсе не означало, что он лучше нее знает, что делать. Мужики! В большинстве своем сидят в креслах начальников, изображая героев, в то время как женщинам приходится делать за них всю грязную работу.

Они добрались до леса. Луч фонаря везде натыкался только на густую путаницу ветвей. Казалось безумием даже пытаться искать кого-нибудь здесь: узкий конус электрического света терялся в бескрайнем лесном сумраке.

Тем не менее вскоре она увидела, как в гуще темных ветвей мелькнуло что-то розовое.

– Вон там! – сказала она.

– Где? – спросил Эссуис, щурясь изо всех сил.

– Честное слово, – сказала Иссерли, упиваясь тем, что Эссуис оказался не таким зорким, как она.

Вместе они начали продираться через чащобу. Иссерли шла впереди. Вскоре они поняли, что шорох и треск, звучавший вокруг, никак не могли произвести только они. Не прошло и секунды, как создание, за которым они охотились, предстало их взорам. В лесных зарослях встретились взгляды трех существ: двух с большими глазами, в которых светился разум, и одного – с маленькими звериными глазками.

– Да он тут один, – поморщился Эссуис, пряча свою радость за маской разочарования.

Иссерли тяжело дышала, неприлично громко сопя. Ее сердце готово было выпрыгнуть из груди. Она мечтала о том, чтобы вся земля была утыкана иглами с икпатуа, словно побегами деревьев, и она могла бы привести их в действие простым нажатием на рычажок. До нее внезапно дошло, что она совершенно не представляет себе, что Эссуис собирается делать дальше.

Водсель, пойманный лучом фонаря, замер, как вкопанный и стоял съежившись, голый и беспомощный. Он шумно дышал, и облако белого пара вилось у него над головой. Извлеченный из теплого стойла, он казался абсолютно неприспособленным для жизни на воле. Его лиловую от холода кожу покрывали сотни мелких порезов. Выглядел он так, как и положено типичному месячному экземпляру: бритая шишка головы венчала, словно нераспустившийся бутон, непропорционально массивное тело. Пустой мешочек мошонки болтался, словно сухой дубовый листочек, под темным желудем пениса. Тонкая струйка жидкого иссиня-черного кала с плеском изливалась на землю между ног водселя, который нелепо размахивал в воздухе кулаками и широко открывал рот, показывая голые розовые десны с удаленными коренными зубами и короткий обрубок, оставшийся на месте языка.

– Нг-нг-нг-нг! – мычал водсель.

Эссуис выстрелил несчастному созданию прямо в лоб. Выстрелом водселя отбросило назад, и он упал на ствол дерева. В тот же момент где-то рядом разразилась настоящая какофония кудахтанья и треска, заставившая подпрыгнуть на месте Иссерли и Эссуиса – этот шум произвела спугнутая выстрелом пара сидевших в кустах фазанов.

– Ну ладно, один готов, – пробормотал Эссуис, как будто это и так не было ясно, и шагнул вперед.

Иссерли помогла ему поднять тело с земли. Она ухватилась за щиколотку, испачкав руки кровью и уже слегка прихваченными морозом ошметками мяса. Знал бы Амлис Весс, какую медвежью услугу он оказал бедному животному!

Иссерли и Эссуис уже собрались нести тело и как раз обдумывали, как лучше взяться за него, чтобы равномерно распределить вес, как оба внезапно пришли к одному и тому же выводу. Бледный, как сахарная глазурь, свет загорался над горизонтом, постепенно разливаясь по синюшным небесам. У них просто не было времени.

Спрятав водселя под кустом, чтобы забрать его позже, они поспешили к оставленному в поле «лендроверу». Не дожидаясь, пока Иссерли устроится на своем месте, Эссуис с диким шумом завел машину, которая изрыгнула клубы бензинового чада, и рванул с места на большой скорости, только в пути заметив, что позабыл снять ручной тормоз.

И вот они вновь объехали вокруг фермы Аблах, и вновь дорога и оба подъезда к ферме оказались пусты. Линия гор на другом берегу Дорноха теперь отчетливо виднелась на фоне неба и где-то на дороге, ведущей к Тайну, мерцало нечто, пугающе похожее на свет фар другого автомобиля. Когда «лендровер» развернулся обратно, из мглы уже начала высвечиваться туманная морская гладь.

– А что, если они отправились к морю? – предположила Иссерли, когда машина встала на холостом ходу напротив дверей коровника.

– С какой целью? – сразу же отмахнулся от этого предположения Эссуис. – Чтобы добраться вплавь до Норвегии?

– Но они же не знают, что в той стороне море.

– Там мы будем искать их в последнюю очередь. Дороги гораздо важнее.

– Если один из водселей утонет, его труп может выбросить на берег где угодно.

– Да, но если у них есть хоть немного мозгов, они будут держаться подальше от воды.

Иссерли стиснула кулаки, пытаясь скрыть ярость. Но тут внезапно что-то привлекло ее внимание, она нахмурилась и стала напряженно вслушиваться в какой-то звук, совсем не похожий на урчание мотора.

– Выключи-ка мотор на минутку, – сказала она. Эссуис повиновался, причем его рука какое-то время слепо шарила под рулевым колесом, словно он не вполне представлял себе, где именно находится зажигание. Затем наступила тишина.

– Слышишь? – прошептала Иссерли.

В морозном воздухе до них донесся отдаленный, но тем не менее безошибочно различимый топот ног бегущего стада крупных животных.

– Поле около Джинис, – сказал Эссуис.

– Кроличий Холм, – подтвердила Иссерли.

Они немедленно отправились туда и нашли двух водселей, пытавшихся залезть внутрь со стороны западного поля, чтобы укрыться от преследовавшего их стада волов, которые фыркали и рыли копытами землю неподалеку от изгороди.

В глазах у водселей стоял страх и, хотя изгородь из колючей проволоки доходила им всего до пояса, израненные и замерзшие ноги, неповоротливые от мяса и жира, наросших за месяц содержания в стойлах, не могли оторваться на достаточную высоту от ледяной земли. Со стороны могло показаться, что водсели занимаются, опершись на изгородь, какими-то странными гимнастическими упражнениями, похожими на те, при помощи которых разогреваются перед занятиями артисты балета.

Когда водсели увидели приближающийся «лендровер», они застыли как вкопанные. При виде незнакомого бородатого лица Эссуиса, выглядывающего из окна, они, однако, пришли в возбуждение, начали махать руками и громко завывать. Волы, испуганные фарами «лендровера», тут же сорвались с места и быстро скрылись в тумане.

Иссерли первой вышла из машины, и водсели моментально затихли. Один из них неуклюже заковылял в сторону поля, другой наклонился, поднял комок земли и швырнул его в Иссерли. За месяц на руках и грудной клетке у водселей наросло столько мяса, что они с трудом могли шевелить руками, причем выглядело это очень комично. Комок земли с громким шлепком упал на бетонную дорожку, не причинив Иссерли никакого вреда.

Эссуис прицелился и выстрелил сначала в первого водселя, потом во второго. Да уж, стрелял он настолько же хорошо, насколько плохо водил.

Иссерли перелезла через изгородь и нашла трупы. Тот, который лежал поближе, она подтащила к изгороди и привалила к проволоке так, чтобы Эссуису было за что ухватиться с другой стороны. У того водселя, что швырялся землей, всю грудь и плечи покрывали татуировки. Переваливая его через изгородь, Иссерли вспомнила связанный с ними забавный факт: их сделал в Сиэтле один «офигительный гений». По крайней мере, так сказал ей водсель. Но Иссерли потрясло не это сообщение, а само звучание слова Сиэтл. «Какое красивое слово!» – подумалось ей тогда, она и до сих пор так считала.

Несмотря на все их старания, складки плоти на спине водселя все же зацепились за колючую проволоку, и они, крякая от усилия, безуспешно пытались высвободить тушу так, чтобы причинить ей минимальные повреждения. Все это время кровь сочилась на бетонную дорожку из простреленной головы, а из-за болтающейся размозженной челюсти создавалось впечатление, будто труп произносит какую-то беззвучную бесконечную речь.

– Ничего, они сделают так, что никто ничего не заметит, – стоически бормотала Иссерли.

Второй водсель оказался намного легче, и Иссерли чуть не надорвалась, пытаясь перевалить его туловище через изгородь так, чтобы не задеть за проволоку.

– Не будь дурой, – сказал Эссуис. – Ты потом об этом пожалеешь.

Но сам он тоже из кожи вон лез, чтобы не сплоховать перед женщиной.

Только когда оба водселя были благополучно уложены на заднее сиденье «лендровера», Иссерли и Эссуис посмотрели друг на друга и расхохотались. Поймать этих животных оказалось гораздо трудней, чем могло показаться. Липкая каша из коровьего навоза, перемешанного с кровью и землей, стекала по их рукам и одежде. Даже лица были заляпаны грязью, словно у солдат, нанесших камуфляж.

– Трех поймали, – сказал Эссуис, открывая Иссерли дверцу с долей некоторого пиетета, чего раньше никогда не бывало.

Они еще раз объехали ферму по периметру, так ничего и не обнаружив ни на одной из дорог. Все выглядело совсем не так, как в предыдущий раз, потому что где-то над аблахским пляжем уже поднялось из моря солнце – просто им его из-за скал не было видно. Тьма рассеивалась с каждой минутой, обнажая небо, которое обещало быть ясным и солнечным, словно зовущим автомобилистов отправиться в путь как можно раньше. Овцы и коровы, остававшиеся всю ночь невидимыми, начинали материализовываться, причем многих было уже видно даже с расстояния в четверть мили.

Возможно, что с такого расстояния последнего водселя нетрудно перепутать с одной из них.

Возвращаясь назад на ферму по дороге, Эссуис посмотрел вдаль и увидел на глади фьорда рыбачью лодку, которая явно направлялась к берегу. Его пальцы еще крепче сжали руль, и Иссерли догадалась, что ему привиделось сейчас именно то, что не так давно вообразила она сама: голое двуногое создание, стоящее на берегу и отчаянно машущее рукой.

– Может быть, все-таки стоит наведаться к морю? – язвительно заметил Эссуис, пытаясь выдать свое согласие за уступку. Конечно же, его деланное смирение было не лишено лукавства: если бы они ничего не нашли на берегу, он всегда мог сделать вид, что это Иссерли вынудила его потерять столько драгоценного времени.

– Нет, – сказала Иссерли. – У меня какое-то предчувствие. Давай еще разок объедем ферму по периметру.

– Выбор твой, – раздраженно проворчал он. Если в газетах появятся заголовки «РЫБАКИ НАХОДЯТ МОНСТРА», вся вина ляжет на Иссерли.

В молчании они пересекли Кроличий Холм. Покрышки автомобиля, несколько раз проехавшиеся в обе стороны по бетонной дорожке, размазали кровавые следы, заляпали их грязью, но все равно потом их нужно будет постараться замыть.

Если только это «потом» когда-нибудь наступит.

На участке общественной дороги, между двумя поворотами к ферме, Иссерли наклонилась вперед: хотя по спине у нее струился пот, шерсть на загривке стала дыбом от инстинктивного предчувствия.

– Вон он! – воскликнула она, как только «лендровер» перевалил через гребень холма и покатился вниз, к точке, где сходились дороги.

Вообще-то не требовалось особой наблюдательности, чтобы заметить добычу. Перекресток был открыт всем ветрам, а в центре стоял водсель. Его мясистое тело казалось в лучах рассвета золотисто-синим пятном, безвкусной достопримечательностью, сооруженной специально для туристов. Услышав приближающуюся сзади машину, водсель неуклюже обернулся и поднял руку в воздух, показывая в сторону Тайна.

Иссерли вжалась в спинку сиденья, дрожа от предвкушения, но неожиданно для нее Эссуис проехал мимо, не остановившись. Машина промчалась в направлении деревни Портмахомак, даже не притормозив.

– В чем дело? – взвизгнула Иссерли.

Эссуис дернулся от нее в сторону так, словно она вознамерилась расцарапать ему лицо или вырвать из рук руль.

– Я увидел в стороне Тайна чьи-то фары! – прорычал он в ответ.

Иссерли посмотрела в ту сторону, но они уже миновали перекресток, и дорогу на Тайн скрыли высокие деревья.

– Я никаких фар не видела! – возмутилась она.

– А я видел.

– И далеко ли?

– Рядом! Совсем рядом! – крикнул Эссуис, стуча кулаком по баранке, из-за чего машина опасно дернулась в сторону.

– Ну и что, куда ты теперь-то гонишь? – прошипела Иссерли. – Давай вернемся и посмотрим!

Эссуис замедлил ход возле фермы семьи Петтли и развернулся на сто восемьдесят градусов, будто вычертил восьмерку. Иссерли могла только взирать на все это в бешенстве со своего места, с трудом веря глазам.

– Быстрее! – взвизгнула она, тряся сжатыми кулаками в воздухе.

Но Эссуис внезапно стал необычно осторожным и проделал путь обратно до перекрестка очень медленно и аккуратно, остановившись под прикрытием деревьев невдалеке от него. За листвой ясно виднелся водсель, который по-прежнему стоял в ждущей позе на асфальте. Нигде не было видно никакой другой машины.

– Но там точно была машина, – с настойчивостью педанта повторил Эссуис. – Где-то в районе фермы Истер.

– Может быть, машина повернула на эту ферму, – предположила Иссерли, стараясь не срываться на крик. – Она же необитаемая, ты знаешь.

– И тем не менее был шанс, что…

– Боже мой, Эссуис! – завопила Иссерли. – Что на тебя нашло? Вон он стоит, прямо там! Трогай давай!

– Но как мы затащим его в машину?

– Пристрелим!

– Среди белого дня, прямо посреди дороги? А если машина появится?

– Значит, надо пристрелить его, пока не появилась.

– Если кто-нибудь увидит, как мы в него стреляем или затаскиваем в машину, – нам крышка. Да что там, достаточно лужи крови на дороге.

– Но если кто-нибудь увидит его живым, нам тоже крышка.

Они застыли в нерешительности на несколько секунд, залитые светом солнца, проникавшего в салон сквозь грязное ветровое стекло, и ощущая густую почти невыносимую навозную вонь, распространяемую их одеждой. Наконец Эссуис нажал на газ и рванул с места во весь опор, направляясь к перекрестку.

Водсель сделал несколько неуклюжих шажков в их сторону, встречая приближающуюся машину. Он поднял руку и снова показал в сторону Тайна, безуспешно пытаясь оттопырить в сторону посиневший от холода большой палец на распухшей лапе. С близкого расстояния они увидели, что водсель был полумертвым от холода и держался на пухлых ногах исключительно невероятным усилием воли.

И все же вид автомобиля, собирающегося остановиться, вызвал нечто вроде проблеска чувства в его глазах. Губы его слегка скривились – они слишком окоченели от холода и заплыли жиром, чтобы изобразить улыбку, но сделать они пытались именно это. Эссуис нагнулся за ружьем, которое свалилось с заднего сиденья на пол. Водсель с трудом заковылял по направлению к машине.

– Не надо стрелять, – сказала Иссерли и, повернувшись, открыла заднюю дверцу.

Водсель, наклонив голову, ввалился в салон и рухнул в изнеможении на заднее сиденье. Иссерли, кряхтя от напряжения, захлопнула дверцу одним согнутым пальцем.

– Четвертый, – сказала она.

* * *

Они вернулись к коровнику. Эссуис даже не успел назвать свое имя в интерком, как алюминиевая дверь начала откатываться в сторону. Четверо мужчин протолкались в образовавшуюся щель, беспокойно обнюхивая воздух и скребя когтями по асфальту.

– Ну что, вы их поймали? Вы их поймали? – гомонили они.

– Да, да, – устало проворчал в ответ Эссуис и махнул рукой в сторону «лендровера».

Мужчины высыпали наружу и бросились перетаскивать тела. Клубов пара от их дыхания, вившихся в морозном воздухе, хватило бы на небольшой паровоз. Эссуис и Иссерли не последовали за ними: они встали в проходе, словно пытаясь закрыть собой происходящее от глаз случайного прохожего. В конце концов, внутри коровника в настоящий момент находился транспортный корабль. На трактор он был совсем не похож.

Иссерли наблюдала, как мужчины распахнули боковую дверцу «лендровера» и оттуда, словно две гигантские рыбины, вывалились две распухшие и окровавленные ноги водселя. Она отвернулась. Свежевыбеленные стены коровника ярко сияли в лучах солнца, отчего желтоватый свет вольфрамовых спиралей, освещавших внутренность коровника, выглядел тусклым и болезненным.

Внезапно Эссуис пошатнулся на месте, словно что-то сломалось у него внутри. Он прислонился к стене под табличкой с черепом и скрещенными костями, и Иссерли заметила, как сильно дрожат его волосатые руки.

– Мне пора домой, – выдохнул он.

Провожая взглядом его сгорбленную спину, Иссерли не могла сказать, как именно следовало понимать его высказывание, но, судя по тому, что Эссуис заковылял в сторону своего коттеджа, он имел в виду его.

– А машина? – крикнула ему вслед Иссерли.

– Потом заберу, – буркнул он в ответ, даже не обернувшись.

– Хочешь, я пригоню ее к твоему дому? – предложила она.

Не останавливаясь, Эссуис поднял руку вверх, а затем устало опустил ее. Иссерли так и не поняла, что он хотел выразить этим жестом: поблагодарить ее или попросить не беспокоиться попусту.

Она услышала, как рядом с «лендровером» кто-то, не в силах справиться с потрясением, грубо выругался на ее родном языке. Судя по всему, мужчины добрались до сильно пострадавших экземпляров, валявшихся прямо на полу. Иссерли было глубоко наплевать, тошнит их или нет: они с Эссуисом сделали все, что могли, чтобы вернуть сбежавших животных на место, – что эти типы еще ожидали увидеть?

Чтобы не выслушивать жалобы мужчин и не помогать им в перетаскивании туш, она проскользнула в дверь, собираясь разыскать внутри истинного виновника всего происшедшего: Амлиса Весса.

* * *

На наземном этаже коровника, где не было ничего, кроме стен (если не считать, конечно, большого черного эллипсоида транспортного корабля, поставленного на стоянку под люком в крыше), царило гулкое эхо. Даже сельскохозяйственную технику, использовавшуюся в качестве бутафории на случай неожиданного визита государственной инспекции, убрали, дабы ничто не могло помешать погрузке. В этот день – при нормальных обстоятельствах – все мужчины уже грузили бы продукцию, но Иссерли чуяла, что сегодня они даже не приступали.

В одном углу коровника стояла массивная стальная бочка, семи футов высотой и пяти – в диаметре, на которой под слоем ржавчины еще виднелись изображения овцы и коровы. Медный кран выступал из нее сбоку – Иссерли повернула его рукоятку, и две половинки бочки бесшумно разошлись по невидимому шву. Со стороны это выглядело так; словно открылись веки металлического глаза.

Иссерли вошла внутрь, металл вновь сомкнулся у нее за спиной, и она начала спуск в подземелье.

* * *

Когда лифт опустился до уровня, где находились кухня и комната отдыха для рабочих, двери его автоматически раздвинулись. Этот этаж, где потолок был низким, а освещение – тусклым, всегда напоминал ей придорожный автосервис, как и стоявший в нем запашок жареной картошки, немытых мужских тел и пюре из муссанты.

Этаж был пуст, поэтому Иссерли решила спуститься еще ниже. Она надеялась, что Амлис Весс не скрывается на самых нижних уровнях, где происходят забой и свежевание: она сама никогда не бывала там раньше и уж тем более не собиралась теперь. Лицам, страдающим клаустрофобией, посещение тех уровней было просто-напросто противопоказано.

* * *

Лифт остановился снова, на этот раз на том уровне, где располагалось общежитие – самое вероятное место (Иссерли только сейчас пришла в голову эта мысль), где мог находиться Амлис Весс. Иссерли до сих пор была здесь только однажды – когда прибыла на ферму Аблах. После этого у нее ни разу не находилось причины, чтобы вновь навестить этот затхлый крольчатник, кишащий неприветливыми мужиками: он слишком напоминал ей Территории. Но сейчас причина у нее появилась. Как только металлические створки двери расступились, Иссерли шагнула вперед навстречу неминуемому конфликту.

Первым, кто попался ей на глаза, неожиданно оказался сам Амлис Весс, стоявший у лифта. Она не ждала, что обнаружит его так близко, – могло показаться, что он специально вышел ей навстречу. Весс был абсолютно спокоен. Впрочем, ощущение абсолютного спокойствия относилось не только к нему: само время словно безропотно замерло, как и Иссерли, застывшая с открытым ртом, из которого уже готовы были вылететь проклятия в адрес Амлиса. Она никак не могла собраться с силами, чтобы закрыть рот, потому что Амлис Весс был самым красивым мужчиной, которого она когда-либо видела.

Он показался ей ужасно знакомым (как это часто бывает, когда впервые видишь собственными глазами какую-нибудь известную личность), но при этом одновременно совершенно незнакомым – настолько расходились с реальностью полузабытые фотографии, попадавшиеся когда-то на глаза Иссерли в СМИ.

Как и все представители расы, к которой принадлежала Иссерли (не считая самой Иссерли и Эссуиса, разумеется), он стоял обнаженный на четырех конечностях, и каждая из них обладала одинаковой гибкостью и подвижностью. К тому же у него имелся цепкий хватательный хвост, на который он мог опираться, если ему требовались передние лапы, как на одну из опор штатива. Грудь плавно переходила в длинную шею, которую венчала гордо посаженная голова, кончавшаяся двумя остроконечными ушами и вытянутой лисьей мордой. Его большие глаза, глядящие прямо вперед, имели идеальную круглую форму, лицо же, как и все остальное тело, покрывал густой мягкий мех.

Во всех отношениях он являлся абсолютно нормальным человеческим существом, таким же, как и стоящий рядом с ним рабочий.

И все же он был совсем иным.

Во-первых, он был необычно, почти патологически высок. Его голова находилась на уровне груди Иссерли, так что если бы его привели при помощи хирургии в вертикальное положение (как это сделали с Иссерли), он бы оказался выше нее на несколько голов – в буквальном смысле слова. Богатство и принадлежность к привилегированному классу уберегли его от задержки роста, типичной для мужчин с Территорий, вроде того, что присматривал за ним в настоящий момент. Он был гигантом, но при этом – стройным гигантом, поскольку не страдал ни грузностью, ни излишним весом. Окрас его меха был необычно пестрым (ходили слухи, что эта пестрота – искусственного происхождения): темно-коричневый на спине, плечах и боках, он становился интенсивно черным на морде и ногах и ослепительно белым на манишке. Мех к тому же невероятно лоснился, особенно на груди, где выглядел очень пышным и словно всклокоченным. Амлис был поджар и имел ровно столько мускулов, сколько требовалось, чтобы передвигать его крупное тело, – на спине даже под густым атласным мехом отчетливо проступали лопатки. Но самым замечательным в нем была все же его морда: из всех самцов, с которыми работала Иссерли, она не знала ни одного, у которого не было бы грубой щетины, пролысин, нарушения пигментации или уродливых шрамов. Морда Амлиса Весса была покрыта безупречным черным бархатистым мехом от кончиков ушей до самого горла и выглядела так словно ее обтянул черной замшей старательный мастер. Посреди этого черного как ночь совершенства желто-янтарным светом горели глаза. Амлис вздохнул, явно намереваясь что-то сказать.

Внезапно металлическая дверь вновь разделила их, словно занавес, отделяющий актеров от зрителей. Только теперь Иссерли сообразила, что прошло уже несколько секунд и, поскольку она не вышла из лифта, дверь автоматически закрылась. Амлис исчез, а пол под ногами Иссерли снова пошел вниз.

Лифт спускался ниже, к Цеху Переработки и загонам водселей – именно туда, куда Иссерли так не хотела попасть. В раздражении она ударила кулаком по кнопке с надписью ВВЕРХ.

Лифт остановился, двери его дернулись, словно собираясь открыться, но они разошлись не больше, чем на пару сантиметров, когда кабина поползла назад к поверхности. Через образовавшуюся щель внутрь успел пробраться влажный запах зверинца – но и только.

* * *

Когда лифт вернулся обратно на жилой уровень, дверь опять открылась.

Амлис Весс за это время успел переместиться от двери лифта поближе к охранявшему его рабочему. Он по-прежнему был невероятно красив, но секундная разлука с ним дала Иссерли возможность вновь распалить в себе гнев. Хорош собой Амлис Весс или нет, но именно он учинил эту детскую выходку, из-за которой ей пришлось понервничать и побегать. Его внешность удивила ее – ну и что? Разве это имеет значение? Красота не освобождает от ответственности за дурацкие поступки. Она вообще думала, что не обратит на его внешность никакого внимания за отсутствием таковой, но ошиблась и из-за этого немного растерялась.

– О, боже, а я уж боялся, что вам не пришлось по душе наше общество! – воскликнул Амлис Весс. У него был теплый и музыкальный тембр и невероятно аристократический выговор. Иссерли подавила угрызения совести, которые этот голос пробуждал в ней, и отважно бросилась в атаку.

– Избавьте меня от вашего остроумия, господин Весс, – сказала она, выходя из лифта. – Я ужасно устала.

И затем совершенно преднамеренно перенесла все свое внимание на другого мужчину, в котором с опозданием признала инженера по имени Инс.

– Что ты думаешь, Инс? – спросила она, очень довольная тем, что вовремя вспомнила имя инженера. – Можно ли нам уже вернуть господина Весса обратно на землю?

Инс, неописуемо уродливый обветренный ветеран, неловко оскалил коричневые зубы и краешком глаза покосился в сторону Амлиса. Судя по всему, у двоих мужчин было время поговорить, пока они с Эссуисом гонялись за водселями по полям и лесам, и за это время они поняли всю абсурдность ситуации, в которой один из них был вынужден изображать арестанта, а другой – охранника.

– Ну… да, – промычал Инс. – Ведь он теперь уже ничего сделать не может, разве не так?

– Я полагаю, что господину Вессу следует вернуться наверх, – сказала Иссерли, – и посмотреть на то, что мужчины заносят сейчас в коровник.

He отводя взгляда от Амлиса Весса, она завела руку за спину и нажала на кнопку вызова лифта, поморщившись от неожиданной боли, и ей показалось, что этот чертов Амлис Весс все заметил, будь он проклят! Ей так редко предоставлялась возможность воспользоваться подвижностью своих суставов, вращающихся во все стороны, поскольку большую часть времени она старательно подражала неуклюжим, похожим на движения механизмов, жестам водселей, что она не подумала о последствиях. Какая ему разница, в конце-то концов, что может и чего не может теперь ее тело!

Лифт прибыл, и Амлис Весс покорно шагнул внутрь. Его мышцы и кости плавно, без рывков, двигались под мягкой шкурой, словно у танцора. Возможно, он был бисексуалом, как все богатые и известные люди.

Заметив, что трое в кабину не войдут, Амлис посмотрел на Иссерли, но та дала ему понять, что он с Инсом отправится вперед, а она потом их догонит. Она попыталась при этом выразить своим взглядом настороженное и брезгливое отвращение, словно Амлис Весс был каким-то большим и грязным животным, которое может ее испачкать как раз сейчас, когда она меньше всего расположена чистить свое платье.

Как только лифт поднялся наверх, она почувствовала себя так, словно ее погребли под землей и теперь ей приходится дышать своим же собственным выдохнутым воздухом. Впрочем, именно этого она и ожидала, поэтому оставалось только терпеть. Пребывание под землей всегда оборачивалось для нее кошмаром, особенно пребывание в таком месте. Не сойти с ума здесь могли только существа с примитивной психикой.

– Давай быстрее! – шептала она, ожидая, чтобы лифт пришел ей на выручку.

* * *

И вот когда наконец все они оказались в коровнике – Иссерли, Амлис Весс, Инс и пятеро рабочих фермы, их глазам предстало мрачное и нереальное зрелище. Водселей внесли в коровник – сперва того, что был еще жив, а следом – три окровавленные туши. На самом деле «живой» тоже не был уже жив: Энсель из предосторожности впрыснул ему дозу икпатуа, которая, видимо, оказалась слишком большой для его сердца.

Тела разложили в ряд на бетонном полу посередине коровника. Из ног того, кто еще недавно был жив, все еще сочилась кровь, а у тех, кого прикончили выстрелом в голову, кровь уже свернулась. Бледные и блестящие от мороза все четыре водселя выглядели словно массивные восковые фигуры, слегка подтаявшие в непосредственной близости от волосатых фитилей макушек.

Иссерли посмотрела сначала на них, затем на Амлиса Весса, затем снова на тела, словно устанавливая взглядом причинно-следственную связь.

– Ну? – спросила она. – Гордитесь делом рук своих?

Амлис Весс посмотрел на нее, слегка оскалив зубы в знак сожаления и презрения.

– Знаете, странное дело, – сказал он, – но никак не могу припомнить, чтобы я стрелял в этих бедных животных.

– И тем не менее все это произошло из-за вас, – выпалила Иссерли, неожиданно с испугом услышав, как фыркнул Инс у нее за плечом.

– Как вам будет угодно, – сказал Амлис Весс тоном (пусть и на другом языке), который она сама часто использовала для того, чтобы успокоить какого-нибудь автостопщика, который был чем-нибудь сильно расстроен.

Иссерли окаменела от злости. Гребаный аристократ! Он ведет себя так, словно его действия не нуждаются в оправдании. Типичный богатый папенькин сынок, надутый барчонок! Им ведь никогда и ни в чем не приходится оправдываться, разве не так?

– Зачем вы это сделали? – упрямо спросила она.

– Я против убийства животных, – ответил он, не поднимая голоса. – Вот и все.

Иссерли какое-то мгновение в изумлении смотрела на него. Затем, очнувшись, попыталась привлечь его внимание к пальцам на ногах водселей. Грязные и опухшие, они выстроились в ряд из сорока штук на бетонном полу прямо перед ними.

– Видите их пальцы? – выпалила она, тыкая ногтем в те, что наиболее пострадали от мороза. – Смотрите, как они посерели и распухли. Это потому, что они отморожены. Такое случается от холода. Эти части их тела мертвы, господин Весс. Бедные твари так и так умерли бы снаружи.

Амлис Весс беспокойно заерзал, впервые проявив признаки внутренней слабости.

– С трудом могу в это поверить, – буркнул он. – Ведь это же их мир – там, за стенами.

– Их мир? – вскричала Иссерли. – Вы что, шутите? Неужели это, – и она ткнула в один из отмороженных пальцев, ненамеренно раскроив его ногтем, – похоже на результат пребывания в естественной среде обитания? Неужели вы думаете, что они там резвились от радости?

Амлис Весс открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Он вздохнул, причем так сильно, что белый мех у него на груди вздыбился.

– Похоже, я вас разозлил, – констатировал он. – Сильно разозлил. Но удивительно, я уверен, что дело вовсе не в том, что пострадали эти животные. Вы ведь все равно собирались их скоро убить, разве не так?

С бессознательной жестокостью все присутствовавшие мужчины одновременно уставились на Иссерли, ожидая, что она скажет. Иссерли стояла молча, стиснув кулаки. Она вспомнила причину, по которой ей никогда не следовало сжимать кулаки: неискоренимая боль в тех местах, где прежде были удаленные шестые пальцы. А это, в свою очередь, напомнило ей и о других отличиях между ней и теми мужчинами, что полукругом стояли перед ней, отделенные только туловищами водселей. Она инстинктивно сгорбилась, словно пытаясь встать на четыре конечности, но затем сложила руки у себя на груди.

– Я бы хотела, чтобы вы следили за господином Вессом вплоть до самой отправки корабля, а то он попадет еще в какую-нибудь историю, – сказала она ледяным тоном, не адресуя свое распоряжение никому в частности. Затем, медленно и невозмутимо пройдя мимо них, вышла из коровника.

Мужчины некоторое время стояли в молчании.

– А вы ей нравитесь, – сказал наконец Инс Амлису Вессу. – Носом чую.

6

Час спустя, уже в сорока милях от фермы, на продутом ветрами шоссе А-9 Иссерли уставилась опухшими глазами на большое электронное дорожное табло с надписью «ПЕРЕУТОМЛЕНИЕ МОЖЕТ СТАТЬ ПРИЧИНОЙ ВАШЕЙ ГИБЕЛИ. ПЕРЕДОХНИТЕ». Это было так называемое «экспериментальное» табло – внизу сообщался номер телефона, по которому водители могут высказать свое мнение по поводу этого новшества.

По пути в Инвернесс Иссерли проезжала под этим знаком сотни раз, всегда надеясь, что в один прекрасный день на нем появится какая-нибудь действительно полезная дорожная информация: сообщение о случившейся на шоссе аварии, или ждущей впереди пробке, или же об опасных погодных условиях на Кессокском мосту. Но ничего подобного так и не случалось. Только пустые призывы к соблюдению скоростных ограничений, к вежливости на дорогах и борьбе с переутомлением.

Но сегодня, увидев табло, она только грустно улыбнулась. Табло было совершенно право: она устала, и ей следовало отдохнуть. Странно, что об этом напоминала бездушная машина – но тем легче было подчиниться ее призыву. К сожалению, Иссерли не очень-то прислушивалась к советам, когда те исходили от других.

Она заехала на придорожную стоянку и заглушила двигатель. Яростное солнце светило ей прямо в глаза, и она подумала, не затемнить ли стекла, но петом решила, что лучше не стоит, представив себе, как она засыпает, а потом просыпается от стука полицейского кулака в темно-янтарное окно. Такого еще ни разу не случалось, но случись – и ей конец. Полиция могла задать немало вопросов, на которые ей было бы нечего ответить – в частности, почему глаза, которые спрятаны за толстыми стеклами очков, так не похожи на глаза водселя.

В настоящий момент глаза Иссерли отчаянно болели, измученные недосыпанием и напряжением, вызванными необходимостью напряженно вглядываться в дорогу сквозь два слоя толстого стекла. Она моргнула – один раз, другой, третий – и с каждым разом веки ее двигались все медленнее, пока не слиплись совсем. Она хотела дать им немного отдохнуть, а затем отправиться куда-нибудь в северном направлении, чтобы там хорошенько выспаться. Но только не на ферму – пока там этот идиот Амлис Весс, на ферме может в любой момент стрястись все что угодно.

Она знала одно местечко вдалеке от главной автострады, на дороге В-9166, ведущей на Балинтор, где она часто дремала в тени руин средневекового аббатства. Никто никогда не посещал эти развалины, несмотря на то что они были обозначены во всех путеводителях; указатели были расставлены на дороге через слишком большие промежутки, чтобы кому-нибудь из водителей могла взбрести в голову мысль осмотреть эту достопримечательность. Сейчас, после того, как Иссерли провела целую ночь гоняясь за сбежавшими водселями, это было самое подходящее для нее место.

Представив, что она уже доехала до Фирнского аббатства, Иссерли заснула, положив руку и голову на обтянутое мягкой кожаной оплеткой рулевое колесо.

Сначала Иссерли приснилось, что она спит посреди руин аббатства, где вместо крыши над ней расстилается бескрайнее лазурное небо в полосках перистых облаков. Но затем, как это часто случается, она провалилась в сон глубже, как будто треснула обманчиво твердая корка грязи, и очутилась в подземном аду Территорий.

«Это какое-то недоразумение, – говорила она надсмотрщику, который волок ее все дальше и дальше вглубь по тоннелю, проложенному в толще спрессованного боксита. – У меня есть влиятельные друзья в высшем свете. Они будут абсолютно шокированы, узнав, что меня послали сюда. Они как раз сейчас требуют, чтобы решение было пересмотрено».

«Отлично, отлично, – бубнил надсмотрщик, продолжая тащить ее вниз. – Сейчас я покажу тебе твое рабочее место».

Они очутились где-то в темных глубинах фабрики, в гладкой емкости, похожей на матку, которой заканчивался огромный бетонный кратер, заполненный разлагающейся и светящейся в темноте растительной массой. Огромные корни с клубнями лениво ворочались в слизистой жиже, распухшие листья корчились на серебристой поверхности, словно выброшенные на песчаный пляж рыбы скаты и пузыри голубоватого газа, преодолевая силу поверхностного натяжения, время от времени вырывались на поверхность и лопались. Вокруг этой вращающейся массы и выше, над ней, в душном воздухе клубились зелено ватые пары и летали частички пещерного мха.

Иссерли, несмотря на отвращение, которое охватило ее, продолжала вглядываться в полумрак, пока не различила трубы, переползавшие через край воронки и уходившие в глубь клейкой массы через каждые несколько метров. Одну из труб как раз в этот момент вытягивало наверх какое-то неразличимое в темноте механическое устройство, и тускло поблескивающая протяженность трубы косвенно свидетельствовала о том, как глубок простирающийся перед Иссерли кратер. Спустя некоторое время показался сплошь покрытый черной жижей ныряльщик в водолазном костюме. С оконечностью трубы его связывало нечто вроде искусственной пуповины. Сжимая в руках какой-то похожий на лопату инструмент, ныряльщик неуклюже выкарабкался из кратера на бетонный борт, а затем попытался подняться с коленей.

«Здесь, – объяснил надсмотрщик, – мы делаем кислород для тех, кто живет наверху».

Иссерли проснулась с криком.

И увидела, что сидит в машине рядом с дорогой, протянувшейся из ниоткуда в никуда, на странной чужой планете, далеко от дома. Над головой у нее простиралось голубое, прозрачное, бездонное небо. Миллионы, миллиарды, возможно› даже триллионы деревьев производили кислород без всякого вмешательства человека. Сияло яркое полуденное солнце, и Иссерли поняла, что спала не больше нескольких минут.

Она потянулась, с болезненным стоном описала тонкими руками полный круг. Она ничуть не отдохнула, но увиденный кошмар на какое-то время отбил желание спать, так что теперь она уже не боялась задремать за рулем. Она немного поработает, а затем, ближе к вечеру, посмотрит, как будет себя чувствовать. Разумеется, вчерашнее ощущение, что она должна в лепешку разбиться, но привезти добычу к приезду сынка босса, полностью пропало. К тому же теперь ей стало абсолютно ясно: сердце Амлиса Весса или любой другой орган вряд ли можно завоевать, бросив к его ногам упитанного водселя. И потом у нее имелась куча более важных дел, чем производить впечатление на всяких там придурочных богачей.

* * *

По-прежнему двигаясь в южном направлении и уже проехав Инвернесс, Иссерли обнаружила крупного автостопщика, стоявшего с табличкой «ГЛАЗГО» в руках.

Она проехала мимо – отчасти по привычке, отчасти из педантичной приверженности однажды заведенному порядку, но у нее не имелось ни малейших сомнений, что при втором проезде она возьмет его. Автостопщик был крепкого сложения и в цветущем возрасте. Было бы сущим преступлением не подобрать такой экземпляр.

Несмотря на всю свою массу, он прытко кинулся к машине, когда Иссерли остановилась, проехав с десяток метров вперед от того места, где он стоял. Это был хороший знак: пьяные или больные водсели в таких случаях медленно ковыляли к машине.

– Могу подвезти до Питлохри, – предложила Иссерли и сразу поняла по тому, как восторженно приоткрылся рот автостопщика, что тот рассчитывал на гораздо меньшее.

– Великолепно! – воскликнул он, запрыгивая в «тойоту».

У автостопщика было крупное мясистое лицо, увенчанное сверху короткими светлыми кудряшками, отчего он уже слегка смахивал на водселя, прошедшего месячный откорм. Кудряшки, впрочем, были редкими, а кожа на лице – грубой и угреватой, словно в какой-то момент голова этого водселя упала в море, провела там некоторое время, после чего ее выбросило на берег, где она несколько лет сохла на солнце, и только после этого ее приладили обратно к телу обладателя.

– Меня зовут Дэйв.

Он протянул руку, и Иссерли неловко пожала ее, пытаясь не морщиться от боли, когда он изо всех сил надавил на то место, где раньше был шестой палец. Столь необычное поведение для типичного автостопщика привело Иссерли в растерянность, и она не знала, как на это ответить.

– Луиза, – сказала она после минутного замешательства.

– Приятно познакомиться, – просиял Дэйв, поспешно пристегиваясь с таким видом, словно они сейчас собирались отправиться вдвоем на какое-то трудное и опасное задание, типа преодоления звукового барьера на спортивном самолете или испытания новой модели джипа на пересеченной местности.

– Похоже, у вас хорошее настроение, – заметила Иссерли, съезжая с обочины.

– Угадала, цыпочка. Я просто тащусь от счастья, – подтвердил Дэйв.

– Это как-то связано с вашей поездкой в Глазго? – продолжила Иссерли.

– И снова ты угадала, – ухмыльнулся Дэйв. – У меня билеты на Джона Мартина.

Иссерли мысленно прокрутила в голове список исполнителей, которых видела по телевизору во время утренней гимнастики или которые, так или иначе попадали в вечерний выпуск новостей. Джона Мартина среди них не было, так что, скорее всего, он не гнул ложки усилием воли и не пробавлялся вдыханием дыма, полученного при сжигании запрещенных видов растений.

– Я о нем не слышала, – сказала она.

– Да ты наверняка знаешь кучу его песен, – заявил Дэйв, подняв недоверчиво брови. – «Чтоб ты никогда» всякий знает.

И внезапно, безо всякого предупреждения, громко запел:

– «ЧТО-ОБЫ ТЫ НИКО-ОГДА не падал духом, если рядом вдруг не окажется друга…» Слыхала?

Иссерли поспешно выправила вильнувшую в сторону машину и уставилась прямо перед собой на дорогу.

– А как насчет «За холмами»? – настаивал Дэйв. Водя одной мясистой рукой по пузу и зажимая пальцами другой гриф невидимой гитары, он запел:

– «Волнуюсь о моих детях, волнуюсь о моей жене, лишь в одном месте на свете должен быть мужчина, когда он в тоске. Я еду домой, где мой дом? ТАМ-ТАМ-ТАМ за холмом!»

– Вы волнуетесь о вашей жене, Дэйв? – поинтересовалась Иссерли равнодушно, не сводя глаз с дороги.

– Ага. Волнуюсь, как бы она не узнала, где я сейчас, ха-ха-ха!

– Дети есть?

Она знала, что ведет себя безрассудно, но сегодня ей не хотелось тратить время на пустые разговоры.

– Нет, детей, цыпочка, не имеется, – сказал Дэйв внезапно посуровевшим тоном и положил свои лапищи на колени.

Иссерли задумалась, не переступила ли она границы приличия. Она замолчала, выпятила вперед грудь и поехала дальше.

* * *

Какая жалость, думал Дэйв, что эта Луиза повезет его только до Питлохри. Такими темпами он окажется в Глазго на четыре часа раньше, чем ему нужно, а с этой девчонкой можно было бы очень неплохо скоротать их. Нет, он не из тех, что считают, что все бабы – шлюхи, но девчонки с такими манерами обычно долго не ломаются, к тому же она посадила его в машину, его, здоровенного бугая! Большинство женщин на ее месте попросту бы испугались. У нее фантастические буфера и огромные глаза – больше, чем у самой Шинед О'Коннор, и волосы тоже ничего, хотя совсем не расчесаны – висят, как копна сена, так что и лица толком не разглядишь. Может быть, именно это имеют в виду женщины, когда говорят, что у них сегодня «волосы капризничают».

Может, ему как-нибудь заикнуться насчет этих самых «капризных волос», чтобы она почувствовала, что он в этом кое-что понимает? Бабам нравится, когда мужики делают вид, что разбираются в их проблемах, – тогда они гораздо охотнее раздвигают ноги.

А может, у них все-таки что-нибудь начнет образовываться по пути в Питлохри! В конце концов, совсем не обязательно, чтобы под рукой была койка. Луиза может загнать машину на площадку для стоянки и продемонстрировать ему, на что способна.

Мечтай, мечтай, Дэйв! На самом деле в Питлохри она высадит его и уедет, подмигнув на прощанье хвостовыми огнями. И кончилось кино.

Да, но он же едет на концерт Джона Мартина, как он мог об этом забыть! Вспоминать о дорожном романе порой бывает не так уж приятно, а о хорошем концерте всегда приятно вспомнить.

Да, кстати, какая-нибудь музыка у этой девчонки имеется? Прямо над его коленом располагалась автомагнитола, а в пути до Питлохри можно успеть прослушать целиком девяностоминутную кассету!

* * *

– Кассеты есть, цыпочка? – сказал автостопщик, показывая пальцем на магнитолу. Иссерли посмотрела на металлическую прорезь, пытаясь вспомнить, было там что-нибудь или нет, когда она покупала эту машину много лет назад.

– Да, похоже, там есть одна, – ответила она, смутно вспомнив, как она подпрыгнула от внезапно заигравшей музыки, когда знакомилась с кнопками на приборной панели.

– Отлично, тогда давай ее поставим, – предложил он, хлопнув по бедрам ладонью изо всех сил.

– Включите сами, у меня руки заняты, – сказала Иссерли.

Она почувствовала, как он посмотрел на нее, удивляясь ее безразличию, но их постоянно обгоняли какие-то машины, и она слишком сильно нервничала, чтобы отвечать взглядом на взгляд. Она до сих пор не отошла после гонок по пересеченной местности на большой скорости с этим маньяком Эссуисом за рулем, поэтому ей не хотелось ехать быстрее сорока пяти миль в час.

Дэйв нажал на кнопку магнитофона, и звук покорно полился в салон из динамиков. Сначала Иссерли радовалась тому, что ей так легко удалось его удовлетворить, но, присмотревшись, заметила, что что-то явно не так, и прислушалась к музыке. Она то появлялась, то снова исчезала и звучала при этом так, словно магнитола была погребена под толстым слоем воды.

– О, боже! – забеспокоилась она. – Может быть, он неисправен?

– Да нет, это твоя кассета, цыпочка, – объяснил Дэйв. – Натяжение ленты ослабло.

– О, боже! – повторила Иссерли, хмуря лоб, поскольку водитель ползшей за ней машины в нетерпении начал давить на клаксон в ответ на ее упорное нежелание обгонять туристический автобус. – Ее что… теперь… выбросить придется?

– Да ты что! – утешил ее Дэйв, с энтузиазмом принявшись нажимать на кнопки магнитофона, пока Иссерли отчаянно пыталась не обращать ни малейшего внимания на гудки. – Вот увидишь. Все выкидывают такие кассеты, думают, что им конец, а зря.

Он провозился с магнитолой еще несколько минут, затем снова включил воспроизведение. Песня полилась из динамиков, на этот раз звук был четким и ясным, словно по телевидению. Звонкий мужской голос пел о том, как он вел грузовик всю ночь напролет, чтобы преодолеть сотни миль, отделявшие его от города по имени Страдание. Печаль своего сердца певец изливал довольно жизнерадостным голосом.

Иссерли надеялась, что уж теперь-то Дэйв будет доволен, но выглядел он скорее озадаченным.

– Знаешь что, Луиза, – сказал он после некоторого молчания. – Забавно, что ты слушаешь кантри-энд-вестерн.

– Забавно?

– Ну да, необычно как-то это… для женщины. По крайней мере, для молодой женщины, понимаешь. Ты – первая молодая женщина, у которой я вижу в машине кассету с кантри-энд-вестерн.

– А что вы ожидали услышать? – поинтересовалась Иссерли. (Некоторые крупные бензоколонки продавали кассеты, она могла бы купить правильные.)

– Ну, танцы-шманцы какие-нибудь, – пожал плечами Дэйв, ни на минуту не переставая отбивать в воздухе ритм кулаком. – «Итернал» там, «Дабстар» или «Эм Пиппл». Может быть, Бьорк, «Палп», «Порти шхед».

Последние три названия показались Иссерли более подходящими для кошачьих консервов.

– Наверное, у меня странные вкусы, – призналась Иссерли. – Как вы думаете, мне бы понравился Джон Мартин? На что его музыка похожа? Может быть, попытаетесь мне описать?

В ответ на ее вопрос лицо автостопщика озарилось безмятежным, но в то же время интенсивным сиянием, как будто всю свою жизнь он жил в ожидании этого момента и вот теперь, когда он наконец настал, сможет показать все, на что способен.

– Ну, он чудеса творит с эхоплексом – педаль такая, понимаешь? Играет на акустике, но звучит она у него как электрическая – объемно, плотно.

– А-а-а, – откликнулась Иссерли.

– Вот он играет мягкий такой перебор на акустике, и вдруг – мгновение – и начинается БЭНП ДЖА! ДЖА! ДЖА! БЭНП – прямо по башне!

– А-а-а, – сказала Иссерли. – Звучит завлекательно.

– А как он поет! Этот чувак поет так, как никто на земле не поет! – И Дэйв снова принялся петь, выводя горлом такие хриплые рулады, что Иссерли задумалась, не пьян ли он на самом деле. В течение долгих лет Иссерли придерживалась правила: никогда не сажать к себе в машину сильно выпивших пассажиров, которые могут заснуть, прежде чем она примет решение, впрыскивать икпатуа или нет. Если бы Дэйв начал прямо с этого представления, она ни за что не посадила бы его в машину. Но он быстро пояснил ей:

– Это он нарочно так поет. Ну, как в джазе, типа.

– А-а-а, – сказала Иссерли. – Так вы часто ходите на Джона Мартина?

– Раз шесть или семь был. Но он бухает по-черному, понимаешь? Так бухает, что может в один прекрасный день вообще копыта откинуть. И тогда уже никаких больше концертов, так что будешь кусать себе локти и говорить: «Что ж я в последний-то раз на него не сходил?» И что мне тогда останется, цыпочка? Сидеть и пялиться в ящик?

– А вы в основном именно этим занимаетесь, Дэйв?

– Верно, цыпочка. Угадала, – откровенно признался он.

– И днем тоже?

– Нет, цыпочка, – рассмеялся Дэйв. – Днем я работаю.

Иссерли с разочарованием проглотила эту информацию. Она была почти уверена, что Дэйв – безработный.

– Итак, – продолжала она, надеясь услышать, что он хотя бы на работу является, когда ему заблагорассудится, – вы сегодня взяли отгул, чтобы съездить на концерт?

Дэйв посмотрел на нее сочувственно и сообщил:

– Цыпочка, сегодня суббота.

Иссерли вздрогнула.

– Ах да, конечно, – сказала она. Черт бы побрал Амлиса Весса – это все из-за него! Из-за его Дурацкой выходки она сегодня ничего толком не соображает.

– Луиза, с тобой все в порядке? – поинтересовался сидевший с ней рядом водсель. – Ты часом сегодня с кровати не свалилась?

Она кивнула и сказала со вздохом:

– Совсем заработалась…

– Похоже на то, – участливо отозвался он. – Ладно, пора прийти в себя, уик-энд на носу!

Иссерли улыбнулась. Ее на самом деле ждал уикэнд – как и Дэйва, впрочем. Сослуживцы будут ждать его на работе не раньше понедельника, и даже тогда, если он не появится, подумают, что ему не удалось вовремя добраться домой из Глазго. Наверное, в конце концов, его стоит взять. Он выглядит просто превосходно.

– А где вы собираетесь остановиться в Глазго? – спросила она, положив палец на рычажок, приводящий в действие иглу с икпатуа, в предвкушении обычного невнятного бормотания про друзей и гостиницы.

– У мамочки, – с готовностью отозвался Дэйв.

– У мамочки?

– Да, у моей мамы, – подтвердил он. – Она классная. Тусовщица в душе, если ты меня правильно понимаешь. Если бы не было так холодно, она тоже пошла бы со мной на Джона Мартина.

– Как мило, – сказала Иссерли, убрав палец с рычажка и снова положив его на потертую оплетку рулевого колеса.

Дальше, до самого конца пути, они почти не разговаривали. Кассета с кантри-энд-вестерн играла, пока не кончилась, и Дэйв перевернул ее, решив использовать имевшееся в его распоряжении время на полную катушку. Певец жизнерадостней печали продолжил разливаться соловьем о сладких снах, долгих дорогах и упущенных возможностях.

– Вы знаете, похоже, я переросла эту музыку, сказала наконец Иссерли Дэйву. – Я когда-то любила ее, давно, но теперь, кажется, надо двигаться дальше. Не начать ли мне слушать Джона Мартина?

– Великолепная идея, – одобрил Дэйв.

В Питлохри она высадила его и уехала, подмигнув на прощанье хвостовыми огнями.

Когда она проехала мимо через пять минут по другой стороне, возвращаясь домой, он все еще стоял на обочине с табличкой «ГЛАЗГО» в руках. Если он ее заметил (а он почти наверняка заметил ее), непременно задался вопросом, что такое на нее вдруг нашло.

* * *

К двум часам дня солнце полностью потонуло в сланцево-сером море облаков: видно, снова намечался снег. И намечался, похоже, буквально в ближайшие часы, а если пойдет снег, то стемнеет сразу, без сумерек, и тогда в такую погоду ловить попутку на дороге рискнуть может только или псих, или же тот, кто очутился в отчаянном положении. Иссерли сомневалась, что ей сегодня достанет сил, чтобы справиться с серьезным психом, или оптимизма, чтобы утешать отчаявшихся. С точки зрения реалистического подхода к работе, с первой же упавшей снежинкой следовало немедленно оставить всякую надежду найти добычу.

Но что тогда? Куда ей ехать тогда? Ферма Аблах исключалась: требовалось какое-то более уединенное, более спокойное место – место, о котором было бы известно ей одной.

Может быть, ей стоит попробовать поспать в Фирнском аббатстве – именно поспать, а не просто вздремнуть, как обычно. Неужели кровать действительно так необходима? Уж одну-то ночь она точно обойдется без нее и поспит по-человечески! Пусть Энсель и его дружки поломают голову над тем, что с ней случилось, а она будет тем временем преспокойно спать себе под звездами, никем небеспокоимая.

Она знала, что ей пришла в голову крайне глупая идея. Ее позвоночник просто не позволит ей этого. Не так-то просто лежать на твердом, свернувшись при этом уютно калачиком, когда одна половина твоего хребта ампутирована, а вторая утыкана металлическими штырями. Увы, такова была цена, которую пришлось заплатить, чтобы иметь возможность сидеть вертикально за рулем автомобиля.

Иссерли снова ехала в северном направлении, не думая ни о чем, словно на автопилоте, ища взглядом то автостопщиков, то тюленей, которые иногда лежали на берегах Морэй-фирта. Но внутренним взглядом она видела исключительно свою мягкую постель на ферме: о, как ей хотелось поскорее очутиться в ней! Как это было бы здорово – растянуться на ней в своей обычной позе, скрестив руки и ноги и предоставив матрасу заботу о поддержании ее хребта в горизонтальном положении. Старая кровать, продавленная многими поколениями водселей, была мягкой ровно в той степени, в которой требовалось: она поддавалась ровно настолько, чтобы усталый позвоночник мог расслабиться и слегка прогнуться, а не так, чтобы металлические штыри безжалостно начали давить на сухожилия, что случалось порой, когда она проводила за рулем чересчур много времени. Стыдно в этом признаться, но она думала именно об этом.

Больше всего ей хотелось, чтобы мужчины перестали наконец выбегать каждый раз ей навстречу, когда она подъезжала к воротам коровника, независимо от того, привезла она водселя или нет. Откуда вообще взялась эта дурацкая привычка? Неужели они не могут подождать, пока она подаст им какой-нибудь сигнал? Почему бы ей иногда не возвращаться на ферму никем не замеченной и просто забираться сразу в постель, чтобы отоспаться? Существует ли какая-нибудь разумная причина для того, чтобы она не имела возможности отключать сигнализацию, приближаясь к ферме? Неужели это была чья-нибудь светлая идея – сделать так, чтобы она постоянно чувствовала себя обязанной возвращаться с добычей? Интересно, кому такое пришло в голову? Кто бы это ни был, валил бы он ко всем чертям! Скорее всего, старик Весс изобрел все эти маленькие хитрости для того, чтобы дисциплинировать своих работников; он, наверное, такой же ненормальный, как и его сын, просто свихнулся на других пунктиках…

Иссерли внезапно очнулась с тошнотворным ощущением, что машину ее куда-то сносит, и в первый миг не поняла, где она и что с ней происходит: вокруг завывали клаксоны других автомобилей, она висела где-то посреди кромешной тьмы, ослепленная стремительно надвигающимся на нее ярким светом фар. Ей казалось, что сама она стоит неподвижно на месте, она чувствовала себя пешеходом, на которого стремительно падает метеорит или бомба. Она застыла, ожидая встречи со смертью.

Только когда первая машина с гудением промчалась мимо, сорвав боковое зеркало с громким лязгом и превратив его в облако стеклянной пыли, Иссерли наконец сообразила, где она находится и что с ней случилось. Все еще ослепленная фарами встречных машин, она успела выкрутить рулевое колесо до отказа против часовой стрелки, в то время как еще несколько машин промчались мимо нее, ударив в дверцу волнами сжатого воздуха.

Опасность исчезла так же быстро, как и возникла, и «тойота» Иссерли вновь превратилась всего лишь в один из автомобилей, тянущихся бесконечной лентой по погруженной в полутьму дороге в направлении Турсо.

* * *

При первой возможности Иссерли съехала на парковочную и какое-то время простояла там, дрожа и потея, а вокруг падал снег и опускалась ночь.

Она не умерла, но ее потрясла сама мысль о том, что это могло с ней случиться. Как хрупка человеческая жизнь, которую можно отнять в одно мгновение, стоит только отклониться от курса на несколько градусов! Выживание не дается само собой – оно всецело зависит от твоей внимательности и еще от везения.

Об этом стоит задуматься.

Это происшествие было пока самым серьезным из всех, что случались с ней за рулем, не исключая и тех ужасных дней, когда она только начала выезжать на трассу. И кто в этом виноват? У Иссерли не было ни малейших сомнений: снова Амлис Весс! Четыре долгих года она провела за рулем, и за все это время у нее не было ни одного происшествия. Она имела полное право считать себя самым осторожным водителем в мире, так что же такое нашло на нее сегодня? Все дело в Амлисе Вессе, в нем, и только в нем. Из-за него и из-за его мальчишеской выходки она чуть не попала в лапы смерти.

Какого хрена он вообще тут делает? Он же водселя от собственной задницы не в силах отличить! Кто вообще позволил ему забраться в этот транспортный корабль? Неужели старик Весс не понимает, насколько его сынок опасен для окружающих? На кон поставлено все, но почему при этом никто ни за что не отвечает?

Иссерли понадобилось еще несколько минут, чтобы взять себя в руки и осознать, что она просто впала в истерику. В тихую, безмолвную истерику. Даже поняв это, она все равно не могла начать рассуждать здраво. На протяжении всего дня на нее то и дело накатывали какие-то приступы безрассудности, которые угрожали захлестнуть ее всю без остатка. Только усилием воли она могла заставить себя вернуться к насущным делам. Гнев на Амлиса Весса, паранойя, которую вызывали у нее Энсель и его приятели-недоумки, – все это следовало отложить до возвращения домой. (И все же: удивительное дело, ни один из мужчин не встал на ее защиту, когда Весс принялся обвинять ее. Что это – обыкновенная мужская солидарность или тут что-то другое?) Не надо об этом думать, лучше проверь, сколько там горючего осталось в баке.

Бак оказался почти пуст. Надо немедленно заправиться.

Да и желудок, как вдруг заметила Иссерли, уже несколько часов пустовал, и она чувствовала голод на грани обморока. Боже, сколько времени прошло с тех пор, как она в последний раз ела? Сутки? Да еще бегала как безумная большую часть ночи, вместо того чтобы спать.

Если честно признаться, выехав в таком состоянии на дорогу, она сама напрашивалась на беду.

* * *

Когда Иссерли остановилась в Килдари, чтобы заправиться на станции техобслуживания «Гараж Донни», она ощутила невероятную усталость и головокружение. О, если бы она могла с такой же легкостью заправиться сама! В ожидании, пока освободится окошечко кассы, к которому стояли в очереди несколько водителей, Иссерли проскользнула в магазин и принялась жадно рассматривать пакеты с едой, выставленные на стеллажах под тусклым светом флюоресцентной лампы. Но всю эту пищу, увы, не стало бы есть ни одно разумное существо.

И все же, если хорошенько поискать, что-нибудь можно подобрать. Это всего лишь вопрос правильного выбора. Но сделать его непросто. Последний раз, когда она рискнула и съела какую-то водсельскую еду, провалялась в постели трое суток.

В нерешительности Иссерли принялась осматривать магазин, чтобы выяснить, не продаются ли в нем за пять или за десять фунтов кассеты с записями Джона Мартина или тех, других, музыкантов, имена которых были похожи на названия кошачьих консервов. Но в магазине не продавалось никаких кассет вообще.

Кстати, о водсельской еде и связанных с ней неприятностях: возможно, ошибка заключалась именно в том, что она выбрала нечто, выглядевшее один в один как прессованный брикет из вареной кожуры серслиды. На этот раз нужно выбирать пищу исходя не из внешнего вида, а из состава. Она была просто обязана выбрать на этот раз что-нибудь подходящее: риск свалиться с ног от голодного обморока перевешивал опасность отравления.

Очередь таяла на глазах; Иссерли следовало немедленно заплатить за бензин, если она не желала привлечь всеобщего внимания. Она извлекла пакете хрустящим картофелем из маленькой металлической корзины и не без труда прочитала напечатанный микроскопическим шрифтом на блестящей упаковке список компонентов. На первый взгляд там не было ничего экзотического: одна картошка, масло и соль. Мужчин на ферме в столовой регулярно кормили чем-то из картошки в том же духе, хотя масло, разумеется, использовалось совсем другое.

Торопливо складывая в голове цифры, Иссерли выбрала три пакета хрустящего картофеля, коробку шоколадных конфет и номер «Россшир Джорнел», что составило в сумме как раз пять фунтов.

* * *

Через четверть часа машина Иссерли уже стояла на холостом ходу на парковке, а сама она, наклонившись над урчащим двигателем, соскабливала пушистый снег с ветрового стекла краем ладони. Собрав в пригоршню достаточное количество, она с наслаждением втянула его губами. Сначала она ничего не почувствовала – губы ее были лишены всякой чувствительности с самого начала. Но затем мягкая плоть полости ее рта и горла ощутила божественный вкус и тающую чистоту замерзшей влаги. После трех пакетов хрустящего картофеля Иссерли испытывала невероятную жажду.

Наглотавшись снега в свое удовольствие, он вернулась за руль «тойоты».

* * *

Всего лишь в десяти милях от дома она проехала мимо автостопщика, который с обреченным видом голосовал в темноте.

«Наплевать и забыть», – подумала Иссерли, оставив его за спиной, и начала долгий подъем в гору.

Но тут в ее голове словно под воздействием какою-то таинственного фотографического проявителя начало возникать отчетливое изображение автостопщика. Он с первого взгляда произвел на нее благоприятное впечатление, и именно поэтому на него стоило посмотреть во второй раз. К тому же было всего лишь начало шестого, летом в это время еще совсем светло. Вполне возможно, что те, кто отправляется в путь в это время, находятся в здравом уме и памяти. Не стоит так легко отказываться от удачи, когда та сама катит тебе прямо в руки.

Иссерли повернула назад, выполнив поворот со всей возможной тщательностью и аккуратностью. Никто не отреагировал на это ни гудком, ни миганием фар – для всех остальных участников дорожного движения она была не более чем просто еще одним собратом-водителем. Она уже не чувствовала себя такой опустошенной, как час назад: питание пошло ей на пользу.

Автостопщик, когда Иссерли проехала мимо него по другой стороне дороги, показался ей мрачным, но не агрессивным – по крайней мере, таким он ей увиделся в то мгновение, когда возник в лучах ее фар. В руках у него не было никакой таблички, и, возможно, для такой погоды он был несколько легкомысленно одет, но никакой чрезмерной экстравагантности в его наряде не отмечалось. В конце концов, на руки он надел кожаные перчатки, а его кожаная куртка была наглухо застегнута на молнию. Снежинки блестели на его темных волосах и усах и на плечах куртки. Он был высоким для шотландца и очень хорошо сложенным. Уловив признаки нетерпения на лице автостопщика, Иссерли решила, что тот уже почти дошел до положенного самому себе предела, после которого намеревался оставить всякие попытки поймать машину.

И тогда она снова развернулась и поехала назад, чтобы подобрать его.

Автостопщик наклонил лицо к дверце, в которой Иссерли до половины опустила стекло.

– Плохая погода для прогулок, – заметила она осторожно, надеясь вызвать его тем самым на откровенность.

– На работу устраивался, – ответил он, роняя капли растаявшего снега с усов. – Собеседование закончилось позже, чем мне обещали. Через час автобус будет, но я решил: дай, думаю, попутку поймаю.

Иссерли открыла дверцу, смахнув рукой пустые пакеты из-под картофеля с сиденья.

– Спасибо, – сказал автостопщик, так и не улыбнувшись. Вместо улыбки он шумно и тяжело вздохнул – очевидно, в знак признательности. Стянув перчатки, он пристегнул ремень, продемонстрировав татуировки в виде двух летящих ласточек – по одной на каждую руку, – вытатуированных в ложбинках между большим и указательным пальцем.

Уже трогаясь с места, Иссерли кое-что вспомнила.

– Сегодня суббота, – сказала она.

– Да, – согласился он. – Но у меня было собеседование не на бирже труда, а непосредственно с работодателями, – Он быстро посмотрел в сторону Иссерли, словно пытаясь убедиться, что той вполне можно доверять, а затем добавил: – Я соврал им, что оставил машину тут неподалеку.

– Работу сейчас найти непросто, – поддакнула Иссерли. – Иногда приходится идти на ухищрения.

Он ничего не ответил, словно боялся ответом уронить свое достоинство. Впрочем, выдержав небольшую паузу, сказал:

– Машина-то у меня есть. Но налог не проплачен и талон техосмотра отсутствует. За пару недель работы я бы решил все проблемы.

– И что, как по-вашему, возьмут вас на работу эти, с которыми вы только что беседовали? – спросила Иссерли, кивая головой – предположительно в сторону тех самых загадочных «работодателей», о которых шла речь.

Его ответ оказался неожиданным и резким.

– Один пустой треп. Они, видите ли, «только еще подумывают» о том, чтобы взять кого-нибудь на работу, представляете себе?

– Да уж, – сказала Иссерли и выпрямилась, выпятив вперед свою грудь.

* * *

Однако это произвело на автостопщика вовсе не то впечатление, на которое рассчитывала Иссерли. «Что это у баб за мания в наше время – носить вещи с таким вырезом, чтобы из него титьки вываливались?» – размышлял он. И по телевизору все время показывают этих лондонских девок с сальными волосами, которые отправляются в ночной клуб, напялив на себя крохотную черную курточку, в которой и таксе тесновато будет. Если они сюда пожалуют в таком виде, то мало им не покажется, это уж точно! Неудивительно, что в армии далеко не в восторге от солдат в юбках. Вот вы бы доверили защищать свою страну кому-нибудь, кто в такую погоду разъезжает, выставив вперед голые титьки на полметра?

И какого черта эта девчонка едет так медленно? Ползет, как улитка! Поменяться бы с ней местами, он бы заставил это японское дерьмо ехать раза в два быстрее. Эх, если бы у него был снова тот самый «уолсли», на котором он ездил в восьмидесятых! Его рука до сих пор еще помнила, каким был на ощупь рычаг переключения скоростей. Головка обтянута высококачественной кожей. Мягкой, словно свиная. Наверное, свиной она и была. И где теперь этот «уолсли»? Наверняка водит его какой-нибудь дебил с мобильным телефоном. Может, уже и расколошматил. С «уолсли» не всякий может справиться.

Ему, в первую очередь, даже не стоило срываться с места и отправляться сегодня на встречу с этими типами. Обычные пижоны при бабках. Освещение автоматически включается, когда подходишь к дому. На выбор несколько сортов кофе. По компьютеру в каждой комнате. Кленовые книжные полки, на которых красуются гребаные книги типа «Феншуй и уход за растениями» и «Радости» гребаного «секса». Лапландская лайка, с которой они не могут толком справиться. «Не жуй коврик из овечьей шкурки, заинька!» Тьфу, с каким удовольствием он вырвал бы этот коврик из зубов у избалованной псины и преподал бы ей несколько уроков послушания.

Вот-вот, может, это хорошая идея – открыть школу дрессировки собак? Правда, для того, чтобы убедить этих засранцев в том, что их собачкам необходима дрессура, придется попотеть еще сильнее, чем чтобы убедить их, что саду нужен садовник. Яппи, они все такие. В старые добрые времена с аристократами таких проблем не было. Те прекрасно понимали, что можно и чего нельзя купить за деньги. И их собаки знали, кто хозяин.

Старые добрые времена. Неужели они когда-нибудь вернутся? Вряд ли. Куда вокруг ни посмотришь – везде вырождение. Никто больше не понимает, что такое настоящий класс. Глядишь, скоро и королеве дадут пинка под зад ногой. Прыщавые маленькие пидоры в мешковатых пиджаках и безмозглые сисястые иностранки – вот кто будет хозяевами нового тысячелетия.

Сорок пять миль в час! Етить твою кочерыжку!

* * *

Иссерли украдкой посмотрела на своего пассажира, пытаясь понять, что он собой представляет, но тот сидел молча, скрестив руки на груди. Он выглядел один в один как тот автостопщик, которого она подвозила год назад и который всю дорогу от Алнесса до Авимора только и говорил что о службе в частях резерва. Действительно, на какое-то время ей даже показалось, что это был именно он, но потом она вспомнила, что это попросту невозможно: ведь она сделала ему укол вскоре после того, как он поведал ей, что его преданность частям резерва стоила ему развода с женой, зато научила тому, что такое настоящая мужская дружба.

Разумеется, Иссерли знала, что в основе своей все эти создания почти неотличимы друг от друга. После нескольких недель откорма по стандартизованной схеме это становилось очевидным. Но пока с них не снимешь одежду, и не уберешь дурацкие прически, и не заставишь их перестать есть всякую дрянь, от которой их тела разрастаются самым уродливым образом, они кажутся различными, кажутся личностями, так что иногда даже создается ощущение, как при общении с настоящими разумными существами, что ты уже встречал их когда-то раньше. Судя по всему, этот водсель, желая выглядеть именно так, просто сотворил с собой то же самое, что тот резервист.

У этого автостопщика имелись густые усы, которые резко обрывались там, где кончался его большой губастый рот. Глаза, налитые кровью, выражали нечто вроде стоически переносимого страдания, облегчить которое удалось бы, только если бы все мировые лидеры приползли на коленях просить прощения у их обладателя, а неправедный мир вокруг постигли бы апокалипсические бедствия. Глубокие морщины подчеркивали рельеф нахмуренного лба, украшенного двумя густыми, растущими вверх и похожими на кисточки для красок, бровями. В целом, он был хорошо сложен, хотя на талии уже образовались некоторые жировые отложения. Одет он был в коричневую кожаную куртку, уже начинавшую местами шелушиться, и в джинсы с изрядными потертостями там, где лежавшие в карманах ключи и бумажник рвались на волю сквозь ткань.

Иссерли подавила искушение сразу взять быка за рога и спросить пассажира на предмет службы в частях резерва, причем осеклась она в самую последнюю минуту. И в этом опять был виноват Амлис Весс его моральное позерство и пустая бравада, которые раздражали ее до такой степени, что она не смогла бы вынести ни в ком и малейшего намека на эти качества. Ее так и подмывало разбудить в своем пассажире все его самые тупые страсти, выгнать их на свет из норы, не дожидаясь, пока тот пустится в долгие беседы.

Иссерли жаждала произвести укол немедленно, покончить с работой как можно быстрей, а это, как она знала, было очень дурным признаком, свидетельствовавшим о том, что она вот-вот выкинет какую-нибудь глупость, которая на поверку окажется ничем не лучше той, что совершил Амлис Весс. Ни как человек, ни как профессионал она не имела права опускаться до его уровня.

И поэтому Иссерли начала издалека.

– Ну так что за работу вы рассчитывали там получить? – начала она с энтузиазмом.

– Я немного занимаюсь ландшафтным дизайном, просто для приработка, – отозвался он. – Моя настоящая профессия, что называется, совсем из другой оперы, ясно?

– И что же это за профессия?

– Я собак развожу.

– Собак?

– Служебных собак. Поводырей и ищеек в основном, но в последнее время мастифами и терьерами тоже немного занимался. Но в любом случае собаки высший сорт, если вы меня понимаете. Чемпионы.

– Увлекательно, – сказала Иссерли, слегка опустив наконец локоть. – Наверное, вы поставляете таких собак всяким знаменитостям и высокопоставленным особам?

– Я продал одного пса Тигги Легг-Бурку, – сообщил автостопщик. – Мишель, принцессе Кентской, тоже. У меня куча клиентов среди деятелей шоу-бизнеса. Например, Мик Макнил из «Simple Minds». Потом, тот самый чувак из «Wham». В общем, куда ни плюнь, у каждого есть моя собака.

Иссерли не имела ни малейшего представления, о ком он говорит. Телевизор она смотрела только для того, чтобы совершенствоваться в языке и время от времени проверять, не разыскивает ли полиция кого-нибудь из пропавших автостопщиков.

– Наверное, это не так-то просто – вырастить собаку, а потом с ней расстаться, – прокомментировала она, стараясь не выдать ничем, что теряет к нему интерес. – Она ведь, наверное, к вам привязывается, разве не так?

– Проще простого, – заявил собаковод воинственно, – Если собака правильно выдрессирована, просто передаешь ее в другие руки – и все. Один хозяин, другой хозяин – у собак с этим нет проблем. Собаки привыкли жить в стае. Им нужен вожак, а не дружок, чтобы плакаться в жилетку – по крайней мере, не двуногий дружок, это уж точно. Люди слишком сентиментально относятся к собакам. Это оттого, что они не знают о собаках самого главного.

– Я тоже не знаю о собаках самого главного, – призналась Иссерли, думая, не пора ли спросить, где его лучше высадить.

– Самое главное в собаках, – заявил собаковод, все больше и больше распаляясь, – это то, что для них ты – вожак стаи. Но только в том случае, если ты время от времени напоминаешь им, кто здесь главный, как это делает в стае настоящий вожак. В собачьей стае добродушие не в цене, ясно? Возьмем, к примеру, мою шотландскую овчарку Герти. Если я прихожу и вижу, что она валяется на моей постели, я просто беру и спихиваю ее на пол – ба-дам! – вот так вот. – И он сделал движение вперед своими могучими руками, случайно нажав при этом на дверцу перчаточного отделения, которая тут же открылась, и оттуда на колени к нему упало что-то мохнатое.

– Боже, что это? – сдавленно вскрикнул он, но взял парик в руки, избавив тем самым Иссерли от неприятной необходимости шарить рукой у него в паху. Оторвав на мгновение глаза от дороги, она повернулась к нему и осторожно взяла у него из рук комок волос и швырнула его себе за плечо в темноту, где скрывалось заднее сиденье.

– Ничего особенного, – сказала она, извлекая коробку конфет из переполненного перчаточного отделения и захлопывая его обратно. – Угощайтесь конфетами.

Оттого, что во время вождения ей удалось справиться сразу с таким количеством сложных проблем, она почувствовала гордость за себя и даже улыбнулась.

– Итак, что вы там говорили? – спросила она, пока автостопщик извлекал коробку из целлофановой упаковки. – Вы сталкиваете собаку с кровати и…

– Ах да, – вспомнил собаковод. – Я делаю это, чтобы она помнила, чья это кровать. Ясно? Собакам это просто необходимо. Если у собаки вожак – рохля, то собака чувствует себя несчастной. И начинает жевать ковер, мочиться на диван, тащить еду со стола – точно как избалованный ребенок. Плохих собак не бывает. Бывают только безголовые хозяева.

– Вы так много знаете о собаках, должно быть, вы очень хороший собаковод. Почему же начали заниматься ландшафтным дизайном?

– В начале девяностых собаководческий бизнес накрылся крышкой, вот почему, – объяснил он внезапно посуровевшим голосом.

– Из-за чего? – спросила Иссерли.

– Из-за Брюсселя, – мрачно объяснил собаковод.

– А, вот что, – сказала Иссерли.

Она пыталась понять, какая связь может существовать между «Брюсселем», который в ее представлении являлся исключительно местом, где растет маленькая круглая зеленая капуста, и собаками, которые, насколько ей было известно, питаются только мясом. Возможно, этот собаковод кормил своих собак брюссельской капустой, – тогда неудивительно, что его бизнес в конце концов накрылся крышкой.

– Из-за проклятых лягушатников и колбасников, капустников и макаронников, – многозначительно добавил собаковод.

– Ясно, – сказала Иссерли.

Ну почему она тогда, перед наступлением вечера, не прислушалась к своему внутреннему голосу, который предупреждал ее, что в такую погоду после наступления темноты ловить машину может прийти в голову только психу? Ладно – в конце концов, до поворота на приморские деревушки осталось совсем немного, и она могла легко от него избавиться; разумеется, если он сам, конечно, не направлялся в ту же глухомань, что и она. Она все же надеялась, что это не так. Она снова себя отвратительно чувствовала, усталость и необъяснимая тоска опять разъедали ее изнутри, словно отрава.

– Эти ублюдки, которые всё там решают за нас, – бушевал собаковод, неловко роясь толстыми пальцами в коробке с конфетами. – Там, вдалеке от этой гребаной – извините за выражение – страны, что они о себе возомнили? Верно?

– Ага. Я через минуту сворачиваю, – сказала Иссерли, наморщив лоб и вертя головой из стороны в сторону, пытаясь рассмотреть в темноте знакомый указатель поворота на дорогу В-9175.

Его реакция на это заявление оказалась неожиданно резкой.

– Господи! – вскричал он. – Да вы меня даже не слушаете! Толпы иностранцев из ваших гребаных краев сломали мне всю жизнь, ясно? Я помню времена, когда у меня еще на счету в банке лежало восемьдесят штук, и у меня был «уолсли», жена и больше собак, чем можно сосчитать. Не прошло и пяти лет, как у меня остался хрен в штанах да дуля в кармане! Живу один в блочном домике возле гребаного моста через Бонар, во дворе ржавеет гребаный «мондео»! Готов работать гребаным садовником! Какой во всем этом смысл, а? Скажите мне, черт побери!

Индикатор огней поворота уже пощелкивал и мигал, наполняя вспышками света темный салон. Иссерли притормозила перед поворотом, затем посмотрела в уцелевшее зеркало, нет ли машин сзади. Затем она повернулась к нему лицом, заглянув в его мутные глазки своими огромными глазищами, и ответила:

– Никакого.

После чего нажала на рычажок, приводящий в действие иглу с икпатуа.

* * *

Когда она вернулась на ферму, как всегда, ей навстречу первым выбежал Энсель, мчавшийся к машине с карикатурной поспешностью. Его два спутника, силуэты которых виднелись в свете фар, медленно след вали за ним, словно уступая Энселю высокую чес оказаться у машины первым.

– Когда ты наконец перестанешь это вытворять? – раздраженно бросила Иссерли Энселю, когда тот просунул морду в окно, чтобы полюбоваться парализованным водселем.

– Вытворять что? – удивился Энсель.

Иссерли наклонилась через неподвижное тело собаковода, чтобы открыть дверцу.

– Мчаться сломя голову, чтобы посмотреть, что я привезла, – проворчала она, поморщившись от невыносимой боли в позвоночнике.

Дверца открылась, и безвольное тело водселя повалилось прямо в лапы Энселю. Другие мужчины поспешили ему на помощь.

– Я могу сама подойти и сказать тебе, если я привезла добычу, – упрямилась Иссерли, осторожно пытаясь распрямить спину. – А если я никого не привезла, почему я не могу прямиком отправиться к себе в коттедж, чтобы спокойно там отдохнуть?

Энсель тем временем суетился, пытаясь поудобнее ухватить тело водселя. Молния на куртке из коровьей кожи сама собой расстегнулась, и оттуда вывалилась неприятная складка белесой плоти.

– Но нам все равно, с добычей ты или нет, – обиженно протестовал Энсель. – Никто тебя ни в чем не винит.

Вцепившись в рулевое колесо, Иссерли пыталась не расплакаться от гнева и усталости.

– Речь не о том, вернулась я с добычей или нет, – вздохнула она. – Иногда я просто… просто приезжаю очень усталая, вот и все. И хочу, чтобы меня оставили в покое.

Энсель попятился от машины, затаскивая туловище водселя на подогнанную тележку, наморщив лоб от усилия. Затем вместе с товарищами он принялся толкать тележку в сторону освещенной двери. Впрочем, лоб он морщил, возможно, и от обиды на Иссепли.

– Я просто пытался тебе помочь, – принялся он неловко оправдываться.

Иссерли уронила голову на руки, скрещенные на рулевом колесе.

– О, боже, – простонала она.

Все эти разговоры были совершенно излишними после трудного рабочего дня, во время которого она оказалась на волосок от смерти. У нее не хватало сил разбираться сейчас в запутанных и сложных человеческих отношениях.

– Забудь! – вскрикнула она, глядя в темноту у себя под ногами, туда, где маслено поблескивали педали, изношенный резиновый коврик, резиновые перчатки и рассыпанные конфеты. – Поговорим лучше утром!

* * *

К тому времени, когда дверь коровника закрылась и на ферме Аблах вновь воцарилась тишина, Иссерли уже рыдала, да так тяжко, что ее очки, о которых она вспомнила в последнее мгновение, чуть не выскользнули у нее из мокрых пальцев.

«Мужики», – думала она с ненавистью.

7

Когда Иссерли наконец выбралась на поверхность из черного колодца сна и открыла глаза, она обнаружила, что вокруг по-прежнему царит тьма. Светящиеся цифры на ее маленьких электронных часах тускло мерцали в пустоте: четыре ноля подряд. Внутренний источник питания нуждался в замене. Стоило об этом позаботиться, подумала она, вместо того… вместо того чтобы тратить деньги на шоколадные конфеты, которые она все равно не станет есть.

Она лежала в спутанных простынях, смущенная, дезориентированная и слегка встревоженная. Хотя она не могла рассмотреть в темноте ничего, кроме этих мерцающих цифр, в ее памяти внезапно живо возникла последняя картина, которую она видела перед тем, как забыться сном: пол в салоне «тойоты». Нужно не забыть собрать конфеты с пола перед выездом, чтобы не растоптать их ненароком. Когда собаковод раскусил одну, Иссерли заметила, что внутри они наполнены какой-то липкой массой, которая может выпачкать весь пол, а со временем несомненно начнет разлагаться.

В последнее время она перестала следить за очень многим: необходимо немедленно взять себя в руки при первой возможности.

Иссерли не имела ни малейшего представления о том, сколько времени она проспала и какое сейчас время суток – начало ночи или уже ее конец. Она не исключала даже той возможности, что проспала весь короткий и тусклый зимний день и сейчас уже вечер Иссерли попыталась определить по своим ощущениям, как долго она провалялась в бессознательном состоянии. Тело ее было горячим, словно перегревшийся двигатель, пот струился ручьями по тем частям тела, которые еще сохраняли способность потеть. Все это могло означать, насколько она знала себя, что спала она или очень мало, или, напротив, слишком долго.

Она осторожно потянулась: тело болело сильнее обычного, но все же не слишком сильно. Независимо от того, сколько сейчас времени, надо встать и проделать упражнения, или же она будет не в состоянии подняться вообще, став пленницей в тюрьме своих собственных мышц и кожи.

Зрачки Иссерли наконец приспособились к темноте, и в тусклом лунном свете, лившемся в окно, она смогла рассмотреть обстановку своей комнаты. Поскольку комната была пуста, обстановка эта сводилась к трещинам в стенах, полосам отслоившейся краски, сломанным выключателям и тускло поблескивающему в камине телевизору, выключенному на ночь. Почувствовав жажду, Иссерли потянулась за стаканом, стоявшим под кроватью, но тот оказался пустым. Она поднесла его к губам и опрокинула, чтобы окончательно убедиться в этом. Действительно, пуст. Ничего страшного: она потерпит. Она сильная. Она способна терпеть лишения.

Присев в постели, Иссерли с трудом выпуталась из переплетения простыней и сползла с матраса на пол, при этом она неуклюже приземлилась и чуть не опрокинулась на бок. Острая игла боли пронзила основание ее позвоночника, в том месте, где была произведена ампутация: падая, Иссерли инстинктивно попыталась восстановить равновесие при помощи отсутствующего хвоста. Слегка покачнувшись, она все же удержалась на ногах; ее мокрые от пота ладони слегка прилипли к ледяным доскам пола.

Лунный свет был слишком слабым, чтобы делать при нем упражнения. Иссерли не очень понимала, почему ей обязательно нужно видеть члены своего тела, чтобы заниматься гимнастикой, но дело обстояло именно так. В абсолютной темноте она словно не вполне отдавала себе отчет в том, к какому виду живых существ относится. Ей постоянно нужно было убеждаться в том, что именно уцелело от ее тела, а что нет.

Возможно, телевизор сможет создать достаточное освещение для того, чтобы она ориентировалась в темноте. Без этого все вокруг казалось Иссерли абсолютно нереальным, словно окутанным теми самыми кошмарными миазмами, что витали над кислородными колодцами, расположенными в самом сердце Территорий (нынешней ночью ей снова снился этот навязчивый кошмар).

После таких снов всегда было особенно приятно проснуться при ярком солнечном свете в безопасном и привычном мире. В крайнем случае, для того чтобы успокоить нервы, ей хватало и одного взгляда на приветливо мерцающие электронные часы. Но даже когда отсутствовало и то и другое, реальность все равно была приятнее снов.

Иссерли доковыляла до очага и включила телевизор. Его тусклый экран лениво пробудился к жизни, как угли, раздутые порывом ветра; затем в очаге, словно некий психоделический огонь, материализовалось отчетливое изображение, и Иссерли приготовилась к занятиям гимнастикой.

На экране два водселя-самца в лиловых трико рубашках с жабо и странных зеленых шляпах, похожие на игрушечных плюшевых лохнесских чудовищ, стояли возле отверстия в земле, из которого летела коричневая пыль, словно сама земля выдыхала ее. Один из водселей держал в руке маленькую белую статуэтку, трехмерную копию символа опасности, который был изображен на воротах главного коровника на ферме Аблах.

– …а теперь, мои дорогие червячки, – произнес, обращаясь к статуэтке, водсель с очень странным акцентом, слегка похожим на акцент уроженца Глаз? го, только совсем уж нечеловеческим. – Бесполые, беспутные и лишенные начала и конца.

Иссерли некоторое время размышляла над услышанным, разминая потерявший гибкость торс и кряхтя от натуги.

Затем телекамера нырнула (аххх!) в нору в земле, в которой оказался крохотный уродливый водсель с седыми волосами. Копая, он напевал невнятным голосом, похожим на голос Джона Мартина:

– Слепим из глины мы пирожок, мой глиняный глупый бесполый дружок, в саван из глины, грязный и длинный, оденем, оденем тебя мы, дружок…

Все это произвело на Иссерли крайне неприятное впечатление, и она поспешила переключить ногой канал.

Огромная толпа водселей маршировала по широкой, залитой ярким солнечным светом улице, вымощенной камнями. Каждый участник этой процессии был с головой закутан в белую простыню с узкой щелью, прорезанной на месте глаз. Один из них плакат, на котором была прикреплена увеличенная и неразборчивая газетная фотография с изображением такого же укутанного в белую простыню создания. Голос репортера сообщил, что теперь весь мир с интересом следит за этими женщинами, пытаясь понять, насколько далеко им позволят зайти.

Иссерли наблюдала процессию еще пару секунд, заинтересовавшись тем, насколько все же далеко позволят зайти этим водселихам, но камера этого так и не показала: она сразу же переключилась на какой-то совсем другой сюжет, а именно – на большую толпу водселей-самцов, собравшихся на стадионе. Многие из них показались ей похожими на собаковода, а некоторые молотили друг друга кулаками, в то время как полиция пыталась растащить их в стороны.

Затем камера показала крупным планом весьма мясистого водселя в обтягивающей цветастой футболке. Он натянул большими пальцами верхнюю губу себе на нос, продемонстрировав слово «БРИТАНСКИЙ», вытатуированное на влажной алой десне над желтоватыми зубами. Затем он обнажил нижнюю десну, на которой было написано «БУЛЬДОГ».

Иссерли переключила канал. Там водсель-самка с грудью, почти такой же большой, как у Иссерли, истерически визжала, закрыв руками лицо, а к ней приближалась какая-то никогда ранее Иссерли не виденная тварь, напоминавшая гигантское насекомое с клешнями как у краба, которое неуклюже передвигалось на двух задних лапах. Появившийся в кадре водсель-самец выстрелил в тварь из пластмассового пистолета чем-то похожим на луч света.

«Насколько я помню, я просил тебя не покидать остальных», – рявкнул самец на самку, в то время как насекомая тварь корчилась на земле в предсмертной агонии. Ее предсмертные крики, еле слышные за жутким музыкальным сопровождением, неприятно напоминали человеческие стоны сексуального удовлетворения.

Иссерли выключила телевизор. Немного проснувшись, она вспомнила о том, что следовало помнить с самого начала – а именно: не стоит и пытаться познавать реальность при помощи телевидения. Так можно только запутаться.

Раньше телевидение было для нее замечательным учителем, неиссякающим источником информации, к которому она могла припасть в любой момент, когда была в состоянии сделать этой даже когда не была. В отличие от библиотеки, которую Эссуис собрал для ее обучения, светящийся ящик, стоявший в камине, неустанно что-то говорил, независимо от того, слушали его или нет, и с ним не было нужды прерываться, чтобы перевернуть страницу. За долгие месяцы обучения чтению Иссерли так и не смогла одолеть больше, чем несколько параграфов «Всемирной истории» У.-Н. Уича, MC, ЧАО, МИ[3] (даже устрашающе подробная сельскохозяйственная брошюра под названием «Как выбрать правильный ротоватор»[4] выматывала ее не столь сильно), но достаточно было пару недель посмотреть телевизор, чтобы тебе преподнесли как на ладони все основы психологии вод-селей.

Но как это ни странно, довольно давно наступил такой момент, когда телевидение больше не способно было сообщить ей ничего нового. Оно дало Иссерли все, что могло, и вновь превратилось в источник непонятной пустой болтовни.

Тем не менее Иссерли по-прежнему хотелось знать, какой сегодня день недели и сколько времени осталось до восхода солнца. Она решила, что, как только ее тело окончательно проснется, она выйдет наружу и попытается выяснить этот вопрос самостоятельно. А впрочем, зачем вообще ждать? Она может закончить свои упражнения на пляже под покровом тьмы, к тому же у нее было сильное подозрение, что сейчас все-таки раннее утро. Утро понедельника.

Иссерли постепенно пришла в себя.

Держась за перила, она спустилась в ванную комнату. Спальня и ванная были единственными комнатами в коттедже, которые она хорошо знала, – остальные помещения представляли для нее сущую загадку. Но в ванной она могла двигаться с закрытыми глазами. Она ходила туда в темноте бесчисленное количество раз – практически каждое утро в зимние месяцы.

Иссерли вошла в ванную. Подошвы ее ног ощутили переход от деревянного пола к полусгнившему линолеуму. Без особого труда она нащупала все, что ей было нужно. Ванна, краны, шампунь, хлынувшая острыми струйками вода из душа: все эти вещи оказались на своих привычных местах, словно ждали ее. Больше им ждать было, впрочем, некого.

Иссерли тщательно вымылась под душем, уделяя особое внимание тем шрамам и непривычным, странным впадинам, что отличались тревожащим отсутствием чувствительности. Именно в этих местах могла затаиться инфекция, и раны там никогда не зажили бы, разойдись вдруг швы. Руки Иссерли размазывали пену по коже. Обильные пузырящиеся массы взбитой смеси воды и моющего средства в темноте казались ей даже более объемистыми, чем были на самом деле. Иссерли представляла себя окутанной и завернутой в пену, словно в белые облака, будто в те радужные холмики пены от химических отходов, которые иногда волны выбрасывали на аблахский пляж.

Увлекшись этими картинами, она слегка забылась, медленно поворачиваясь из стороны в сторону под теплыми струями воды. Продолжая намыливаться скользкими от пены руками, она пыталась придать их движениям размеренный ритм и определенную последовательность. Глаза сами собой закрылись.

И только когда Иссерли поняла, что пальцы ее руки настойчиво шарят у нее между бедрами, пытаясь отыскать то, чего там больше не было, она очнулась от своего забытья и поспешно смыла с себя пену.

* * *

Одетая словно на работу, Иссерли шла по аллее, обрамленной деревьями, направляясь к морю. Замерзшая грязь хрустела у нее под ботинками, пар клубился в стылом воздухе над влажными волосами. Она осторожно двигалась в полумраке, тщательно выбирая место, куда поставить ногу, расставив руки слегка в стороны, чтобы в случае необходимости удержать равновесие. Затем Иссерли внезапно остановилась, обернулась и выждала некоторое время, чтобы пар от ее дыхания рассеялся и она смогла понять, насколько далеко удалилась от дома. Силуэт коттеджа неясно вырисовывался на фоне ночного неба; два окна на втором этаже отражали лунный свет, словно глаза совы. Иссерли повернулась лицом к морскому берегу и продолжила свой путь.

Когда аллея закончилась, пространство вокруг развернулось во всю ширь и сразу аблахская ферма предстала перед ней вся целиком. Иссерли пошла дальше по длинной, заросшей травой меже, протянувшейся между картофельным и ячменным полями. Отсюда уже было видно море, и шум прибоя стал слышен настолько ясно, что казалось, раздавался сразу со всех сторон.

Луна висела низко над водой, и бесчисленные крохотные звездочки сияли откуда-то из удаленных и темных уголков вселенной: судя по всему, было что-то около трех часов утра.

Где-то в коровнике мужчины, скорее всего, заканчивали погрузку. И это не могло не радовать. Чем скорее они загрузят корабль, тем быстрее он стартует. И тогда Амлис Весс уберется восвояси. С каким облегчением она вздохнет тогда!

Иссерли набрала в легкие побольше воздуха, предвкушая этот момент, представляя себе, как Амлиса Весса выпроваживают с фермы. Мужчины подтолкнут его к трюму, и он неторопливо и надменно ступит на трап, выставляя напоказ свое холеное, ухоженное тело, высоко держа голову с видом презирающего весь мир подростка. Скорее всего, перед тем как окончательно скрыться в трюме, он на миг обернется и наградит презрительным взглядом всех присутствующих, и тогда его янтарные глаза сверкнут из густого угольно-черного меха. А затем он улетит. Улетит.

Иссерли достигла границы фермы, обозначенной изгородью, протянувшейся по краю утеса, перебралась через нее и начала спускаться к воде по крутой тропке. В изгороди имелась калитка, которая представляла собой массивное сооружение из литой чугунной рамы, наполовину окаменевших досок и мотков проволоки, висевшее на столбах, толстых, как стволы вековых деревьев. Ее замки и петли напоминали – особенно в темноте – необработанные отливки для двигателя внутреннего сгорания, приваренные напрямую к этим массивным бревнам. К счастью, прежний владелец фермы соорудил с каждой стороны калитки по маленькой деревянной стремянке, чтобы облегчить жизнь двуногим путникам. Иссерли карабкалась по ступенькам (их было по три с каждой стороны) с комичной неуклюжестью, но смотреть на нее, слава богу, было некому.

На другой стороне изгороди, неподалеку от калитки, на маленьком лужке между границей фермы и обрывом, паслось небольшое стало коров. Завидев Иссерли, они начали нервно фыркать, причем те, что были светлой масти, казалось, светились в полумраке. Какой-то теленок вскочил на ноги, сверкая красными глазами, и вслед за ним поднялось все стадо и попятилось подальше от изгороди, производя при этом шум, в котором легко можно было различить удары копыт по влажной земле и глухие шлепки, производимые падавшими на землю испражнениями.

Иссерли снова обернулась, чтобы посмотреть на ферму. Ее коттедж скрывали деревья, но большой дом был виден как на ладони. В его окнах свет не горел.

Скорее всего, Эссуис спал. Вчерашние приключения наверняка вымотали его очень сильно, но он старался ничем этого не выдать перед женщиной. Она представила, как он лежит, растянувшись во весь рост, на такой же кровати, как и ее собственная, так и не сняв с себя своего дурацкого фермерского наряда, и храпит во все горло. Хоть он и выглядел крепким мужчиной, но был все же гораздо старше Иссерли и тянул лямку на Территориях долгие годы, прежде чем «Весс индастриз» выудила его оттуда, Иссерли же покинула Территории, пробыв там всего три дня. К тому же его оперировали на год раньше нее. Вполне возможно, что хирурги тогда еще многого не умели и только экспериментировали на нем с теми методиками, которые позже с большим успехом были применены на Иссерли. Если это так, то Эссуис заслуживает всяческого сочувствия. Вряд ли ему легко спится по ночам.

Иссерли пошла к пляжу по тропинке, протоптанной коровами, осторожно шагая вниз по крутому склону. На середине пути, там, где уклон становился не таким опасным, она остановилась. Внизу, на пляже, паслись овцы, и ей не хотелось спугнуть их. Она любила овец больше, чем любых других животных – от них веяло невинностью и безмятежной сосредоточенностью, так отличавшими их от животно-коварных и нервновозбудимых водселей. При плохом освещении стадо овец легко можно было принять за кучку человеческих детенышей.

Здесь, на склоне, Иссерли и проделала оставшиеся упражнения. Где-то над ее головой слонялись обеспокоенные коровы, внизу, на пляже, паслись безмятежные овцы. Иссерли встала в позицию, протянула руки по направлению к серебристой линии горизонта, затем наклонилась к морскому берегу, начала нагибаться вбок – сначала на север, к Рокфилду и маяку, потом на юг – к густонаселенной области вокруг Балинтора, и, наконец, потянулась кончиками пальцев к звездному небу…

Повторяя эти движения много раз подряд, она постепенно впала в полубессознательное состояние, загипнотизированная лунным светом и монотонностью, и прозанималась гимнастикой гораздо дольше обычного, достигнув к концу такой гибкости, что все ее тело стало грациозным и словно бы текучим.

Со стороны могло показаться, что Иссерли танцует.

* * *

Но когда Иссерли вернулась в коттедж и поняла, что до рассвета остается еще много времени, у нее снова испортилось настроение. Она слонялась по спальне, злая и раздраженная.

Надо наконец попросить мужчин починить проводку в доме, чтобы у нее появилось освещение. В коровнике освещение есть, в доме Эссуиса – тоже, по какой такой причине его нет в коттедже? На самом деле, если хорошенько подумать, то это просто удивительно, что именно в коттедже его нет, а точнее – возмутительно.

Она попыталась вспомнить обстоятельства, при которых решила поселиться в коттедже. Когда она прибыла сюда с Территорий, какие приготовления были сделаны к ее появлению на ферме? Неужели мужчины ожидали, что она будет жить в подземелье под коровником вместе с ними, в их душных берлогах? Если так, она бы им быстро объяснила, насколько они заблуждаются.

Так где же тогда она спала в первую ночь? Ее память была черна и холодна, как зола в погасшем костре, и не давала никакого ответа на этот вопрос.

Может, она решила жить в коттедже сама, или эту идею ей подал Эссуис, который, в конце-то концов, к тому времени прожил на ферме уже целый год? Все что Иссерли помнила – в отличие от дома Эссуиса, ее коттедж находился в запустении, когда она в нем поселилась, в каковом запустении он, более или менее, пребывал и сейчас.

Но кто тогда протянул через весь дом удлинитель, который снабжал электричеством от генератора телевизор, водонагреватель и фонарь перед входом в дом? Почему тогда он не довел свою работу до конца? Не относились ли к ней попросту как к какой-то неприхотливой машине?

Она силилась вспомнить и затем – со смущением и легкой растерянностью – все же вспомнила.

Мужчины – в особенности, пожалуй, Энсель, хотя сейчас она уже не могла ручаться и за это – вились вокруг нее с самого момента ее прибытия, вызываясь совершить ради нее любые подвиги. Беззастенчиво разглядывая ее с пленительной жалостью в глазах, они наперебой бились за право утешить ее. Разумеется, они понимали, что того, что с ней сотворили врачи, нанятые «Весс индастриз», уже нельзя исправить, но это же не конец света. Они сделают ее жизнь более радостной. Они превратят коттедж, эту продуваемую насквозь всеми ветрами развалюху, в уютное гнездышко. Бедняжка, как она, должно быть, несчастна после того, что с ней сделали. Да, они, разумеется, прекрасно всё понимают, я хочу сказать, посмотрите на Эссуиса, на бедолагу. Но эта-то какова, смелая девчушка, держится молодцом, она ведь не чудовище какое-нибудь, они ведь, в конце-то концов, соплеменники, верно?

И тогда она сказала, что ей от них ничего, ровным счетом ничего не нужно.

Она сказала, что будет заниматься своей работой, а они пусть займутся своей.

А для работы ей нужно совсем немного: свет в гараже или около него, горячая вода и одна розетка, чтобы подключить радио или что-нибудь в этом роде. Больше ей ничего не требуется. Она обойдется.

Честно говоря, она высказала все это в гораздо более грубой форме, на тот случай, если они окажутся слишком тупыми, чтобы понять намеки. На самом деле больше всего она нуждалась в одиночестве. Именно об этом она их просила.

«Но не будешь ли ты чувствовать себя одиноко?» – спрашивали они. «Нет, не буду! – отвечала она им. – У меня слишком много дел». И действительно, ей нужно было готовиться к работе, всех тонкостей и сложностей которой они и представить себе не могли. Ей требовалось напрячь весь свой интеллект, освоить огромное количество базисных знаний, иначе, в случае малейшей ошибки, последствия тяжело отзовутся на них на всех. Задача, с которой ей предстояло справиться, была куда более сложной, чем доставка соломы в коровник или строительство подземных сооружений.

Иссерли ходила по комнате от стены к стене в мерцающем свете электронных часов. Она шагала по голым доскам, и шаги ее звучали гулко и громко: в доме она почти никогда не носила обуви, за исключением тех случаев, когда собиралась вскоре выйти наружу.

Раздосадованная, Иссерли снова включила телевизор: ojja уже пыталась смотреть его, когда вернулась с берега, но очень быстро оставила эту затею.

Поскольку телевизор еще не успел остыть, экран его зажегся практически сразу. Водсель на экране, который несколько минут назад рассматривал в бинокль разноцветное нижнее белье, висевшее на веревке, теперь облизывал губы и причмокивал. Под веревкой же несколько водселих тянулись к белью, чтобы снять его с прищепок. По какой-то непонятной причине веревка висела так высоко, что они не могли до нее достать, и водселихи вставали на цыпочки, подпрыгивали, как дети, и при этом их большие розовые груди колыхались, словно желе.

По другому каналу показывали водселей, которые с серьезным видом сидели плечом к плечу за столом под узким электронным табло, похожим на уменьшенную копию того, что висело неподалеку от Кессокского моста. На табло был изображен ряд букв, разделенных пробелами.

– Кэ? – осмелился один из водселей.

– Не-е-ет, боюсь, что вы ошибаетесь, – протянул за кадром чей-то голос.

* * *

Машина Иссерли прогревалась на холостом ходу около гаража, освещенная одинокой лампочкой накаливания. Сама Иссерли медленно и вдумчиво прибиралась в салоне «тойоты», неторопливо растягивая каждое движение. Оставалось несколько часов до того, как солнце, скрытое изгибом земной поверхности, покажется над горизонтом.

Иссерли стояла на коленях возле машины, просунув голову в открытую дверь. Под колени она подстелила «Россшир джорнел», чтобы не выпачкать в грязи свои зеленые велюровые брюки. Кончиками пальцев она брала рассыпавшиеся конфеты по одной и швыряла их через плечо. Она не сомневалась, что рано или поздно их склюют птицы.

Внезапно она ощутила слабость и чувство острого голода. Она ничего не ела после съеденного вчера хрустящего картофеля, запитого пригоршней снега да еще сегодня утром выпила около литра тепловатой воды прямо из душа. Этого было явно недостаточно для того, чтобы насытить ее тело.

Удивительно, что она никогда не замечала голода пока не начинала умирать от истощения, практически валиться в обморок. Очень дурная привычка и, вероятно, даже опасная: нужно быть с этим поосторожнее. Раньше она хотя бы завтракала вместе с мужчинами каждое утро перед выездом, но появление Амлиса Весса выбило ее из накатанной колеи.

Глубоко дыша, так, словно ночной воздух мог хотя бы немного насытить ее, Иссерли продолжила уборку. Конфетам, казалось, не будет конца: они просочились в каждую щелку и ложбинку, словно круглые коричневые жучки. Иссерли задумалась над тем, справится ли ее организм с такой пищей.

Она подняла коробку, которую положила на землю рядом с перчатками собаковода: и коробку, и перчатки она намеревалась сжечь позже. Держа коробку под прямым углом к свету, она прищурилась, читая состав продукта. «Сахар», «сухое молоко» и «растительные жиры» звучали достаточно безобидно, но вот «какао-масса», «эмульгатор», «лецитин» и «искусственные красители» сразу же настроили ее на тревожный лад. Особенно ядовитым на слух казалось сочетание «какао-масса». Возможно, сниженное чувство голода было ответом матери-природы на постоянную угрозу отравления незнакомой пищей.

Но если она отправится в коровник и позавтракает с мужчинами, то рискует напороться на Амлиса Весса. А именно этого ей меньше всего хотелось. Как долго ей удастся увертываться от него? Сколько он намеревается пробыть здесь? Она бросила взгляд на восток, надеясь увидеть первый проблеск зари.

За годы работы ее желание как можно меньше вступать в общение с мужчинами привело к тому, что она стала сама справляться с большинством проблем, включая уход за машиной. Она уже заменила сломанное зеркало – раньше, чтобы выполнить эту работу, ей пришлось бы обратиться к помощи Энселя. Если она будет вести себя достаточно осторожно, сможет пользоваться этой машиной, не меняя ее, неограниченно долго. Она же сделана из стали, стекла и пластика – с чего бы ей стареть? Достаточно вовремя заливать воду, масло и все, что полагается. А еще ездить медленно и аккуратно и не привлекать внимания полиции.

Новое зеркало она сняла с полуразобранного серого «ниссана универсал». Его остов навевал печальные мысли, но у нее не было времени на сантименты. Зеркало отличнейшим образом подошло к ее маленькой красной «королле», и от происшествия не осталось ни малейшего следа.

Иссерли, не уставая восхищаться, как чисто и элегантно она выполнила ату сложную операцию, повозилась со своей красной колесницей еще немного. Мотор «тойоты» по-прежнему грелся на холостом ходу, его хорошо смазанная утроба наполняла свежий ночной воздух пряным ароматом выхлопных газов. Иссерли любила свою машину. И действительно, это была хорошая машина. Если постоянно ухаживать за ней, она никогда не подведет. Иссерли тщательно обтерла от грязи и смазки педали, заправила резервуар с икпатуа под пассажирским сиденьем из остроносого флакончика.

Возможно, ей стоит доехать до ближайшей круглосуточной станции обслуживания и купить какой-нибудь еды. Амлис Весс очень скоро уедет – может, через день, может, через два. Вряд ли два-три проведенных на водсельской пище дня сведут ее в могилу. А затем он исчезнет, и все опять вернется на круги своя.

Она знала, разумеется, что если выехать сейчас, то всегда существует шанс – каким бы ничтожным он ни казался, – что какой-нибудь злосчастный полоумный автостопщик попадется ей на дороге и проголосует. Иссерли знала, что, скорее всего, она остановится, и потом выяснится, что автостопщик попался никуда не годный, а ей придется везти его до самого Кэрнгормса. Но тут уж ничего не попишешь.

Мужчины всегда ели на завтрак много еды с высоким содержанием белков и крахмала. Груды горячей, дымящейся еды на тарелках. Пироги с мясом, сосиски, подливка. Свежий хлеб прямо из печи, нарезанный толстыми кусками. Но она всегда нарезала свои куски как можно тоньше и аккуратнее, чтобы они не были похожи на те бесформенные ломти, которые мужчины уминали за обе щеки. Обычно она съедала два, от силы три кусочка, намазав их гушу или пюре из муссанты. Но сегодня…

Иссерли встала с коленей и захлопнула дверцу автомобиля. Ни за что на свете она не спустится в подземную столовую, где вообразивший о себе невесть что дебошир будет измываться над ней на глазах у всякой швали с Территорий, пытаясь довести ее до слез. Ради принципов приходится поступиться желудком.

Встав перед «тойотой», Иссерли подняла крышку капота. Наклонившись, она с интересом рассматривала теплый, пахучий, слегка подрагивающий двигатель. Она тщательно проверила, попал ли в свою прорезь аккуратно обтертый ею масляный щуп, которым она недавно проверяла уровень масла. Затем она прочистила контакты на проводах зажигания при помощи специального аэрозоля, купленного в автосервисе «У Донни». Просунув пальцы поглубже, она извлекла мерцающий цилиндр, содержавший жидкий авийр – единственную модификацию, которая была внесена в оригинальное устройство двигателя «тойоты». Цилиндр был изготовлен из прозрачного металла, так что Иссерли отчетливо видела залитый внутрь авийр, маслянистая поверхность которого подрагивала в такт с дрожью двигателя. Здесь все было тоже в полном порядке, хотя Иссерли очень надеялась, что ей никогда не придется воспользоваться этим устройством.

Она закрыла капот и, подчиняясь внезапному порыву, села на него сверху. Ей было приятно чувствовать теплый вибрирующий металл через тонкую ткань брюк, и это отвлекало ее от неприятных ощущений в желудке. На горизонте в свете зари начинали прорезаться очертания горной цепи. Прямо под носом у Иссерли пролетела упавшая с неба снежинка.

* * *

– Это Иссерли, – сказала Иссерли в интерком.

Дверь коровника тут же откатилась в сторону, и она нырнула в образовавшуюся щель. Вихрь снега, колючего, как сосновые иголки, последовал за ней внутрь, словно всосанный вакуумом. Затем дверь затворилась, отрезая Иссерли от непогоды.

Как она и ожидала, в ангаре вовсю кипела работа: двое мужчин проворно загружали корабль. Один находился внутри трюма, готовый принимать порцию за порцией блестящих упаковок с продукцией. Другой стоял у тележки, доверху наполненной розовато-красными пакетами. Такое количество разделанного сырого мяса, обернутого в прозрачную вискозную упаковку и разложенного на пластиковые поддоны, должно выло стоить целое состояние.

– Хой, Иссерли!

Работник, толкавший тележку, остановился, чтобы поприветствовать гостью. Нерешительно обернувшись на пути к лифту, Иссерли помахала ему рукой со всей небрежностью, на какую только была способна. Воодушевленный этим, мужчина бросил свою груженую тележку на месте и направился к ней. Иссерли не имела ни малейшего представления, кто это такой.

Разумеется, когда она только-только прибыла на ферму, ее представили всему, без исключения, персоналу, но она никак не могла вспомнить имя этого типа. У него был дурацкий вид, он был толст и на целую голову ниже Амлиса Весса, а мех его напомнил Иссерли одну из тех мертвых зверушек, что постоянно попадались ей на обочине шоссе А-9: жесткая серая щетина, утерявшая форму и цвет после того, как по ней проехали многочисленные шины и поработали вода и ветер. Ко всему прочему работник страдал еще какой-то отвратительной кожной болезнью, из-за которой добрая половина его лица выглядела как подгнивший, заплесневелый фрукт. Иссерли вначале не мота заставить себя смотреть ему прямо в лицо, но затем, побоявшись, что это может его обидеть и в ответ он выскажется по поводу ее собственного уродства, она пододвинулась к нему поближе и подняла глаза.

– Хой, Иссерли, – повторил он снова с таким видом, словно возможность произнести хотя бы одно слово на родном языке была слишком ценной, чтобы упустить ее.

– Да вот решила, что стоит подкрепиться перед тем, как отправляться на работу, – деловым тоном сообщила Иссерли. – Что там по курсу?

– По курсу? – Человек с заплесневелым лицом недоуменно уставился на нее.

– Ну, убрался Амлис Весс отсюда?

– Ах, этот… да он нам совсем не мешает, – протянул человек с заплесневелым лицом. Его акцент был вдвое сильнее, чем у Энселя. – Все время трется в столовой или бродит внизу, там, где стойла вод-селей, а мы здесь грузим корабль и совсем его не видим, так что никаких проблем.

Иссерли открыла рот, но не нашлась, что сказать.

– Он ничего больше не натворит, – заверил ее человек с заплесневелым лицом. – Инс и Энсель по очереди присматривают за ним. А он просто болтается повсюду и несет какую-то чушь. Ему начхать, что его вообще никто не слушает. А когда он совсем запарит людей, то идет на нижний уровень и говорит там с животными.

На мгновение Иссерли забыла, что водсели в стойлах лишены языка, и забеспокоилась от мысли, что они беседуют с Амлисом Вессом, но ее тут же успокоила следующая фраза человека с заплесневелым лицом:

– На мы его спрашиваем: «Ну и что они тебе ответили?»

И он захихикал – по крайней мере, так надо было понимать этот отвратительный визгливый звук, издаваемый существом, полжизни проведшим на Территориях.

– Забавный такой тип, с ним не соскучишься – подвел итог человек с заплесневелым лицом. – Когда он уедет, нам будет его не хватать.

– Кто знает… вам виднее, – скривилась Иссерли и продолжила свой путь к лифту. – Извини, я умираю с голода.

И она вошла в лифт.

* * *

Амлиса Весса не было ни в столовой, ни в комнате отдыха.

Иссерли убедилась в этом, бегло окинув взглядом безжизненные, похожие на казарму, помещения, и только тогда задышала спокойно.

Большое помещение столовой представляло собой правильный прямоугольник, без каких бы то ни было ниш или углублений, а из мебели не было ничего, кроме низких обеденных столов. Короче говоря, спрятаться здесь высокому мужчине весьма выдающейся внешности было попросту негде.

Хотя столовая пока пустовала, на длинных низких скамьях, стоявших рядом со входом на кухню, уже были расставлены миски с приправами, супницы с сырыми овощами, бачки с муссантой, буханки теплого хлеба, кексы, кувшины с водой и эззийном, большие пластмассовые подносы со столовыми приборами. С кухни доносился божественный запах жаркого.

Иссерли набросилась на хлеб и отрезала от буханки два кусочка, на которые нанесла толстый слои пюре из муссанты. Сложив затем два кусочка, словно сэндвич, она приступила к еде, пропихивая пищу сквозь бесчувственные губы в жаждущий рот. Иссерли никогда не думала, что муссанта может быть настолько прекрасной на вкус. Она жадно глотала, энергично жевала, поспешно отрезая кусок хлеба за куском, намазывая на них пюре.

Запах, доносившийся с кухни, пьянил ее. Там готовилось нечто необычное, нечто гораздо более лакомое, чем картошка на жиру. Разумеется, Иссерли редко бывала рядом с кухней во время приготовления пищи; обычно она появлялась, когда повара уже уходили, а еда остывала, после того, как большинство мужчин уже пообедали. Она подбирала остатки, пытаясь сохранять невозмутимый вид и тщательно скрывая отвращение, которое вызывал у нее запах остывающего жира. Но сегодня пахло чем-то совсем незнакомым.

По-прежнему держа в руках свой сэндвич, Иссерли подошла к открытой двери кухни и заглянула внутрь. Перед ней мелькнула широкая коричневая спина Хилиса, повара. Повар славился своим хорошим слухом: он немедленно заметил появление Иссерли.

– Валите отсюда! – гаркнул он, даже не обернувшись, чтобы посмотреть, кто к нему пришел. – Еще не готово!

Смущенная Иссерли попятилась, но как только Хилис обернулся и увидел, с кем имеет дело, он поднял жилистую и опаленную огнем руку в знак примирения.

– Иссерли! – воскликнул он, улыбаясь во всю свою широкую морду. – Почему ты все время ешь какую-то дрянь? Ты разбиваешь мое сердце! Зайди сюда и посмотри, что я готовлю.

Иссерли с неловким видом вошла в кухню, оставив сэндвич, оскорбивший лучшие чувства повара, на скамье у входа. Обычно посторонних в кухню не пускали; Хилис истово охранял свое сверкающее царство, в котором он проводил дни и ночи, словно ученый-маньяк в наполненной испарениями и тускло освещенной лаборатории. Огромные серебристые предметы кухонной утвари были развешаны по стенам, как инструменты на автосервисе «У Донни» – десятки разнообразных приспособлений и устройств. Прозрачные банки с пряностями и бутылки с соусами на полках и разделочных столах слегка скрашивали монотонный блеск металлических поверхностей, хотя большинство продуктов скрывалось внутри холодильников и металлических цилиндров. Хилис, вне всяких сомнений, был самым активным куском органики на кухне, затянутым в мохнатую шкуру, крепко сложенным комком нервной энергии. Иссерли едва была с ним знакома – за долгие годы они сказали друг другу от силы фраз сорок, не больше.

– Давай, давай, иди сюда! – кричал Хилис. – Только под ноги не забывай смотреть.

Печи были встроены в пол кухни, чтобы, следя за тем, как готовится пища, не приходилось вставать на две лапы. Хилис в настоящий момент как раз склонился над самой большой из них и вглядывался через дверь из толстого стекла в ее мерцающие внутренности. Жестами он предложил Иссерли присоединиться к нему.

Она встала на колени.

– Полюбуйся на это, – сказал он с гордостью. Внутри печи, мерцая в оранжевом свечении, медленно вращались шесть вертелов, на каждый из которых было нанизано пять-шесть кусков мяса одинакового размера. Они были коричневыми, словно свежевскопанная земля, и источали божественный запах, шипя и булькая всеми своими соками.

– Выглядит неплохо, – признала Иссерли.

– Не только выглядит, – возразил Хилис, почти уткнувшись подрагивающим носом в стекло. – С таким хорошим продуктом мне еще никогда работать не доводилось.

Каждому было известно, что это у Хилиса больной пункт: лучшие куски мяса всегда предназначались для отправки с транспортным кораблем, а ему всегда оставалось что похуже – обрезки, шея, потроха и пальцы.

– Когда я услышал, что к нам собирается сын старика Весса, – сказал он, продолжая вглядываться в оранжевое свечение печи, – я сразу понял, что на этот раз мне позволят приготовить что-нибудь особенное. И ведь не ошибся, верно?

– Но… – наморщила лоб Иссерли, пытаясь понять, почему между прибытием Амлиса и этим восхитительным жарким, вращающимся сейчас в печи, прошло так много времени. Хилис, ухмыляясь, разрешил ее сомнения:

– Когда этот псих ненормальный прибыл, они мариновались уже без малого целые сутки! И что мне прикажете с ними делать? Обмыть под краном или выбросить? Ну уж нет, эти маленькие негодники – само совершенство. Посмотри только, как они на вертеле смотрятся. А уж на вкус будут такие, что охренеть и не встать!

Видно было, что Хилис места себе не находит от возбуждения.

– Чувствуешь, как пахнут? – триумфально вопрошал он, словно ему наконец-то удалось изобрести такой запах, который, несмотря на все препятствия, умудрялся пробраться внутрь ее крохотного, изувеченного хирургами носа. – Восхитительно, правда?

– Иссерли кивнула головой, чувствуя, как у нее кружится голова от желания попробовать.

– Да, – прошептала она в ответ.

Хилис, не в силах более оставаться на месте, начал суетливо и нервно ходить по кухне кругами.

– Иссерли, прошу тебя, – умолял он, перекидывая вилку и разделочный нож из руки в руку. – Пожалуйста, ты обязана попробовать это. Порадуй старика. Я знаю, что ты понимаешь толк в хорошей еде. Девочкой ты общалась с Элитой – по крайней мере, ходят такие слухи. Ты же не росла на объедках и помоях, как эти тупые болваны с Территорий.

В состоянии хвастливого возбуждения он поднял крышку, откуда наружу вырвалась ароматная волна раскаленного воздуха.

– Иссерли, – причитал повар. – Ну, позволь, позволь, позволь мне отрезать для тебя кусочек!

Иссерли смущенно рассмеялась и поспешно согласилась:

– Ладно, отрезай!

С быстротой молнии Хилис отсек кусок мяса: умение, с которым он владел ножом, можно было демонстрировать на сцене.

– Да-да-да-да, – пробормотал он, распрямившись пружиной.

Иссерли слегка отшатнулась, когда дымящийся, шипящий кусочек возник в каких-то сантиметрах от ее губ, насаженный на бритвенно-острый кончик разделочного ножа. Она осторожно взяла мясо зубами и сняла его со стального орудия.

Со стороны двери раздался чей-то тихий голос.

– Ты сама не ведаешь, что творишь, – сказал со вздохом Амлис Весс.

– Посторонним вход на кухню запрещен, – тут же рявкнул в ответ Хилис.

Амлис Весс слегка попятился: честно говоря, он на кухню и не входил, только просунул в дверь кончик своей черной морды, ну и, возможно, некоторую часть украшенной белой манишкой груди. В любом случае его отступление вовсе не выглядело отступлением: со стороны могло показаться, что он просто встал поудобнее или переступил с ноги на ногу. Технически, он теперь находился вне кухни, что, впрочем, совсем не мешало ему видеть большую часть того, что происходило внутри. И взгляд его был направлен на Хилиса, а не на Иссерли.

Иссерли демонстративно дожевала то, что оставалось от лакомого кусочка, боясь даже пошевелиться. К счастью, мясо было таким нежным, что просто таяло во рту.

– В чем дело, господин Весес? – вымолвила она наконец.

Амлис стиснул челюсти от гнева, и мышцы на его плечах напряглись, словно он собирался наброситься на Иссерли, но он успокоился так стремительно, как если бы ему впрыснули дозу успокоительного.

– Мясо, что вы едите, – спокойно продолжил он, – это плоть создания, которое когда-то дышало и жило – точно так же, как вы и я.

Хилис застонал, закатив глаза в знак отчаяния и жалости, которые вызывали у него нелепые претензии и бредовые идеи современной молодежи. Затем, к вящему испугу Иссерли, он повернулся к ним обоим спиной и, ухватившись за ближайшую кастрюлю, вернулся к работе.

Со словами Амлиса, по-прежнему звенящими в ушах, Иссерли набралась смелости и, как она это уже делала в последний раз, направила весь свой гнев на его холеный, великосветский выговор, на его бархатистый голос, в каждой нотке которого сквозили богатство и принадлежность к привилегированному классу. Она распаляла себя, вспоминая, как Элита сперва обласкала ее, а затем отвергла, вспомнила чиновников, решивших что ей больше подойдет жизнь на Территориях – чиновников, чей выговор был в точности такой же, как у Амлиса Весса. Она вслушивалась в этот выговор, в мрачную музыку страдания, которую он пробуждал в ее душе, и упивалась ею.

– Господин Весс, – произнесла она ледяным тоном, – мне неприятно говорить вам об этом, но, по-моему, существуют колоссальные различия даже между тем, как живем и дышим я и вы, не говоря уж о различиях в этом отношении между мной и… – тут Иссерли вызывающе облизнула языком губы, – … и моим завтраком.

– Но ведь, в конце-то концов, все мы люди! – воскликнул Амлис, как показалось Иссерли – слегка раздраженно. Видимо, ей следует и дальше бить в это его слабое место, в свойственное всем богатеньким идеалистам пренебрежение к суровой правде жизни.

– Забавно, как это вам удается придерживаться таких взглядов, – съязвила она, – вы ведь в этой жизни, наверное, и пальцем о палец ни разу не ударили.

Иссерли сразу поняла, что попала прямо в цель. Амлис снова подпрыгнул на месте, но затем так же внезапно расслабился, словно уколотый невидимой иглой.

– Это бесполезная дискуссия, – вздохнул он. – Лучше пойдемте со мной.

Рот Иссерли открылся от изумления.

– Пойти с вами?

– Да, – сказал Амлис, словно ее согласие само собой разумелось и предстояло обсудить только детали. – Сходим вниз. Туда, где откармливают вод-селей.

– Вы… вы, должно быть, шутите, – сказала Иссерли, издав короткий смешок, которым хотела выразить презрение, но прозвучала одна лишь растерянность.

– Что вам мешает? – подзуживал ее Амлис с самым невинным видом.

Иссерли чуть не задохнулась от негодования – а может, это просто кусочек мяса застрял у нее в горле? «Потому что мне страшно под землей, – думала она. – Потому что я не хочу, чтобы меня снова похоронили заживо».

– Потому что у меня работа, – сказала она наконец.

Он внимательно посмотрел ей в глаза – не агрессивно, а так, словно промерял взглядом расстояние перед тем, как впрыгнуть ей прямо в душу.

– Прошу вас, – сказал он. – Я там кое-что обнаружил, и мне необходимо вам это показать. Честное слово. Я показывал это работникам, но никто из них не смог мне объяснить, что это такое. Прошу вас.

Повисла пауза, во время которой Иссерли и Амлис стояли неподвижно, среди грохота и бряканья, производимого Хилисом на кухне. Затем Иссерли с удивлением услышала свой собственный ответ, который прозвучал откуда-то издалека. Слова были неразборчивы, так что она скорее угадала, чем поняла их смысл, сводившийся к согласию с предложением Амлиса. Словно во сне, под сюрреалистический аккомпанемент гремящих кастрюль и скворчащего мяса, она согласилась отправиться под землю.

Амлис повернулся, и его изящное тело заструилось к выходу из столовой. Иссерли последовала за ним к лифту.

К этому времени в столовой уже собрались несколько мужчин, которые переговаривались между собой и жевали пищу, глядя на проходящих мимо Иссерли и Весса.

Никто не попытался вмешаться.

Никто не стал угрожать смертью Амлису, если тот сделает еще один шаг к лифту.

Когда двери лифта открылись, не сработала никакая сигнализация, и никакое устройство не заблокировало дверцы, когда Иссерли и Амлис вошли внутрь.

Короче, вселенная, судя по всему, не усмотрела в происходящем ничего экстраординарного.

Полностью сбитая с толку Иссерли стояла рядом с Амлисом в безликой коробке лифта и, хотя смотрела прямо, не могла не чувствовать его длинную темную шею и голову где-то по соседству со своим плечом, а его гладкий бок – в нескольких дюймах от своего бедра. Кабина лифта, бесшумно опустившись, остановилась с шипением.

Дверь поползла в сторону, и Иссерли тихонько простонала, почувствовав, как на нее наваливается клаустрофобия. Все вокруг было погружено в почти абсолютную темноту, словно они провалились в узкую щель между двумя плитами горной породы и кто-то искал их, освещая сверху слабым лучиком карманного фонарика. Вокруг стояла вонь разлагающихся экскрементов и запах мочи, виднелись проволочные изгороди, а в тусклом свете инфракрасных ламп повсюду то и дело светлячками вспыхивали десятки зрачков.

– Вы не знаете, где здесь включается свет? – вежливо поинтересовался Амлис.

8

Иссерли нащупала в темноте выключатель. Резкий свет залил помещение от пола до потолка, словно поток морской воды, устремившийся в расселину в скале.

Иссерли застонала, сдерживая подступившую к горлу тошноту. Она чувствовала себя так, словно ее ночные кошмары стали реальностью.

– Кошмар, правда? – спросил Амлис Весс.

Иссерли посмотрела на него в поисках утешения и поддержки, но тут же поняла, что он имеет в виду скот в стойлах, а вовсе не ее клаустрофобию – об этом можно было без труда догадаться по отвратительной гримасе сострадания у него на лице. Как это типично для мужчин: они настолько одержимы собственными идеями, что не замечают человеческих страданий прямо у себя под носом.

Иссерли вышла из лифта с твердым намерением не унижаться на глазах у Весса. Еще несколько мгновений назад ей смертельно хотелось уткнуться в мягкий черный мех у него на плече, обхватить руками это великолепное тело, но теперь ей больше всего хотелось убить его.

– От животных всегда воняет, – объяснила она, стараясь не встречаться с ним взглядом. Дверцы лифта с шипением закрылись у них за спиной, и он уехал.

Во время строительства этого уровня – самого глубокого во всей системе подземных сооружений – работники раздробили и извлекли на поверхность минимально необходимый объем твердых триасских пород. Поэтому потолок отстоял от пола всего на два метра и пар от дыхания откармливаемого скота висел дымкой вокруг ламп дневного света. Стойла водселей представляли собой примыкающие друг к другу и разделенные перегородками пеналы, расположенные по кругу вдоль стены цилиндрического помещения. Они занимали почти всю площадь нижнего уровня, оставляя в середине только небольшой проход для осмотра и обслуживания. В клетках слева находились месячные водсели, в клетках справа – водсели на различных стадиях откорма, а в дальнем конце – новоприбывшие животные.

– Вы здесь, похоже, впервые? – услышала Иссерли голос Амлиса.

– Нет, – раздраженно ответила она, взволнованная его близостью и тем, что ни одна ее реакция не ускользает от его глаз.

По правде говоря, до этого она была здесь всего однажды, в самом начале, когда помещение еще пустовало. Мужчины хотели похвастаться перед ней тем, что уровень, сооруженный как раз к ее прибытию на ферму, готов и ждет только того, чтобы она обеспечила его жильцами.

– Великолепная работа! – сказала она тогда. или что-то примерно в этом духе, и попыталась улизнуть наверх как можно быстрее.

С тех пор прошли долгие годы, и вот она снова очутилась здесь, в сопровождении одного из самых богатых холостяков мира, который сгорал от нетерпения поделиться с ней какой-то тайной. Для описания подобной ситуации подходило разве только слово «невероятно».

Клетки выглядели более мрачными и тесными чем во время ее первого визита: деревянные балки потускнели и стали серыми, проволока покрылась грязью, а местами ее вообще не было видно под темным слоем экскрементов и какой-то неопознаваемой дряни. И, разумеется, само поголовье водселей, наполнявшее пеналы, увеличивало общее впечатление скученности своим резким запахом, блестящими в свете ламп телами и влажной атмосферой, насыщенной спертым дыханием, вырывающимся из множества глоток. Всего на нижнем уровне находилось более трех десятков водселей, и это оказалось для Иссерли настоящим потрясением – только сейчас она поняла, как интенсивно работала все это время.

Несколько еще не поднятых наверх месячных водселей сбились в кучу шумно дышащей плоти, в которой было трудно различить, где кончается одно и начинается другое мясистое тело. То там, то здесь возникали спазматически сокращающиеся руки и ноги, словно пытавшиеся вырваться на свободу из тюрьмы коллективного многоголового организма. Жирные маленькие головки водселей были неотличимы друг от друга, они торчали из массы тел, словно щупальца морского полипа, и их подслеповатые глазки глупо моргали от яркого света. Трудно было поверить, что, если выпустить на волю этих водселей, у них найдутся силы и желание бежать.

Под ногами у месячных водселей толстая колючая соломенная подстилка блестела от темных жидких экскрементов, свидетельствующих о том, что процесс откорма завершился. Их обширный кишечник был полностью очищен от всего, что могло причинить малейший вред людскому пищеварению: чужеродные микробы были изгнаны, все до одного, и заменены отборными человеческими бактериями. Водсели цеплялись друг за друга, словно это могло их спасти. Сегодня в стойле оставалось четыре особи: еще вчера их было пять, а позавчера – шесть.

На другой стороне чисто выметенного прохода водсели, находившиеся на ранних стадиях откорма, апатично сидели на корточках, каждый на своей собственной соломенной подстилке. Разделив свободную площадь пола в соответствии с какой-то только им доступной инстинктивной арифметикой, они держались особняком друг от друга, хотя разделяло их при этом зачастую не более нескольких сантиметров. Они бросали злобные взгляды на Иссерли и Амлиса, некоторые при этом осторожно жевали новую, незнакомую пищу, другие скребли пальцами поредевшие и клочковатые волосы, третьи сидели, прикрыв сжатыми кулаками свои изувеченные гениталии. Несмотря на то, что они еще слегка отличались друг от друга внешним видом и окрасом, их будущее постоянно находилось у них перед глазами в пеналах на другой стороне прохода. Они медленно шли навстречу своей участи, навстречу своему естественному предназначению.

В конце прохода три поступивших самыми последними водселя стояли, навалившись на проволочную сетку, и отчаянно жестикулировали.

– Нг! Нг! Нг! – кричали они.

Амлис Весс помчался на эти звуки, размахивая великолепным хвостом, торчавшим между двух тугих, покрытых шелковистым мехом ягодиц. Иссерли медленно и осторожно последовала за ним. Она надеялась, что операция по удалению языка у этих водселей была выполнена со всей тщательностью. То, чего Амлис не знал, не могло ему повредить.

Оказавшись на расстоянии длины тела от ограждения, Иссерли была до полусмерти напугана каким-то предметом, брошенным в ее сторону изнутри клетки. Предмет этот с громким звуком ударился в проволочную сетку и выгнул проволоку наружу. На какой-то миг, в течение которого Иссерли чуть не вырвало от страха, ей показалось, что ограждение не устояло, но потом сетка вернулась на свое место, а водсель бросился на пол, завывая от ярости и разочарования. Изнанка его открытого рта была черной – последствие прижигания электрическим током корня удаленного языка; кончики его усов покрывала белая пена. Он поднялся на ноги с явным намерением вновь броситься на Иссерли, но два других водселя схватили его и оттащили от ограждения.

Подталкиваемый другим, более молодым, водселем атлетического сложения, раздражительный водсель не смог удержаться на ногах и беспомощно рухнул на свою соломенную подстилку. Третий водсель метнулся к заграждению и упал на колени на клочок мягкой земли, находившейся прямо рядом с сеткой. Он смотрел на Иссерли и Весса, печально поскуливая, словно пес, потерявший хозяина.

– Все в порядке, дружок, – подбадривал его Амлис. – Повтори то, что ты делал. Ты же можешь. Я знаю, что ты можешь.

Водсель нагнулся к полу и стер с него краем ладони размазанные отпечатки лап своего беспокойного товарища. Пока он разглаживал землю и доставал из нее несколько соломинок, пустой мешочек его мошонки, все еще покрытый капельками высохшей крови, излившейся при кастрации, раскачивался из стороны в сторону. Затем, сложив те из соломинок, что были подлиннее, в пучок, он скрутил их и согнул, так что получилось нечто вроде палочки, которой он начал что-то рисовать на разровненной земле.

– Посмотрите! – воскликнул Амлис.

Встревоженная Иссерли увидела, как водсель старательно написал слово из девяти букв, не позабыв при этом даже перевернуть каждую букву вверх ногами, чтобы ее было удобнее прочесть тем, кто стоял по другую сторону ограждения.

– Никто никогда не говорил мне, что у них есть язык, – изумлялся Амлис, потрясение которого было настолько велико, что он, судя по всему, даже позабыл на время о своем гневе. – Мой отец всегда утверждал, что водсели – просто ходячие овощи.

– Все зависит от того, что считать языком, – небрежно бросила Иссерли. Водсель тем временем сел рядом со своим рисунком, покорно склонив голову. В глазах его блестели слезы.

– Но что это тогда значит? – настаивал Амлис.

Иссерли прочитала надпись. «СЖАЛЬТЕСЬ». Она редко сталкивалась с этим словом в книгах, а по телевизору не слышала его вообще ни разу. Какое-то время она напрягала извилины, пытаясь подыскать перевод, пока вдруг не поняла, что это слово непереводимо на ее собственный язык – это было понятие, которого в нем попросту не существовало.

Иссерли стояла, прикрыв рот рукой, словно вонь в стойлах была для нее непереносима. Хотя лицо ее ничего не выражало, в голове отчаянно метались мысли. Как ей уговорить Амлиса, чтобы тот не поднимал лишнего шума по этому поводу?

Наморщив лоб, она попыталась произнести это странное слово одним движением губ, с таким видом, словно ее попросили изобразить кудахтанье куриць или мычание коровы. Впрочем, если бы Амлис попросил ее объяснить, что оно значит, она все равно вынуждена была бы ответить, что в человеческом языке это слово лишено всякого смысла. Она открыла рот чтобы именно это и сказать, но тут же поняла, что чуть было не совершила тупость. Произнести это слово означало прежде всего признать за ним статус слова. Амлис несомненно впадет в экстаз, услышав о способности водселей связывать последовательность накарябанных символов с определенными звуками, какими бы утробными и невразумительными на слух они ни были. И тогда из-за ее неосторожного высказывания водсели в его глазах сразу же окажутся существами, наделенными даром речи и способностью к письму.

«Но разве это не соответствует истине?» – спросила Иссерли саму себя.

И тут же отогнала эту мысль. Стоит только посмотреть на этих тварей! Они уродливы и неповоротливы, от них воняет, с идиотским выражением на лицах они стоят в собственном дерьме, которое проступает между толстыми и похожими на обрубки пальцами у них на ногах. Неужели то, что ее тело безжалостно обкромсали, придав ей внешнее сходство с этими животными, настолько воздействовало на ее психику, что она начала идентифицировать себя с ними и во всех прочих отношениях? Если она не будет следить за собой, то вскоре дойдет до того, что начнет жить вместе с ними, и кудахтать, и мычать, как они – по крайней мере, как те странные, приплясывающие представители их вида, которых показывают по телевизору.

Все эти соображения промелькнули в ее мозгу за пару секунд. А еще через пару секунд она придумала, что сказать Амлису Вессу.

– В каком таком смысле «Что это значит»? – воскликнула она раздраженно. – Это какая-то закорючка, которая, очевидно, что-то значит для водселей. Я не знаю, что это такое.

Она посмотрела Амлису прямо в глаза, желая сделать свое заявление более убедительным.

– Я тоже не знаю, но подозреваю, – спокойно ответил Амлис.

– Я бы могла догадаться, что такая мелочь, как ваше собственное невежество в этом вопросе, не остановит вас, – съязвила Иссерли, впервые заметив, что веки Амлиса окружены кольцом снежно-белых волос.

– Я всего лишь пытаюсь заставить вас понять, – продолжил он, слегка задетый ее замечанием, – что мясо, которое вы ели несколько минут назад, это то же самое мясо, которое сейчас пытается вступить с нами в контакт.

Иссерли вздохнула и сложила руки на груди, чувствуя себя ужасно уставшей от треска люминесцентных ламп и тяжелого дыхания тридцати тварей, запертых в тесном подземелье.

– Со мной оно в контакт вступить не пытается, Амлис, – сказала она и тут же покраснела, заметив, что непроизвольно обратилась к нему по имени. – Можно идти?

Амлис нахмурился и посмотрел на значки, накарябанные на земле.

– Вы уверены, что не знаете смысла этих знаков? – спросил он, и в голосе его ясно прозвучала нотка недоверия.

– Не понимаю, чего вы от меня ожидаете! – внезапно взорвалась Иссерли, чувствуя, что вот-вот расплачется. – Я человек, а не водсель.

Амлис оглядел ее с головы до ног, как будто только сейчас увидел ее чудовищное уродство. Он стоял перед ней во всей своей красе, черный мех его сверкал во влажном воздухе, он смотрел то на нее, то на водселей, то на водсельские каракули.

– Извините меня, – вымолвил он наконец и повернулся к лифту.

* * *

Через несколько часов Иссерли ехала по шоссе, глотая открытым ртом свежий воздух, струившийся в салон через окно, так, словно она хотела втянуть в легкие все небо целиком, и думала о том, как прошла ее встреча с Амлисом Вессом.

Не так уж и плохо, думала она. Ей нечего стыдиться. Он повел себя бестактно. Ему пришлось извиниться.

Проблема с водселями заключается в том, что люди, которые ничего о них не знают, имеют о них совершенно ложное представление. Они пытаются антропоморфизировать их поведение. Допустим, водсель совершает какое-нибудь действие, напоминающее человеческое, или издает звук, похожий на тот, что издает в беде человек, или же делает движения, которыми у людей сопровождается просьба. Невежественный наблюдатель в этом случае тут же делает поспешные выводы.

Но, если присмотреться внимательнее, становится очевидно, что водсель не умеет делать ничего из того, что является отличительными признаками человеческого рода. Водсели не могут ни сиувиль, ни месништиль, не имеют ни малейшего представления о слане. Этим низкоразвитым скотам не приходила в голову даже мысль об использовании хуншура, их общество настолько примитивно, что хиссиссинов в нем попросту не существует, а уж ни в чайле, ни даже в чайльсинне эти создания вообще не испытывают никакой потребности.

И достаточно заглянуть в их мутные маленькие глазки, чтобы понять почему.

Разумеется, если смотреть на вещи непредвзято.

Вот почему будет лучше, если Амлис Весс так и не узнает, что водсели умеют говорить.

Ей следует быть осторожнее и никогда не упоминать об этом факте в его присутствии. Это не приведет ни к чему хорошему. В подобных случаях поверхностное знание гораздо опаснее абсолютного невежества.

Очень хорошо то, что водселей всегда доставляют в стойло в бессознательном состоянии. К тому времени, когда они снова приходят в себя, уже бывают приняты все меры, чтобы они издавали как можно меньше шума. Это ликвидирует проблемы в зародыше.

Если Амлиса невозможно держать под контролем до отбытия транспортного корабля, то пусть лучше пребывает в неведении.

А уж когда он очутится на борту корабля, отправляющегося домой, вот тогда он сможет дать полную волю своей сентиментальности, своей больной совести и всему прочему. Если он захочет выбросить то, что раньше было водселями, за борт, чтобы подарить своим любимым животным посмертную свободу, то это уже будет не проблема Иссерли.

Ее проблемы гораздо серьезней, чем комплексы сибаритствующих богачей. Ей нужно выполнять свою работу. Это трудная работа, но, кроме Иссерли, никто не может с ней справиться.

Проезжая мимо далморской фермы под Алнессом, она заметила впереди на дороге автостопщика. Он маячил там, где дорога переваливала через гребень холма, прямо посреди открытого поля. Иссерли закрыла окно и включила обогреватель. Ее рабочий день начался.

Даже с расстояния ста или более метров она видела, что мужчина, стоявший на обочине, был могуч, как трактор, и его можно было без опаски запрягать в телегу. Массивное туловище водселя было тем заметнее, что он облачился в оранжевый комбинезон из светоотражающего материала. Его легко можно было принять за экспериментальный дорожный знак или что-то в этом роде.

Подъехав, Иссерли обнаружила тем не менее, что оранжевый комбинезон был таким старым и прокопченным, что во многих местах почернел, как гнилая банановая кожура. Такой грязный и поношенный комбинезон не позволили бы носить работнику ни одной компании, так что его обладатель явно был сам себе хозяин или же вообще не имел никакой работы. И это было хорошо. Безработные водсели обладали очень многими преимуществами. Хотя на взгляд Иссерли они были ничем не хуже тех, кто имел работу, в глазах общества они часто представали отщепенцами и изгоями, одинокими и уязвимыми. Оказавшись в таком положении, они, как правило, проводили остаток жизни, слоняясь на периферии водсельского стада, и из кожи вон лезли, чтобы на них обратил внимание кто-нибудь из высокопоставленных самцов или достигших половой зрелости самок. Они мечтали быть с ними на короткой ноге, но не могли этого добиться, опасаясь, что при попытках приблизиться к подобным особям они понесут серьезное наказание. В каком-то смысле популяция водселей сама отбирала из своей среды кандидатов на заклание.

Иссерли, как обычно, на малой скорости проехала мимо автостопщика. Тот заметил «тойоту», но взглянул на нее только мельком, и взгляд его выражал крайнее безразличие: судя по всему, он прекрасно понимал, что его комбинезон цвета гниющей банановой кожуры будет отвергнут, как плохо сочетающийся с темно-серой обивкой салона. Кроме этой «тойоты» по дороге проезжают еще сотни машин, – казалось, думал он, – так стоит ли волноваться?

Она оценила его при первом же проезде. Он был, вне всяких сомнений, массивен. Может быть, даже чересчур массивен. Избыток сала нежелателен: Унсер, главный технолог, объяснил ей, что сало – не только лишняя прослойка, от которой приходится избавляться: сало пропитывает собой весь организм и портит качество мяса. Или что-то вроде того.

Впрочем, этот водсель вполне мог состоять из сплошных мышц. Иссерли съехала на обочину, выждала там некоторое время, а затем аккуратно выполнила разворот.

Еще она заметила, что этот водсель был абсолютно лыс, на голове у него не росло ни одного волоска, что, впрочем, не имело особенного значения, поскольку в любом случае он стал бы таким к концу откормочного цикла. Но по какой причине водсели лысеют раньше срока? Она надеялась, что дело не в дефекте, способном повлиять на качество мяса, и не в какой-нибудь болезни. Бестелесный голос из телевизора сказал ей однажды, что жертвы раковых заболеваний лысеют. Но автостопщик в оранжевом комбинезоне – вот он, кстати, снова показался впереди – вовсе не был похож на жертву ракового заболевания. Скорее, он был похож на того, кто способен голыми руками разнести на кирпичики онкологическую клинику. А тот водсель с раком легких, которого она однажды подвозила – у него ведь, насколько Иссерли помнила, была уйма волос?

Она вновь проехала мимо плешивого, еще раз убедившись в том, что мышечной массы у того имелось более чем достаточно. Как только представится возможность, решила Иссерли, она снова развернется где-нибудь дальше по шоссе.

Забавно, но раньше абсолютно лысые автостопщики ей ни разу не попадались. С точки зрения статистики, это странно. Его сияющая лысая голова в сочетании с крепким телосложением и нелепым одеянием скорее всего вызывали у нее некоторую неуверенность, которую она продолжала ощущать, даже когда начала тормозить.

– Вас подвезти? – задала она излишний вопрос в тот момент, когда автостопщик уже принялся пропихивать свою тушу в открытую дверцу.

– Угу, – буркнул он, стараясь поудобнее устроиться в кресле. Когда он согнулся, его комбинезон забавно заскрипел. Иссерли надавила рычаг на кресле, чтобы дать возможность пассажиру расправить ноги.

Тот, казалось, был смущен ее участием, и когда наконец уселся, то уставился прямо в стекло, пытаясь при этом застегнуть ремень безопасности; ему пришлось удлинить ремень чуть ли не на пару метров, прежде чем тот сомкнулся на его пояснице.

– Ну вот, – выдохнул он, когда тот наконец щелкнул.

Иссерли тронулась с места, заметив краем глаза, как ее пассажир смущенно покраснел, отчего его голова стала похожа на огромную розовую тыкву, водруженную на вершину грязно-оранжевой кучи.

Только после того, как прошло не меньше минуты, автостопщик медленно повернулся в сторону Иссерли, осмотрел ее с ног до головы и опять уставился в стекло.

«Сегодня мне везет», – подумал он.

* * *

– Сегодня мне везет, – произнес он вслух.

– Это хорошо, – сказала Иссерли, стараясь, чтобы голос ее звучал весело и оптимистично, но по спине у нее забегали холодные мурашки. – Куда путь держите?

Вопрос повис в воздухе, холодея, словно не съеденный вовремя обед, пока не подернулся пленкой застывшего жира. Автостопщик молча продолжал смотреть на дорогу.

Иссерли подумала, стоит ли ей повторить вопрос, но побоялась показаться слишком навязчивой. Инстинктивно она слегка наклонилась вперед и опустила локти, прикрывая грудь.

– А титьки у тебя очень клевые, – заметил автостопщик.

– Спасибо, – сказала Иссерли, чувствуя, как воздух начинает пульсировать от роящихся в нем колючих молекул.

– Такие за одну ночь не вырастут, – хихикнул пассажир.

– Нет, не вырастут, – согласилась Иссерли.

Ее настоящие молочные железы, расположенные с обеих сторон живота, были хирургически удалены в ходе первой операции, а затем, уже во время второй, на ее грудной клетке появились эти пухлые уродливые образования. Хирурги при работе руководствовались картинками из журнала, присланного Энселем.

– Долго пришлось ждать? – спросила Иссерли, надеясь сменить тему беседы.

– Довольно долго, – буркнул плешивый.

– И куда вам нужно ехать?

Иссерли надеялась, что в результате многочисленных повторений этот вопрос наконец проникнет в его мозг.

– В пути решу, – отрывисто бросил он.

– Боюсь, я могу подвезти вас не дальше Эвантона, – сказала она. – В любом случае хоть что-то.

– Ага, – фыркнул он. – Мне все равно.

И снова в наступившей тишине воздух беззвучно пульсировал от наполнявшего салон напряжения.

– И что же заставило вас отправиться сегодня в путь? – преувеличенно громко спросила Иссерли.

– Дела, конечно же.

– Не хотела бы показаться вам чересчур любопытной, – продолжала Иссерли. – Просто очень люблю поговорить.

– А я вот неразговорчив, – сказал плешивый с таким видом, словно это было какой-то унаследованной им по праву рождения привилегией, вроде состояния или титула. Иссерли почему-то не могла не подумать при этом об Амлисе.

– А ты, как я посмотрю, еще та штучка, верно? – спросил автостопщик.

– Я… кто? – удивилась Иссерли, не поняв вопроса.

– Ну, в смысле, секс у тебя на уме, – объяснил он без обиняков, снова покраснев при этом своей тыквенной головой. – Я таких за милю чую. Приключений ищешь, верно?

Иссерли неловко заерзала в кресле и бросила взгляд в зеркало заднего вида.

– Вообще-то я все время работаю, так что мне некогда об этом думать, – сказала она, стараясь не выдать голосом своей тревоги.

– Ерунда, – с чувством возразил плешивый. – Ты об этом прямо сейчас думаешь.

– Да нет, я сейчас думаю о проблемах… о проблемах по работе, – принялась объяснять Иссерли. Она надеялась, что он тогда спросит ее, что у нее за работа, и она скажет, что работает в полиции, только сегодня одета в штатское.

– Девушке с такой внешностью думать о работе вовсе не обязательно, – фыркнул плешивый.

До Эвантона было ехать восемь минут. Надо было ей сказать, что она направляется в Баллахрагган, до которого в два раза ближе, но тогда он, наверное, разозлился бы, что его заставили лезть в машину ради такой короткой поездки.

– Я думаю, немало парней мяли эти твои штуки? – внезапно предположил он, резко возвращая разговор к той самой точке, с которой его тщетно попытались увести в сторону.

– Не так уж и много, – заявила Иссерли. На самом деле верным ответом было бы: «Ни один».

– Не верю, – сказал плешивый, откидывая голову на подголовник и закрывая глаза.

– Но… но это правда, – вздохнула мрачно Иссерли. Если верить электронным часам, с начала их знакомства прошло всего пятьдесят секунд.

Однако вселенная, казалось, услышала наконец ее молитвы. Веки автостопщика смежились, глаза превратились в щелочки, и он, судя по всему, впал в дрему. Он уткнулся подбородком в подвернутый и засаленный воротник комбинезона. Минута пролетала за минутой, но ничто не нарушало тихого урчания мотора и монотонного течения серой ленты дороги перед глазами. До Эвантона оставалось не больше пары миль, когда плешивый заговорил вновь.

– Знаешь, с кем у меня проблемы? – голос его звучал несколько оживленнее, чем раньше.

– Нет, и с кем же? – с облегчением спросила Иссерли, чувствуя, как успокаиваются молекулы в воздухе салона и спадает напряжение.

– С чертовыми супермоделями, – сказал автостопщик.

Иссерли сначала подумала, что речь идет о дорогих автомобилях, затем она решила, что о мультипликационных персонажах, мелькавших по утрам на экране телевизора: стилизованных самках, летящих сквозь космос в перчатках по локоть и сапогах, снабженных встроенными реактивными двигателями. И только открыв было рот, она вспомнила истинное значение этого термина: ведь она видела в новостях пару-другую таких созданий.

– Они вам нравятся? – предположила Иссерли.

– Я их ненавижу.

– Они зарабатывают гораздо больше нас с вами, верно? – предположила Иссерли, даже сейчас не теряя надежды хоть немного разузнать о его жизни.

– И ни хера при этом не делают, – сказал он.

– Жизнь полна несправедливости, – поддакнула Иссерли.

Плешивый нахмурился и сжал губы, готовясь, очевидно, разразиться какой-то пылкой речью.

– Некоторые из них… – начал он, – ну вот, скажем, Кейт Мосс и эта черная, не помню имени… ну, вот никак в толк не возьму. Ну никак.

Он выговаривал слова так, словно нашел их лежащими на улице, как потерянные кем-то драгоценности, которые при нормальном ходе событий он никогда бы не смог позволить себе купить, но которые теперь будет с гордостью всем демонстрировать.

– Что вы не можете понять? – спросила Иссерли, совсем сбитая с толку.

– Куда они девают титьки – вот чего я не могу понять! – воскликнул он, сделав жест на уровне груди своей огромной ручищей. – У супермоделей титек нет совсем. Как им это удается?

– Я не имею ни малейшего представления, кто их там отбирает, – сделала Иссерли жалкую попытку уклониться от ответа, чувствуя, что атмосфера в салоне вновь начинает сгущаться.

– Я уверен, что этим занимаются педерасты! – прорычал он. – Им-то ведь нет никакого дела до титек, в этом все и дело, я уверен!

– Возможно, – согласилась Иссерли тихим, едва слышным шепотом. Она была напряжена, как пружина. Эвантон уже совсем близко, но она знала, что ей понадобится еще немало энергии для того, чтобы избавиться от этого типа.

– А из тебя вышла бы модель первый сорт, – сообщил плешивый, еще раз осмотрев Иссерли с ног до головы. – Напечатали бы не дальше, чем на третьей странице!

Иссерли вздохнула и изобразила на лице кривую усмешку.

– Может быть, меня не берут, потому что грудь слишком большая? – предположила она. – Не как у этих супермоделей.

Ее неуклюжее подражание манере речи плешивого прозвучало фальшиво и заискивающе – она явно потеряла контроль над ситуацией. Боже, что он, наверное, о ней думает!

– Да пошли они к чертовой матери, эти супермодели! – сказал он, словно пытаясь грубовато утешить ее. – Утебя тело гораздо лучше, чем у них. Они не настоящие, эти женщины. Наверное, стероиды принимают. Как русские легкоатлеты. От этого у них съеживаются титьки, вырастают усы и прорезается бас. Какой только чертовщины не творится в этом гребаном мире! Сплошной беспредел! И никто не может нажать на тормоз. Вот чего я никак в толк не возьму.

– Это очень странный мир, – согласилась Иссерли, а затем добавила: – Мы почти приехали.

– Куда приехали? – спросил плешивый подозрительно.

– В Эвантон, – напомнила Иссерли. – Дальше мне с вами не по пути.

– А я так не думаю, – отозвался плешивый тусклым невыразительным голосом, словно беседовал сам с собой. – Я уверен, что нам с тобой еще долго будет по пути.

Сердце у Иссерли в груди принялось бешено колотиться.

– Нет, – повторила она упрямо. – Дальше Эвантона я не поеду.

Автостопщик засунул руку в карман комбинезона и извлек оттуда большой серый нож для резки картона. Лезвие было уже выдвинуто.

– Езжай вперед, не останавливайся, – тихо сказал он.

Иссерли вцепилась в руль, стараясь сдерживать дыхание.

– Вы не сделаете этого, – сказала она.

И тут он наконец впервые засмеялся.

– Сверни налево перед следующим перекрестком, – велел он.

– Так будет лучше… для нас обоих… – говорила, задыхаясь, Иссерли, – …если мы просто остановимся… и я высажу вас.

Она уже положила указательный палец левой руки на рычажок, приводящий в действие иглы с икпатуа.

Но плешивый словно не слышал ее. Старая церковь с замурованными окнами мелькнула с левой стороны. За церковью начиналась длинная, посыпанная гравием тропинка, уходившая куда-то в заросли кустарника.

– А сейчас ты повернешь, – тем же тихим спокойным голосом посоветовал ей плешивый.

Иссерли посмотрела в зеркало заднего вида. Ближайшая машина находилась, возможно, ярдах в ста за ней. Если сейчас заставить себя слегка надавить на газ, а затем затормозить резче, чем она обычно себе позволяла, то к тому времени, когда эта машина догонит ее, она уже будет спокойно стоять на парковке с затемненными окнами.

Она нажала на рычажок.

– Поворачивай налево, я сказал! – рявкнул плешивый. – Налево!

Иссерли почувствовала, как паника охватывает все ее существо, словно газовое облако. В ужасе она перепутала скорости и услышала, как в коробке передач что-то отвратительно заскрежетало. В тот же самый миг ей удалось бросить взгляд на пассажирское кресло. Только теперь до нее дошло, что комбинезон на заднице у плешивого изготовлен из материала, толстого, как коровья шкура, да к тому же еще покрыт сверху дополнительным слоем какой-то желтой ткани, похожей на парусину. Иглам с икпатуа просто не удалось пробить эту преграду.

Иссерли почувствовала внезапный болезненный укол где-то в боку. Это был кончик выдвижного ножа, который, прорезав тонкую ткань ее маечки, вонзился прямо в плоть.

– Да! Да! – испуганно прошипела Иссерли, включив поворотный сигнал и свернув на указанную дорогу. Гравий хрустел под колесами и барабанил по днищу «тойоты». Руки Иссерли вцепились в руль, не в силах расслабиться после внезапного поворота, при каждом вздохе она чувствовала острие ножа, уткнувшееся в ее бок. – Хорошо, хорошо! – кричала она.

Тогда плешивый убрал нож и перехватил руль. Его хватка была мягкой, но крепкой, и со стороны это выглядело так, словно он учил Иссерли вождению. Его рука была вдвое больше руки Иссерли.

– Пожалуйста… подумайте хорошенько… – прохрипела Иссерли.

Он ничего не ответил, но убрал руку с руля, очевидно, уверенный теперь в том, что Иссерли будет выполнять все его приказы. «Тойота» медленно пробиралась через заросшее низким кустарником и заваленное полусгнившими снопами соломы бескрайнее поле. Впереди виднелась небольшая кучка типовых фермерских домиков, представлявших собой в настоящее время каркасы из погнувшихся металлоконструкций, покрытых местами растрескавшимся цементом. Шоссе А-9 уже почти совсем исчезло из зеркала заднего вида, превратившись в узкую серую полоску, похожую на текущую вдалеке реку.

– Поверни направо рядом со штабелем старых покрышек, – скомандовал плешивый. – И притормози.

Иссерли повиновалась. «Тойота» остановилась возле сплошной стены высотой в три и длиной в десять метров. Кроме этой стены, от дома больше ничего не уцелело.

– Вот здесь, – подтвердил плешивый.

Иссерли наконец совладала со своим дыханием. Она пыталась сосредоточиться и начать обдумывать выход из ситуации. Только рассудок мог спасти ее, поскольку бегать она все равно была не в состоянии. И это она, та Иссерли, которая когда-то носилась резво, как овечка! Нет, сейчас она бежать не сможет.

– У меня имеются высокопоставленные друзья, – сказала она.

Плешивый снова рассмеялся: смех его, короткий и сухой, больше походил на кашель.

– Вылезай из машины, – приказал он.

Открыв дверцы, они вышли из машины и ступили на каменистую почву. Плешивый обошел машину, подошел к Иссерли и закрыл дверцу с ее стороны и прижал Иссерли к борту. Продолжая сжимать в одной руке выдвижной нож, он ухватился другой за черную хлопчатобумажную маечку Иссерли и задрал ее наверх, обнажив грудь. Он был так силен, что чуть не оторвал Иссерли от земли, когда майка, скрутившаяся жгутом, застряла под мышками. Иссерли не оставалось ничего другого, как поспешно поднять руки, чтобы позволить плешивому снять с нее одежду.

– Мы можем… превосходно провести время, – предложила Иссерли, сжав грудь в слегка трясущихся от страха руках. – Если вы мне позволите.

На раскрасневшемся лице плешивого невозможно было уловить никакой эмоции. Он отошел от Иссерли на пару шагов, а затем протянул к ней свободную от ножа руку и стал по очереди трогать ее груди зажимая соски большим и указательным пальцами и катая их между ними, словно это были катышки теста.

– Тебе нравится, верно? – спросил он.

– Ммм, – простонала Иссерли.

На самом деле ее груди были абсолютно лишены чувствительности, зато ею в избытке обладал ее позвоночник, который в настоящее время был прижат к выгнутой поверхности автомобиля. От страха и боли на плечах у нее выступил холодный, жгучий пот.

Он мял ее груди бесконечно долго. Пар от дыхания Иссерли и плешивого смешивался в морозном воздухе. Высоко над их головами выглянуло из облаков бледное солнце, отразившись в лысине. Быстро остывающий под воздействием холодной погоды металл двигателя «тойоты» негромко потрескивал.

Наконец, плешивый отступился от сосков и сделал еще один шаг назад.

– Становись на колени, – приказал он.

Пока Иссерли поспешно выполняла этот приказ, плешивый ловко расстегнул свободной рукой застежки на комбинезоне, продемонстрировав под грязной черно-оранжевой шкурой неожиданно белую фуфайку. Расстегнутый до самого паха комбинезон разошелся в стороны. Плешивый извлек свои гениталии, продемонстрировав большую волосатую мошонку. Он еще немного отступил назад, так, что его пенис очутился прямо перед лицом Иссерли.

Приложив нож к шее Иссерли сзади, он слегка уколол ее в затылок лезвием.

– Только чтобы без зубов, поняла? – сказал он.

Его пенис, налитый кровью, гораздо более толстый и бледный, чем человеческий, заканчивался пурпурной асимметричной головкой. На кончике головки виднелось маленькое отверстие, напомнившее Иссерли заплывший глаз мертвой кошки.

– Поняла, – ответила она.

После того, как Иссерли подержала пахнущую мочой плоть у себя во рту около минуты, лезвие ножа стало давить на ее шею гораздо слабее, а вскоре его заменили короткие сильные пальцы.

– Довольно, – простонал плешивый, ухватив ее рукой за волосы.

Сделав шаг назад, он извлек член изо рта Иссерли, а затем внезапно схватил ее за локоть и рванул вверх. Растерявшаяся Иссерли не успела напрячь мускулы, чтобы придать руке характерную для водселей форму, и поэтому она согнулась под разными углами сразу в нескольких суставах, тем самым однозначно выдавая свою человеческую природу. Но плешивый словно ничего не заметил. Именно это обстоятельство вызвало у Иссерли приступ тошнотворного страха, несравнимый со всеми предыдущими.

Как только Иссерли встала на ноги, плешивый толкнул ее в сторону, так, что она оказалась напротив капота «тойоты».

– Повернись, – приказал он.

Иссерли повиновалась, и тогда он вцепился в ее зеленые велюровые брючки и одним рывком сорвал их с нее до самых коленей.

– Боже, – проворчал он у нее за спиной. – Ты что, в аварии побывала?

– Да, – прошептала она. – Простите.

На какой-то краткий миг Иссерли показалось, что сейчас он откажется от своей затеи, но затем она ощутила его руки у себя на спине и почувствовала как они толкают ее вперед, вынуждая лечь животом' на капот.

В отчаянии она искала в памяти подходящее слово, слово, которое могло бы остановить плешивого. Она знала это слово, но никогда не произносила его вслух, только видела написанным – действительно, сегодня утром его нацарапал соломой на земле тот самый водсель.

– Ужальтесь! – неуверенно воззвала она.

Обе его руки держали ее за поясницу, рукоятка ножа упиралась в спину, а член плешивого тыкался между ляжек, пытаясь отыскать отверстие.

– Пожалуйста, – снова начала Иссерли, которой в голову пришла одна идея. – Давайте я вам сама покажу. Так будет лучше, честное слово.

Распластавшись на крышке капота, прижавшись щекой и грудью к гладкому металлу, она взялась обеими руками за ягодицы и развела их в стороны. Она отлично знала, что ее гениталии навсегда погребены в массе уродливых рубцов, оставшихся после ампутации хвоста, но сами эти шрамы отдаленно напоминали отверстие полового органа водсельских самок.

– Я ничего не вижу, – проворчал плешивый.

– Подойди поближе, – велела Иссерли, с трудом повернув голову, чтобы видеть, как его сверкающая лысина склоняется над ее ягодицами. – Это там, ты увидишь.

А затем, навалившись всем весом на капот «тойоты», Иссерли стремительно вывернула руки назад и вверх. Она ударила, зная, куда метит, и не промахнулась. Указательные пальцы на каждой руке глубоко, по самые костяшки, погрузились в глазницы плешивого, проникнув в горячее, вязкое содержимое его черепа.

Задыхаясь от напряжения, она вытащила пальцы, и руки ее тут же со стуком ударились о капот. Она изловчилась встать на ноги прежде, чем у плешивого подкосились ноги и он рухнул на колени. С брюками, обмотавшимися вокруг щиколоток, Иссерли в панике отпрыгнула в сторону как раз вовремя, чтобы уступить дорогу падающему телу плешивого, который с мясистым шлепком врезался лицом прямо в бампер «тойоты».

– А-а-а-а-а-а-а-а-а! – орала Иссерли от отвращения, истерически вытирая кровавые пальцы о голые бедра. – А-а-а-а-а-а-а-а-а!

Она натянула брюки и споткнулась о свою майку, валявшуюся на земле, схватила ее и, продолжая орать, принялась торопливо натягивать на себя эту грязную, мокрую тряпку. Царапая прилипшим песком и камешками локти и руки, она поспешно раскатала дрожащими руками рукава.

Впрыгнув в машину, она включила зажигание. Двигатель ожил, и Иссерли газанула, вдавив педаль в пол до предела. Затем она задним ходом отъехала от тела плешивого, со скрежетом переключила скорости, и двигатель тут же заглох.

Иссерли собралась завести его снова и уехать, но не смогла устоять перед желанием обтереть пальцы еще раз при помощи тряпки, которой обычно очищала ветровое стекло. И тут она заметила, что у нее отсутствует кусок одного ногтя. В гневе она стукнула кулаками по рулевому колесу. Затем вышла из машины и направилась к телу плешивого, чтобы извлечь из него то, что ни при каких обстоятельствах не должно было лопасть в руки судмедэкспертов.

Это заняло у Иссерли некоторое время, поскольку ей пришлось соорудить некое подобие необходимых инструментов из веток кустарника.

Закончив, она села в машину и поехала в сторону шоссе.

Автомобили на дороге недовольно загудели, когда она попыталась втиснуться в их ряды, выворачивая с гравийной дорожки.

Оказалось, что у нее включен дальний свет.

Ей пришлось выключить его, чтобы быть допущенной в их мирные ряды.

9

Иссерли направилась прямиком в Тарбат-Несс, где она знала один пирс, к которому вела короткая спускающаяся вниз под опасным углом дорога, обозначенная указателем. На указателе стилизованная машина падала в стилизованные волны.

Иссерли очень аккуратно остановила «тойоту» у самого края пирса, поставила ее на ручной тормоз с видом человека, старающегося не упустить ничего важного. Затем облокотилась на руль, уткнулась лицом в руки и попыталась понять, что чувствует. Но она не чувствовала ровным счетом ничего.

На море стоял абсолютный штиль, и поверхность воды блестела как сталь. Иссерли долго смотрела, не мигая, на воду сквозь ветровое стекло. Здесь водились тюлени: об этом Иссерли тоже сообщил установленный неподалеку указатель. Она смотрела на море, может быть, часа два кряду, стараясь не пропустить ни малейшего движения. Стемнело, поверхность моря из стальной стала похожей на тонированное стекло. Если тюлени тут и водились, ни один из них так и не решился показаться на поверхности.

В положенное время начался прилив и облизнул соленым языком пирс. Иссерли не знала, насколько высоко поднимется вода и не унесет ли она «тойоту» в открытое море. Если ее утянет в воду, то она, скоpee всего, утонет. Раньше она очень неплохо плавала но это было еще тогда, когда ее тело имело совсем другие формы.

Она попыталась заставить себя завести машину и отъехать в более безопасное место, но так и не смогла. Ей просто не приходило в голову никакое другое место. Когда она была еще в состоянии принимать решения, то решила поехать именно сюда, но теперь не знала, что делать. Она останется здесь. Пусть море или поглотит ее, или позволит жить дальше. Да и какое это имеет значение?

Чем дольше Иссерли оставалась на пирсе, тем сильнее становилось ощущение, что она приехала сюда мгновение назад. Солнце двигалось по небосклону, словно обманчивый свет далеких фар, который так и не становится ближе. Волны Северного моря тихо постукивали в днище «тойоты». Иссерли продолжала неотрывно смотреть в ветровое стекло. Какая-то важная мысль постоянно ускользала от нее». Она будет ждать здесь вечно, если это необходимо, пока не вспомнит.

Большое облако в темнеющем небе постоянно меняло форму. Хотя у земли ветра не было, там, наверху, какие-то мощные силы, очевидно, трудились над этим облаком, причем достигнутый результат постоянно их не удовлетворял, и они брались за работу снова. Вначале облако походило на карту какого-то континента, затем приняло форму корабля, затем стало ужасно похоже на кита. Но к наступлению темноты оно расплылось, рассеялось и превратилось в какую-то абстрактную скульптуру, лишенную всякого смысла.

Наконец стало совсем темно, а Иссерли так и не могла решить, что же ей делать дальше. Машину слегка покачивало толчками волн, но ей казалось, что время все еще не наступило.

Ночь пролетела быстро – ведь она длится всего каких-то несколько тысяч секунд. Иссерли не смыкала глаз. Она сидела за рулем и смотрела на ночь. Иногда море, отчаявшись запугать ее, отступало и оставляло «тойоту» в покое.

На рассвете Иссерли несколько раз протерла глаза, затем сняла очки и посмотрела на них, но проблема была не в ней и не в очках, а в ветровом стекле, которое за ночь покрылось инеем. Тело же Иссерли было таким жарким и потным, словно она проспала всю ночь напролет. Но она не спала. Это было невозможно. Она ни на миг не могла покинуть свой пост.

Включив стеклоочистители, Иссерли надеялась вновь обрести обзор. Но этого не произошло. Тогда она попыталась завести мотор. Двигатель слегка кашлянул и затрясся, но затем заглох.

– Сама напросилась, – произнесла Иссерли вслух дрожащим от гнева голосом.

Нужно было что-то предпринимать.

Часом позже стекло оттаяло само, и тогда Иссерли почувствовала боль в боку. Она коснулась бока кончиками пальцев: ткань ее майки в этом месте покрывало нечто, бывшее, скорее всего, свернувшейся кровью. Иссерли в раздражении отодрала ткань от кожи. Вчера ей почему-то показалось, что она вышла из схватки без единой царапины.

Она попыталась пошевелить бедрами или приподнять лодыжки. Ничего не произошло. Ниже поясницы тело ее было словно мертвым. И по этому поводу тоже необходимо было срочно что-то предпринимать.

Иссерли опустила стекло в дверце со своей стороны на пару сантиметров и выглянула в щель. Прилив сменился отливом, оставив на берегу похожие на желе морские водоросли, полуразложившийся мусор и продолговатые камни, густо облепленные теми самыми маленькими моллюсками, которые собирают водсели. Рожки. Да, да – именно так они называются. Рожки.

Вдалеке показались две фигуры, которые двигались по берегу в направлении Иссерли. Иссерли смотрела, как они приближаются, желая в душе, чтобы они повернули назад. Но, как она ни концентрировала силу воли, ей не удалось передать свое желание на расстоянии, и две фигуры продолжали приближаться.

На расстоянии пятидесяти метров или около того Иссерли различила, что это самка водселя с собакой неизвестного пола. Самка водселя была маленькой и хрупкой, одетой в короткую дубленку и зеленую юбку. Ее ноги, тонкие, как прутики, были затянуты в черные колготки и обуты в зеленые резиновые сапожки. Длинные и густые волосы ниспадали ей на лицо. Прыгая со скалы на скалу, водселиха звала собаку голосом, абсолютно не похожим на голоса водселей-самцов.

На собаку была надета попонка из красной клетчатой ткани. Животное все время поскальзывалось, с трудом сохраняя равновесие на скользких камнях. Псина часто оглядывалась и искала взглядом хозяйку. Наконец, когда водселиха с собакой подошли к Иссерли так близко, что та была вынуждена наконец надеть очки, они внезапно остановились. Водселиха помахала Иссерли рукой. Затем она повернулась и пошла обратно, а собака потрусила за ней следом.

Иссерли облегченно вздохнула и снова стала наблюдать за облаками и морем.

Когда «тойота», судя по всему, достаточно обсохла на солнце, Иссерли попыталась снова завести ее. Мотор покорно заурчал, но Иссерли сразу же вновь заглушила его. Она может уехать отсюда в любую минуту, как только почувствует, что пора.

Повернув голову в сторону пассажирского сиденья, она какое-то время разглядывала его изношенную обивку, а затем нажала на рычажок. Две серебристые иголки высунулись наружу, выпрыснув в воздух две тонкие струйки жидкости.

Иссерли откинулась на спинку кресла, закрыла глаза и тихо заплакала.

10

Заметив автостопщика, Иссерли всегда сначала проезжала мимо него, чтобы оценить добычу и дать себе время на обдумывание ситуации. Так она поступала всегда. Так она поступила и сейчас. Она заметила автостопщика. И проехала мимо.

Ей требовались особи с развитой мускулатурой. Маленькие, худосочные экземпляры не представляли для нее интереса. Этот оказался как раз маленьким и худосочным. Он не представлял для Иссерли интереса. И она поехала дальше.

Вставало солнце. Физический мир в настоящий момент не существовал для Иссерли, если не считать серой ленты асфальта, разворачивавшейся под колесами «тойоты». Природа отвлекала ее от работы. А Иссерли не хотела отвлекаться.

Шоссе А-9 казалось пустынным, но это только на первый взгляд. В любой миг могло случиться все что угодно. Вот почему Иссерли не сводила глаз с дороги, Где-то со стороны пассажирского сиденья, над передним колесом, вновь раздалось постукивание. Она слышала это постукивание и раньше. Одно время оно, казалось, исчезло, но на самом деле просто притаилось где-то в корпусе машины. Это начинало надоедать Иссерли, Закончив работу и вернувшись на ферму, она найдет причину этого постукивания ремонтирует машину.

* * *

Через два с половиной часа ей снова попался автостопщик. Иссерли вначале всегда проезжала мимо, чтобы дать себе время на обдумывание ситуации. И она снова проехала мимо.

Автостоп щи к держал в руке большую картонную табличку, на которой было написано «ПЕРТ. ПОЖАЛУЙСТА». Этот автостопщик лысым не был. И не носил комбинезон. Его тело было скорее плечистым, чем крупным: V-образный торс на длинных ногах. Не слишком ли тощие у него ноги? Выцветшие джинсы плескались на ветру вокруг них. Судя по всему, сегодня выдался очень ветреный день.

Иссерли вернулась назад и вновь попыталась оценить свою находку. Руки у автостопщика были хороши. Плечи просто великолепны. И грудь тоже казалась прекрасно развитой, несмотря на тонкую талию.

Совершив еще один разворот, она проехала мимо автостопщика в третий раз. У него были курчавые, непокорные рыжие волосы и толстый вязаный свитер из разноцветной шерсти. Все водсели в таких свитерах, попадавшиеся до сих пор Иссерли, оказывались безработными изгоями общества. Иссерли иногда даже казалось, что носить подобную одежду в качестве знака отличия их заставлял какой-нибудь административный орган.

Так что и этот водсель, стоявший сейчас перед ней, скорее всего отщепенец. А ноги – что ж, ноги нарастут в процессе откорма.

Она притормозила и свернула на обочину. Автостопщик, широко улыбаясь, побежал к машине.

* * *

Иссерли открыла дверцу с пассажирской стороны, намереваясь спросить что-нибудь вроде «Вас подвезти?».

Но внезапно до нее дошла вся абсурдность подобного вопроса. Разумеется, подвезти. Зачем бы тогда он держал в руках большую картонную табличку, на которой было написано «ПЕРТ. ПОЖАЛУЙСТА»? Все было и так ясно, и без лишних слов в данной ситуации вполне можно было обойтись.

Молча Иссерли смотрела, как автостопщик застегивает на себе ремень.

– Я очень… большое вам спасибо! – сказал он со смущенной улыбкой на лице, приглаживая руками свою пышную шевелюру, которая тут же упала обратно ему на лоб. – Я уже начал слегка замерзать.

Иссерли молча кивнула и попыталась выдавить из себя ответную улыбку. Она была не вполне уверена, вышло у нее что-нибудь или нет. Ей показалось, что координация движений лицевых мышц с движениями губ удавалась ей сегодня хуже обычного.

Автостопщик смущенно пролепетал:

– Я могу положить мою табличку к себе в ноги, да? Это не будет мешать вам переключать скорости?

Иссерли вновь кивнула головой и газанула. Собственная неразговорчивость начинала тревожить ее саму: казалось, что у нее что-то не в порядке в горле и она полностью утратила власть над своим речевым аппаратом. Сердце ее бешено колотилось, хотя ничего еще не произошло и острой необходимости принимать решение пока не существовало.

Собравшись начать беседу, Иссерли открыла рот, но тут же поняла, что это было большой ошибкой с ее стороны. Она чувствовала, что звук, зарождавшийся в ее горле, вряд ли покажется водселю вразумительным, поэтому тут же закрыла рот.

Автостопщик нервно теребил подбородок. У него была мягкая рыжая бородка, такая редкая, что издали Иссерли ее не разглядела. Он снова улыбнулся и покраснел до ушей.

Иссерли сделала глубокий, нервный вздох, включила сигнал поворота и тронулась в путь.

Она заведет беседу, как только почувствует, что к ней вернулся дар речи.

* * *

Автостопщик вертел в руках свою табличку, слегка наклонившись вперед и пытаясь время от времени поймать взгляд Иссерли. Но та постоянно отводила глаза в сторону. В замешательстве он откинулся на спинку сиденья, потер холодные руки, чтобы согреть их, а затем спрятал в мохнатые рукава своего джемпера.

Он пытался придумать, что бы такое сказать, чтобы она почувствовала себя непринужденно. И вообще, зачем она остановилась и взяла его, если настолько не желает с ним разговаривать? Наверное, у нее на это были какие-то свои причины. Он должен догадаться, какие именно. Судя по выражению, которое он успел заметить у этой женщины на лице перед тем, как она отвернулась, она умирает от усталости, так что, возможно, она просто боялась, что заснет за рулем, и решила, что присутствие пассажира поможет ей взбодриться. В этом случае она, скорее всего, ждет, что он будет развлекать ее болтовней.

Это его не сильно порадовало: в болтовне он был не особенно силен. Долгие философские монологи удавались ему гораздо лучше; например, разговоры которые они вели с Кэти поздней ночью, покурив травы. Жаль, что он не может предложить этой женщине косяк: затянувшись, она явно бы немного расслабилась.

Вместо этого можно было бы, например, побеседовать о погоде. Не так, как обычно говорят об этом все, а попытаться рассказать ей, как он на самом деле чувствует себя в такие дни, когда небо похоже… похоже на снежное море. Когда вся эта застывшая вода, весь этот мелкоизмельченный лед висит у тебя над головой в количестве, которого хватит на то, чтобы погрести под ним целую страну, но не падает вниз, а парит легкими облаками в небе. Чудо, да и только!

Он снова посмотрел на женщину за рулем. Она вела машину, словно робот; спина ее была такой прямой, будто кто-то вставил в нее стальной стержень. У него сложилось впечатление, что ее совершенно не волнуют красоты природы. Вряд ли на этой почве у них может завязаться беседа.

– Привет, меня зовут Уильям, – сказал он наконец. Возможно, это следовало сделать гораздо раньше. Но ведь все равно рано или поздно ему пришлось бы нарушить затянувшееся молчание. А то она промолчит так всю дорогу до Перта. И если она проедет все сто двадцать миль, так и не обменявшись с ним ни словом, к концу пути у него точно съедет крыша.

Возможно, он сказал эту фразу с какой-то идиотской американской интонацией – как ему помнилось, примерно таким образом официанты обычно представляются клиентам. Возможно, следовало начать беседу как-нибудь более естественно, например: «Кстати, меня зовут Уильям». Словно он вспомнил в середине непринужденной беседы, что забыл представиться. Только, к сожалению, никакой непринужденной беседы и в помине не было.

Да, в этой женщине несомненно есть нечто странное, но что именно?

Уильям размышлял об этом в течение целой минуты, пытаясь позабыть о собственной неловкости и вместо этого сосредоточиться на незнакомке. Он посмотрел на нее так, как посмотрела бы Кэти, окажись она на его месте. Кэти обладала бесспорным умением разбираться в людях с первого взгляда.

После отчаянных попыток достучаться до женской интуитивной составляющей психики, Уильям быстро пришел к заключению, что у этой женщины большие проблемы. С ней стряслась какая-то беда, и она явно еще не совсем отошла от шока.

А может, он, как обычно, все драматизирует? Дэйв, приятель Кэти, всегда выглядел так, словно еще не отошел от шока. Он выглядел так на протяжении всех лет, что Уильям его знал. Возможно, он таким родился. И тем не менее эта женщина явно излучала какие-то странные вибрации. Гораздо более странные, чем Дэйв. И она явно была в плохой физической форме.

Тусклые волосы, сбившиеся в колтуны со следами чего-то, похожего на солидол, торчали во все стороны под самыми разными углами. Было совершенно очевидно, что она давненько не смотрела на себя в зеркало. От нее пахло, вернее – если быть уж совсем категоричным, – воняло прокисшим потом и морской водой.

Ее одежда была заляпана засохшей грязью. Вероятно, она упала или стала жертвой какого-то происшествия. Имеет ли он право поинтересоваться ее самочувствием? Она может обидеться, если он что-нибудь скажет по поводу ее внешнего вида. Она может даже решить» что это – сексуальное домогательство. В наше время мужчине не так-то просто проявить человеческое участие по отношению к незнакомой женщине. Вместо этого полагается быть с ними вежливо-учтивым, что вовсе не одно и то же; в таком стиле он общался с работницами центра трудоустройства. Но вот говорить незнакомой женщине, что у нее красивые сережки или волосы – или, например, что она вся в грязи с головы до ног, – этого совсем не полагается.

Вероятно, это неизбежные издержки цивилизации. Два животных или двое дикарей никогда бы не стали волноваться по таким мелочам. Если бы один из них испачкался, то второй принялся бы вылизывать его, или расчесывать, или как-то иначе помогать ему. И никто бы не увидел в этих действиях никакой сексуальной подоплеки.

А может быть, в нем просто говорит ханжа? Он ведь относится к этой женщине в первую очередь как к женщине, верно? Она – женского пола, он – мужского. Это реальность, в конце концов. И, если смотреть правде в лицо, одета она более чем легкомысленно для такой погоды. Он не видел такого декольте, пожалуй, с тех самых пор, как выпал первый снег. Ее груди были подозрительно тугими и торчали неестественно прямо, несмотря на свою величину. Скорее всего, подкачала их силиконом. Если так, то жаль. Это же огромный риск для здоровья – если силикон вытечет из оболочки, то может начаться рак. Зачем? Любая женщина и так прекрасна сама по себе. Маленькие груди приятно держать в руке, они такие теплые и уютные. Именно это он всегда говорил Кэти, когда она впадала в уныние, после того как им в почтовый ящик бросали очередной каталог нижнего белья.

Но, возможно, эта женщина просто носит один из этих дьявольских лифчиков, которые поднимают грудь. Ни один мужчина никогда не научится до конца разбираться во всех этих хитростях. Он внимательно изучил ее сбоку от талии до подмышек, пытаясь различить какие-нибудь признаки стального корсета или иной адской машины того же рода. Но ничего не увидел, если не считать небольшой дырки на майке, похожей на отверстие от шипа на колючей проволоке или на ветке кустарника. Ткань вокруг отверстия была испачкана какой-то засохшей гадостью. Кровь? Ему так хотелось бы знать это точно. Жаль, что он не врач – врачу позволительно задавать такие вопросы. Может, притвориться врачом? Он знал о медицине довольно много после того, как пережил беременности Кэти, ее мотоциклетную аварию, инсульт отца и наркоманию Сьюзи.

«Извините, но я доктор, – мог бы начать он, – и я случайно заметил…» Но он ненавидел ложь. «Плетем слова, как кружева, выдумывая ложь, легко запутаться в сетях, когда впервые врешь»,[5] – не так ли сказал Шекспир? А Шекспир был вовсе не дурак.

Чем дольше он смотрел на эту девушку, тем больше странностей в ней замечал. Ее зеленые велюровые брючки явно претендовали на ретро-шик в духе семидесятых – если не обращать внимания на грязные коленки, разумеется, – но при этом она явно не обладала ногами танцовщицы из ночного клуба. Короткие ноги, едва достающие до педалей, слегка подрагивавшие под тонкой тканью, могли принадлежать скорее больному тяжелой формой церебрального паралича. Он внимательно осмотрел промежуток между сиденьями, тайно надеясь увидеть складное кресло на колесиках. Но там лежала только поношенная куртка с капюшоном – одежда, в которой он легко мог себе представить эту женщину. Ботинки на ее ногах отдаленно напоминали «Док Мартине», но были гораздо более громоздкими и походили на те деревянные колодки, на которых ковылял Борис Карлов во «Франкенштейне».

Но самым странным в этой девушке была ее кожа. За исключением груди, где она была гладкой и бледной, все остальные видимые участки имели одну и ту же странную фактуру – они походили на спину недавно охолощенного кота, на которой только что начала отрастать шерсть. И повсюду шрамы: вдоль края ладоней, вдоль ключиц и в особенности на лице. Он не видел толком ее лица, которое было скрыто спутанной гривой волос, но успел разглядеть его, когда садился в машину, и еще тогда заметил шрамы на подбородке, шее, носу и под глазами. И к тому же – эти толстенные линзы на глазах. Наверняка она носит очки с самым большим минусом, какой только известен окулистам, потому что через эти очки ее глаза кажутся размером с блюдечки.

Он давно зарекся судить людей по внешности. Главное то, что у человека внутри. Но когда у женщины столь необычная внешность, это не может не оставить глубокого отпечатка и на ее душе. История ее жизни, какой бы она ни была, возможно, трагична, возможно, героична, но в любом случае – неординарна.

О, как его подмывало расспросить ее!

Будет грустно, если он так никогда и не узнает правды. Ему придется всю жизнь теряться в догадках. Он это знал. С ним такое уже случалось. Однажды, лет восемь назад, когда у него у самого была машина, он подвозил какого-то мужчину, и тот вдруг прямо при нем начал плакать навзрыд. Уильям не спросил у мужчины, что с ним случилось; ему было всего двадцать лет, он изображал из себя крутого парня, и подобные вопросы роняли его достоинство. Когда они прибыли в пункт назначения, мужчина перестал плакать, поблагодарил Уильяма и вышел из машины. С тех пор по крайней мере раз в неделю Уильям вспоминал этого человека и размышлял, почему тот плакал.

«С вами все в порядке?» Такой вопрос был бы вполне уместен и приличен – в этом он не сомневался. Если она оборвет его, это будет не так обидно. Но возможно, что и не осечет, и тогда завяжется беседа.

Уильям облизал губы, готовясь нарушить молчание. Его сердце начало учащенно биться, он стал дышать быстрее. То, что она совсем не смотрела в его сторону, тоже не помогало делу. Он попытался прочистить горло, как это обычно делают герои кинокартин, но затем опять покраснел до ушей, осознав, каким идиотом при этом выглядит. У него что-то екало в груди или, может, в легких – гулко, словно басовый барабан.

Ситуация становилась попросту нелепой. Она не могла не слышать, как тяжело он дышит. Не дай бог, ей взбредет в голову, что он собирается на нее наброситься или что-нибудь в этом роде.

Уильям набрал в легкие побольше воздуха и решил не спрашивать эту женщину ни о чем, по крайней мере до тех пор, пока не найдется достойного повода. Может быть, позже такой все же появится.

Если бы ему только удалось тем или иным образом рассказать ей о Кэти, это бы наверняка ее сильно успокоило. Узнай она, что он – семейный человек с двумя детьми, она бы поняла, что он не станет пытаться ее насиловать или склонять к сожительству. Но как же ему завести разговор на эту тему, если она молчит как рыба? Не может же он брякнуть с бухты-барахты: «Да, кстати, у меня есть любимая подруга»? Он будет выглядеть полным идиотом. Нет – хуже, чем идиотом: законченным психом или припадочным.

Вот до чего ложь довела этот мир. Вся ложь, сказанная людьми с начала времен, вся ложь, которая еще будет сказана. Это цена, которую нам всем приходится платить за то, что доверия между людьми больше не существует. И именно поэтому два разумных существа не могут приблизиться друг к другу без задней мысли, как это делают звери, даже с самыми невинными намерениями. Цивилизация, будь она неладна!

Уильям надеялся, что ему удастся запомнить все эти свои мысли, чтобы обсудить их с Кэти по возвращении домой. Похоже, думал он, ему удалось сделать очень важное открытие.

Впрочем, возможно, если он начнет слишком много рассказывать Кэти об этой женщине, которая его подвезла, та поймет его неправильно. Например, когда он однажды стал рассказывать ей о своей бывшей подруге Мелиссе и о пешем походе по Каталонии, который они проделали вместе, все кончилось очень плохо, хотя сейчас Кэти, можно сказать, уже практически простила его за тот вечер.

Господи, ну почему эта девушка так упорно не хочет с ним разговаривать?

* * *

Иссерли в отчаянии смотрела на асфальтовую ленту шоссе. Она все еще не могла разговаривать, а ее пассажир, судя по всему, просто не хотел. Как всегда, инициативу приходилось проявлять ей. Как всегда.

Большой зеленый дорожный знак сообщил, что до Перта остается сто десять миль. Необходимо срочно сказать ему, докуда она может его подвезти. Но она и сама не имела ни малейшего представления докуда. Она посмотрела в зеркало заднего вида. Дорога была пуста, хотя разглядеть хоть что-то в сером свете, сочившемся сквозь снежные тучи, было почти невозможно. Все, что ей оставалось, – это вести машину дальше, вцепившись руками в руль и сдерживая крик страдания, застрявший в глотке.

Даже если бы ей удалось завязать разговор, от одной мысли о том, сколько сил придется приложить, чтобы поддерживать беседу, у нее перехватывало дыхание. Судя по всем признакам, ее пассажир был типичным образчиком самца водселя – глупым, необщительным, но изворотливым, как хорек. Она начнет с ним говорить, а в ответ услышит только невнятное мычание, односложные ответы на ее изобретательные вопросы, а при первой же возможности он снова замкнется в себе и замолчит. Она будет играть в свою игру, он – в свою, и это может продолжаться часами.

Иссерли внезапно обнаружила, что она просто больше не может заниматься всем этим.

Не отрывая взгляда от унылого шоссе, расстилавшегося перед ней, она поняла, что ее унижает вся бессмысленность этих предосторожностей, все эти утомительные хождения вокруг да около, словно сидящее рядом существо – это некая драгоценная жемчужина, которую она должна аккуратно извлечь из раковины. От нее требовалось сверхчеловеческое терпение – и все ради чего? Ради водселя – такого же, как миллиарды других водселей, топчущих поверхность этой планеты. Ради нескольких упаковок разделанного мяса.

Почему она должна тратить столько усилий ради того, чтобы день за днем разыгрывать одну и ту же сцену? Неужели ей придется провести за этим занятием весь остаток жизни? Бесконечно устраивать эти представления, из кожи вон лезть только для того, чтобы в большинстве случаев возвращаться с пустыми руками и на следующий день начинать все сначала?

Она больше не могла выносить это.

Иссерли вновь посмотрела в зеркало заднего вида, а затем скосила глаза вбок. Ее глаза встретились с глазами автостопщика; автостопщик покраснел, тяжело дыша, и лицо его расплылось в идиотской улыбке. Сама инородность его животной внешности подействовала на Иссерли как пощечина. Она ощутила нечто, похожее на тошноту, вроде той, которая возникает после большой потери крови, и почувствовала удушающую ненависть.

– Хасуссе, – прошипела она сквозь сжатые зубы и привела в действие иглы с икпатуа.

Водсель начал валиться на нее, но она вернула его на место толчком ладони. Тогда он повалился в противоположную сторону, ударившись головой о стекло. Иссерли включила сигнал поворота и съехала с дороги на придорожную стоянку.

Остановив машину, но не выключив мотора, она нажала на кнопку, чтобы затемнить стекла. Впервые она проделывала это в полном сознании и памяти. Обычно, когда приходил этот момент, она парила где-то в космосе, но сегодня она чувствовала под собой сиденье «тойоты» и видела свои руки, прикасавшиеся к приборному щитку. Окна машины начали приобретать цвет темного янтаря, внешний мир сначала помутнел, а затем полностью исчез, и тут в салоне включилось освещение. Откинув голову на подголовник, Иссерли сняла очки и прислушалась к отдаленному шуму машин, пробивавшемуся сквозь урчание двигателя.

Ее дыхание было, как она с удивлением заметила, абсолютно нормальным. Сердце, которое, насколько ей помнилось, слегка колотилось, когда она подсадила водселя, стучало теперь абсолютно ровно.

В чем бы ни заключалась проблема, которую Иссерли испытывала в прошлом, когда теряла власть над своими физическими реакциями, видно было, что теперь она от нее полностью избавилась.

Она наклонилась к ящику для перчаток и открыла его. Две слезинки скатились из ее глаз и упали на затянутые в джинсы колени автостопщика. Она нахмурила лоб, не в силах объяснить себе причину, вызвавшую их появление.

* * *

Иссерли возвращалась на ферму Аблах, мучительно размышляя над тем, что произошло.

Разумеется, все дело во вчерашней истории… или она случилась позавчера?… Иссерли была не вполне уверена, сколько именно времени провела в машине на пирсе… но в любом случае дело именно в той истории… пожалуй, она выбила ее из колеи, с этим трудно поспорить. Но теперь все в прошлом. «Что было, то сплыло» – как выражаются вод… как кто-то выражается.

Она уже ехала мимо заброшенного сталелитейного завода, и значит, была почти дома, а рядом с ней лежал крупный, мясистый водсель, как это уже не раз случалось в прошлом. Жизнь продолжалась, работа спорилась. Прошлое исчезало у нее за спиной, превращаясь в еле различимую точку в зеркале заднего вида, а будущее, сверкая фарами, мчалось прямо в лоб «тойоте», требуя от нее безраздельного внимания. Она увидела указатель на Аблах и включила сигнал поворота.

* * *

Миновав Кроличий Холм, она внезапно поняла, что чувствует себя просто ужасно. Но она решила, не теряя лишнего времени, взять себя в руки и тут же придумала, что ей нужно сделать для того, чтобы почувствовать себя гораздо лучше. Она ощущала внутри себя чужеродное тело. Очень небольшое чужеродное тело – ничего такого, из-за чего стоило бы беспокоиться всерьез. И все же – чужеродное.

Чтобы окончательно прийти в себя, чтобы стать нормальной, нужно было от него избавиться.

И, ей показалось, она знала, как это сделать.

* * *

Остановив машину перед входом в коровник, Иссерли несколько раз нажала на клаксон, в нетерпении ожидая, когда наружу выбегут мужчины.

Дверь откатилась в сторону, и в ней, как обычно, появились Энсель и пара его дружков, имена которых она никогда не пыталась запомнить. Энсель, как обычно, кинулся к машине, торопясь заглянуть в окно с пассажирской стороны, чтобы увидеть, что Иссерли привезла на этот раз. Иссерли приготовилась выслушивать обычные пошлые комплименты касательно качества доставленной добычи.

– С тобой все в порядке? – спросил вместо этого Энсель через стекло. Он смотрел прямо на Иссерли, полностью игнорируя обмякшее тело водселя в плохо подогнанном светлом парике и кое-как надетой куртке. – У тебя… эээ… вся одежда в грязи.

– Я ее постираю, – ледяным тоном ответила Иссерли.

– Разумеется, разумеется, – сразу пошел на попятную Энсель, испуганный ее тоном. Он открыл дверцу, и тело водселя, прислоненное к ней, вывалилось наружу, словно мешок с картошкой.

Энсель испуганно отпрыгнул в сторону, затем смущенно фыркнул и попытался обернуть промашку в свою пользу.

– Ух какой… отличный экземпляр, верно? – покосился он на Иссерли. – Один из лучших за все время.

Иссерли не снизошла до ответа. Она распахнула дверцу со своей стороны и вышла из машины. Энсель, который уже занялся вместе со своими напарниками перетаскиванием водселя, встретил ее появление изумленным взглядом.

– Что-то не так? – прохрипел он, пытаясь закинуть свою ношу на край тележки. Рукав шерстяного свитера, надетого на водселя, растягивался так легко, что хвататься за него было совершенно бесполезно.

– Нет, – сказала Иссерли. – Просто хочу побыть вместе с вами, вот и все.

И она подошла к коровнику и прислонилась к его стене, в то время как мужчины, толкавшие тележку с телом водселя, безуспешно пытались поспеть за ней.

– Ну и… все же что-то не так? – еще раз спросил Энсель.

– Нет, – сказала Иссерли, невозмутимо наблюдая за тем, как они проталкивают тележку в дверь. – Я просто хотела посмотреть, как вы работаете.

– Серьезно? – в изумлении воскликнул Энсель. Его напарники переглянулись. Не сказав ни слова, они зашаркали по полу коровника, а Иссерли пошла за ними следом.

Возле лифта возник еще один неловкий момент. Было совершенно очевидно, что, если в кабину лифта войдут мужчины вместе с тележкой, для Иссерли не останется места.

– Гм… знаешь, смотреть-то особенно не на что, – глуповато улыбнулся Энсель, забираясь вслед за напарниками в стальной цилиндр.

Иссерли сняла очки, повесила их на порванный вырез своей майки и, прежде чем двери лифта успели закрыться, одарила Энселя ледяным взглядом.

– Без меня не начинайте, – предупредила она.

* * *

Иссерли, стоя в одиночестве в тускло освещенном лифте, опускалась все дальше и дальше под землю. Она уже миновала уровни столовой, комнаты отдыха, жилой уровень.

Скользя по хорошо смазанным, бесшумным направляющим, лифт доставил ее на промежуточный уровень – четвертый по отношению к поверхности земли. Ниже этого уровня был только тот, на котором располагались стойла водселей.

Она ожидала, что впадет в обычное паническое состояние, забравшись так глубоко под землю. Но когда лифт остановился и двери раздвинулись, Иссерли, к своему глубокому удивлению, не испытала ни малейших признаков тошноты. Теперь она знала, что все будет в полном порядке и она получит то, за чем пришла.

Цех Переработки был самой большой комнатой в цепочке помещений этого уровня. Высокий потолок создавал ощущение объема, а яркий свет не оставлял темным ни одного угла. Цех переработки напоминал автомобильный салон, из которого удалили все автомобили и поспешно переоборудовали для каких-то иных целей. Из зарешеченных отверстий в побеленных стенах в помещение лился непрерывный поток свежего воздуха, в котором можно было даже различить запах моря.

С трех сторон у стен зала располагались длинные металлические разделочные столы, пустовавшие в настоящий момент. Энсель и другие мужчины под руководством главного технолога Унсера собрались в центре зала, вокруг металлической штуковины, известной под названием «Колыбель».

Это изделие, сооруженное из различных частей сельскохозяйственных машин, было в своем роде шедевром. В основе Колыбели лежал механизм землечерпалки, приваренный к поилке для скота, которая была сделана из нержавеющей стали. На вершине ее, на высоте человеческой груди, располагался двухметровый сегмент пересыпного лотка, искусно обработанный жестянщиком так, что его острые края были аккуратно подогнуты. Сверкающий и элегантный, словно гигантский соусник, лоток мог изменять угол наклона, вращаясь на невидимой оси; в крайней позиции он принимал абсолютно горизонтальное положение.

За работу Колыбели отвечал Энсель. Его прямо-таки распирало от сознания того, что он лично ассистирует главному технологу Унсеру. Напарники Енселя выполняли менее почетную задачу: они раздевали неподвижно лежащего водселя.

Унсер, главный технолог, или «мясник», как он требовал именовать себя, мыл руки. Это был маленький жилистый человечек, который, если поставить его на задние лапы, оказался бы немногим выше Иссерли. Свои массивные узловатые запястья он сейчас держал на весу, присев на корточки возле металлической лохани.

Приподняв свою комично маленькую, поросшую грубой щетиной головку, он обнюхал воздух, почуяв чей-то непривычный запах. Это был, разумеется, запах Иссерли, а вовсе не водселя.

– Агм, – сказал он. Этот звук ничего не означал ни на водсельском, ни на человеческом языке. Унсер попросту прочищал горло.

Иссерли вышла из лифта, и двери его закрылись у нее за спиной. Она ожидала, что ее заметят и поздороваются. Но никто этого не сделал – мужчины продолжали заниматься своей работой, словно Иссерли была невидимкой. Энсель подкатил маленький металлический поддон со сверкающими инструментами поближе к Унсеру. Два напарника Энселя, раздевавшие водселя, пыхтели и кряхтели от усилия, но звуки эти приглушала музыка.

Настоящая музыка, человеческая музыка, которая разносилась по цеху из встроенных в стену громкоговорителей. Мягкое пение и переборы струн звучали утешающим напоминанием о родине, интонации проникновенных мелодий воскрешали радости детства. Музыка шелестела и гудела ласково и мягко.

Раздевальщикам уже удалось стащить с водселя мохнатый свитер, и теперь они возились с остальными предметами одежды. Из-под тряпок, опутывавших тело, словно капустные листья – кочерыжку, на свет постепенно появлялась бледная плоть. На самом деле ее под одеждой оказалось гораздо меньше, чем предполагала Иссерли.

– Осторожнее, осторожнее, – бормотал Унсер, когда работники неумело вцепились в лодыжки водселя, пытаясь стянуть с ног толстые шерстяные носки. Эта часть тела животного впоследствии окажется в опасной близости от фекалий, и поэтому любая ссадина здесь может привести к серьезному воспалению.

Пыхтя от усердия, мужчины закончили свою работу, бросив на верх образовавшейся на полу кучи последнюю тряпку. Все эти годы личные вещи водселя и его одежду, сложенные в мешок, после окончания обработки вручали Иссерли, которая заходила за ними в коровник. Но сейчас она впервые видела, как этот мешок наполняется.

– Агм, – вновь сказал Унсер. Используя хвост, чтобы удерживать равновесие, он подошел к Колыбели на задних лапах, держа передние вытянутыми перед собой. Они были покрыты блестящим черным мехом, почти таким же, как у Амлиса, и контрастировали с сединой, покрывавшей все остальное его тело. Однако такой эффект возник исключительно из-за того, что Унсер недавно намочил руки и мех на них просто слипся и казался темнее.

Он внимательно посмотрел на Иссерли, словно заметил ее присутствие только сейчас.

– Вам что-то нужно? – спросил он, отжимая мех на предплечьях быстрыми движениями рук. Брызги воды падали на пол возле его ступней.

– Я просто пришла посмотреть, – сказала Иссерли.

Подозрительный взгляд главного технолога чуть не прожег ее насквозь, и только тут она поняла, что стоит перед ним сгорбившись и прикрывает руками грудь в отчаянной попытке придать своему телу как можно более человеческий вид.

– Посмотреть? – изумленно повторил Унсер, в то время как его помощники пытались оторвать тело водселя от пола.

Иссерли кивнула. Она прекрасно понимала, что явилась сюда впервые за четыре года и что до этого говорила с Унсером лишь однажды в столовой. Ей оставалось только надеяться, что во время того, единственного, разговора Унсер заметил, что она относится к нему с уважением, если не с трепетом. Он, как и она сама, был подлинным профессионалом.

Унсер вновь прочистил горло. Другие мужчины рассказывали, что он делает это так часто из-за болезни.

– Ну что ж… только держись подальше от нас, – посоветовал он ей грубовато. – Ты выглядишь так, словно на брюхе проползла через лужу.

Иссерли кивнула и сделала шаг назад.

– Ладно, – сказал Унсер. – Уложите его на лоток.

Раскинувшееся тело водселя плюхнули в Колыбель, затем повернули лицом к потолку, увешанному лампами дневного света. Его конечности аккуратно расправили, плечи поместили в углубления, специально выдавленные с этой целью в металле лотка, голову же положили на край лотка, так что непокорные рыжие волосы свисали с нее, развеваясь прямо над тем, что когда-то было поилкой.

В течение всего этого времени водсель, чьи сочленения оставались гибкими и податливыми, сам даже не шелохнулся, если не принимать во внимание непроизвольных подергиваний его тестикул в съежившейся от холода мошонке.

Когда тело наконец уложили так, как требовалось Унсеру, и поддон с инструментами подкатили к самому краю Колыбели, мясник принялся за работу. Опершись на хвост и одну из задних лап, он поднес вторую к лицу водселя и засунул два пальца в его ноздри. Затем он запрокинул голову животного назад, так что пасть водселя широко раскрылась. Проверив, насколько устойчива принятая им поза, Унсер согнул руки, взял с поддона один серебряный инструмент в форме удлиненной буквы «q» и другой, похожий на миниатюрный серп. Затем он засунул оба эти инструмента в пасть к водселю.

Иссерли изо всех сил пыталась рассмотреть, что Унсер делает, но его широкие запястья и проворно движущиеся пальцы не позволили ей увидеть в подробностях, как он вырезал водселю язык. Кровь лилась ручьем по щекам водселя; Унсер, обернувшись, бросил на поддон использованные инструменты, которые упали с металлическим звоном. Отточенным жестом он схватил электрический инструмент, похожий на большую шестигранную отвертку, и, наморщив лоб от напряжения, вставил его в рот водселю. Когда Унсер находил очередной кровеносный сосуд и прижигал его, потрескивающие электрические разряды мелькали в промежутках между его ловкими пальцами.

Технолог уже откачивал при помощи насоса кровь изо рта водселя, когда запах горелого мяса долетел наконец до ноздрей Иссерли. Водсель закашлялся: первый за все время признак того, что он был не мертв, а просто одурманен икпатуа.

– Тише, тише, – буркнул Унсер, надавив на кадык, чтобы заставить водселя сглотнуть. – Агм.

Как только состояние глотки водселя удовлетворило Унсера, он перенес внимание на гениталии. Взяв с поддона еще один инструмент, он рассек кожу мошонки и быстрыми, осторожными, почти трепетными движениями скальпеля удалил яички. Эта работа была гораздо проще, чем отсечение языка, поэтому она заняла не больше тридцати секунд. Не успела Иссерли понять, что произошло, как Унсер уже остановил кровотечение и начал быстро зашивать мошонку опытной рукой.

– Вот и все, – объявил он, швыряя иглу с нитью на поддон. – Дело в шляпе, агм!

И он посмотрел на единственную зрительницу.

Иссерли моргнула под этим взглядом. Она с немалым трудом сдерживала свое учащенное дыхание.

– Я и не думала… совсем не думала… что это все так быстро, – хрипло призналась она, все еще горбясь. – Я ожидала… что крови будет намного больше.

– Ну что вы, – заверил ее Унсер, перебирая пальцами волосы на голове водселя. – Чем быстрее проводится операция, тем меньше травма. В конце концов, зачем причинять ненужные страдания, верно? Агм… – На лице его мелькнуло выражение гордости. – Любой мясник, понимаете ли, в душе немного хирург.

– О, это произвело на меня… произвело на меня очень большое впечатление, – попыталась отвесить неуклюжий комплимент Иссерли, дрожа и обхватив себя руками. – Вы такой мастер.

– Спасибо, – ответил Унсер, упав на все четыре лапы со стоном облегчения.

Энсель тем временем наклонил Колыбель, чтобы его помощникам было легче выгрузить из нее водселя обратно на тележку.

Иссерли кусала свои бесчувственные губы – она с трудом сдерживала слезы разочарования. Ну почему все кончилось так быстро? И при этом все было так прозаично, никакого насилия! Сердце отчаянно колотилось в ее груди, глаза саднило, ногти буравили отверстия в ладонях. Ей нужно было срочно обрушить на кого-то скопившийся у нее в груди гнев, пока ее не разорвало изнутри его давлением, но поделать уже было ничего нельзя: суд над водселем свершился, и теперь ему предстояло присоединиться к своим собратьям, жующим в стойлах.

– И не волочите, мать вашу так, его ногами по ступенькам! – рявкнул раздраженно Унсер, когда работники покатили тележку с водселем по направлению к лифту. – Я же вам тысячу раз повторял!

Он бросил понимающий взгляд на Иссерли, словно она единственная из всех могла догадаться, как часто ему приходилось повторять этим людям одну и ту же фразу.

– Ну ладно, может быть, сотню, – снизошел он.

Лифт с шипением закрылся. Иссерли и Унсер остались вдвоем в помещении цеха, наполненном запахом паленого мяса.

– Агм! – произнес наконец Унсер, когда молчание стало неловким. – Могу ли я еще что-нибудь сделать для вас?

Иссерли снова сжалась в комок, пытаясь ничем не выдать себя.

– Я… я просто хотела знать, – сказала она, – не собираетесь ли вы… не остались ли у нас еще какие-нибудь месячные водсели, подлежащие финальной обработке?

Унсер протрусил к чану с водой и погрузил в него свои передние лапы.

– Нет, – констатировал он. – Мы уже обработали ровно столько, сколько было нужно.

Плеск воды гармонировал с музыкой, звучавшей из громкоговорителей.

– Вы хотите сказать, – уточнила Иссерли, – что у нас больше нет прошедших откормку водселей?

– Да нет, один остался, – сказал Унсер, извлекая руки из воды и стряхивая с них излишек влаги энергичными движениями. – Но он подождет до следующего раза.

– А почему не сейчас? – настаивала Иссерли. – Мне бы хотелось посмотреть, – тут она снова прикусила губу, – посмотреть, как вы это делаете. Финальную обработку.

Унсер скромно улыбнулся и вновь опустился на все четыре лапы.

– Боюсь, что мы загрузили заказанное к отправке количество, – ответил он с легким сожалением в голосе.

– То есть вы хотите сказать, что в транспортном корабле просто не осталось места?

Унсер рассматривал свои руки, отрывая их по одной от мокрого пола.

– Да нет, места-то еще полно, полно места, – задумчиво ответил он. – Просто… агм!.. ну, они (тут он закатил глаза к небу) заказывают всегда определенное количество мяса, понимаете? Основанное на том, сколько мы обычно в состоянии поставить. Если мы погрузим больше, то в следующем месяце они назначат нам новую – повышенную – норму, ясно?

Иссерли прижала руки к груди, пытаясь унять отчаянно бьющееся сердце. Она больше не могла говорить обиняками.

– Не волнуйтесь, – заверила она Унсера твердым голосом. – Я… я могу привозить больше водселей. Никаких проблем. Их тут сейчас поблизости целые стада бродят. Я справляюсь с работой все лучше и лучше с каждым днем.

Унсер взглянул на нее и удивленно наморщил лоб, не зная, очевидно, что на это ответить.

Иссерли смотрела на Унсера, отчаянно желая, чтобы ее просьба была удовлетворена. Те части женского лица, при помощи которых она могла бы умолять его без слов, были или удалены, или изувечены. В ее распоряжении оставались одни глаза. И она, не мигая, смотрела на Унсера пылающими глазами.

* * *

Через несколько минут по распоряжению технолога последнего из месячных водселей доставили в Цех Переработки.

В отличие от парализованного новичка, прибывшего перед ним, этого водселя не нужно было везти на тележке. Он покорно пришел сам, а точнее, его привели двое мужчин. Впрочем, вели они его больше для проформы: водсель брел самостоятельно» словно во сне, шаркающей походкой, с трудом волоча свою розовую тушу. Мужчины просто подталкивали его локтями, когда он спотыкался или начинал уклоняться в сторону. Они его сопровождали, так будет точнее. Они сопровождали его к Колыбели.

Тело водселя после откорма стало таким распухшим и малоподвижным, что, когда его подвели к Колыбели и слегка подтолкнули, он сразу потерял равновесие и упал, как подрубленное дерево, с мясистым шлепком плюхнувшись спиной на гладкую поверхность уготованного ему вместилища. С удивленным выражением на лице водсель скатился под воздействием своего слоновьего веса по скользкой поверхности желоба, так что мужчинам оставалось только слегка направлять его, чтобы плечи попали точно в предназначенные для них углубления.

Иссерли подступила ближе, пытаясь рассмотреть лицо водселя. Поросячьи глазки на лысой голове слишком заплыли, и их выражение невозможно было уловить издали. А Иссерли любой ценой должна была увидеть все, что мелькнет в них в роковой момент.

Водсель быстро-быстро моргал глазами, на его куполообразном лбу начинала образовываться недовольная складка. Сейчас ему грозило нечто, что могло оказаться выше его способности стоически переносить происходящее. Он привык всегда полагаться на собственную физическую мощь, на умение равнодушно переносить лишения и удары судьбы. Теперь он чувствовал, что готовится нечто, превосходящее его понимание. Водселя снедало беспокойство, которое искало выхода на поверхности его откормленной физиономии.

Несмотря на полученный укол успокаивающего, он все же пытался бороться, но не с державшими его мужчинами, а скорее с провалами в собственной памяти. Ему казалось, что он видел Иссерли где-то раньше. Или, может быть, он просто признал в ней единственное существо в этом помещении, которое отдаленно напоминало его самого. Если кто-нибудь вообще в силах ему помочь, то только она, – решил он.

Иссерли подошла еще ближе, давая водселю возможность рассмотреть ее получше. Она, в свою очередь, тоже пыталась отыскать его черты в своей памяти. Ресницы – единственная растительность, уцелевшая на его голове – были необычно длинными.

Водсель так отчаянно пытался вспомнить, кто такая Иссерли, что, судя по всему, не заметил, как к его лбу поднесли какое-то устройство, соединенное с основанием Колыбели длинным кабелем и отдаленно напоминавшее патрубок бензонасоса. Унсер прикоснулся металлическим кончиком устройства к гладкой коже на лбу водселя и нажал на рукоятку. Во всем здании на какое-то неуловимое мгновение слегка потускнел электрический свет. Водсель моргнул в последний раз, когда ток прошел через его мозг и позвоночник. Легкий дымок поднялся от черного пятна, образовавшегося на его лбу.

Унсер приподнял голову водселя за подбородок, обнажив шею. Двумя легкими взмахами он вскрыл артерии, а затем сделал шаг в сторону, и фонтан дымящейся, горячей, нереально красной крови вырвался наружу и заструился по серебристому металлу желоба.

– Да! – непроизвольно вырвалось из горла у Иссерли. – Да!

Не успел еще ее крик отзвучать под потолком, как в цехе повисла мертвая тишина, которая казалась еще более страшной оттого, что в это время из громкоговорителей перестала звучать музыка. Все застыли, только поток крови лился и лился из рассеченного горла; пенная красная жидкость бурлила и блестела, заливая лицо и голову водселя, и его ресницы колыхались в этом потоке, как водоросли в реке. Мужчины – Унсер, Энсель и все остальные – стояли неподвижно, будто статуи. Их глаза были обращены на Иссерли.

Иссерли согнулась в пояснице так сильно, что рисковала потерять равновесие и упасть. Она сжимала и разжимала кулаки в нетерпеливом предвкушении.

Кончик ножа Унсера завис над грудной клеткой водселя; Иссерли знала, что сейчас технолог сделает разрез на туше от шеи до паха и плоть разойдется в стороны, словно половинки расстегнутого комбинезона. Она жадно пожирала взглядом зависший в воздухе нож. Но, к ее огромному разочарованию, Унсер опустил руку и бросил нож в поддон с инструментами.

– Простите, Иссерли, – сказал он спокойно, – но я думаю, вам лучше уйти.

– Нет, пожалуйста! – умоляла Иссерли, продолжая корчиться в согбенном положении. – Не обращайте на меня внимания!

– Мы здесь работаем, – сурово напомнил ей технолог. – Чувствам здесь места нет.

– Да, я знаю, я знаю, – подлизывалась Иссерли. – Но, пожалуйста, продолжайте, как будто меня нет.

Унсер склонился над Колыбелью, заслонив от Иссерли дымящуюся голову водселя.

– И все же, я думаю, будет гораздо лучше, если вы уйдете, – сказал он, подчеркивая каждый слог. Энсель и остальные нервно переглядывались между собой, время от времени посматривая на объект, вызвавший недовольство начальника.

– Послушайте… – прохрипела Иссерли. – К чему весь этот шум? Неужели вы не можете… не можете…

Она посмотрела на свои руки, потому что почувствовала, что на них смотрят все. С ужасом она увидела, что ее пальцы хватают воздух, словно она пытается поцарапать ногтями какого-то невидимого врага.

– Энсель, – сказал осторожно Унсер. – По-моему, Иссерли немного… немного не в себе.

Мужчины медленно начали приближаться по мокрому полу к Иссерли; их размытые отражения в блестящей пленке при этом слегка подрагивали.

– Не приближайтесь ко мне, – предостерегла их Иссерли.

– Прошу тебя, Иссерли, – сказал Энсель, не переставая двигаться в ее сторону. – Ты выглядишь… – Лицо его слегка скривилось. – Мне страшно смотреть на тебя.

– Не приближайтесь ко мне, – повторила Иссерли.

В Цехе Переработки было светло, как в печи, но сейчас Иссерли показалось, что яркость ламп нарастает, увеличиваясь в несколько раз с каждой секундой. Вновь зазвучавшая музыка казалась отвратительной какофонией, которая болезненно отдавалась у нее в позвоночнике. Жгучий пот заливал Иссерли глаза и стекал по ее спине. И в этот самый миг она вдруг вспомнила, что находится глубоко под землей и вдыхает отвратительный воздух, пропущенный через многотонную толщу скал и ароматизированный аэрозолем с искусственным запахом моря. Она очутилась в ловушке, и со всех сторон ее окружают существа, для которых жизнь в подобных условиях является чем-то самим собой разумеющимся.

Внезапно жилистые мужские руки потянулись к Иссерли со всех сторон, хватая ее за запястья, за плечи, за одежду.

– Уберите от меня ваши вонючие лапы! – зашипела Иссерли. Но их хватка пересилила все ее отчаянные попытки сопротивления.

– Не-ет! Не-ет! Не-ет! – визжала она, когда ее оторвали от земли.

А затем она упала, и пространство вокруг начало сжиматься у нее на глазах. Стены оторвались от своих оснований и заскользили по полу, направляясь к центру цеха, словно желая принять участие в потасовке. Потолок, массивная прямоугольная бетонная плита, залитая флюоресцентным светом, также отвалился и стал надвигаться на нее.

Вереща, Иссерли попыталась свернуться в клубок, но множество рук, вцепившихся в нее, удержали тело в распластанном положении. Затем потолок и пол сомкнулись над Иссерли, и темнота поглотила ее.

11

Еще не придя до конца в себя, Иссерли почувствовала сюрреалистическое сочетание двух запахов – запаха сырого мяса и запаха недавно прошедшего дождя. Она открыла глаза. Бесконечное ночное небо, сверкающее миллионами далеких звезд, висело над ней.

Она лежала на спине в открытом автомобиле, стоящем в гараже без крыши.

Это была, разумеется, не ее «тойота», да и вообще совсем не автомобиль, – постепенно сообразила Иссерли. Она лежала под открытым погрузочным люком транспортного корабля, а прямо над ней располагалось зияющее отверстие в крыше коровника.

– Я убедил их, что свежий воздух пойдет вам на пользу, – прозвучал где-то совсем рядом голос Амлиса Весса.

Иссерли попыталась повернуть голову, чтобы найти его, но шея у нее совсем не поворачивалась – казалось, ее кто-то зажал в тугие тиски. Едва дыша и стараясь не шевелиться из страха перед возможной болью, Иссерли лежала и пыталась понять, почему ее тело не соприкасается с металлической палубой. Она провела непослушными пальцами по онемевшим бедрам и нащупала то, что лежало под ними. Это оказался грубый войлочный коврик, вроде тех, на которых обычно спят люди.

– Когда они вынесли вас из лифта, вы не могли дышать, вы практически уже задохнулись, – продолжал Амлис. – Я хотел вынести вас наружу, но мужчины не позволяли мне этого сделать. И сами тоже не хотели. Тогда мы нашли компромисс.

– Спасибо, – безразлично прошептала она. – Мне кажется, я бы и так не умерла.

– Разумеется, – согласился Амлис. – Не умерли бы.

Иссерли стала внимательно разглядывать небо. Оно все еще было слегка сиреневым, и луна только-только появилась. Скорее всего, было не позднее шести часов вечера, от силы – седьмой час. Она попыталась приподнять голову, но тело почти не слушалось ее.

– Вам помочь? – спросил Амлис.

– Я просто отдыхаю, – заверила его Иссерли. – У меня был очень тяжелый день.

Минуты пролетали одна за другой. Наконец Иссерли решила, что пора кончать с этим положением дел, которое казалось ей одновременно отвратительным и смехотворным. Она для начала пошевелила пальцами на ногах, а затем попыталась пошевелить бедрами. Боль сразу же иглой пронзила ее копчик.

Амлис Весс тактично воздержался от комментариев по поводу сорвавшегося с губ Иссерли стона. Вместо этого он сказал:

– С тех пор как я сюда прибыл, все никак не могу налюбоваться небом.

– Да? – переспросила Иссерли. Она несколько раз мигнула и обнаружила, что ее глаза покрылись какой-то отвратительной коркой. Ей нестерпимо хотелось протереть их.

– Не ожидал увидеть ничего подобного, – продолжал Амлис. Искренность его не вызывала сомнений, и Иссерли нашла ее до ужаса трогательной.

– Вначале я ощущала то же самое, – сказала она.

– Днем небо здесь становится голубым, – произнес он таким тоном, словно Иссерли могла и не заметить этого, если бы он не просветил ее. Восторг Амлиса был таким чистосердечным, что Иссерли чуть не покатилась со смеху.

– Да, становится, – согласилась она.

– И вообще, оно бывает самых разных цветов, – добавил он.

Тут Иссерли точно бы расхохоталась, если бы не страх перед болью.

– Да, самых разных, – прошипела она через стиснутые зубы. Наконец ей все-таки удалось оторвать руки от пола и сложить их на животе, отчего у нее сразу поднялось настроение. Мало-помалу она возвращалась к жизни.

– Представьте себе, – продолжал Амлис, – не так давно с неба упала вода. – Он говорил гораздо более высоким, чем обычно, голосом, мальчишеским от восторга. – Вот так вот взяла – и упала. Она падала тысячами маленьких капелек. Я поднял глаза, чтобы понять, откуда они берутся. Но они возникали словно из ниоткуда. Я не мог в это поверить. Тогда я открыл рот и запрокинул голову. Несколько капелек попало внутрь. Непередаваемое ощущение. Словно сама природа пыталась напоить меня.

Иссерли расправила на животе майку – она была сырой, но не слишком. Видимо, дождь продолжался совсем недолго.

– Вода перестала падать так же резко, как и начала, – рассказывал дальше Амлис. – Но вокруг сразу стало пахнуть совсем по-другому.

Теперь Иссерли уже была в состоянии слегка повернуть голову. Она убедилась, что лежит рядом с одним из корабельных холодильников. Череп ее покоился на широкой педали в его основании, при нажатии на которую поднималась крышка. Но голова Иссерли была недостаточно тяжелой, чтобы поднять ее – для этого требовался вес мужского тела.

Справа от Иссерли, на металлической палубе возле самого ее плеча, лежали два поддона с мясом, затянутые прозрачной вискозой. На одном из них покоились бифштексы высшего качества, темно-красные и сложенные рядами. На другой, больший поддон были навалены внутренности – судя по виду, мозги или вычищенные кишки. Резкий запах от них проникал даже сквозь упаковку. Мужчины могли бы сообразить и убрать их подальше, прежде чем положить ее здесь.

Она повернула голову налево. Амлис сидел на некотором расстоянии от нее, подложив под себя задние лапы, опершись на передние и задрав голову к отверстию в крыше коровника, и был, по обыкновению, неотразим. Она заметила, как блеснули в темноте его белые зубы, – Амлис явно что-то ел.

– Вам ни к чему сторожить меня, – сказала она, пытаясь поднять колени так, чтобы он не заметил, с каким трудом ей это дается.

– Я всегда сижу здесь – дни и ночи напролет, – объяснил Амлис. – Ведь они все равно не позволяют мне выходить наружу. Но мне удается увидеть удивительные вещи даже через отверстие в крыше.

Сейчас, однако, он смотрел уже не на небо, а на Иссерли, и даже подвинулся ближе к ней. Она слышала тихое постукивание его когтей по металлу.

Амлис остановился на почтительном расстоянии от нее – на расстоянии протянутой руки – и снова уселся. Взъерошенный белый мех на груди виднелся в промежутке между упиравшимися в пол передними лапами. Как она могла хотя бы на миг позабыть его черный подбородок и золотистые глаза!

– У вас не вызывает отвращения все это мясо? – ядовито поинтересовалась она.

Он проигнорировал ее колкость и ответил:

– Оно же теперь мертвое. Теперь уже поздно бушевать по этому поводу, разве не так?

– Но я полагала, что вы по-прежнему не оставляете надежды достучаться до разума и сердец работающих здесь людей, – продолжила Иссерли, понимая, что ее сарказм выглядит страшно наигранным.

– Ну, я сделал все, что мог, – разочарованно буркнул Амлис. – Но я прекрасно понимаю, что это дело безнадежное. Да и, похоже, не к вашим сердцу и разуму следует мне взывать. – И с этими словами он оглядел содержимое трюма корабля, словно намекая на размах кровавого промысла и прибыль, которую он приносит.

Иссерли смотрела на его шею и плечи, на то, как легкий ветерок трепал его мех. Ее злость на Амлиса таяла на глазах; вместо этого она мечтала о том, как его теплая пушистая грудь покоится у нее на спине, а белые зубы ласково покусывают ее шею.

– Что вы едите? – спросила она, поскольку челюсти Амлиса находились в непрерывном движении.

– Я ничего не ем, – беззаботно ответил Амлис, ни на миг не переставая жевать.

Иссерли презрительно посмотрела на него: все богачи одинаковы – лгут прямо в глаза, не обращая внимания на очевидные вещи. Она скорчила неодобрительную гримасу, которую следовало понимать как «Поступайте как знаете». Несмотря на нечеловеческие черты лица Иссерли, Амлис тем не менее понял что она хотела сказать.

– Я не ем, я жую, – разъяснил он спокойно, хотя в его янтарных глазах мелькнула искорка. – я жую икпатуа.

Иссерли сразу же вспомнила о дурной репутации Амлиса и, хотя эта тема ее волновала, напустила на себя надменный вид.

– Я полагала, что вы уже переросли детские шалости, – сказала она.

Но Амлиса не так-то легко было вывести из себя.

– Икпатуа – это не шалость детей или подростков, – спокойно разъяснил он. – Это растение, обладающее целым рядом уникальных свойств.

– Ну ладно, ладно, – вздохнула Иссерли, вновь переводя взгляд на звездное небо. – Дожуетесь до смерти, тогда сами поймете.

Она услышала его смех, но не успела увидеть, как он смеется, и пожалела об этом, а затем возненавидела себя за то, что пожалела.

– Для этого мне придется проглотить тюк, который весит столько же, сколько я сам, – сказал Амлис.

И тут уже, к огромному своему удивлению, засмеялась сама Иссерли: почему-то мысль об Амлисе, который пытается проглотить тюк икпатуа, показалась ей ужасно забавной. Она хотела заглушить свой смех, поднеся ладонь ко рту, но боль в спине была слишком сильной, и поэтому она продолжала хихикать, лежа на спине, так что он мог прекрасно видеть ее смеющийся рот. Чем дольше она смеялась, тем труднее ей было остановиться; оставалось только надеяться, что Амлис поймет – она смеется, представив, как тот будет выглядеть после своего подвига. Как беременная корова.

– Знаете, икпатуа очень хорошее болеутоляющее средство, – осторожно заметил он. – Почему бы вам не попробовать?

Иссерли тут же перестала смеяться.

– У меня ничего не болит, – сказала она ледяным тоном.

– Да нет, болит, – возразил он ей с легким упреком, отчего его аристократический акцент стал еще заметнее. В бешенстве Иссерли приподнялась на локтях и пронзила его самым убийственным взглядом, на который только была способна.

– У меня ничего не болит, ясно? – повторила она, чувствуя, как все ее тело, измученное болью, покрывается холодным потом.

На какое-то мгновение глаза Амлиса полыхнули гневным пламенем, а затем он медленно и задумчиво прикрыл веки, словно ему в кровь кто-то впрыснул новую порцию успокаивающего.

– Как вам будет угодно, Иссерли.

Насколько она помнила, он до этого ни разу не называл ее по имени. Она терялась в догадках, почему он сделал это сейчас и повторится ли это хотя бы еще раз в будущем.

И все же ей нужно избавиться от его присутствия любой ценой. Чтобы прийти в форму, ей срочно необходимо заняться гимнастикой, и она знала, что ни за что на свете не станет делать это у него на глазах.

Самым очевидным решением было встать и отправиться к себе в коттедж, куда он уж точно за ней не последует. Но боль была такой сильной, что Иссерли не отважилась бы сейчас преодолеть металлический трап с десятком ступенек, соединявший корабль с полом коровника.

Теперь, когда Иссерли лежала, опершись на локти, она могла слегка пошевелить плечами и спиной так, чтобы это не было очень заметно со стороны. К тому же Амлиса можно было отвлечь болтовней.

– Что сделает с вами ваш отец, когда вы вернетесь домой? – спросила она.

– Со мной?

Вопрос, судя по всему, показался Амлису в первую очередь бессмысленным. Видимо, она опять спросила его о чем-то таком, что в его уютной и устроенной жизни не имело никакого значения. Похоже, сама мысль о том, что с ним можно сделать что-то против его воли, была Амлису глубоко чужда. Уязвимость – привилегия низших классов.

– Мой отец даже не подозревает, что я здесь, – сказал он наконец, и в этой фразе прозвучало нескрываемое удовольствие. – Он думает, что я в Иссийсе или где-нибудь на Ближнем Востоке. По крайней мере, я ему так сказал, когда мы виделись в последний раз.

– Но вы же прибыли сюда на транспортном корабле «Весс индастриз», – напомнила ему Иссерли, показав кивком на поддоны с мясом и холодильники.

– Ага, – ухмыльнулся он. – Но официального разрешения у меня нет.

Ухмылка его была мальчишеской, даже детской. Он поднял голову к небу, и снова мех у него на манишке заходил волнами, словно пшеничное поле в ветреный день.

– Понимаете, – сказал он, – мой отец все еще лелеет надежду, что в один прекрасный день я займусь бизнесом. «Хотелось бы оставить дело в руках семьи», – говорит он. Но это ничего не означает, кроме того, что его приводит в бешенство даже мысль о том, что производство самого ценного из новых товаров может очутиться в руках конкурентов. В настоящий момент такие слова, как «воддиссин» и «Весс», – это почти синонимы, стоит только подумать о божественном или ни с чем не сравнимом вкусе, как в голове возникает слово «Весс».

– Повезло вам, – заметила Иссерли.

– При чем здесь я? По крайней мере, с тех пор как я начал думать собственной головой, я не хочу иметь с этим ничего общего. Мой отец обращался со мной как с сассинилом, когда я начинал задавать ему вопросы. «О чем тут думать? – говорил он. – Это мясо вырастает, мы его собираем и доставляем к столу». Но со мной он все же не в состоянии быть таким же скрытным, как с посторонними. Стоит мне только проявить минимальный интерес к бизнесу, как он тут же размякает и начинает выкладывать все секреты. Все еще надеется, что я пойду его путем. Вот почему он позволяет мне совать нос всюду, куда я только захочу – не исключая ангаров, в которых стоят транспортные корабли.

– И что из этого следует?

– Ну, я просто хотел сказать, что… что на этом корабле я был… как это называется?… Ах да – зайцем!

Иссерли вновь рассмеялась. Руки у нее устали, и она опять опустилась на спину.

– Да, у богатых свои радости… – заметила она.

Этим ей наконец удалось задеть Амлиса.

– Я должен был увидеть собственными глазами, что здесь происходит, – огрызнулся он.

Месерли попыталась снова приподняться на локтях и скрыла свое поражение снисходительным вздохом.

– Ничего особо интересного здесь не происходит, – сказала она. – Обычный бизнес… спрос рождает предложение.

Последнюю фразу она произнесла так, словно это было неоспоримое утверждение, – из той же серии, что «ночь сменяет день» или «женщины рожают детей».

– И тем не менее подтвердились худшие из моих опасений, – продолжил Амлис, не обратив никакого внимания на ее слова. – В основе этого бизнеса лежит ужасная жестокость.

– Что вы можете знать о жестокости! – воскликнула Иссерли, внезапно почувствовав боль во всех удаленных и изувеченных частях своего тела.

Этот баловень судьбы, этот изнеженный юноша расстроен тем, что подтвердились «худшие из его опасений» связанные с благополучием каких-то экзотических животных. Сразу видно, что ему самому и часа не приходилось бороться за выживание.

– А посещали ли вы хоть раз Новые Территории, Амлис? – поинтересовалась Иссерли.

– Да, – сказал он, преувеличенно четко выговаривая каждое слово. – Разумеется. Каждому стоит посмотреть на то, как живут там люди.

– Однако я не думаю, что ваш визит длился настолько долго, чтобы вы начали испытывать дискомфорт.

Ее упрек возмутил Амлиса до глубины души – видно было, как напряглись и приподнялись его уши.

– А чего бы вы от меня хотели? – спросил он. – Чтобы я устроился добровольцем на каторжные работы? Чтобы мне голову проломили какие-нибудь бандиты? Да, Иссерли, я богат. И что теперь, я должен принести себя в жертву за это ужасное преступление?

Иссерли не стала отвечать. Она наконец дотянулась пальцами до хрупкой корки на глазах. Это оказалась соль от выплаканных во сне и затем высохших слез. Иссерли сковырнула ее и выбросила.

– Вы приехали сюда, – продолжал Амлис, – спасаясь от тяжелой жизни, разве не так? А у меня подобных проблем никогда не было, и я за это благодарен судьбе, клянусь вам. Никто не хочет страдать, если страданий можно избежать. Каждый человек мечтает, в сущности, об одном и том же.

– Вам никогда не понять, о чем мечтаю я, – прошипела в ответ Иссерли с яростью, изумившей даже ее саму.

На какое-то время разговор прервался. Порывы холодного ветра врывались в коровник через отверстие в крыше. Небо потемнело еще сильнее. Взошла луна – круглое озеро фосфорического свечения. И в этот самый момент порывом ветра в коровник занесло одинокий лист дерева; он приземлился на металлическую палубу и был тут же схвачен Амлисом. Амлис вертел лист, перекидывая его с ладони на ладонь, в то время как Иссерли изо всех сил пыталась смотреть в другую сторону.

– Расскажите мне о ваших родителях, – попросил Амлис наконец, словно предлагая ей выполнить свою часть самой приятной и взаимовыгодной сделки, какая только может существовать на свете. Иссерли тут же почувствовала, как ее прямо-таки распирает изнутри от невысказанной ненависти.

– У меня нет родителей, – ледяным тоном сообщила она.

– Но когда-то они, наверное, все же были, – поправил ее Амлис.

– Я не хочу говорить о моих родителях, – упрямилась Иссерли. – Не хочу и не буду. Не о чем говорить.

Амлис заглянул ей в глаза и тут же понял, что это область, в которую ему, несмотря на то что его фамилия Весс, лучше не соваться. Он вздохнул.

– Знаете, – продолжил он почти мечтательно. – Мне иногда кажется, что единственное, о чем стоит говорить, – это то, о чем люди говорить не хотят ни под каким видом.

– Да, – перебила его Иссерли. – Например, о том, почему одни могут всю жизнь бездельничать и философствовать, в то время как другим велено забиться в нору и там помалкивать.

Амлис продолжал жевать икпатуа, но глаза его наполнились гневом и жалостью.

– За все приходится платить свою цену, Иссерли, – сказал он. – Даже за то, что родился богатым.

– О да! – процедила Иссерли, умирая от желания потрогать пушистый белый мех на его груди, провести пальцами по его шелковистым бокам. – По вам видно, сколь велика цена.

– Не все можно увидеть глазами, – тихо заметил Амлис.

– Да, не все, – язвительно парировала Иссерли, – но люди, как известно, обычно таращатся как раз на то, что видят их глаза, не правда ли? На очевидное уродство, мистер Весс!

Внезапно Амлис привстал, подошел к ней, склонил морду прямо к лицу Иссерли. Его рот был теперь так близко, что она испугалась.

– Иссерли, послушайте меня, – начал он, черный мех на его подбородке сверкал, теплое дыхание щекотало шею. – Неужели вы думаете, я не вижу, что они сделали с нижней половиной вашего лица? Неужели полагаете, что я не заметил странную форму вашего тела, удаленные груди, ампутированный хвост, сбритый мех? Неужели воображаете, что я не в состоянии представить, как вы себя при этом чувствуете?

– Сомневаюсь, – выдохнула Иссерли, пытаясь прожечь Амлиса взглядом насквозь.

– Разумеется, я вижу все, что они сделали с телом, но для меня гораздо больший интерес представляет ваша душа, – продолжал Амлис.

– Амлис, прошу, только вот этого вранья мне и не хватало, – взвыла Иссерли, отвернувшись, чтобы он не заметил, как слезы, хлынувшие у нее из глаз, стекают по щекам, собираясь в уродливых отверстиях прооперированных ушей.

– Неужели вы и правда воображаете, что никто не способен разглядеть в вас человека? – воскликнул Амлис.

– Если бы вы и весь ваш род разглядели во мне человека, то уж точно не отправили бы меня на Территории, разве не так?! – закричала Иссерли.

– Иссерли, лично я никуда вас не отправлял.

– Разумеется, разумеется, – бушевала Иссерли. Никто ведь у нас никогда не несет личной ответственности!

И она резко отвернулась от Амлиса, забыв о боли, боль незамедлительно пронзила позвоночник от шеи до самого копчика. Как только Иссерли вскрикнула, Амлис немедленно бросился ей на помощь.

– Вам плохо? – спросил он, обхватив ее одной лапой за шею и хвостом – за поясницу.

– Оставьте меня в покое! – всхлипывала Иссерли.

– Сначала я должен помочь вам сесть, – ответил Амлис.

И он помог ей подняться на колени. При этом его шелковистый твердый лоб задел ее горло, но он тут же отпрянул, чтобы дать ей восстановить равновесие самостоятельно.

Иссерли согнула окоченевшие конечности, чувствуя напряжение в парализованных мышцах и мурашки на коже в тех местах, где Амлис прикоснулся к ней. Что-то неприятно хрустнуло у нее в лопатках, когда она попыталась пошевелить ими, но сейчас ей было уже не до впечатления, которое она производила. Она оглянулась по сторонам в поисках Амлиса и увидела, что тот отошел зачем-то в глубь трюма.

– Вот, попробуйте, – сказал он, возвращаясь к ней назад на трех конечностях и сжимая в пальцах какой-то пучок явно растительного происхождения. При этом у него был такой серьезный вид, что Иссерли чуть не расхохоталась.

– Я против приема наркотиков, – запротестовала она, но тут же рассмеялась: боль напрочь лишила ее способности скрывать свои эмоции. Стирая слезы со щек, она взяла в руку мшистую на ощупь ветку икпаггуа и положила ее в рот.

– Просто жевать, да?

– Ага, – ответил Амлис. – Через некоторое время она превратится в подобие жвачки, и вам даже думать ни о чем не надо будет.

* * *

Уже через час Иссерли чувствовала себя гораздо лучше. Боль не только пропала, но сменилась ощущением хорошего самочувствия. Она проделала всю свою гимнастику прямо на глазах у Амлиса Весса и нисколько при этом не смущалась. А он тем временем продолжал распространяться о вреде мясоедения, и все, что он говорил, казалось ей одновременно трогательным и очень забавным. На самом деле он оказался весьма занятным молодым человеком, если не принимать слишком близко к сердцу его лицемерные и бредовые утверждения. Наслаждаясь звуками его низкого бархатистого голоса, она медленно разминала конечности, сосредоточив все внимание на собственных телесных ощущениях.

– Знаете, – говорил Амлис. – С тех пор как люди пристрастились к мясу, начали распространяться какие-то таинственные новые болезни. Уже несколько человек умерли странным образом.

Иссерли ухмыльнулась – его зловещие пророчества почему-то веселили ее.

– Даже среди Элиты поговаривают, что существует реальная опасность, – настаивал Амлис.

– Ну что ж, – беззаботно ответила Иссерли. – Могу сказать только, что мы соблюдаем все правила и выдерживаем самые высокие гигиенические стандарты.

Она снова фыркнула, и, к ее немалому удивлению, Амлис последовал ее примеру.

– Кстати, сколько на родине стоит филе воддиссина? – поинтересовалась она, показывая рукой на ночное небо.

– Девять-десять тысяч лисе.

Иссерли перестала делать упражнения и недоверчиво посмотрела на Амлиса. Обычный человек там, дома, платил столько в месяц за воду и кислород.

– Вы шутите! – воскликнула она, опуская руки.

– Если оно стоит меньше девяти, речь явно идет о подделке.

– На… но кто тогда может себе его позволить?

– Почти никто. Именно поэтому все только о нем и мечтают.

Амлис задумчиво обнюхал горку алого мяса под вискозной пленкой, словно пытался решить, прикоснулся бы он к нему дома – в виде конечного продукта – или нет.

– Если кто-нибудь хочет дать взятку чиновнику, задобрить клиента… соблазнить женщину… Это лучшее, что можно придумать.

Иссерли все еще не могла поверить.

– Десять тысяч лисс… – повторяла она.

– В действительности, – продолжал Амлис, – мясо это настолько дорого, что сейчас его пытаются выращивать искусственно в лабораториях.

– Хотят, чтобы я работу потеряла, да? – спросила Иссерли, возвращаясь к упражнениям.

– Возможно, – сказал Амлис. – Перевозки обходятся «Весс индастриз» очень недешево.

– Полагаю, они могут себе это позволить.

– Разумеется, могут. Но с удовольствием обошлись бы без этого.

Иссерли вытянула перед собой руки на уровне плеч, потом развела их в стороны.

– Богачам всегда подавай настоящий продукт, – заявила она.

Амлис продолжал играть с листом, вращая и сгибая его в пальцах, но стараясь при этом не поломать.

– Существуют планы, – сказал он, – продавать это мясо в сильно разбавленном виде по доступным бедным ценам. Мой отец предпочитает отмалчиваться на эту тему. Но я слышал, что в этом направлении ведутся какие-то секретные эксперименты. Это бизнес. Мой отец расколол бы планету на кусочки, если бы ему сказали, что их можно выгодно продать.

Иссерли медленно вертелась вокруг своей оси, словно пропеллер или флюгер. Этого бы ей никогда не удалось проделать, не прими она допинг. В каком-то смысле она сейчас выделывалась перед Амлисом.

– На Территориях очень популярна одна закуска, – объяснял Амлис. – Это маленькие кусочки крахмалосодержащего клубня, которые обжаривают в жире, а затем сушат, пока они не становятся хрустящими. «Весс инкорпорейтед» попробовала ароматизировать одну партию каким-то побочным продуктом, получаемым из водселя. Спрос оказался феноменальным.

– Отбросы питаются отходами, – сказала Иссерли, еще раз вытягиваясь к небу.

Откуда-то снаружи послышалось шипение. Иссерли и Амлис выглянули из корабля и увидели, как Энсель и еще один работник выходят из лифта. Прибывшие посмотрели в их сторону.

– Просто пришли проверить, как у вас дела! – крикнул Энсель, и его грубый голос гулко зазвенел, отражаясь от металлических стен коровника. – Узнать, как твое здоровье!

– Я в полном порядке, Энсель, – ответила Иссерли, которая не сразу его узнала. – И господин Весс тоже.

– Эээ… тогда ладно… – сказал Энсель. – Ладно.

И, не проронив больше ни слова, повернулся и вошел обратно в лифт вместе со своим спутником. С шипением лифт умчал их вниз.

Где-то за плечом у Иссерли раздался голос Амлиса:

– Смотрите-ка, Энсель о вас заботится!

– Может засунуть себе в задницу собственный хвост, – буркнула Иссерли и, отделив языком от щеки липкое месиво, в которое превратилась икпатуа, принялась жевать дальше.

С неба снова заморосил легкий дождичек. Амлис вглядывался в темноту в восторге и замешательстве. Звезды исчезли, на их месте повисла дымка, и сияющий диск Луны, паривший в небе, почти пропал из поля их зрения. Капельки воды постукивали по его мохнатой шкуре, исчезали бесследно там, где мех был темным, и подолгу сверкали и дрожали на длинной белой манишке. Неуверенно Амлис привстал на задние лапы, оперся на хвост и открыл рот. Иссерли никогда до этого не видела его языка. Он оказался чистым, ярко-красным и похожим на лепесток анемона.

– Иссерли, – сказал Амлис, проглотив дождевую воду. – А про море правду рассказывают?

– Ммм? – Иссерли наслаждалась каплями дождя, падавшими на ее лицо, – ей бы хотелось, чтобы дождь шел вечно.

– Я слышал, как мужчины рассказывали о море, – продолжал Амлис. – Это когда сразу много воды – как правильно сказать? – ну, находится рядом с землей и постоянно остается на одном и том же месте. Они видели его издали. Они говорят, что оно очень большое и что ты к нему все время ходишь.

– Да, – вздохнула она. – Это правда.

Отверстие в крыше коровника начало медленно закрываться. Судя по всему, Энсель решил, что они уже надышались свежим воздухом.

– Когда я выпускал этих бедных вод сел ей на волю, – сказал Амлис, – хотя было очень темно, я все-таки увидел, на что похожи эти… как их… деревья – они просто огромные, больше домов.

Его богатый модуляциями голос производил сейчас жалкое впечатление – Амлис походил на ребенка, который пытается описать величие Вселенной при помощи более чем ограниченного набора слов.

– Да, конечно, – улыбнулась она. – Все это правда. Все это имеется там, снаружи.

К этому времени отверстие в крыше полностью закрылось, не оставив никакого сообщения между коровником и внешним миром.

– Возьмите меня туда, пожалуйста, – внезапно попросил Амлис. Слабое эхо его голоса раскатилось по ангару.

– Это исключено, – отрезала Иссерли-.

– Сейчас темно, – настаивал Амлис. – Нас никто не увидит.

– Это исключено, – повторила она.

– Кого это, интересно, вы так боитесь? Водселей? Неужели эти тупые животные могут представлять опасность?

– Еще какую, – заверила она его.

– Для человеческой жизни или для благосостояния «Весс индастриз»?

– Мне глубоко наплевать на благосостояние «Весс индастриз».

– Тогда возьмите меня, – настаивал Амлис. – В вашей машине. Я буду слушаться вас, обещаю. Я просто хочу посмотреть. Ну, пожалуйста!

– Я сказала «нет».

* * *

Через несколько минут Иссерли уже медленно вела машину под спутанным покровом древесных ветвей поблизости от дома Эссуиса. В доме, как обычно, горели огни. А фары машины были выключены. Иссерли достаточно хорошо видела при лунном свете, да к тому же можно было не надевать очки. Кроме того, по этой тропе она сотни раз ходила пешком.

– Кто построил эти дома? – спросил Амлис, который примостился на переднем сиденье, упершись лапами в щиток перед собой.

– Мы, – уверенно заявила Иссерли. Она порадовалось и тому, что в окрестностях фермы других домов не было, и тому, что ее собственный полуразвалившийся коттедж вполне мог сойти за постройку, сооруженную из разбросанных повсюду камней и мусора. О значительно более импозантном жилище Эссуиса она сказала:

– А этот дом мы построили для Эссуиса. Он что-то вроде моего начальника. Ремонтирует изгороди, заготавливает пищу для животных и все такое в этом роде.

Они проехали так близко от дома Эссуиса, что Амлис разглядел запотевшие стекла с грубыми деревянными узорами, вырезанными на ставнях.

– А это кто сделал?

Иссерли посмотрела на деревянные скульптуры за окнами дома.

– Ах, это? Эссуис, – автоматически ответила она. И тут же внезапно поняла, что это вполне могло быть правдой. Она посмотрела на куски плавника, найденные на берегу и обточенные морем так, что они превратились в хрупкие и элегантные скелетики, застывшие теперь в мучительных балетных позах за двойными рамами. Возможно, Эссуис скрашивал зимой одиночество тем, что обрабатывал найденные на берегу корни.

Они выехали в поля, по которым до самого горизонта были разбросаны массивные тюки прессованного сена, похожие в ночи на черные дыры. Одно поле лежало под паром, на другом кустилась почти невидимая в темноте картошка. Там и сям кусты и деревья, лишенные всякой сельскохозяйственной ценности, тянулись от земли к небесам, чтобы выкинуть на побегах разнообразные бутоны в строгом соответствии с тем видом, к которому они принадлежали.

Иссерли знала, что чувствует Амлис: перед его глазами проплывала растительная жизнь, которую не требовалось выращивать в цистернах или выковыривать из скользкой заизвесткованной почвы, – она радостно вырастала сама собой прямо под открытым небом. Акры и акры мирной плодородной почвы, существующей самостоятельно, безо всякой видимой помощи со стороны людей. А ведь это была зима: если бы он видел, что происходит здесь летом!

Иссерли вела машину очень осторожно. Дорога, шедшая к пляжу, не была приспособлена для машин с обычным приводом, а она не хотела покалечить «тойоту» и к тому же все время почему-то боялась, что, если налетит на камень, ее правая рука соскочит с руля и нечаянно заденет за рычажок, приводящий в действие иглы с икпатуа. И хотя Амлис не пристегнулся ремнем и постоянно подскакивал на сиденье от возбуждения, все равно мог случайно получить дозу.

Возле калитки, рядом с обрывом, которым заканчивалась дорога, Иссерли остановила машину и заглушила двигатель. Отсюда открывался хороший вид на Северное море. Этой ночью оно серебрилось в лунном свете под небом, восточный край которого казался серым от нависших снеговых облаков, а западный был усеян звездами.

– Вот это да! – тихо вскрикнул Амлис.

Она видела, как он потрясен. Он смотрел на бескрайний, невероятный водный простор, а она тем временем разглядывала его, абсолютно уверенная, что он этого не замечает.

Прошло немало времени, прежде чем к Амлису вернулась способность задавать вопросы. Иссерли знала, о чем он спросит, еще до того, как он открыл рот, и опередила его.

– Вон та тонкая яркая линия, – показала она, – там кончается море. Ну, на самом деле оно, конечно же, вовсе не кончается. Просто дальше мы его не видим. И там же начинается небо. Понятно?

Амлис воспринимал сейчас Иссерли как хранительницу всего это мира и вел себя так, словно эта планета принадлежала ей. С одной стороны, это было довольно мучительно, но с другой – доставляло ей удовольствие. Впрочем, в каком-то смысле Амлис был почти прав.

Ужасная цена, которую Иссерли заплатила, в определенном смысле, действительно отдала ей в собственность этот мир. И теперь она демонстрировала Амлису, какой могла бы быть среда обитания любого, кто отважился бы принести себя в жертву – а пока никто, кроме нее, не решился. Ну ладно, кроме нее и Эссуиса. Но Эссуис редко покидал свой дом. Возможно, у него просто не осталось на это сил после того, что ему пришлось претерпеть. Красоты природы для него не значили ровным счетом ничего – они оказались не в силах примирить его с действительностью. Она же, напротив, стремилась увидеть все, что только возможно. Каждый день она выходила под это огромное бесстрастное небо и утешалась.

В эту самую минуту на краю утеса, обозначавшего границу угодий фермы Аблах, показалось овечье стадо. Шкуры овец блестели в лунном свете, а черные морды почти невозможно было рассмотреть на фоне темных зарослей утесника.

– А это что такое? – изумился Амлис: он, как ребенок, прижимался лбом к ветровому стеклу.

– Их называют «овцами», – ответила Иссерли.

– Кто их так называет?

Иссерли не растерялась.

– Мы их так называем между собой, – пояснила она.

– Вы говорите на их языке? – спросил Амлис, выпучив глаза.

– Немного, – ответила Иссерли. – Знаю несколько слов.

Амлис внимательно следил за овцами, вглядываясь в каждую, и голова его все ближе склонялась к голове Иссерли.

– А мясо их вы есть не пытались? – спросил Амлис.

Его вопрос огорошил Иссерли.

– Вы это серьезно?

– Откуда мне знать, до чего вы тут дошли?

Иссерли несколько раз моргнула, не находя слов. Да как ему даже в голову могла прийти подобная мысль? Неужели он унаследовал безжалостность отца?

– Но они же… они же ходят на четырех ногах, Амлис! Неужели вы этого не видите! У них есть мех – у них есть хвосты – их лица так похожи на наши…

– Послушайте, – не уступал Амлис, – раз уж вы начали есть плоть живых созданий…

Иссерли вздохнула: ее так и подмывало просто взять и приложить палец к его губам, чтобы он перестал нести чушь.

– Прошу вас, – взмолилась она, как только последняя овца исчезла в зарослях утесника, – не портите такой прекрасный момент.

Но Амлис, как и все мужчины, оказался не в состоянии просто восхищаться красотой и совершенством мгновения. Только теперь он взялся за дело с другого конца.

– Знаете, – сказал он, – я тут много беседовал с вашими мужчинами.

– С какими мужчинами?

– Которые работают с вами на ферме.

– Я работаю одна.

Амлис вздохнул и продолжил:

– Они утверждают, что вы не совсем в себе.

Иссерли презрительно фыркнула. Наверняка это брякнул Энсель. Энсель – паршивый, драный, сексуально озабоченный тип, которому не терпится повыпендриваться перед начальством. Ох уж эти мужские разговорчики!

Почувствовав, что ненависть снова переполняет ее, Иссерли загрустила и даже ощутила угрызения совести: а ведь она испытала такое облегчение, когда иссушающее душу чувство ненадолго оставило ее! Неужели это жвачка подействовала на нее таким умиротворяющим образом? Она повернулась к Амлису и неловко улыбнулась.

– У вас больше нет… эээ…

Только не заставляй меня произносить это слово» – думала она про себя.

Амлис протянул ей еще одну ветку икпатуа, оторванную от пучка, взятого с собой.

– Мужчины сказали, что вы не в себе с недавних пор, – сказал он. – Может, у вас были какие-то неприятности? Поскольку Иссерли все еще держала в руке его подарок, она постаралась ответить по возможности мягче.

– Ну, у каждого время от времени случаются неприятности. Вот, скажем, несколько состоятельных молодых людей обещали, что позаботятся о моей судьбе, а потом все, как один, молчали как немые, когда меня отправляли в грязную нору глубоко под землей. Потом, как-то раз, хирурги разрезали меня на куски, а затем сшили заново. Это я так, к примеру.

– Я же спрашиваю про последнее время.

Иссерли откинулась на спинку сиденья, добавив новую порцию икпатуа к жвачке.

– Нет, все в полном порядке, – вздохнула она. – У меня просто очень трудная работа, и больше ничего. В ней случаются свои радости и разочарования. Вам этого не понять.

На горизонте стремительно собирались снеговые облака. Она знала – Амлис не имеет ни малейшего представления о том, что это такое, и гордилась своим тайным знанием.

– Тогда почему бы не бросить это дело? – поинтересовался он.

– Бросить?

– Ну да. Завязать с этой работой.

Иссерли закатила глаза к небу, а вернее – к потолку «тойоты». И тут же заметила, что обшивка порядком поизносилась.

– Я уверена, что «Весс инкорпорейтед» придет в полный восторг, – вздохнула она. – А ваш отец направит мне личные поздравления, это уж как пить дать.

Амлис пренебрежительно рассмеялся.

– Неужели вы думаете, что мой отец лично примчится сюда для того, чтобы укусить вас в шею? – спросил он. – Он просто пришлет кого-нибудь на ваше место» Сотни людей хотели бы оказаться здесь.

Это было для Иссерли новостью – абсолютной и ужасающей новостью.

– Это невозможно, – выдохнула она.

Амлис затих на мгновение, пытаясь отыскать верный путь через разделившую их пропасть горя и страдания.

– Я ни на грамм не хочу преуменьшить то, что вы пережили, – осторожно начал он, – но вы не можете не понимать – на родине ходят слухи о том, на что похоже это место: небо, звездное небо, чистый воздух, все вокруг в зелени. Поговаривают и об огромных водных пространствах, говорят, что они бывают, – тут Амлис хихикнул, – с милю шириной и даже больше.

После этого он снова замолчал, давая Иссерли возможность переварить информацию. Она сидела, откинувшись на спинку сиденья и закрыв глаза. При лунном свете ее влажные веки казались серебряными и пронизанными тончайшими жилками, словно лист, который он перед этим крутил в руках.

* * *

«Какая она красивая! – думал он. – Странной, очень странной красотой».

* * *

Через какое-то время Иссерли заговорила снова.

– Послушайте, я не могу просто так взять и все бросить, – начала объяснять она. – Эта работа дает мне крышу над головой… еду…

Она замолчала, не зная, что еще добавить.

Амлис заполнил паузу:

– Мужчины сказали мне, что вы обычно почти ничего не едите, кроме хлеба и пюре из муссанты. Энсель говорит, вы словно воздухом питаетесь. Неужели в этом мире не растет ничего, что годилось бы в пищу? Неужели вы не можете сами себе построить дом?

Иссерли озлобленно вцепилась в баранку.

– Вы что, предлагаете мне жить, как животному?

Они снова долго сидели в молчании, а снеговые облака тем временем собрались над заливом в огромную тучу и двинулись в сторону фермы. Иссерли, украдкой посматривая на Амлиса, заметила, что его восторг и возбуждение сменились теперь легким беспокойством. Он беспокоился, не обидел ли ее, а еще – о непонятных вещах, происходивших у него над головой. Его неискушенному взгляду снеговая туча, несомненно, напоминала ядовитые туманы родины: порой, когда токсичность слишком повышалась, Элите приходилось временно перебираться под землю.

– С нами… с нами ничего не случится? – поинтересовался он наконец, когда клубящаяся серая масса наползла на лунный диск.

Иссерли ухмыльнулась.

– Приключений без риска не бывает, Амлис, – поддразнила она его.

Снежинки закружились в бешеной пляске, они дрожали в воздухе, описывали спирали, пикировали на ветровое стекло. Амлис вздрогнул. Затем несколько снежинок залетели в открытое окно и упали на его мех.

Иссерли почувствовала, как Амлис затрясся от страха рядом с ней, и учуяла запах, который сначала показался ей новым и незнакомым. Она уже давно не сталкивалась с запахом человеческого страха.

– Успокойтесь, Амлис, – безмятежно промурлыкала Иссерли. – Это всего лишь вода.

Он нервно коснулся пальцами незнакомой субстанции и что-то восторженно пробормотал, когда та растаяла у него на глазах. Затем посмотрел на Иссерли так, словно именно она организовала это представление и подарила ему весь этот мир, в надежде, что доставит ему миг удовольствия.

– Просто смотрите, – сказала Иссерли. – Не надо ничего говорить. Просто смотрите.

Вместе они сидели в красной «тойоте» и наблюдали, как небо разрешается от бремени. Не прошло и получаса, как вся земля вокруг них оказалась припудренной белым порошком, а на ветровом стекле образовался слой, похожий на твердую, искрящуюся, кристаллическую пену.

– Это… это просто чудо! – вымолвил наконец Амлис. – Словно еще одно море, только парящее в воздухе.

Иссерли с готовностью кивнула ему в ответ: как правильно он все понимал! Подобная мысль часто приходила в голову ей самой.

– Подождите, пока взойдет солнце. Тогда вы просто глазам своим не поверите.

Какой-то невидимый процесс на молекулярном уровне происходил в слое воздуха, разделявшем Амлиса и Иссерли.

– Я этого не увижу, Иссерли, – печально сообщил Амлис. – Меня к тому времени уже здесь не будет.

– Не будет?

– Я отправляюсь домой сегодня ночью.

Иссерли не хотела верить своим ушам.

– Корабль, – напомнил ей Амлис. – Он отправляется через пару часов. И я, разумеется, должен лететь.

Иссерли сидела неподвижно, пытаясь переварить информацию.

– Слово «должен» не очень-то звучит в ваших устах, – попыталась жалко пошутить она после затянувшегося молчания.

– Но мне действительно нужно домой, – объяснил Амлис. – Мне нужно рассказать о том, что я здесь видел. Люди обязаны знать, какие дела творятся здесь с их молчаливого согласия.

Иссерли резко расхохоталась.

– Ах да, я совсем забыла! – фыркнула она. – Амлис Весс – пророк, несущий свет истины человечеству!

Он улыбнулся в ответ, но в глазах промелькнула обида.

– Вы очень циничны, Иссерли. Послушайте, если так вам будет легче понять меня, считайте, что я вовсе не борюсь ни за какие идеи, а просто пытаюсь покрепче насолить отцу.

Иссерли устало улыбнулась. Ветровое стекло уже почти полностью засыпало снегом, нужно скорее его протереть, а не то с ней опять случится приступ клаустрофобии.

– Ох уж эти предки, верно? – с деланным недовольством проворчал Амлис, пытаясь сохранить хрупкую ниточку понимания, возникшую между ними. – Шли бы они на хер!

Вульгарное слово, сорвавшееся с его языка, прозвучало неестественным диссонансом: он явно взял не ту интонацию, сбился с верного тона и, почувствовав это, робко протянул к ней руку, положил пальцы на ее запястье.

– Теперь я знаю, – сказал он, – насколько привлекателен этот мир. Он такой… такой красивый.

Иссерли потянулась к рулю, и пальцы Амлиса соскользнули с ее руки. Безошибочно отыскав в темноте ключ, она повернула его, тут же вспыхнули фары и заурчал мотор.

– Я отвезу вас к коровнику, – сказала она. – Вам пора собираться.

* * *

Подъехав, Иссерли увидела, что большая алюминиевая дверь слегка приоткрыта и в образовавшейся щели виднеется морда Энселя. Иссерли легко могла себе представить, как он вспотел за то время, пока Амлис отсутствовал. К тому же, скорее всего, именно его назначили дежурить ночью. «Ну-ка, уродец, уж не собираешься ли ты выбежать мне навстречу и сообщить, что я привезла сегодня самую лучшую добычу за все время?» – думала она.

Но Энсель остался ждать за воротами.

Иссерли потянулась через Амлиса, чтобы открыть дверцу, – сам он с ручкой не справился. При этом ее плечо едва коснулось меха, и она ощутила жар, идущий от скрытого под ним тела. Дверь распахнулась, и внутрь ворвался порыв холодного ветра со снегом.

– Вы не выходите? – спросил Амлис.

– У меня есть собственный дом, – сказала Иссерли. – А утром мне рано вставать на работу.

Их взгляды в последний раз встретились, и искра противостояния проскочила между ними.

– Берегите себя, – пробормотал наконец Амлис, выбираясь из «тойоты» на заснеженную землю. – Чаще прислушивайтесь к своему внутреннему голосу. К тому, что он вам говорит.

– Он мне говорит: «Шла бы ты на хер!» – сказала Иссерли, но при этом неловко улыбнулась, и в глазах ее заблестели слезы.

Амлис пошел по снегу к двери, которая широко отворилась при его приближении.

– Я еще вернусь! – крикнул он, повернув на ходу голову. И добавил с улыбкой: – Разумеется, если удастся пробраться на корабль.

Иссерли доехала до коттеджа на машине, загнала ее в гараж, а потом пешком направилась к крыльцу. С тех пор, как она последний раз была дома, у двери побывали таинственные пришельцы и подсунули под нее какие-то глянцевые бумажки. Целая толпа водселей, слишком худосочных, чтобы заинтересовать Иссерли, призывала ее голосовать за них на выборах: речь шла о будущем Шотландии, которое, оказывается, было у нее в руках. А еще там оказалось несколько записок от Эссуиса, которые Иссерли даже не попыталась прочесть. Вместо этого она прямиком отправилась в постель, завернула свое обнаженное тело в одеяла и проплакала несколько часов подряд.

Батарейки в ее электронных часах окончательно сели, так что маленькие цифры уже даже не мигали, но по ее ощущениям было где-то около четырех часов ночи, когда наконец раздался характерный рокот стартующего транспортного корабля.

Потом она услышала, как закрывается люк в крыше коровника. И наконец, убаюканная музыкой морских волн, далеко слышной в тишине ночи, Иссерли заснула.

12

Скрестив руки на груди и положив ладони на плечи, Иссерли с закрытыми глазами погрузилась в воду. Позволив отчаянно нывшим мышцам шеи расслабиться, она сразу почувствовала, как ее тяжелый маленький череп камнем пошел ко дну, а волосы всплыли к поверхности. Мир погрузился во тьму и знакомый звуковой фон фермы Аблах сменился глухой булькающей акустикой подводного мира.

Тело Иссерли тонуло не так стремительно, как голова; сначала оно попыталось обрести новый центр тяжести, удержаться на плаву, но в конце концов тоже ушло на глубину. Струйка пузырьков вырвалась из носа и ушей Иссерли. Рот ее был широко раскрыт, но она не дышала.

Через пару минут Иссерли открыла глаза. Сквозь зеркальную поверхность воды и ее собственные волосы, вьющиеся, словно водоросли, она разглядела свет солнца, искаженный и далекий, будто прорывавшийся в открытую дверь в конце длинного темного коридора. Когда легкие Иссерли начали лопаться от недостатка кислорода, свет этот расплылся и стал как бы шире, а затем начал мерцать в такт мучительным ударам сердца. Лора было всплывать.

Оттолкнувшись от дна, она высунула из воды голову и плечи, хватая ртом свежий воздух и пытаясь смахнуть с лица мокрые волосы, моргая и отфыркиваясь. Позвонки смещались и щелкали, по мере того, как на них вновь наваливался вес ее тела – отвратительный скрежещущий звук где-то в глубине организма.

Как только глаза Иссерли оказались вне воды, солнечный свет сразу перестал пульсировать и мерцать: теперь он лился через грязное окошечко ванной равномерным, горячим потоком. В его лучах головка душа сверкала, словно лампа, а паутина на потолке искрилась, как те клочки овечьего руна, что часто застревали на изгороди из колючей проволоки. Керамическая крышка на бачке унитаза сияла так, что на нее больно было смотреть, поэтому Иссерли сразу перевела взгляд на восково-матовый корпус, на котором была словно вытатуирована маленькая синяя надпись «Армитедж Шэнкс»[6] – смысл этой надписи Иссерли так и не могла до сих пор расшифровать, хотя учила язык уже столько лет. Бак с горячей водой булькал и икал, как делал это всегда, когда Иссерли принимала ванну вместо душа. У ее ног журчала и шипела вода в забитых ржавчиной латунных кранах. На зеленой пластмассовой бутылочке с шампунем было написано «ДЛЯ ЕЖЕДНЕВНОГО УПОТРЕБЛЕНИЯ». Все вернулось на свои места. Амлис Весс уехал, а она осталась, и уже наступил следующий день. Ей следовало знать с самого начала, что все кончится именно так.

Иссерли откинула голову назад, поместив свой раскалывающийся от боли затылок на керамический край ванны. С потолка прямо над ней свисали полосы и лохмотья ядовито-зеленой краски, облезшей за долгие годы от воздействия горячего пара. Они походили на геологические пласты, только были гораздо тоньше. Разрушение задело уже несколько слоев. Из того, что Иссерли удалось отыскать на этой планете потолок сильнее всего походил на ландшафт, среди которого прошло ее детство. Она опустила глаза.

Под зеркальной водной поверхностью ее тела не было видно; если не считать кончиков пальцев на ногах и выпуклостей грудей. Она посмотрела на эти чужеродные холмы плоти, с легкостью представив себе, что они принадлежат вовсе не ей. В ярко освещенной солнцем воде они казались ей скалами в океане, которые обнажаются во время отлива. Они висели словно камни у нее на шее и тянули ее вниз. Амлис Весс так никогда и не увидит ее без этих двух искусственных наростов, он так никогда и не узнает, что в свое время Иссерли обладала такой же гладкой грудью, как он. Твердой и лоснящейся, покрытой блестящим каштановым мехом, от одного вида которого мужчины чуть не падали в обморок.

Она зажмурилась, раздраженная тем, как медленно и противно вода вытекает наружу из ее изувеченных ушных раковин. Тут, словно воспользовавшись минутной потерей бдительности, тонкая струйка кипятка вырвалась из носика крана горячей воды и ошпарила левую ногу Иссерли. Иссерли зашипела от неожиданности и поджала пальцы. Как странно, думала она, что такие ничтожные и тривиальные неприятности по-прежнему раздражают ее теперь, когда Амлис уехал и смысла жить больше нет.

В ржавой мыльнице, прикрепленной к ванне сбоку, лежало несколько новых бритвенных станков, упакованных в картон. Иссерли распаковала один из них и выбросила упаковку. Повозив рукой по грязному кафельному полу, она нашла зеркало, принесенное с первого этажа. Подняв его, повернула к свету под подходящим углом и, глядя на свое отражение, попыталась увидеть себя глазами водселя.

С первого же взгляда ее поразило, как сильно она запустила свою внешность. Ей казалось, что всего несколько дней назад она проделала все процедуры, необходимые для того, чтобы как можно убедительнее походить на животных, но, очевидно, времени прошло гораздо больше. Ну и страшилищем она, должно быть, была в глазах тех водселей, что видели ее на днях! Остается только радоваться, что двое последних уже никогда ничего никому не расскажут, потому что Иссерли не могла не признать, что в нынешнем виде ее разоблачили бы моментально: шерсть уже росла повсюду, не считая тех частей тела, что представляли собой сплошные рубцы, или тех, которых от природы у нее совсем не было. Она выглядела почти как человеческое существо.

Линия волос на голове стала практически неразличимой: легкий пушок полностью покрывал лоб, сливаясь с густыми бровями. Нижние ресницы тоже совершенно слились с коричневой щетиной на щеках, которая была пока еще жесткой, но стремительно смягчалась по мере роста. На плечах и предплечьях тоже начинал пробиваться пока еще редкий каштановый мех.

Если бы Амлис Весс чуть-чуть задержался здесь, он понял бы, почему мужчины, принадлежавшие к Элите, так долго заверяли Иссерли, что она навсегда останется среди них, что они обязательно замолвят за нее словечко, как только придет время, что они сделают все возможное, чтобы такую красавицу не посмели отправить в совершенно не подобающие ей места. Один из них даже сказал, что это было бы преступлением против природы; лапа его тем временем скользила по ее пушистому боку, неуклонно продвигаясь все ближе и ближе к мягкой детородной щели. Иссерли умело орудовала станком. С предельной осторожностью, следя за тем, чтобы едкая пена не попала ей в таза, которые и без того уже болели от почти круглосуточного ношения очков и слез, пролитых из-за Амлиса и по всяким другим причинам, она натерла шампунем щеки.

Мягкими, легкими движениями Иссерли сбрила шерсть с лица, оставив только ресницы. Изо всех сил она старалась не морщить лоб, когда вела по нему бритвой. После каждого взмаха ополаскивала бритву в ванне и вскоре ее волосы плавали вокруг повсюду, оседлав хлопья шампуневой пены.

Покончив с бритьем, Иссерли снова взяла зеркало и изучила свое отражение. Капелька водянистой крови стекала вниз по ее лбу; она смахнула ее, прежде чем та успела затечь в глаз. Ничего, заживет.

Вместо прямой линии волос, которая делала лоб похожим на ветровое стекло автомобиля, она, в качестве эксперимента, придала ей V-образную форму. Такую линию волос она видела у некоторых водселей, и, на ее взгляд, она выглядела намного привлекательнее.

Остальное не представляло никакой сложности. Достав из упаковки новый станок, Иссерли побрила руки, ноги и плечи. Кряхтя от усилия, она завела обе руки за спину и выбрила ее, держа в одной зеркало, а в другой – бритву. Живот ее нуждался только в самом легком бритье: рубцы на том месте, где раньше располагались молочные железы, были твердыми и рельефными, словно брюшные мышцы подтянутого, мускулистого водселя, избегающего алкоголя и жирной пищи. Переплетение искромсанной плоти у себя между ног Иссерли не стала даже осматривать – не имело смысла.

Вода, в которой она сидела, остыла, и ванна теперь выглядела как стоячий пруд, затянутый коричневой ряской. Иссерли встала и быстро облилась горячей водой из душа, чтобы смыть прилипшую шерсть. Затем вылезла из ванны прямо на холодный кафель рядом со сваленной в кучу заношенной одеждой. Ухватив тряпки пальцами ног, она бросила их в воду и вокруг них тотчас расплылось грязное пятно.

Амлис Весс уехал, и у нее не осталось ничего, кроме работы.

* * *

Полуденный выпуск теленовостей начался, когда Иссерли уже занималась гимнастикой. В первый раз за многие годы его содержание касалось ее лично.

«Полиция ведет поиски исчезнувшего жителя Пертшира, Уильяма Камерона, – сообщил озабоченный женский голос, и тут же на заляпанном экране в спальной Иссерли показалось изображение рыжеволосого водселя в вязаном свитере, которого она посадила к себе в машину на днях, – в последний раз его видели в воскресенье путешествующим домой автостопом из Инвернесса». Первую фотографию на экране сменила другая: тот же самый водсель стоял в непринужденной позе перед жилым вагончиком, зажав между ног сонную самку в очках с толстыми стеклами. Два пухлых младенца, не попавшие в фокус, виднелись на заднем плане; их плаза были широко распахнуты от изумления, вызванного сработавшей фотовспышкой. «По мнению полиции, пока нет никаких указаний на то, что существует какая-либо связь между исчезновением мистера Камерона и произошедшим в воскресенье убийством Энтони Маллиндера». После этой фразы изображение рыжеволосого с семейством исчезло с экрана и его сменило зернистое фото плешивого типа в желтом комбинезоне – от одного взгляда на него у Иссерли побежали мурашки по спине. 'Тем не менее признается возможная связь с исчезновением студента-медика из Германии Дитера Геншера, которого в последний раз видели в Авиморе». Неприятное лицо плешивого милосердно сменила моментальная фотография безобидного на вид водселя, которого, как показалось Иссерли, она никогда раньше не видела. Затем, буквально через какую-то ничтожную долю секунды, на экране показался отрывок из документального фильма про шоссе А-9, а затем камера опустилась к самой земле, чтобы показать едущие по ней автомобили с точки зрения автостопщика.

Иссерли продолжала выполнять упражнения, а на экране уже шла речь о чем-то совсем другом: огромные орды голодающих водселей в. какой-то зарубежной стране, недостойное поведение певца, который не был Джоном Мартином, спортивные события, погода. Если синоптики не врали, условия на дорогах обещали быть неплохими.

Занятия гимнастикой и жаркий солнечный свет, льющийся через окно, высушили ее волосы. Наморщив лоб, Иссерли оценила свой внешний вид при помощи зеркальца. Ее свежая черная маечка – самая свежая, какая нашлась в гардеробе, – оказалась слегка поношенной. Вполне приличной, но все же слегка поношенной.

«Не надо было тебе сажать в машину этого рыжего водселя, – сказала она сама себе неожиданно. 3tofo Уильяма Камерона».

Отогнав эту мысль подальше, она попыталась вновь начать думать о вещах насущных. Где бы ей раздобыть новую одежду? В автосервисе «У Дон ни одежду не продавали. В течение долгих лет она боролась с искушением надеть что-нибудь из той одежды, которая оставалась от работы, опасаясь, что ее могут опознать как одежду пропавших водселей. Но если все-таки попробовать…

«Не надо было тебе брать его, – сказала она себе снова. – Ты начинаешь делать ошибки. С этим пора кончать».

Зато брючки были в полном порядке – хорошо отстиравшийся зеленый велюр ярко блестел. На заднице, конечно, они слегка протерлись, но этого же все равно никто не видит. Ботинки, начищенные до блеска, казались вечными. Грудь, видневшаяся в вырезе маечки, словно бы сошла со страниц водсельского журнала. Маленького пореза на лбу уже совсем не было видно: она сорвала с него корочку, но кровь не потекла. Иссерли расчесала волосы пальцами: все десять ногтей были на месте. Она глубоко вздохнула, втянув ноздрями холодный чистый воздух, и распрямила позвоночник. Снаружи за окном земное небо скрывало за своей голубизной бездны космоса.

«Жизнь продолжается», – твердила себе Иссерли.

Выходя из дома, она вновь увидела записку от Эссуиса, о которой совсем забыла. Судя по виду, записка лежала под дверью не первый день. Иссерли поднесла мокрую мятую бумажку к свету. Жуткий почерк Эссуиса ничуть не помогал делу: Иссерли, впрочем, удалось понять плавное – это наверняка не было частное письмо. Это было послание от «Весс инкорпорейтед», переданное через Эссуиса просто потому, что тот был ее начальником.

Насколько Иссерли разобрала каракули, в «Весс инкорпорейтед» интересовались, не могла бы она несколько увеличить поставки водселей. Скажем, хотя бы на двадцать процентов в год. Если она не в состоянии с этим справиться, корпорация может послать ей кого-нибудь в помощь. Кстати, корпорация в любом случае обдумывает такую возможность.

Иссерли положила записку в карман брюк, не дочитав ее до конца. Людям из «Весс инкорпорейтед» пора понять, что с ней не стоит разговаривать в таком тоне. Она отправит им небольшое письмецо со следующим транспортным кораблем. А тем временем обдумает, каким образом повысить производительность.

* * *

Появление Иссерли в столовой сопровождалось приглушенным бормотанием мужчин. Они явно не ожидали ее столь скорого появления после перенесенного позора, но что могут понимать в этом тупые мужланы? Возможно, им просто хотелось как можно дольше' наслаждаться возможностью сплетничать о ней. Нетрудно представить, какое разнообразие случившийся с ней припадок и последовавшее за ним изгнание из Цеха Переработки внесли в их скучный тоскливый мирок! Каких бы легенд они насочиняли, не появись она еще несколько дней, отсиживаясь, парализованная страхом, в коттедже, пока голод не выгнал бы ее наконец к людям. Что ж, она отказывается доставлять им это удовольствие. Она покажет им, из какого теста сделана.

Иссерли презрительно осмотрела толпу этих нелепых тупоумных уродов, не выдерживавших ни малейшего сравнения с Амлисом Вессом. Ей нечего стыдиться своего уродства, она ничем не страшнее на вид, чем они, и не в пример им лучше воспитана.

– Что, хорошего мяса больше нет? – поинтересовалась она, заглядывая в кастрюли и миски, стоявшие на раздаточных столах. Она никак не могла выкинуть из головы воспоминание о божественно замаринованных бифштексах, которые Хилис приготовил в честь приезда Амлиса Весса.

– Извини, Иссерли, оно уже здесь, – произнес косоглазый тип с лицом, словно покрытым плесенью, чье имя она постоянно забывала. Сказав это, он похлопал себя по шелудивому, обвисшему брюху и зашелся визгливым смехом.

Иссерли смерила его презрительным взглядом. «Соломой тебя следует кормить», – подумала она, а затем, повернувшись к нему спиной, приготовила свой обычный сэндвич из ломтика хлеба и пюре муссанты. Лучше есть эту безвкусную еду, чем подвергать свой организм рискованному испытанию плавающими в жиру сардельками и пухлыми ломтями пирога: страшно было даже подумать, какую гадость кладут внутрь.

– Пирога еще очень много осталось, – заверил ее чей-то голос.

– Спасибо, я не хочу, – неискренне улыбнулась она, прислонившись к одной из скамеек и игнорируя призывы то одного, то другого мужчины сесть на пол рядом с ним. Держа ладонь под тонким ломтиком, чтобы крошки не падали на пол, она начала есть, глядя поверх мужских голов и обдумывая, как бы ей лучше спланировать сегодняшний день.

– To мясо было просто великолепным, – вспомнил инженер Инс, а затем ехидно добавил: – Надо попросить, чтобы к нам почаще посылали Амлиса Весса, верно?

Иссерли посмотрела на него сверху вниз, а он в ответ улыбнулся, продемонстрировав гнилые зубы и испачканный в подливке нос. Но, несмотря на все отвращение, которое он у нее вызывал, она внезапно поняла, что он абсолютно безвреден, что это – просто безвольная рабочая лошадка, раб, то самое средство, которое выбрасывают, как только достигнута цель. Заточенный под землю, Инс вел жизнь, которая была немногим лучше его существования на Территориях. Если быть уж совсем честным, все эти люди на глазах рассыпались на составные части, словно отслужившая свой век техника, как дешевые инструменты, от которых избавляются после того, как работа сделана. Пока Иссерли перемещалась по просторам своих бескрайних владений, они оставались в норах, вырытых под хозяйственными постройками фермы Аблах и залитых тусклым электрическим светом. Все их время было поглощено тупой, бездумной работой, они дышали спертым воздухом, ели отбросы, которыми погнушались их хозяева. Несмотря на все громогласные заявления о «бегстве из тюрьмы» и «освоении новых просторов», «Весс инкорпорейтед» просто извлекла их из одной норы и запихала в другую, ничем не лучше.

– Я уверена, что кое-что можно изменить и не дожидаясь визита Амлиса Весса, – сказала Иссерли.

Эта реплика вновь вызвала приглушенное бормотание среди мужчин – ропот импотентов, лишенных всякой надежды на будущее.

– Ходят слухи, что «Весс инкорпорейтед» хочет увеличить нам план поставок, – сказал Энсель. Он ел с тарелки зеленое овощное пюре и запивал его не эззийном, как другие, а питьевой водой. Иссерли с жалостливым сочувствием поняла, что Энсель пытается следить за собой и соответствовать некоторому стандарту. Возможно, все это время он берег себя для нее, сознательно борясь с выпадением меха, который, несмотря на все его усилия, все равно приобрел цвет картофельной кожуры, а фактурой напоминал Иссерли подкладку ее старого анорака.

– Я уверена, что в «Весс инкорпорейтед» будут только довольны, если мы станем работать еще усерднее.

После этой фразы все некоторое время ели в молчании.

«Не надо было тебе сажать в машину этого рыжего водселя», – внезапно снова подумала Иссерли. Не надо, с этим покончено.

Она поморщилась и, чтобы скрыть это, энергично вгрызлась в кусок хлеба. «Не будь такой трусихой», – выбранила она себя. Не пройдет и недели, как все это забудется.

По мере того, как пища убывала, порция за порцией, отдельные компоненты, создававшие запах столовой, исчезали, уступая место однородному духу мужского пота и ферментированного алкоголя. В обычное время такая атмосфера вызывала у Иссерли тошноту, но сегодня она была способна вынести все на свете. Честно говоря, ей даже легче становилось от мысли, что мужчины, которые сейчас сидят перед ней, – это все, с чем ей предстоит столкнуться. Унсер, которого она просто ненавидела после случившегося с ней позора, отсутствовал, а еды уже почти не оставалось. Хилис тоже не попадался ей на глаза: очевидно, ушел сразу, как только выставил пищу на раздаточный стол. И это было Иссерли на Руку.

Задним числом она пришла к выводу, что вообще зря воспользовалась приглашением Хилиса и зашла на кухню. Повар явно пытался познакомиться с ней поближе и вел себя так, словно они с Иссерли были ровней. Но она никому здесь не была ровней – и чем раньше каждый это поймет, тем лучше для него. Что же касается Унсера, то тот, сволочь такая, унизил ее, воспользовавшись беспомощным состоянием. Она мечтала стереть его за это с лица планеты. Так что пусть лучше на глаза не попадается.

Завтрак подходил к концу: часть мужчин уже покинула столовую, другие вылизывали свои миски и кувшины. Но облегчение Иссерли, вызванное отсутствием Хилиса и Унсера, быстро сменилось любопытством – куда это они, интересно, подевались? И только потом до нее дошло, что, возможно, это всего лишь следствие иерархических привилегий, которыми эти двое пользовались. Унсер и Хилис стояли по рангу несколько выше шушеры, заполнявшей сейчас столовую, – поэтому вполне вероятно, что они просто обедали вдвоем в каком-нибудь уютном местечке, да и еду им подавали, вне всяких он мнений, классом повыше. Интересно, чем это они там лакомились? Ей бы очень хотелось знать. Упакованные и запечатанные подносы, которые приходили каждый месяц вместе с обычными продуктами, что там было – серелида и муссанта или же деликатесы, пробовать которые ей не доводилось ни разу в жизни? И почему это, интересно, «Весс инкорпорейтед» передает ей письма через Эссуиса, хотя на самом деле все здесь вертится вокруг нее? Все это мужчины, все это их мелкие интриги! Очень скоро она положит конец этой вопиющей несправедливости!

Иссерли намазала муссантой еще один кусочек хлеба, а затем положила себе вареных овощей из той же миски, из которой их взял Энсель. С этого дня она решила выезжать на охоту только хорошо подкрепившись, чтобы больше никогда не валиться с ног от голода вдали от дома. Даже вспоминать об этом стыдно. Иссерли выпила полную кружку воды и почувствовала, как вздулся ее желудок.

– Мы слышали, что, может быть, приедет еще одна женщина, – выпалил мужчина с заплесневелым лицом, а затем неловко хихикнул, встретившись глазами с Иссерли.

– Я бы лучше на твоем месте помолчала, – пригрозила она ему.

Сморгнув, мужчина с заплесневелым лицом вновь принялся за свой кувшин с эззийном, но Энселя было не так-то легко запугать.

– А если они все-таки кого-нибудь пришлют? – спросил он задумчиво. – Тогда твоя жизнь очень сильно изменится, верно? А то ведь тебе наверняка бывало иногда очень одиноко. Столько работы, а ты одна.

– Я справляюсь, – сказала Иссерли ничего не выражавшим голосом.

– А разве тебе не хотелось, чтобы у тебя была подруга? – упорствовал Энсель.

– Больше ни слова на эту тему, – огрызнулась Иссерли.

Уже через две минуты она стояла на поверхности земли.

* * *

Когда Иссерли выехала на шоссе А-9, туман накатывал на дорогу, словно безбрежное море. Видимость на самой автостраде была вполне сносной, но поля на другой стороне уже почти не было видно, силосные башни терялись в белых клубах тумана, а коровы и овцы безразлично позволяли им проглотить себя. Прилив белой мглы лениво облизывал поросшие травой берега автострады.

«Амлис умер бы от восторга, увидев это, – думала Иссерли. – Облака, спустившиеся на землю. Чистая вода, парящая в воздухе, словно дым».

На этой планете есть миллионы и миллионы вещей, которых Амлису, несмотря на всю его красоту, богатство и бесстрашие, никогда не увидеть. Да, на родине он мог считаться принцем, но его королевство выглядит навозной кучей в сравнении с тем, где царит Иссерли. Даже Элита, умело отгородившаяся от худшего, живет, запертая в шикарной клетке: эти люди могут прожить всю свою жизнь, так и не увидев той красоты, с которой Иссерли сталкивается каждый день. Все, что радовало этих людей, подавалось им прямо в клетку: деньги, секс, наркотики, безумно дорогая еда (десять тысяч лисе за одно филе воддиссина!). И все это – только для того, чтобы хоть немного отвлечься от ужасного опустошения, темноты, разложения, которые ждали их за тонкими стенами домов.

А Иссерли принадлежит целый мир, и она одна распоряжается им. То, что происходит в домах, которые под этим огромным небом выглядят крошечными песчинками, не имеет почти никакого значения, потому что сами эти жилища вместе с их обитателями подобны маленьким креветкам, забившимся в пустые ракушки на дне голубого воздушного океана. Ничто из происходящего на земле не могло сравниться в величии с творящимся в небесах. Амлис это видел, он получил возможность несколько часов пожирать изумленным взглядом это небо, но затем ему пришлось вернуться восвояси. Она же, принеся тяжелую жертву, теперь могла всю жизнь безраздельно наслаждаться красотами этого мира.

«Я никого сюда не пущу», – сказала она сама себе.

Вдали она увидела стоявшего на обочине автостопщика, который безразлично махал рукой. Видно было, что ему абсолютно все равно, кто повезет его. Она притормозила, чтобы хорошенько рассмотреть его. За спиной у нее газанула какая-то машина, и водитель, идущий на обгон, нетерпеливо просигналил. Иссерли проигнорировала его. Он может делать все что угодно, только не забирать у нее этого автостопщика прежде, чем она примет решение.

Автостопщик оказался крупным мужчиной, на котором был один лишь костюм, без плаща или куртки сверху. Головного убора на нем тоже не было. Он не был лыс – напротив, вокруг головы развевался венчик седых волос. Он стоял прямо под знаком стоянки, явно пытаясь тем самым вызвать у водителей симпатию к себе: претендуя на их услуги, он заранее позаботился об их удобстве. Больше Иссерли ничего ни рассмотреть, ни понять не успела, в первую очередь из-за того, что за спиной у нее постоянно сигналила другая машина.

Миновав автостопщика, Иссерли съехала на стоянку, чтобы пропустить вперед раздражительного водителя. Разумеется, автостопщик решил при этом, что она останавливается, чтобы подобрать его, но Иссерли еще не приняла решения, а новых ошибок она делать не собиралась. Как только путь расчистился, она тронулась с места, а автостопщик, который проделал уже половину пути до ее машины, остановился на ходу, чуть не поскользнувшись в такой близости от нее, что его окутало облаком выхлопных газов «тойоты».

Во время второго проезда по противоположной стороне дороги Иссерли заметила, что автостопщик одет довольно бедно. Сама по себе одежда была хорошего качества – темно-серый костюм со светло-серым пуловером под ним – но и костюм, и пуловер были засалены и висели на нем мешком. Карманы оттопыривались так сильно, что казались издалека дырами, колени на брюках были протерты и вытянулись, а руку, которой автостопщик вяло махал проходящим машинам, явно давно не мыли. Но значение имели только внутренние качества.

Автостопщик повернулся и посмотрел на проезжавшую машину. Транспорта на дороге в обе стороны двигалось совсем немного, но если этот водсель и узнал водителя, который останавливался несколько минут назад, то не подал виду. Лицо его выглядело как стоическая маска, неподвижная и морщинистая. Иссерли вынуждена была признать, что ей попадались экземпляры и получше. Сразу было заметно, что этот водсель уже стар: волосы его поседели, в темно-русой бороде виднелись серебристые пряди, и он не очень твердо держался на ногах. При этом, хоть он и обладал вполне приличной мышечной массой, жира тоже хватало. Среди водселей он явно не был Амлисом Вессом, но и Инсом тоже не был. Так, серединка на половинку.

С третьего раза Иссерли все же решила взять его. Собственно говоря, почему бы и нет? Если на все обращать внимание, она будет бесконечно перебирать всех обитателей этого мира, все миллионы миллионов особей в безумном поиске совершенства. Следовало заставить начальство – там, наверху – понять, какова реальность, с которой ей приходится иметь дело. Этот автостопщик и был той самой реальностью.

Она остановилась на той же самой парковочной площадке, что и в первый раз, и отрывисто просигналила на тот случай, если автостопщик вдруг решит, что его собираются одурачить, как и в первый раз. Пока он шел к ее машине, на ветровом стекле появились первые капли дождя, и к тому времени, когда он взялся за ручку дверцы, уже шел самый настоящий ливень.

– Куда вам? – спросила Иссерли, когда автостопщик рухнул в машину с ней рядом – взъерошенная седая грива венчала уродливую голову, вжатую в плечи.

– Да в общем – никуда, – сказал он, не глядя на нее.

– Извините?

– Да не за что, – ответил он со слабой улыбкой на губах, но его налитые кровью глаза остались при этом совершенно серьезными. – Спасибо за то, что остановились. Езжайте себе дальше, езжайте.

Иссерли быстро осмотрела пассажира с головы до ног. Его костюм был не только поношен – его еще покрывал густой слой чьих-то волос, причем явно не его собственных – седых, – а черных и белых. Видно было, что когда-то давно он носил короткую стрижку – форма пока еще угадывалась, но повсюду уже поднялись мшистые заросли новых волос, на шее напоминавшие витую проволоку, на скулах – колючую щетку, а все его лицо от щек и почти до засаленного воротника пуловера покрывали разрозненные пучки щетины.

– Но все же, куда вам нужно? – не отступала Иссерли.

– А мне все равно, – ответил он безразличным голосом, в котором, однако, промелькнула едва заметная нотка раздражения. – Вы знаете, куда стоит ехать? Я вот не знаю.

Иссерли попыталась прислушаться к своим инстинктам, чтобы понять, не представляет ли этот водсель какой-нибудь опасности. Как это ни странно, инстинкты не подсказали ей ровным счетом ничего. Она жестом показала на ремень, и мускулистые пальцы водселя, оканчивающиеся ногтями, под которыми виднелась застарелая грязь, принялись шарить в поисках пряжки.

– Отвезите меня на Луну, – с внезапным запалом предложил он. – Или в Тимбукту. Или в Типперери. Туда долог путь, как поется в песне.

Иссерли отвернулась, чтобы водсель не заметил недоумения на ее лице. За окном шел проливной дождь. Она включила стеклоочистители и сигнал поворота.

* * *

Еще застегивая ремень, автостопщик уже начал подумывать о том, что можно изменить решение. Ради чего он занимался всем этим? Почему бы попросту не вылезти из машины, не вернуться восвояси и не перестать мучить других? В том, как он день за днем выходил на дорогу и пытался поймать какого-нибудь несчастного, чтобы тот его подвез, было что-то болезненное. Затем, завладев вниманием слушателя, он бросал ему все, что думал, прямо в лицо, бил его, как говорится, ниже пояса. Зачем он это делал? Зачем? Ведь потом он не чувствовал себя ни на йоту лучше – всегда хуже. Водители, которые попадались на его удочку, – те уж точно чувствовали себя хуже, – если только вообще были способны хоть что-нибудь чувствовать. Для чего обращаться так с людьми, которые желают тебе только добра?

Может быть, с этой девушкой он будет вести себя иначе. Ему редко удавалось поймать машину с женщиной за рулем – особенно такой молодой. Судя по внешности, она успела за свою короткую жизнь пережить немало страданий. Бледная, сидит так, словно кол проглотила, но пытается не подавать виду. Он такое уже не раз видел. Молодая, да ранняя. Титьки выставлены напоказ, видно, что секс ее все еще занимает, но тело изношенное, какое-то переломанное, преждевременно состарившееся. Интересно, ждут ее дома у родителей двое орущих младенцев? Может, она была наркоманкой? Или пошла в проститутки, оставшись без средств к существованию? Кожа на костлявых стиснутых ручках – сухая и испещренная шрамами. Сейчас он не видел ее лица, но то, что он успел разглядеть, усаживаясь в машину, выглядело не лучше, чем поле битвы. Боже, может, не стоит подвергать ее всему этому кошмару? Может, совершить над собой сверхчеловеческое усилие и сдержаться. Нет уж! Пусть терпит, как все остальные. До тех пор, пока что-нибудь не заставит его замолчать. До тех пор, пока он не выскажется сполна.

Он видел ее маленький носик, высовывающийся из-за завесы волос, который явно принюхивался к чему-то. Ага, уже начала принюхиваться. Все они начинают, рано или поздно.

– Может, мне окно открыть? – усталым голосом предложил автостопщик.

Иссерли выдавила неловкую улыбку, смущенная тем, что ее поймали на месте преступления.

– Нет, нет, там же дождь идет! – запротестовала она. – Вы промокнете. Мне… мне этот запах совсем не мешает. Я просто пыталась понять, что это такое.

– Это собака, – сказал водсель, глядя куда-то вдаль.

– Собака?

– Да, это запах псины, – подтвердил он. – Аромат спаниеля.

После этой фразы седовласый прижал кулаки к бедрам и несколько раз притопнул ногой. Иссерли заметила, что он не носит носков. Несколько раз крякнув, словно кто-то тыкал ему в бок чем-то острым, он мрачно посмотрел на свои колени и внезапно спросил:

– Вы собачница или кошатница?

Иссерли на минуту задумалась над этим вопросом.

– Ни то, ни другое, – ответила она, не очень представляя себе, какую позицию ей следует занять в этой странной беседе. Она покопалась в памяти, пытаясь припомнить то немногое, что знала по поводу собак и кошек. – Я вообще не знаю, в состоянии ли я заботиться о домашнем животном, – призналась она, заметив на соседнем холме еще одного автостопщика и задумавшись о том, правильный ли сделала выбор. – Насколько я слышала, это не так-то просто. Вам не приходится спихивать собаку с кровати, чтобы показать ей, кто здесь хозяин?

Водсель снова крякнул, на этот раз от боли, потому что, раздраженно закидывая ногу на ногу, ударился коленом о нижнюю поверхность приборного щитка.

– Кто это вам сказал? – процедил он.

Иссерли решила, что не будет ссылаться на собаковода – на тот случай, если того разыскивает полиция.

– Прочла где-то, – сказала она.

– Для начала: я не сплю на кровати, – сказал потрепанный водсель, сложив руки на груди. Его голос снова стал глухим и однообразным, в нем звучала странная смесь колючей надменности и бездонного отчаяния.

– Да? – удивилась Иссерли. – А где же вы спите?

– На полу моего фургона, – ответил он таким тоном, словно Иссерли пытается отговорить его от этого, а он дает ей понять, что ему давно на это наплевать. – Вместе с собакой, на подстилке.

«Безработный, – подумала Иссерли. И тут же в ее голове внезапно промелькнуло: – Ну и что? Все равно отпусти его. С этим покончено. Амлис уехал. Никто тебя не любит. Полиция идет по твоим следам» Возвращайся домой».

Домой? У нее нет дома. По крайней мере, если она перестанет работать, не будет. Отбросив пораженческие мысли в сторону, Иссерли попыталась занять себя беседой с седовласым водселем.

– Если у вас есть фургон, – вежливо поинтересовалась она, – почему тогда вы в нем не ездите? Почему путешествуете автостопом?

– На бензин денег нет, – пробормотал седовласый.

– А разве правительство не выплачивает вам… эээ… пособие?

– Нет.

– Нет?

– Нет.

– Я думала, все безработные получают пособие.

– Я не безработный, – отрезал он. – У меня собственное дело.

– Ах вот как! – сказала Иссерли, заметив краешком глаза изменения, произошедшие с лицом седовласого. Щеки его покраснели, а в глазах появился блеск то ли слез, то ли лихорадочного энтузиазма. Он оскалился, отчего стали видны его зубы, щели между которыми были зашпаклеваны остатками пищи.

– Я сам себе плачу зарплату, ясно? – заявил он с неожиданно хорошей дикцией. – Из того, что у меня остается после расчета с работниками.

– Эээ… а сколько людей работают под вашим началом? – спросила Иссерли, слегка испуганная оскалом седовласого и накалом его эмоций. Он выглядел так, словно ему только что впрыснули мощный коктейль из ярости, жалости к себе и бурного веселья.

– Да, вопросик, что называется, подходящий… – ответил седовласый, постукивая кончиками пальцев по бедрам. – Боюсь, что просто не все являются на фабрику. Наверное, их смущает то, что на воротах висит замок. И то, что свет выключен. Я и сам-то там не появлялся последние несколько недель. Это в Йоркшире, понятно? Чтобы доехать до Йоркшира, нужно немало бензина. А я уже и так должен банку триста тысяч фунтов.

Дождь слегка унялся, и теперь Иссерли наконец увидела, где едет. Она может высадить его в Алнессе, если он совсем спятит. У нее никогда еще не было никого похожего. Ее тревожил вопрос, стоит ли вообще с ним связываться.

– Так, значит, вы крепко влипли? – спросила она, имея в виду деньги.

– Влип? Кто? Я? Да никогда! – воскликнул седовласый… – Я ни одного закона не нарушил.

– А вас… никто не разыскивает?»

– Я послал моей семье открытку, – ответил автостопщик не задумываясь. При этом он все время скалился, а на лбу и усах у него выступили капельки пота. – Купил себе спокойствие за цену почтовой марки. А также избавил полицию от необходимости тратить попусту время.

При упоминании полиции Иссерли напряглась. Затем, приказав своему телу расслабится, она внезапно испугалась, не согнула ли руки под углом, физиологически невозможным для мускулатуры водселя. Прежде всего она посмотрела на левую руку, которая была ближе к седовласому. С ней все было в порядке. Но тогда откуда этот жуткий скрип где-то прямо у нее перед лицом? Ах да, это стеклоочистители скребут по сухому стеклу. Иссерли поспешно выключила их.

«Бросай все. С этим покончено», – подумала она.

– А вы женаты? – спросила Иссерли, вдохнув поглубже воздух.

– Еще один подходящий вопросик! – воскликнул седовласый, чуть не вскочив при этом с сиденья. – Женат ли я? Женат ли я? Дайте-ка мне подумать. – Его глаза горели таким пламенем, что казалось, он вот-вот взорвется. – Что ж, судя по всему, я был женат, – заключил он наконец с грубоватым весельем, словно признавая ошибку, которая дорого ему обошлась. – Целых двадцать два года. Не считая последнего месяца.

– Вы развелись? – гнула свою линию Иссерли.

– Судя по всему, судя по всему, – сказал он, подмигивая так часто, словно страдал нервным тиком.

– Ничего не понимаю, – удивилась Иссерли. У нее начинала болеть голова. Атмосфера в машине становилась невыносимой от запаха псины, проникавшего всюду, как радиация психического напряжения и сияние внезапно пробившегося сквозь облака полуденного солнца.

– А вы любили кого-нибудь? – внезапно спросил ее водсель.

– Я… я не знаю, – ответила Иссерли. – Сомневаюсь.

Надо срочно или впрыснуть ему икпатуа, или высадить. Сердце Иссерли отчаянно колотилось, а желудок спазматически сокращался. Откуда-то сзади доносился громкий рев: бросив взгляд в зеркало заднего вида, Иссерли убедилась, что за ней, нетерпеливо виляя из стороны в сторону, следует гигантских размеров кэмпер. Иссерли посмотрела на спидометр и с ужасом увидела, что едет со скоростью тридцать пять миль в час – жутко медленно даже по ее собственным стандартам, – и тогда прижалась еще ближе к обочине дороги.

– Дело 8 том, что я любил свою жену, – объяснил пахнувший псиной водсель. – Я любил ее очень сильно. Она была всем моим светом. Как в песне Силлы Блэк.

– Прошу прощения?

И как раз в тот момент, когда кэмпер, навалившись всей своей тенью на «тойоту», принялся обгонять ее, водсель громко и раскованно запел:

– «Она была всем моим светом, моей ночью, моим днем. Она была всем моим светом, моим дыханьем, моим огнем. И если нашей любви больше не-е-ет, то для меня уже кончился све-е-ет!»

Он замолчал так же неожиданно, как и запел, и снова уставился на нее, осклабившись во весь рот, но при этом по его седой щетине текли слезы.

– Уловили мою мысль?

У Иссерли уже раскалывалась голова, но она тем не менее направила машину поближе к середине шоссе.

– Вы случайно не находитесь под воздействием наркотиков, изменяющих сознание? – спросила она.

– Почему бы и нет? – снова подмигнул он. – Ферментированный картофельный сок польского производства. Устраняет боль, устраняет последствия боли, и все удовольствие – за шесть фунтов сорок девять пенсов. Сексу, правда, не способствует. Как и беседам – они приобретают несколько односторонний характер.

Шоссе А-9 просматривалось на несколько сотен ярдов в обе стороны. Кэмпер, увеличивший скорость, уже находился на полпути к горизонту. Иссерли положила палец на рычажок икпатуа. Ее сердце на этот раз билось не так часто, как обычно, – зато она чувствовала такую тошноту, словно ее могло вырвать в любую секунду. Она набрала полные легкие пропахшего псиной воздуха и сделала последнюю попытку подстраховаться.

– А кто смотрит за вашей собакой, когда вы путешествуете автостопом?

– Никто, – поморщился седовласый. – Она остается в фургоне.

– Целые сутки?

Вопрос, заданный Иссерли, вовсе не звучал как обвинение, но тем не менее задел седовласого за живое. Возбуждение и энергия покинули его разом и он сразу превратился в апатичное и удрученное существо.

– Я никогда не отсутствую так долго, – заявил он вновь ставшим невыразительным голосом. – Мне ведь тоже нужно прогуляться, бывает. И она меня понимает.

Палец Иссерли дрожал на рычажке, но она по-прежнему колебалась, сглатывая одну волну тошноты за другой.

– У меня очень большой фургон, – продолжал оправдываться водсель.

– Угу, – согласилась Иссерли, прикусив губу.

– Я должен быть уверен, что она никуда не убежит, пока меня нет дома, – объяснял он.

– Угу, – сказала Иссерли. Пальцы левой руки щипало от пота, а запястье пронзала боль. – Извините, – прошептала она. – … Мне нужно остановиться ненадолго. Я… я не очень хорошо себя чувствую!

Машина и так уже почти ползла, Иссерли направила ее к ближайшей парковочной площадке и остановилась. Двигатель вздрогнул пару раз и затих. Держась одной слабеющей рукой за руль, Иссерли открыла окно другой.

– Вам плохо, девушка?

Она помотала головой, чувствуя, что говорить не может.

Они сидели некоторое время в молчании, пока свежий воздух наполнял салон «тойоты». Иссерли глубоко дышала, как, впрочем, и водсель. Судя по всему, он, как и она, боролся с чем-то внутри себя.

– Жизнь – это дерьмо. Согласны?

– Не знаю, – вздохнула Иссерли. – Этот мир так прекрасен.

Седовласый презрительно хрюкнул.

– Вот пусть скоты ему и радуются, я так полагаю. Оставьте все его гребаные красоты скотам.

Очевидно, в этом заключалась квинтэссенция его позиции, но тут он заметил, что Иссерли начала плакать, поднял свою грязную руку и нерешительно погладил воздух около ее плеча. Но затем, передумав, сложил обе руки у себя на коленях и отвернулся к своему окну.

– На сегодня я нагулялся, – тихо сказал он. – Можете меня высадить здесь.

Иссерли посмотрела ему прямо в глаза. Они сверкали от невыплаканных слез, и в каждом зрачке отражалось по крохотной Иссерли.

– Понятно, – сказала она и повернула рычажок. Голова водселя навалилась на стекло и неподвижно застыла. Ветер развевал клочковатые седые волосы у него на шее.

Иссерли подняла стекло и нажала на кнопку затемнения. Как только внутри автомобиля установилась уютная полутьма, она оттащила тело водселя от дверцы и повернула его лицом вперед. Глаза водселя были закрыты, и он имел очень мирный вид, в то время как другие водсели часто выглядели во сне испуганными и настороженными. Со стороны могло показаться, что он спит, решив вздремнуть во время долгого путешествия, продолжительностью в тысячи световых лет.

Иссерли открыла перчаточный ящик и извлекла оттуда парик и очки. Затем взяла с заднего сиденья куртку с капюшоном и тщательно одела своего пассажира, спрятав его седые, поблекшие волосы под копной волос таких черных и блестящих, какие когда-то могли расти и у нее самой. Его жесткие брови несколько раз укололи Иссерли в покрытые шрамами ладони.

– Простите, – прошептала она. – Простите.

Когда водсель был подготовлен к дороге, Иссерли отключила затемнение и завела двигатель. Если на шоссе не будет оживленного движения, то до дома она доедет минут за двадцать.

* * *

На ферме Аблах Энсель, как обычно, первым выскочил из коровника встречать ее. Все, казалось, возвращалось на круги своя.

Иссерли открыла дверь со стороны пассажирского сиденья, и Энсель осмотрел добычу.

– Просто прелесть! – похвалил он Иссерли. – Один из самых лучших.

И тут у Иссерли наконец лопнуло терпенье.

– Перестань! – заорала она во все горло. – Какого хрена ты все время повторяешь одно и то же?!

Вздрогнув от неожиданности, Энсель схватился за лежавшее между ними тело. Иссерли тоже схватилась за него, пытаясь удержать его прямо, в то время как оно уползало от нее в протянутые руки подбежавших к машине мужчин.

– Это не лучший! – бушевала она, пихаясь локтями и цепляясь за одежду водселя. – Не лучший и не худший! Это просто… просто…

Вырвавшись из их пальцев, тело тяжело шмякнулось на каменистую почву. Иссерли взвыла в бешенстве:

– Проваливайте на хер! Вы все!

Оставив шелудивых тварей возиться и бормотать над распростертым телом, она, обдав их облаком пыли, поехала в сторону коттеджа.

* * *

Два часа спустя, после отчаянных попыток успокоиться и взять себя в руки, Иссерли нашла в кармане записку Эссуиса и перечитала ее, на этот раз заставив себя расшифровать последние строки. Судя по всему, у «Весс инкорпорейтед» имелась к ней еще одна просьба. Наверху интересовались, не может ли она раздобыть для них самку водселя, по возможности – с исправно функционирующими яичниками. Самку не следует подвергать переработке. Надо просто тщательно ее упаковать и отправить на родину, а уж «Весс инкорпорейтед» позаботится обо всем остальном.

13

Иссерли нагишом бродила из комнаты в комнату, боясь заснуть. Она двигалась по спирали: начинала свой путь в спальне, затем направлялась через лестничную площадку ко второй спальне, которой никогда не пользовалась, спускалась по лестнице в гостиную с прогнившим полом, оттуда – в пустую главную спальню, в прихожую, заполненную ветками и сучьями, потом – в выпотрошенную кухню и, наконец, в сырую ванную комнату. Обходя их, она вспоминала всю свою жизнь и думала, как ей поступить с будущим.

Среди рассмотренных вариантов, которые позволяли, как минимум, продержаться до утра, была идея снести все внутренние стены в коттедже. Мысль эта посетила Иссерли на первом этаже в прихожей, когда она взяла большую палку и внезапно изо всей силы врезала ею по ближайшей стене. Результат превзошел ее ожидания – штукатурка брызнула во все стороны, а на месте удара образовалась дыра, в которой виднелась деревянная балка. Иссерли ударила снова – и еще один кусок штукатурки отлетел. Может, стоит превратить весь дом в одну большую комнату? А может, вообще снести эту чертову берлогу?

Поколотив стену минут двадцать и проделав в ней дыру, куда вполне можно было пролезть, Иссерли почувствовала, что ей разонравилось. Шрам на месте ампутированного шестого пальца пронзала невыносимая боль, да и спина тоже разболелась после этого приступа злости. Тогда Иссерли бросила свое занятие и снова принялась ходить по дому. На ее босые ступни налипала всякая дрянь. Она ходила из комнаты в комнату, время от времени царапая ногтями какую-нибудь стену. Дом скрипел и потрескивал. Снаружи, на ветвях деревьев, аблахские совы перекрикивались друг с другом, стеная, словно человеческая самка от оргазма. Ветер приносил с пляжа звук прибоя. Где-то вдалеке гудел в тумане ревун.

Было уже далеко за полночь, когда Иссерли отправилась наконец в постель, утомившись от бесконечных размышлений. Теперь в голове у нее роились бесчисленные, хотя и смутные замыслы, и она надеялась, что продержалась на ногах достаточно долго, чтобы не просыпаться до утренней зари.

Она спала глубоким сном в течение, как ей показалось, очень долгого времени, но когда очнулась, в ужасе хватая ртом воздух, еще стояла кромешная тьма. Простыни туго опутывали ноги Иссерли, они были мокрыми, холодными и слегка колючими от кусочков штукатурки, обломков дерева и комочков грязи. Иссерли ощупала себя: плечи и руки пылали так, словно их только что извлекли из горячей духовки, но ноги при этом были холодны как лед. Из всех фаз сна, в которые ей доводилось просыпаться, эта была худшей.

Увы, хотя организм Иссерли так и не успел толком отдохнуть, у него хватило сил на то, чтобы породить в ее мозгу обычный кошмар, в котором ее погребали заживо или бросали одну в лишенную доступа воздуха тюрьму.

И все же… был ли это ее обычный кошмар? Воскрешая стремительно тускневшие в памяти образы сновидения, она поняла, что на этот раз имелись некоторые отличия. Чувствовала себя она примерно так же, как всегда, но впервые существом, с которым происходили все события, была не она, а кто-то другой. Не с самого начала, нет – в начале это, бесспорно, была сама Иссерли, которую волокли все глубже и глубже в недра земли. Но к концу сна ее форма, размеры и даже биологический вид изменились. И в последние тревожные мгновения перед самым пробуждением она видела сон уже не о человеческом существе, но о собаке, запертой внутри какой-то машины, стоящей где-то в богом забытом месте. Хозяин все никак не возвращался, и ее ждала скорая смерть.

Полностью проснувшись, Иссерли выпуталась из простыней, обхватила руками холодные ноги и начала уговаривать себя не поддаваться панике.

Разумеется, приснившаяся ей собака – это пес вчерашнего водселя, но это еще не повод для кошмаров. Скорее всего, с собакой все в полном порядке. Наверняка ее хозяин оставил окна в фургоне закрытыми не до конца. И даже если не оставил, фургон все равно негерметичен, а погода сейчас холодная. А мысль о том, что собака может умереть голодной смертью, и вовсе глупа. Когда собака почувствует голод, она начнет лаять, лай выведет какого-нибудь водселя из себя, он отправится к машине и обнаружит собаку. В любом случае, чего это она так разволновалась о судьбе какой-то собаки? Собаки дохнут каждый день. Она видела много расплющенных собачьих трупов на шоссе А-9, да и сама обычна предпочитала переехать через труп, вместо того чтобы предпринимать опасный маневр и объезжать. Когда колесо наезжало на собаку, раздавался едва слышный глухой звук. К тому же собаки не обладают разумом.

Иссерли протерла глаза и осмотрелась по сторонам. Вчера она вставила в часы новые батарейки – это было частью программы по наведению порядка. Сейчас часы показывали 4:09. Может, лучше ей не знать, сколько еще времени осталось до рассвета? Может, ей лучше было бы вообще не просыпаться?

Иссерли выползла из постели, как обычно, чувствуя себя полной развалиной. С каким удовольствием она поквиталась бы с хирургами, которые изуродовали ее! Она никогда не видела их лиц, потому что к тому моменту, когда они вонзили в нее свои скальпели, уже находилась под наркозом. А теперь они наверняка докладывают «Весс инкорпорейтед», как многому они научились на своих ошибках, и о том, что сейчас способны творить чудеса, а Эссуис и Иссерли – так, проба пера, грубая поделка. В справедливом мире ей бы дали возможность перед смертью привязать этих хирургов к столу и тоже немного над ними поэкспериментировать. Пусть смотрят, безъязыкие, как она удаляет им гениталии. А рот она им заткнет их собственными отрезанными хвостами – пусть пожуют. И тогда Иссерли увидит, как сожмутся от боли их анальные отверстия, когда она будет всаживать стальные спицы им в позвоночник. Как нальются кровью их глаза, когда она будет подправлять им физиономии острой сталью.

Иссерли включила телевизор и приступила к упражнениям.

– Я не смогу прожить жизнь без любви, – прошептал чей-то голос в темной спальне. Изображение материализовалось: черно-белая маленькая водселиха прижималась к широкоплечему самцу, который смотрел куда-то в сторону, может быть, на небо.

– Не будь дурочкой, – пожурил он ее. – Все будет хорошо.

Иссерли протянула ногу к телевизору и переключила канал как раз в тот момент, когда на нем появился самолет, вылетающий с крутящимися пропеллерами из мрачных на вид туч.

Экран заполнили цветовые пятна – теплые, мягкие и переменчивые. Камера отъехала назад, сфокусировавшись на переливающемся всеми цветами радуги стеклянном кружке, зажатом между указательным и большим пальцами гигантской руки, который больше всего походил на покрытое каплями супа стекло от очков.

– Подобные культуры, – сказал чей-то безапелляционный голос, – возможно, в состоянии произвести лекарство от рака.

* * *

Иссерли стояла, зачарованная разведенным ею костром. На этот раз она положила в него гораздо больше веток и сучьев, чем обычно, и в тусклом свете зари пламя казалось золотисто-оранжевым. Не без труда она поднялась с корточек и прошла мимо машины, которая уже стояла у входа в гараж и урчала, готовая отправиться в путь. Иссерли доковыляла до коровника, шаркая подошвами ботинок по каменистой почве. С основанием ее позвоночника, несмотря на все проделанные упражнения, что-то по-прежнему было не совсем так.

– Иссерли, – сказала она в интерком.

Никто не ответил, но большая металлическая дверь отъехала в сторону. Сразу за дверью, как она и ожидала, находился большой пластиковый пакет с личными вещами последнего водселя. Иссерли схватила его и поспешно покинула коровник, на тот случай, если ночной дежурный вдруг выберется из подземелья, чтобы поболтать с ней.

Вернувшись к костру, она извлекла из мешка ботинки водселя, его пуловер и костюм, облепленный собачьей шерстью, а затем принялась изучать все остальное. Изучать было почти нечего: под пуловером седовласый носил заляпанную футболку, а нижнего белья у него вообще не имелось. В карманах пиджака было пусто, а в карманах брюк обнаружились только бумажник и ключи от машины.

Положив пуловер на багажник машины, чтобы уберечь его от росы, покрывавшей траву, она щедро обрызгала пиджак, брюки и ботинки бензином, а затем бросила их в огонь. После этого у нее на руках осталось огромное количество собачьих волос. Иссерли не хотела обтирать руки о свою одежду, решив, что волосы постепенно отлипнут сами собой.

Кряхтя от боли, она наклонилась, чтобы осмотреть бумажник. Он был толстым, по сравнению с теми, что ей приходилось видеть раньше, но содержимое оказалось весьма однообразным. Вместо обычного набора пластиковых карточек, удостоверений и разрешений, адресов, визитных карточек и расходных ордеров, там лежали только деньги и какая-то бумажка, старательно сложенная несколько раз, словно карта. Толщина бумажника была вызвана исключительно большим количеством наличности: несколько монет и толстая пачка банкнот – в основном двадцаток, да еще десятки и пятерки, в сумме – 375. Иссерли никогда раньше не видела так много денег сразу. На эту сумму можно было купить пятьсот тридцать пять литров бензина, или сто девяносто два флакона голубого шампуня, или больше тысячи одноразовых станков… или… или пятьдесят семь бутылок ферментированного картофельного сока, который упоминал седовласый водсель. Она положила банкноты в карманы своих брючек – поровну в каждый, чтобы оттопыривались не так сильно.

Бумажка оказалась большой цветной фотографией. Когда Иссерли развернула ее и разгладила, она увидела молодого водселя, обнимавшего самку в полупрозрачном белом платье. У обоих были блестящие черные волосы, розовые щеки и широкие улыбки до ушей. Водсель (в котором Иссерли узнала вчерашнего седовласого) был гладко выбрит, на чисто вымытом лице не виднелось ни одной морщины. В щелях между зубами отсутствовали остатки пищи, а влажные алые губы ярко блестели. Иссерли, конечно, домысливала, но ей казалось, что выражение счастья на его лице было вполне искренним. Ей стало интересно, какое имя он мог носить. На правом крае фотографии имелась витая надпись «Ателье Пеннингтон», которая для Иссерли звучала на иностранный манер, хотя сам водсель вовсе не походил на иностранца.

Даже когда одежда седовласого уже полыхала в огне, Иссерли все еще тешилась мыслью о том, чтобы отпустить его на волю. Амлис без особого труда выпустил нескольких водселей; вне всяких сомнений, ей бы тоже удалось проделать этот фокус. Мужчины, работающие на ферме, все сплошь имбецилы, к тому же ночью они, как правило, крепко спят.

Но, разумеется, уже слишком поздно. Пеннингтону наверняка прошедшей ночью отрезали и язык, и яйца. Он и так не особенно хотел жить, и вряд ли это желание возникло у него теперь в свете последних событий. Пусть остается там, куда попал.

Иссерли пошевелила в костре палкой, размышляя о том, почему она всегда настолько педантична. Сила привычки, скорее всего. Бросив палку в огонь, она направилась к «тойоте».

* * *

Иссерли ехала по шоссе А-9, а солнце поднималось все выше и выше над горизонтом, словно оправившись от страданий, которые ему пришлось вытерпеть в течение ночи за стеной заснеженных горных вершин. На просторе ясного неба оно сверкало с неожиданной интенсивностью, заливая весь Россшир щедрыми потоками золотого света. Оказавшись в нужное время на нужном месте, Иссерли тоже стала частью пейзажа: ее руки, лежавшие на руле, казались отлитыми из золота.

За такую красоту, как эта, можно отдать все, думала Иссерли, – ну, или почти все. Если забыть о собственной покрытой шрамами коже и изувеченных костях, жизнь вовсе не выглядит таким уж дерьмом.

Пуловер Пеннингтона до сих пор неприятно покалывал ее кожу, но она к нему постепенно привыкнет. Ей нравилось, как манжеты уютно обхватывали запястья, а матовые волоски шерсти сверкали под лучами солнца. Ей нравилось, что теперь, глядя вниз, на свою грудь, вместо отвратительного декольте, из которого вываливался искусственный жир, она видела мохнатый покров, отдаленно напоминавший тот, которым она когда-то была наделена от природы.

Неподалеку впереди на обочине показался автостопщик. Он был молод и тощ, а в руке у него была истрепанная картонка с надписью «НИГГ». Иссерли проехала мимо, даже не притормозив. В зеркало заднего вида она заметила, как водсель сделал ей вслед непристойный жест, а затем повернулся, ожидая приближения следующей машины.

* * *

Найти место, где она подобрала Пеннингтона, оказалось совсем несложно. Полотно дороги там было особенно узким – именно поэтому, когда она притормозила вчера, за ней столпилось столько машин – к тому же хорошим ориентиром служил знак стоянки с большой буквой «P» на нем. Найдя место, она остановилась там же, где накануне – ну, возможно, на пару футов дальше или ближе. Выйдя из машины, она закрыла дверцу и пошла искать ближайшую тропинку, уходящую в поле.

Фургон Пеннингтона отыскался гораздо легче, чем Иссерли ожидала. Он стоял именно в том месте, которое она и сама бы выбрала, захоти остаться не замеченной с дороги. За росшими в ряд высокими деревьями находились развалины мельницы, вернее, каркас, лишенный крыши, вокруг которого были навалены тюки прессованного сена. Сено было явно подпорчено влажной погодой, поэтому его оставили здесь догнивать. Водители, проезжавшие по шоссе А-9, могли только мельком разглядеть силуэт мельницы и тюки с сеном. С ближайшей фермы, находившейся в полумиле, видна была лишь рощица, избавлявшая фермера от печальных воспоминаний о пропавшем сене, вывозить которое на свалку он не хотел, экономя деньги. На пятачке между рощицей и мельницей стоял фургон Пеннингтона, но увидеть его можно было, только приблизившись вплотную.

Фургон оказался гораздо более шикарным, чем ожидала Иссерли. Она думала, что увидит ржавую, побитую, проехавшую немало дорог развалюху, покрашенную, скорее всего, в синий цвет с какой-нибудь поблекшей надписью на борту. Вместо этого перед ней стоял кремового цвета, с хромированной отделкой и неизношенными уплотнениями из черной резины фургон, похожий на те новые, что были выставлены на продажу на автосервисе «У Донни».

Внутри сверкающего свежей краской фургона прыгала с сиденья на сиденье и лаяла, как ненормальная, собака Пеннингтона. Иссерли видела, что животное надрывается, но окна были закрыты, поэтому, несмотря на все старания собаки, лай снаружи звучал глуховато – и каким бы звонким он ни был внутри, Иссерли сомневалась, что даже тихой ночью его удастся расслышать в нескольких шагах от фургона.

– Хороший песик, – сказала она, заходя в фургон.

Иссерли нисколько не волновалась, открывая боковую дверь фургона ключами Пеннингтона. Собака или сразу убежит, или бросится на нее. В первом случае она проводит животное взглядом, во втором – будет вынуждена убить, но в любом случае совесть Иссерли будет спокойна.

Она распахнула дверь, и собака выскочила, как реактивный снаряд, упала на траву, практически перекувыркнувшись через голову, а затем, дрожа и приплясывая, повернулась к Иссерли и стала ее рассматривать. Из-за черно-белого окраса шерсти собака напоминала миниатюрного Амлиса Весса, внезапно превратившегося в животное. Она смотрела на Иссерли, наморщив в недоумении черный лоб, который пересекали похожие на резину складки.

Иссерли оставила дверь фургона открытой и направилась обратно к шоссе А-9. Она не очень удивилась, когда собака потрусила за ней следом, обнюхивая край пуловера Пеннингтона, который доходил Иссерли почти до колен, как платье. Сперва спаниель тыкался носом в ее бедро, потом она почувствовала, как влажный язык облизывает ее руку. Вскрикнув от отвращения, Иссерли подняла обе руки в воздух, словно сдаваясь невидимому врагу, и заторопилась к машине.

Собака Пеннингтона умудрилась еще один раз облизать ей руку, когда Иссерли, закрывая дверцу, отгоняла ее, чтобы не прищемить ей морду. Непонимающим взглядом спаниель смотрел на Иссерли, поворачивающую ключ зажигания.

– Учись обходиться сама, псина, – сказала Иссерли, прекрасно сознавая, что собака не понимает ее слов.

Затем она уехала, а собака так и осталась сидеть на обочине.

* * *

По дороге домой Иссерли поймала себя на том, что думает точно о том, о чем думала всю ночь: как ей поступить с остатком своей жизни.

Разумеется, возможностей имелось много – все зависело от того, насколько ей достанет смелости и сколько физических страданий она может вынести. У каждого плана были свои привлекательные стороны и свои пугающие перспективы. Но она устала постоянно сравнивать один вариант будущего с другим, да и вообще устала от мыслей.

Следовало довериться инстинкту. Она положит пальцы на рычажок сигнала поворота, и пусть будет что будет.

Через несколько минут она уже подъезжала к дорожному указателю, на котором было написано «В-9175: Портмахомак и прибрежные деревни». Она посмотрела в зеркало заднего вида и на дорогу впереди: ни спереди, ни сзади не было никого, кто мог бы помешать ей самостоятельно принять решение. Ее пальцы повисли над переключателем. Нога словно прилипла к педали газа. Указатель пролетел мимо, поворот скрылся за деревьями, а Иссерли по-прежнему ехала в северном направлении. Она решила, что больше никогда не увидит ферму Аблах.

* * *

Несколько позже, все еще двигаясь на север, Иссерли въехала на Дорнохский мост, и у нее тотчас же засосало под ложечкой. Это не был голод, хотя она хотела есть. Это было предчувствие. Что-то поджидало ее на другой стороне.

На середине моста она заехала на парковку, предназначенную для туристов. Там находился один-единственный турист, который разглядывал, наклонившись через перила, блестящую гладь залива. На шее у него болтался бинокль – на случай появления тюленей или дельфинов. Иссерли остановила «тойоту» и осторожно открыла дверцу. Турист обернулся, чтобы посмотреть, кто приехал. Он был толстым и низеньким, с тощими ногами – критериям качества, принятым у Иссерли, он явно не соответствовал.

– Привет, – сказал он, морщась от яркого солнца.

– Привет, – откликнулась Иссерли из-за «тойоты». Ограничившись этим, турист остался стоять там, где стоял, а она, повернувшись в другую сторону, начала рассматривать далекий берег, в который упирался мост. Прикрыв лицо ладонью и сняв очки, вглядывалась она огромными глазами в даль, рассматривая машины, которые словно застряли на транспортной развязке перед въездом на мост, не в силах решить, свернуть им или продолжить путь по Клэшморской дороге.

Затем среди автомобилей на развязке она заметила сигнальные огни полицейской машины, которая прокладывала себе путь сквозь поток транспорта.

Иссерли запрыгнула обратно в «тойоту» и завела двигатель. С гораздо большим мастерством и проворством, чем можно было ожидать, она развернулась посередине моста – грубейшее нарушение правил, конечно, но вряд ли полицейская машина, находившаяся так далеко, могла обратить на это внимание и пуститься в погоню. Она бросила взгляд через плечо, чтобы посмотреть на туриста, стоявшего у перил: тот взирал На нее глазами, полными изумления, но бинокль по-прежнему болтался у него на шее – так что он вряд ли пытался запомнить ее лицо или номер автомобиля.

«Хочу домой», – подумала Иссерли, но она уже приняла решение: у нее больше не было дома.

Через несколько минут она, справившись с минутным искушением, уже пересекала Тайн в южном направлении. Если бы она захотела свернуть с шоссе А-9 и проехать через центр города, то смогла бы пересечь его и выбраться на альтернативную дорогу на Портмахомак – и, соответственно, на ферму Аблах. Но ферма Аблах была закрыта для нее навсегда. Если она не будет доставлять товар, «Весс инкорпорейтед» тут же перестанет о ней заботиться – это Иссерли знала наверняка. Никто не станет предоставлять ей кров и кормить за здорово живешь.

Что же касается обещания Амлиса вернуться… разве она не убедилась в том, чего стоят посулы богачей? Разве не помнит, что вышло из всех обещаний мужчин позаботиться о ее судьбе, когда она достигнет возраста классификации? «На Территории? Такую красавицу? Пусть только попробуют, Исс, – я сразу же устрою скандал моему отцу». Трусливые маленькие пижоны – вот они кто. Шли бы они куда подальше!

«Теперь я знаю, как привлекателен этот мир, – сказал Амлис, когда прикоснулся к ее руке. – Он такой… такой красивый». Что он имел в виду? Не хотел ли он тем самым сказать, что и она тоже красивая, как часть этого мира? Иначе зачем тогда он прикоснулся к ней? Его пальцы… Но нет, разумеется, он не имел в виду ничего подобного. Он увидел океан и небо в снеговых облаках впервые в жизни, и в это же время рядом с ним потела изувеченная уродина. Прелести ее искромсанной плоти вряд ли могли состязаться с красотами раскинувшегося перед ним неведомого мира.

Сердце ее пронзила боль: она уже начинала тосковать об аблахском пляже. Вместо того чтобы метаться прошлой ночью в пустой коробке коттеджа, надо было отправиться гулять под луной по берегу или по скалам. Но, возможно, уже тогда она смутно догадывалось, что это сделает будущую разлуку еще более тяжелой.

Один из фантастических планов, которые Иссерли обдумывала, заключался в том, чтобы поселиться в пещере над аблахским пляжем. Там действительно имелось несколько пещер, в которые она, из-за своей клаустрофобии, ни разу не пыталась залезть – собственно говоря, по этой же самой причине план и был фантастическим.

Еще на пляже стоял каменный домик (Эссуис однажды с видом всезнайки назвал его «рыбацкой хижиной»). Двери домика были настолько прогнившими и трухлявыми, что хлопали на ветру, словно шторы. От темного нутра домика разило дегтем и разлагающимся овечьим пометом. Главным препятствием для того, чтобы жить там, являлось огромное устройство величиной с корову, прикрученное к полу. Это была лебедка, при помощи которой рыбацкие баркасы вытягивались на берег. Разумеется, скорее всего, ею больше не пользовались, но кто мог знать наверняка? У нее будут большие проблемы, если однажды, когда она будет спать голой, растянувшись в углу хижины, внутрь войдет команда баркаса.

А еще Иссерли обдумывала возможность построить себе где-нибудь на аблахских скалах жилище из ветвей, плавника и, возможно, больших листов ржавого железа, которые она иногда находила на берегу. Но Эссуис наверняка обнаружит новое жилище, появившееся в окрестностях фермы, особенно в том случае, если Иссерли исчезнет и он примется искать ее. А именно ему это несомненно и поручат, как только Амлис Весс проведает о ее бегстве.

Иссерли нахмурилась, вспомнив полицейскую машину. Встречаться с полицией ей было никак нельзя, учитывая тот факт, что наклеенные на ветровом стекле страховки были давно просрочены, а у самой Иссерли не имелось прав. Ей нужно где-то спрятаться и на некоторое время перестать выезжать в машине. Это не так уж и трудно. В конце концов, ей больше вовсе не обязательно все время ездить вдоль шоссе А-9 – теперь она может заняться исследованием всяких отдаленных дорог, по которым мало кто ездит и которые часто проложены прямо посреди леса. Она может прятаться за деревьями, словно фазан.

* * *

Через три дня Иссерли проснулась от эротического сна и обнаружила, что ее пальцы отчаянно вцепились в какой-то мех. Это была подкладка капюшона ее куртки, которую она положила себе под голову, устроившись спать на заднем сиденье. Пробуждение было скорее приятным, чем наоборот, и голова у Иссерли так кружилась от приснившегося ей оргазма, что она даже рассмеялась.

Красная «тойота» стояла под затянутыми мхом ветвями деревьев близ берега горного озера. Кончики веток задевали за стекла автомобиля, и маленькие птички прыгали с крыши машины на дерево и обратно, стуча по железу хрупки ми коготками. Какие-то невидимые твари – вероятно, утки или лебеди – плескались неподалеку в неподвижной воде. Плетение ветвей над головой Иссерли было таким густым, что даже в снегопад снежинки не долетали до земли, а свет, отраженный от поверхности озера, освещал ее убежище лучше, чем прямые солнечные лучи.

Короче говоря, этот тенистый схорон оказался таким удобным укрытием, что когда Иссерли впервые загнала туда «тойоту» несколько дней назад, то обнаружила там еще одну машину. К счастью, в ней никого не было, к тому же назвать машиной этот скелет – проржавевший, лишенный колес и покрытый слоем мха – можно было с большой натяжкой. Иссерли поставила «тойоту» за механический труп, использовав его в качестве дополнительной маскировки.

Несомненно, первая ночь была настоящей пыткой. Заднее сиденье оказалось на несколько дюймов короче, чем Иссерли, и именно эти несколько дюймов играли очень важную роль. Но она выжила и следующие две ночи прошли уже легче.

Иссерли не хотела спать в своем автомобиле, но пока она не нашла какого-нибудь другого места, у нее не было выбора. Мысль о том, чтобы спать под звездами где-нибудь посреди поля, была, спору нет, весьма романтичной и дерзкой, но она догадывалась, что позвоночник ей этого не простит. Ей требовалась постель или, по крайней мере, мягкая подстилка. К тому же в машине, случись у нее с ногами что-нибудь действительно серьезное, она всегда сможет подняться, ухватившись руками за подголовник одного из передних сидений.

Идеальным ночлегом, великолепным домом, если бы Иссерли могла выбирать, стал бы заброшенный маяк. Но существуют ли заброшенные маяки? Иссерли надеялась, что да. Маяки обычно располагаются на самом краю земли, рядом с открытым морем, и их шпили достают до самых облаков. Она могла легко представить себя на вершине одного из этих маяков, спящей на мягком матрасе в круглой комнате с окнами, выходящими на все стороны, через которые каждое утро, как только взойдет солнце, вливается солнечный свет.

Но в настоящий момент она лежала плашмя, ослабев от голода. Она должна наконец что-нибудь съесть сегодня – что-нибудь более основательное, чем сырой турнепс, который она украла на фермерском поле прошлой ночью.

Как только Иссерли сделала гимнастику, она забрела в ледяную воду озера и умылась. Затем побрилась, держа зеркало в одной руке, станок в другой и смывая пену от шампуня серебрящейся водой. Она надеялась, что шампунь не причинит никакого вреда обитателям озера. Несколько капель химического моющего средства в огромном резервуаре с пресной водой – никто их даже и не почувствует, разве не так?

* * *

Чтобы съесть горячий обед в первый раз с тех пор, как она покинула ферму, Иссерли заехала на одну знакомую заправку, где уже бывала в прошлом.

В один прекрасный день она преодолеет свой страх и заедет в какой-нибудь большой город, запаркует свой автомобиль среди сотен других и зайдет в супермаркет, как это делают водсели, когда им нужна еда. Но до этого дня было еще далеко. Совсем недавно Иссерли проезжала мимо гигантского «Теско», расположенного по соседству с дорогой А-96 на Абердин, размышляя, отважится ли она когда-нибудь зайти в него. Супермаркет располагался так близко от дороги, что Иссерли практически видела его зал через темное стекло входной двери. Наверняка эта бетонная коробка просто ломилась от всего, что она столько раз видела по телевизору, а внутри носилась целая толпа водселей, которые хватали разные товары, жестикулировали, тянулись за лакомыми кусочками. Нет, она еще не была готова к этому зрелищу.

На заправочной станции она залила в бак бензина на двадцать фунтов. Кроме того, выбрала со сверкающего металлом и пластиком стеллажа самообслуживания упакованное мясное блюдо, на котором было написано «СЫТОЕ БРЮШКО» – УЖИН В ДОРОГУ». На выбор имелись три варианта: хот-дог, чикен-ролл и бифбургер. Все завернуто в белую бумагу, так что содержимое рассмотреть было невозможно. Иссерли выбрала чикен-ролл. Она слышала, как по телевизору говорили, что говядина опасна, – возможно, даже смертельно опасна. Если водсели мрут от нее, то страшно подумать, что она может сделать с Иссерли. Что же касается хот-дога… было как-то странно потратить столько сил и времени на спасение одной собаки, чтобы через несколько дней съесть другую.

Она взяла бумажный сверток и положила его в микроволновую печь, а затем нажала на нужные кнопки в соответствии с инструкцией. Через сорок пять секунд дымящийся и горячий чикен-ролл уже лежал у нее в руке.

Через сорок пять минут Иссерли корчилась на пятачке травы за стоянкой для автомобилей в Солтбурне, пытаясь извергнуть содержимое своего желудка. Ее рот был широко открыт, слюна капала с кончика языка, но когда ее наконец вырвало, рвота пошла носом. Она брызгала и лилась из ее узких ноздрей, – словно газированный бульон. На какой-то миг Иссерли показалось, что она задохнется и умрет или что рвота проложит себе путь в слезные железы и потечет у нее из глаз. Но подобные мысли были просто следствием охватившей ее паники. Желудочные спазмы вскоре прекратились.

Когда все кончилось, Иссерли дрожащими руками открутила колпачок на бутылке минеральной воды «Аква Вива». Она купила ее там же, где чикен-ролл, – на тот случай, если незнакомое мясо вдруг не пойдет ей на пользу. Она с самого начала предполагала, что так оно и будет, но все же решила попробовать. Сложный вопрос о том, что ей опасно есть, а что нет, вряд ли можно было разрешить в один день. Только путем проб и ошибок удастся установить истину. А пока ей оставалось только, вцепившись зубами в пластмассовое горлышко, заглатывать приносящую облегчение чистую жидкость.

Она не будет голодать. В полях растет картофель, на пастбищах разбрасывают турнепс для подкормки овец, на деревьях висят яблоки. Все эти овощи и фрукты годились в пищу людям, что доказывали ежедневно в столовой работники фермы Аблах. Это, конечно, не бог весть что, но она выживет. Со временем она найдет другую пищу, еду, которую пока не может себе даже представить, пищу, которая будет напоминать ей о лакомствах ее детства, пищу, приняв которую она будет чувствовать себя сонной, довольной и совершенной.

Найти ее не составит особенного труда – в этом Иссерли была уверена.

* * *

Возвращаясь в свое тенистое убежище по узкой лесной дороге, Иссерли перепугалась, увидев впереди странно жестикулирующего водселя, который явно хотел остановить ее. Но это оказался не полицейский, а всего лишь автостопщик, хотя вел он себя крайне странно и возбужденно – прямо-таки приплясывал посреди проезжей части. Иссерли вывернула руль в попытке разминуться с ним, но ненормальный водсель встал прямо перед ней, широко расставив руки в стороны, и заставил ее резко затормозить.

Это был массивный экземпляр, молодой и великолепно сложенный, что было заметно даже под кожаной курткой, но выражение его лица было абсолютно безумным.

– Остановитесь! Остановитесь! – кричал он хлопая руками по капоту машины и глядя на нее просящим взглядом. – Не то мне просто кранты!

– Прошу вас, уйдите с дороги! – кричала Иссерли через ветровое стекло, время от времени газуя. – Я не подвожу незнакомых людей!

– У меня подруга рожает! – закричал в ответ автостопщик, тыкая мясистой ладонью куда-то в сторону леса. – Ради всего святого! Я уже, блин, отмотал сто пятьдесят миль, мне всего-то пять осталось!

– Ничем не могу вам помочь! – кричала в ответ Иссерли.

– Гребаный боже! – вскричал автостопщик, хлопнув себя по лбу. – Я вас лапать не собираюсь. Я смирно буду сидеть! Хоть вяжите меня, хоть нож к горлу приставьте, если не верите. Мне до вас дела нет, вы что, не врубаетесь – моя подруга рожает! Я скоро отцом стану!

Было очевидно, что заставить его уйти нет никакой возможности, поэтому Иссерли открыла дверцу и впустила его в машину.

– Спасибо, – сказал он смущенно. – Это по-братски.

* * *

«Шона! – думал он. – Крепись, Шона!»

* * *

Иссерли ничего не ответила, вместо этого она тронулась с места, неловко переключив скорости, так что в коробке что-то заскрежетало. Всего пять миль – и она от него избавится. А если будет молчать, возможно, и он не заведет беседу.

– Вам не понять, наверное, как меня сейчас колбасит, – хриплым голосом сообщил он через несколько секунд.

– Все в порядке, – сказала Иссерли, внимательно глядя на дорогу впереди. – Только не мешайте мне вести машину.

– Я ее люблю больше жизни, – сказал он.

– Отлично, – ответила Иссерли.

– Она звонит мне прошлой ночью, когда я уже лежу в постели, ну, в койке то есть, врубаетесь? «Джимми, у меня схватки, – говорит. – На неделю раньше начались. Я знаю, что ты не можешь сейчас приехать. Но я просто хочу, чтоб ты знал». Ну, тут-то я с койки вскочил как ужаленный!

– Отлично, – повторила Иссерли.

Затем повисла пауза; машина ползла вперед с обычной скоростью в сорок пять миль в час. На взгляд Иссерли, деревья по обе стороны мелькали, сливаясь в полосу, но она вынуждена была признать, что дорога впереди кажется практически неподвижной.

– Вы не могли бы прибавить ходу? – спросил ее наконец водсель.

– Я делаю все, что могу, – отрезала Иссерли, но все-таки поставила ногу на педаль газа. Затем, чтобы отвлечь его от мыслей о скорости, она спросила: – Это ваш первый ребенок?

– Ага, – радостно подтвердил он, а затем, глубоко вздохнув, добавил: – Это бессмертие.

– Простите?

– Бессмертие. Дети – ведь это бессмертие, врубаетесь? Бесконечное продолжение рода, врубаетесь? Я на всю эту брехню о жизни после смерти не прикалываюсь. А вы?

Иссерли с таким трудом расшифровывала его сленг, что не сразу поняла, о чем ее спрашивают.

– Не знаю, – сказала она.

Однако его не так-то просто было заставить замолчать. Видимо, эта тема задевала парня за живое, хотя он сам ее и поднял.

– Они там в Свободной шотландской церкви мне втирали, что мой ребенок, типа, рожден во грехе, – пожаловался он, – потому что мы с подругой не женаты. Что за чертовщина? Мы же не неандертальцы какие-нибудь гребаные, верно?

Иссерли на секунду задумалась, а затем улыбнулась и обреченно покачала головой.

– Я не понимаю ни слова из того, что вы говорите, – призналась она.

– Вы какой веры? – немедленно спросил он.

– Я неверующая, – ответила Иссерли.

– А родители?

Иссерли снова задумалась.

– Там, откуда я, – ответила она, тщательно подбирая слова, – больше ни во что не верят.

Водсель сочувственно хмыкнул, а затем продолжил свой недоступный пониманию Иссерли монолог. Дорога шла уже через самый настоящий лес.

– Вот реинкарнация – это прикольно, – сказал он, пытаясь сдерживать возбуждение. – Шона – ну, подруга моя – считает, что это – полная чухня, но по-моему, что-то в этом есть. У каждого же душа, типа, а душу не уничтожишь. Ну и должны же тебе по справедливости дать еще один шанс – может, у тебя по новой лучше выйдет. – Он громко и напоказ расхохотался, словно призывая поддержать его. – Кто знает, а? Может, я после смерти стану телкой или даже зверюшкой какой!

Повернув, они оказались на узкой дороге, и Иссерли сняла ногу с педали тормоза, одновременно вывернув рулевое колесо. И в тот же самый миг ни с того, ни с сего стук в шасси появился вновь, но на этот раз он стал гораздо громче, так что весь корпус «тойоты» раскачивался в такт с ним. Мгновением позже машина вышла на крайнюю точку виража, и ее заблокированные колеса вошли в соприкосновение с серой пленкой инея.

Словно во сне, Иссерли почувствовала, как колеса «тойоты» теряют сцепление с покрытием, будто под ними – не твердый асфальт, а вода или воздух. Две большие мужские руки вцепились в руль поверх ее собственных, пытаясь помочь вывернуть его, но и им не удалось справиться с этой задачей. «Тойота» легко выпорхнула за обочину дороги и с ужасным грохотом врезалась в ствол дерева.

* * *

Иссерли потеряла сознание не более чем на секунду. По крайней мере, ей так показалось. Дух вернулся обратно в тело, словно упав с большой высоты: так всегда происходило, когда она вкалывала водселю икпатуа. В любом случае удар, испытанный ее душой при столкновении с телом, показался ей даже слабее обычного. Дышалось гораздо легче, и сердце не колотилось как бешеное. Деревья вокруг вдруг показались ей сверхъестественно яркими, пока она не сообразила, что больше не смотрит на них через двойной слой – очки и ветровое стекло.

Она посмотрела вниз. Ее зеленые велюровые брючки были усыпаны осколками стекла и густо пропитаны темной кровью, а изогнутый клиновидный лист металла занимал то место, где, по идее, должны были располагаться ее колени. Боли почти не было, и она догадалась, что это, возможно, потому, что у нее сломан позвоночник. Полумесяц расколовшегося руля глубоко врезался ей в грудь, но ребра задеты не были. Ее шея, правда, при этом чувствовала себя лучше, чем когда-либо в течение всех последних лет, и осознание этого факта заставило Иссерли истерически расхохотаться. Что-то теплое и желеобразное стекало вниз по ее животу, не в силах протечь наружу через майку и пуловер Пеннингтона, и собиралось где-то в паху. Иссерли содрогнулась от отвращения и страха.

Водселя рядом с ней не было. Он вылетел вперед через ветровое стекло. Из своего нынешнего положения она не видела его тела.

Разорванная ткань на одной штанине начала издавать какой-то звук, одновременно хлопающий и хлюпающий, и от этого Иссерли стало совсем дурно, но она заставила себя посмотреть в другую сторону. Иглы впрыскивателя икпатуа выступали из обивки пассажирского сиденья. Это был вопиющий непорядок. Понимая всю абсурдность своего поведения, Иссерли тем не менее из последних сил постучала по краю сиденья окровавленным кулачком, надеясь, что это заставит иглы втянуться обратно. Увы, ничего не произошло.

Внезапно где-то у нее за спиной скрипнули тормоза и хлопнула дверца автомобиля. Гравий захрустел под чьими-то ногами.

Инстинктивно Иссерли открыла перчаточный ящик и вытащила оттуда первую пару очков, которая подвернулась. Она напялила их на нос и едва не ослепла: это были настоящие очки, с диоптриями, а не с оконным стеклом.

Фигура приблизилась к автомобилю и склонилась над тем, что когда-то было окном в дверце со стороны пассажирского сиденья. Приблизившийся оказался небольшого роста: Иссерли удалось различить только розовое пятно шеи, яркую желтую одежду и копну темных волос.

– С вами все в порядке? – спросил дрожащий женский голос.

Иссерли беспомощно рассмеялась, при этом из одной ноздри вылетела капелька влаги. Она попыталась стереть ее рукавом свитера и испытала отвращение, смешанное с удивлением, увидев, как выглядит ее рука сквозь увеличивающие и искажающие линзы очков, а также почувствовав непривычное прикосновение шерсти к своей щеке.

– Не двигайтесь, – произнес внезапно ставший решительным женский голос. – Я вызову спасателей. Сидите и не шевелитесь.

Иссерли снова рассмеялась, и на этот раз женщина нервно рассмеялась в ответ.

Яркое цветовое пятно покинуло поле зрения Иссерли, и она услышала треск валежника где-то перед автомобилем. Голос женщины раздался снова – громкий, почти деловитый.

– Это… это ваш спутник? – спросила она откуда-то издалека – по крайней мере, так показалось на слух Иссерли.

– Автостопщик, – сказала Иссерли. – Я его совсем не знаю.

– Он жив, – сказал женщина. – Он дышит.

Иссерли откинула голову назад, пытаясь понять, имеет ли для нее хоть какое-нибудь значение, жив водсель или нет.

– Возьмите его с собой, прошу вас, – сказала она через секунду.

– Я не могу, – сказала женщина. – Надо дождаться врачей.

– Прошу вас, возьмите его с собой, – молила Иссерли, отчаянно вглядываясь в коричнево-зеленое марево и пытаясь разглядеть в нем женщину.

– Но я действительно не могу, – настойчиво повторила незнакомка уже совсем спокойным голосом. – Главное – не впадайте в панику. С вами все будет в порядке.

– По крайней мере, возьмите бумажник, – умоляла Иссерли. – Вы хоть узнаете, кто он такой.

Валежник снова затрещал, и яркое пятно вплыло обратно в поле зрения Иссерли. На этот раз женщина зашла со стороны водителя. Теплая маленькая рука легла Иссерли на шею.

– Послушайте, я оставлю вас всего на несколько минут, чтобы найти телефон. Я вернусь, как только дозвонюсь до «скорой».

– Спасибо, – поблагодарила Иссерли.

Уголком глаза она увидела бледные ключицы и выпуклости грудей в вырезе персикового цвета футболки, когда женщина перегнулась, чтобы взять что-то с заднего сиденья.

– Больница Милосердия отсюда недалеко, – заверила ее женщина. – Они приедут очень быстро.

Иссерли снова почувствовала прикосновение теплой руки и с запозданием поняла, каким холодным было ее тело. Женщина закутала ее в старую куртку, заботливо заткнув края ей за плечи.

– С вами все будет в порядке, понимаете?

– Понимаю, – кивнула Иссерли. – Спасибо.

Затем женщина исчезла, и вскоре шум двигателя ее машины растворился вдали.

* * *

Иссерли сняла очки и швырнула их вниз – туда, где уже валялись осколки ветрового стекла. Затем несколько раз мигнула, пытаясь понять, почему все вокруг по-прежнему кажется ей размытым. Но когда слезы вытекли из глаз, изображение снова стало отчетливым.

Она ощупала приборный щиток, где Инс, устанавливая системы для впрыскивания икпатуа, разместил еще одно дополнение к оригинальному устройству «тойоты»: кнопку, приводящую в действие цилиндр с авийром. В отличие от системы впрыскивания икпатуа, в состав которой входили хрупкие электрические и гидравлические детали, наверняка пострадавшие при аварии, соединение между кнопкой на приборном щитке и цилиндром с авийром представляло собой простую прочную трубку, вся функция которой сводилась лишь к тому, чтобы обеспечить доставку небольшого количества катализатора к хранилищу маслянистой жидкости.

Взрыв авийра разнесет «тойоту», саму Иссерли и изрядный участок земной поверхности на мельчайшие частицы. Он проделает в поверхности земли яму, сопоставимую по размерам с метеоритным кратером.

А Иссерли? Что станет с Иссерли?

Атомы, из которых она состоит, смешаются с кислородом и азотом воздуха. Ее не закопают в землю, как обычно: если хорошенько вдуматься, в результате она станет частью неба. Ее невидимые останки со временем перемешаются с атомами этого чудесного мира. В каждой снежинке будет жить частичка Иссерли, а упав на землю, она будет вновь возвращаться на небо с водяными парами. В дождь часть ее будет жить в сияющей всеми цветами спектра дуге, которая иногда соединяет поверхность моря с берегом. Вместе с туманом она будет укутывать поля, но сквозь нее при этом по-прежнему будут видны звезды. Она будет жить вечно. Для этого нужно только набраться смелости и нажать на кнопку, да еще надеяться, что устройство не сломалось.

Она протянула к приборному щитку дрожащую руку.

– А вот и я… – вымолвила она.

Примечания

1

Вечеринка с традиционными музыкой и танцами в Шотландии и Ирландии. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Шотландия (нем.).

3

Мирового судьи, члена «Архивного общества», магистра искусств.

4

Сельскохозяйственная машина (плуг с почвенными фрезами)

5

Вальтер Скотт, «Мармион», Песнь VI.

6

Известнейшая английская фирма сантехнических изделий.

Content

Мишель Фейбер
Побудь в моей шкуре

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Примечания