Ольга Харламова

Под музыку русского слова

Сборник эссе

Вороново

«Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой»… Сколько людей на протяжении многих лет повторяют эти крылатые пушкинские строки! Они завораживают не только своим фонетическим звучанием, но и тем манящим простором, который открывается за ними. И вот мы уже готовы идти в направлении заданного времени, места, события, знакомиться с персонажами. И если становимся не просто наблюдателями, а сопереживателями или даже непосредственными участниками иллюзорного мира, значит слово достигло своей цели, мы у него в плену до тех пор, пока не окончится повествование.

Что может поведать старинная усадьба Вороново? Многое «о времени и о себе» (Маяковский). Она расположена в 63-х километрах от Москвы по старой Калужской дороге, в месте слияния речки Вороновки и ее притока Бобровки.

Славные имена некоторых владельцев усадьбы вошли в историю государства Российского и русскую литературу:

Артемий Петрович Волынский, известный государственный деятель первой половины XVIII века; Федор Васильевич Ростопчин, генерал-губернатор Москвы 1812 года; Евдокия Петровна Ростопчина, знаменитая поэтесса XIX века.

Родоначальником дворянского рода Волынских стал потомок Святополка Второго — князь Дмитрий Михайлович Волынский-Боброк, прославившийся многими воинскими подвигами, но особенно отличившийся в битве на поле Куликовом.

1380 год: Боброк вместе с двоюродным братом Дмитрия Донского, Владимиром Андреевичем Серпуховским, возглавляет засадный полк, долго остается зрителем сражения, только на десятый час произносит: «Теперь наше время!» — и вступает в бой.

Этот внезапный удар решил ход всей Куликовской битвы.

Волынский Артемий Петрович родился в 1689 году в семье судьи Московского судного приказа. Как все дворянские мальчики того времени, был зачислен в драгунский полк, едва ему исполнилось пять лет. В 26 лет Артемий Петрович, уже в чине подполковника, назначается посланником в Персию, где заключает с шахом Хусейном выгодный для России торговый договор, чем располагает к себе императора Петра Первого. Петр отдает ему в жены свою двоюродную сестру, Александру Львовну Нарышкину, и производит его в генерал-адъютанты.

После смерти первого российского императора вступившая на престол Екатерина Первая производит Волынского в генерал-майоры и назначает казанским губернатором. На этом посту ему суждено пробыть до 1730 года.

Следующее десятилетие — годы правления Анны Иоанновны.

Герцогиня Курляндская Анна, дочь царя Ивана, брата Петра Первого, была приглашена в Россию на роль императрицы Верховным тайным советом, созданным еще при Екатерине Первой. «Верховники», так называли членов совета, предполагали, что Анна будет во всем послушна их воле, но вскоре после своего воцарения императрица, женщина своенравная и своевольная, разгоняет Верховный тайный совет и становится самодержавной властительницей. Когда же в Россию из-за границы прибывает ее фаворит Эрнст Иоганн Бирон, имеющий свои, далеко идущие планы относительно государства Российского, царствование Анны Иоанновны оборачивается для страны ненавистной бироновщиной.

«Августейшая пустота Анна Иоанновна подготовила бироновщину. Немцы посыпались в Россию точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели престол, забирались на все доходные места управления. Вся эта стая кормилась досыта и веселилась до упаду на доимочные деньги, выколачиваемые из народа». (Ключевский).

Казнокрадство, взяточничество, произвол, доносы… Уже через год Высочайшим соизволением учреждена Тайная канцелярия, центр политического сыска. При малейшем подозрении в неблагонадежности к правительству хватают любого: достаточно, чтобы прозвучал пароль «Слово и дело», а дальше — допросы, пытки. Тайная канцелярия работает без устали, ни у кого нет уверенности, что завтрашний день он проведет у себя дома.

Артемий Петрович Волынский, как человек государственный, привыкший служить русскому престолу, оказался одним из тех, кто возненавидел бироновщину. Ему ясно — необходимо действовать во благо родины. Даже такому блистательному дипломату, как Артемий Петрович, непросто добиться расположения Анны Иоанновны. И все же, несмотря на придворные интриги и подозрительность, он становится кабинет-министром, составляет «Генеральный проект о поправлении государственных дел». Императрица поручает Волынскому подробнейшим образом изложить письменно мысли и идеи, касающиеся «поправления государственных дел».

В большом гостеприимном доме Артемия Петровича собираются люди для обсуждения Генерального проекта. Разговоры они ведут достаточно откровенные, критикующие действующую власть, выпускают памфлеты. Вся деятельность, связанная с проектом, становится предметом пристального внимания императорского двора. Над самим хозяином и его ближайшим окружением, куда входят многие известные люди того времени, в том числе архитектор Петр Михайлович Еропкин, нависает угроза опалы.

Чтобы как-то восстановить доверие императрицы, Волынский берется за устройство «Курьезной свадьбы», так окрестили бракосочетание придворных шутов — князя Голицына и калмычки Бужениновой. Приказ Анны Иоанновны гласил: «Свадьба должна быть отпразднована в доме, сделанном целиком изо льда!»

В лютые январские морозы 1740 года между Зимним дворцом и Адмиралтейством вырастает ледяной дом изящной архитектуры, сложенный из ледяных плит, скрепленных вместо цемента водой. Он возведен по проекту архитектора Еропкина. Вокруг крыши — галерея, украшенная столбами и статуями; резное крыльцо; две комнаты, каждая с пятью окнами, остекленными тончайшим льдом.

Все убранство дома — мебель, зеркала, часы, печь с дровами — сделано изо льда и покрашено натуральными красками. Имеется даже ледяная баня. Шесть ледяных пушек, две мортиры, дельфины, ледяные цветы, птицы… Особое внимание привлекает слон. По рассказу очевидца, «сей слон внутри был пуст и столь хитро сделан, что днем воду вышиною на 24 фута пускал, а ночью горящую нефть выбрасывал».

Событие это описано в историческом романе Ивана Ивановича Лажечникова «Ледяной дом»:

«Весь Петербург поднялся на ноги, со всех концов его тянулись нити пешеходов и ряды экипажей. Забыты нужды, голод, страх бироновского имени и казни».

Остроты сыпались по поводу изображений на окнах:

— Посмотри, братец, на первой картине немец в изодранном кафтанишке, худой как спичка, а на последней картине разжирел аки боров, едет на бурой кобылке и бьет всех направо и налево.

— Эка простота, там входил он на Русь пешком, а тут гуляет по ней верхом.

— Это что за изба?

— Баня.

— Для наших парильщиков не тесненько ли?

— Напрасно и строить трудились. У нас в Питере на всяком месте готова баня.

— Поберегите свой веничек: здесь, на морозе, негоже поддавать пару.

— Слышь? Ледяной слон кричит!

— И камни вопиют во времена тяжкие.

Но «ледяная» потеха не спасла Артемия Петровича, лишь оттянула его арест. Уже в апреле следующего, 1741 года он арестован, а вслед за ним и его окружение — «конфиденты».

Под пыткой все они подтвердили абсурдные обвинения против Волынского: попытку государственного переворота и намерение самому занять российский престол.

Но сам Волынский своей вины не признал. Тем не менее, и он, и его «конфиденты» были приговорены к казни.

Артемий Петрович Волынский принял мученическую смерть. В Петропавловской крепости ему вырезали язык, пытали на дыбе. Казнили жестоко: отрубили правую руку, прежде чем обезглавить. Тело его, вместе с телами других казненных, лежало на эшафоте в течение часа и только потом было похоронено, без церковных обрядов, в ограде церкви Самсона.

Поэт-декабрист Кондратий Рылеев посвятил Артемию Петровичу Волынскому одну из своих дум, которая так и называется — «Волынский»:

Не тот отчизны верный сын,

Не тот стране самодержавья

Царю полезный гражданин,

Кто раб презренного тщеславья!

Но тот, кто с гордыми в борьбе

Наград не ждет и их не просит,

И, забывая о себе,

Все в жертву родине приносит.

Сыны Отечества! В слезах

Ко храму древнего Самсона!

Там за оградой, при вратах,

Почиет прах врага Бирона!

Отец семейства! Приведи

К могиле мученика сына;

Да закипит в его груди

Святая ревность гражданина!

Имение Вороново в числе других владений Волынского было конфисковано со всем имуществом, но менее чем через два года Елизавета Петровна, новая императрица российская, все вернула наследникам. Вороново было отдано в приданое одной из дочерей Артемия Петровича — Марии Артемьевне. Ее муж, граф Иван Илларионович Воронцов, президент Вотчинной коллегии в Москве, вскоре после женитьбы выходит в отставку, поселяется в Воронове и на протяжении многих лет занимается благоустройством усадьбы. К строительным работам он привлекает крупного московского архитектора Карла Ивановича Бланка, по проекту которого построен Голландский домик (1760 год), как домик для гостей и, вероятно, Спасская церковь.

Благодаря своему дворцово-парковому ансамблю Вороново принадлежит к числу наиболее известных подмосковных усадеб. В 1775 году усадьбу посещает Екатерина Вторая. Недолгое пребывание императрицы в Воронове описывает в своих мемуарах княгиня Воронцова-Дашкова, племянница Ивана Воронцова. Эта запись свидетельствует еще и о том, что дом Ивана Илларионовича был достаточно просторен для предоставления апартаментов Екатерине и размещения ее многочисленной свиты.

Дальнейшее строительство ведется уже при Артемии Ивановиче Воронцове, названном в честь знаменитого деда, Артемия Петровича Волынского. Он родился в 1747 году, дослужился до чина действительного тайного советника, стал сенатором. Женившись на двоюродной сестре матери А. С. Пушкина, становится крестным отцом великого русского поэта.

Карьера не особенно привлекает Артемия Ивановича. Став владельцем Воронова, он больше занят фантазиями, осуществляющимися в его поместье.

В этом ему помогает непосредственным участием Николай Александрович Львов. Уникальная личность. Казалось, нет такого таланта, которым бы он не обладал: архитектор, поэт, музыкант, художник, ученый-изобретатель, издатель нотного собрания русских народных песен 1790 года. Более всего Львова интересовала архитектура. Об усадебном доме, который Николай Александрович построил в Воронове, писали: «Дом — настоящий дворец».

Но Артемию Ивановичу Воронцову не пришлось в полной мере насладиться этой роскошью, огромные расходы почти разорили его. Он вынужден был продать свое великолепное имение графу Федору Васильевичу Ростопчину.

Новый владелец Воронова тоже потомок древнего рода. Его предок, Борис Давыдович Ростопчин, из рода крымского татарина Ростопчи, состоял на службе у Великого московского князя Василия Ивановича в первой половине XV века, и с тех самых пор все его потомки служили русскому двору.

Родился Федор Васильевич Ростопчин в 1765 году в Москве. Он, камер-юнкер двора Великого князя Павла, женился на графине Екатерине Протасовой, воспитаннице при дворе императрицы Екатерины Великой. Императрице не нравилась привязанность Ростопчина к ее сыну Павлу, и роль его при дворе была скромной, но после смерти Екатерины Ростопчин становится всемогущим фаворитом Павла Первого, смело высказывает свои взгляды как член Совета императора.

«Вы ужасный человек, но вы правы», — пишет Павел Федору Ростопчину, который не согласен с одним из его распоряжений.

Успешная деятельность Федора Васильевича при дворе Павла Первого была недолгой, она закончилась вместе с дворцовым переворотом в 1801 году. Павел — мертв, Ростопчин — в отставке. Он живет в Воронове, приезжает в Москву лишь на зимние месяцы. Оказавшись не у дел при императоре Александре Первом, занимается дальнейшим благоустройством имения. Современник пишет:

«Дворец в Воронове был великолепный и воистину величественный. Обстановка отличалась сказочной роскошью».

Только в 1812 году Александр Первый возвращает Ростопчина на государственную службу и назначает генерал-губернатором Москвы. На этом посту его и застает Отечественная война.

Во время отступления русской армии, в одну из сентябрьских ночей, Федор Васильевич Ростопчин сжигает свою роскошную подмосковную усадьбу. Он останавливается в Воронове в сопровождении англичанина лорда Тирконнеля и военного агента Вильсона:

— Господа генералы, прошу вас оказать мне услугу и поджечь покои на первом этаже дворца.

— Но граф, рука не поднимается уничтожить все это великолепие.

— Прошу вас! Сам я предам огню все остальные постройки.

Рухнула скульптурная группа над главным входом.

— Я доволен! Я поджег свой дворец, который стоил мне миллион, чтобы он не был осквернен присутствием французов.

Центральный корпус дворца сгорел не дотла и впоследствии был восстановлен, правда, без прежнего великолепия.

В народе Ростопчину приписывали поджог самой Москвы. А. С. Грибоедов в поэме «Горе от ума» говорит о московском коменданте как о человеке трусливом и бездарном. Несправедливым и жестоким предстает генерал-губернатор Москвы и со страниц романа Л. Н. Толстого «Война и мир». И в то же время современники писали о нем как о человеке, обладающем душой благородной и возвышенной. Он был убежденным монархистом, крепостником, но перед смертью отпустил на волю всю свою дворню. На посту генерал-губернатора Москвы отказался от жалованья и не хлопотал о пенсии. Самозабвенно любил жену, но когда она перешла в католичество, переписал завещание в пользу сына. Под одним из своих портретов Федор Ростопчин собственноручно написал: «Я родился татарином, хотел быть римлянином, французы прославили меня варваром, а русские Жоржем Данденом».

После смерти Федора Васильевича в 1826 году семья Ростопчиных продолжает жить в Воронове летние месяцы. Владельцем усадьбы становится Андрей Федорович Ростопчин, мало проявивший себя как личность, не имеющий особых достоинств, кроме своего графского титула и богатства, в отличие от своей жены, Евдокии Петровны Ростопчиной, известной поэтессы.

Евдокия Петровна Ростопчина, в девичестве Сушкова, дворянского происхождения, родилась в 1811 году в Москве, в доме своего деда на Чистых прудах. Маленькая Додо, как называли ее, шести лет лишилась матери и осталась на попечении семейства Пашковых — деда и бабки по материнской линии. Отец, Петр Васильевич, чиновник, находясь по долгу службы в постоянных разъездах, почти не уделял ей внимания. Обучением девочки занимались гувернантки и домашние учителя: немного истории, географии, арифметика, русская грамматика, игра на фортепиано, рисование, танцы. Овладев французским языком и немецким, она самостоятельно изучила английский, итальянский и уже в отроческие годы увлеклась поэзией. Двенадцатилетней девочкой стала сочинять стихи.

1825 год, 26 ноября:

— Сегодня на вечере у графини Лаваль маленькая мадемуазель Сушкова всех покорила.

— Неужто она так хороша собой?

— Она очень привлекательна: правильные и тонкие черты лица, прекрасные и выразительные карие глаза, волосы черные…

— О, да Вы, кажется, не на шутку увлечены, мой граф?

— Она прелестна!

— Говорят, она остра на язычок?

— У нее прекрасный язык. Она читала пьесу в стихах собственного сочинения. Я не жалею, что должен был слушать ее!

На балу у князя Голицына восемнадцатилетняя Евдокия Петровна знакомится с Пушкиным:

Он с нежным приветом ко мне обращался,

Он дружбой без лести меня ободрял…

В числе ее друзей и студент Московского университета Николай Огарев, и ученик благородного пансиона Михаил Лермонтов, с которым она часто видится в Москве и в поместье его бабки Середнякове. Лермонтов посвящает ей несколько стихотворений, в том числе знаменитое «Я верю, под одной звездою мы с вами были рождены».

Первое стихотворение Евдокии Ростопчиной — «Талисман» — напечатал Петр Андреевич Вяземский в альманахе «Северные цветы» за 1831 год:

Мой талисман — воспоминанье

И неизменная любовь!..

Двадцати двух лет, по настоянию родственников, Евдокия Петровна выходит замуж за графа Андрея Федоровича Ростопчина. Сразу после женитьбы молодые уезжают в одно из своих поместий, а спустя три года переезжают в Петербург, где занимают видное место в высшем обществе. На обедах и приемах у графини Ростопчиной бывают Пушкин, Жуковский, Вяземский, «многая литературная братия». Гости ее дома — певцы и музыканты, композиторы Глинка, Лист. На стихи Евдокии Петровны пишут романсы Варламов, Даргомыжский, Чайковский, а исполняет их Полина Виардо.

Первая книга «Стихотворения графини Е. Ростопчиной» вышла в 1841 году. Отзывы были самые благоприятные, многие критики отмечали именно женский характер ее поэзии:

Но женские стихи особенной усладой

Мне привлекательны…

Литературные произведения Евдокии Ростопчиной пользуются популярностью: читаются повести и романы, разыгрываются на любительских сценах пьесы в стихах.

Вполне состоявшейся, преуспевающей писательницей Евдокия Петровна уезжает из Петербурга. Ростопчины отправляются путешествовать, два года проводят за границей и, вернувшись в Россию в 1847 году, решают обосноваться в Москве. Покупают большой дом, в котором Андрей Федорович размещает свою коллекцию картин, но для Евдокии Петровны настают не лучшие времена. За два года отсутствия на родине ее успевают забыть, высший свет к ней холоден, тон задают совсем не те, кого графиня знала и понимала. В литературных кругах с ней мало считаются, более того — обвиняют в консервативных взглядах. Она все больше уходит в себя, в переписку с друзьями, ищет уединения.

В течение десяти лет Ростопчины проводят летние месяцы в Воронове. На Евдокию Петровну оказывают благотворное влияние сады и парки усадьбы, здесь хорошо «дышится и пишется». В этом чудесном уголке написано немало стихотворений, одно из них — «Колокольчик»:

Звенит, гудит, дробится мелкой трелью

Валдайский колокольчик удалой…

Идет 1858 год, последний год жизни поэтессы. Болезнь, которая губит ее здоровье на протяжении вот уже двух лет, отступать не хочет. Самочувствие графини день ото дня становится все хуже, она вынуждена переехать в московский дом, где ей остается прожить совсем недолго. После ее кончины родственники продадут Вороново.

Евдокия Петровна умерла сорока семи лет, оставив после себя детей и внуков. Она похоронена в Москве на Пятницком кладбище.

На жизненном пути ей довелось изведать славу и забвение, любовь и отчаяние, но она не изменила своим принципам и пристрастиям, не ожесточилась душой, о чем свидетельствует ее литературное наследие.

Некоторые моменты повседневной жизни графини Ростопчиной известны из «Семейной хроники» — мемуаров, написанных Лидией Андреевной, одной из дочерей Евдокии Петровны. Но наибольшую известность приобрели дневниковые записи самой графини, ее переписка со многими известными современниками, их воспоминаний и воспоминания брата ее, Сергея Петровича Сушкова.

Графиня Е. Ростопчина

Портрет

Ровное пламя свечи,

ночь, тишина и покой.

О, не молчи, не молчи, —

тайну свою приоткрой.

О. Харламова

7 декабря на Басманной, у церкви Святых Петра и Павла, толпился народ. Церковь была полна молящихся: совершался обряд отпевания усопшей графини Е. П. Ростопчиной. Она скончалась 3 декабря, после долгой мучительной болезни, на 47-м году от роду. Тело ее предано земле за Троицкой заставою на Пятницком кладбище, возле праха свекра ее — знаменитого градоначальника Москвы в 1812 году.

Н. В. Путята. 07.12.1858. Москва

Кто знал графиню Ростопчину, знал ее близко, не мог не восхищаться этой умной, образованной, талантливой, откровенной и общительной личностью, которая промелькнула, как метеор, в нашем обществе и о которой современное поколение знает лишь по одним слухам, не имеющим ничего общего с ее литературной деятельностью.

А. В. Старчевский. Биография Ростопчиной. 1870-е

Даже в самых незначительных стихотворениях графини смело проглядывает личность. Имя Ростопчиной перейдет к потомству как одно из светлых явлений нашего времени. В настоящую минуту она принадлежит к числу даровитейших наших поэтов.

А. В. Дружинин. Рецензия на книгу: «Стихотворения графини Е. Ростопчиной». 1856

…Где оно, это старое, гармоническое, поэтическое время?..

А я хочу пробудить в вас давно уснувшее эхо бывалых мелодий, они опоят вас вашими собственными воспоминаниями, так часто шедшими об руку с моими!.. Наши общие друзья воскреснут перед вами… все оживет, заговорит, запоет дивную, страстную, животворную песнь старины.

Е. П. Ростопчина — В. Ф. Одоевскому. 04.11.1858

Воскресло в памяти унылой

То время светлое, когда

Вы жили барышнею милой

В Москве, у Чистого пруда…

В те дни, когда неугомонно

Искало сердце жарких слов,

Вы мне вручили благосклонно

Тетрадь заветную стихов…

Н.П. Огарев. «Отступнице» (посвящено гр. Р-ой), 1857

Н. П. Огарев познакомился с моею сестрою, когда она была девочкою 14-ти лет, а он еще учился в Московском университете…

Она была одарена от природы отличными умственными способностями, необыкновенною памятью, большою любознательностью, страстною любовью к поэзии и литературе.

С. П. Сушков. 1890

Да, тогда выучивали наизусть Расина, Жуковского, то поколение мечтательниц дало нам Татьяну, восхитительную Татьяну Пушкина, милый, благородный, прелестный тип девушки тогдашнего времени…

Книги заменяли ей воспитателей, она окружила себя гениями и мыслителями всех веков и народов…

Конечно, от этого переселения в мир идеальный и письменный она удалилась понятиями и чувствами от действительности, предавалась мечтательности и восторженности, но это самое придавало особенную прелесть ее словам, ее обращению; она говорила как другие пишут.

Из романа Е. П. Ростопчиной «Счастливая Женщина». 1852

Евдокия Петровна начала писать стихи скрытно от родных.

В прозаически житейском семействе Пашковых, где она воспитывалась, никто не занимался литературою.

С. П. Сушков. 1888

…Князь Петр Андреевич Вяземский, посещавший семейство Пашковых, познакомился с стихами Евдокии Петровны под названием «Талисман», списал их и без ее согласия напечатал в петербургском альманахе «Северные цветы» на 1831 г. …бедной поэтессе крепко досталось в семействе Пашковых за ее лирическое увлечение — все находили, что для благородной светской барышни неприлично заниматься сочинительством, а печатать свои произведения уже совершенно постыдно!.. Евдокия Петровна более не рисковала отдавать своих стихов в печать до самого времени своего замужества, хотя писала их довольно много…

С. П. Сушков. 1890

Есть талисман священный у меня.

Храню его: в нем сердца все именье,

В нем цель надежд, в нем узел бытия,

Грядущего залог, дней прошлых упоенье.

Он не браслет с таинственным замком,

Он не кольцо с заветными словами,

Он не письмо с признаньем и мольбами,

Не милым именем исполненный альбом,

И не перо из белого султана,

И не портрет под крышею двойной…

Но не назвать вам талисмана,

Не отгадать вам тайны роковой.

Мне талисман дороже упованья,

Я за него отдам и жизнь, и кровь:

Мой талисман — воспоминанье

И неизменная любовь!

Е. Ростопчина. «Талисман». 1830. Москва

Она обладала редкою, замечательною легкостью сочинять стихи.

Я бывал иногда свидетелем, во время наших поездок с нею вдвоем между Москвою и селом Вороновым, где Ростопчины всегда проводили лето, как она, прислонясь головою в угол кареты и устремив взор в пространство, начинала сочинять стихи, а вечером или же на другой день прямо записывала их.

С. П. Сушков. 1890

Звенит, гудит, дробится мелкой трелью

Валдайский колокольчик удалой…

В нем слышится призыв родной —

Какое-то разгульное веселье

С безумной, безотчетною тоской…

Звенит, гудит, как будто бьет тревогу,

Чтоб мысль завлечь и сердце соблазнить!..

И скучно стало сиднем жить,

И хочется куда-нибудь в дорогу,

И хочется к кому-нибудь спешить!..

Е. Ростопчина… «Колокольчик». 27. 08.1853. Вороново

Дайте крылья мне перелетные,

Дайте волю мне, волю сладкую!

Полечу в страну чужеземную

К другу милому я украдкою!..

В воду кану я, в пламя брошусь я!

Одолею все, чтоб узреть его,

Отдохну при нем от кручины злой,

Расцвету душой от любви его!..

Е. Ростопчина. «Простонародная песня». 1831

С 1835 года почти во всех периодических изданиях начали появляться стихотворения, отмеченные таинственною подписью «Гр-ня Е. Р-на»… Но поэтическое «инкогнито» недолго оставалось тайною, и все читатели таинственные буквы выговаривали определенными и ясными словами: «Графиня Е. Ростопчина»…

Главная причина неудачного литературного инкогнито графини Ростопчиной заключалась в поэтической прелести и высоком таланте, которыми запечатлены ее прекрасные стихотворения… Муза графини Ростопчиной не чужда поэтических вдохновений, дышащих не одним умом, но и глубоким чувством.

Между тем вся поэзия графини Ростопчиной, так сказать, прикована к балу…

Поэзия — женщина: она не любит являться каждый день в одном уборе; напротив, она каждый час любит являться новою; всегда быть разнообразною — это жизнь ее; а все балы наши так похожи один на другой, что поэзия не пошлет туда даже и своей камеристки, не только не пойдет сама.

В. Г. Белинский. Рецензия на книгу: «Стихотворения графини Е. Ростопчиной». Отечественные записки, № 9, 1841

О! Пусть сокроются навек мои мечты,

Мое пристрастие и к обществу, и к свету

От вас, гонители невинной суеты!

Неумолимые, вы женщине-поэту

Велите мыслию и вдохновеньем жить…

Все нам врожденное надменно истребить…

А я, я женщина во всем значенье слова,

Всем женским склонностям покорна я вполне;

Я только женщина, — гордиться тем готова,

Я бал люблю!.. Отдайте балы мне!

Е. Ростопчина. «Искушение». 1839

На бале у московского генерал-губернатора князя Д. В. Голицына, в первую зиму ее восемнадцатилетия и выезда в свет, произошло знакомство с Пушкиным.

Гордясь кавалером и об руку с ним,

Вмешалась я в танцы… и счастьем моим

В тот вечер прекрасный весь мир озлащался.

Он с нежным приветом ко мне обращался,

Он дум моих тайну разведать желал…

Ему рассказала молва городская,

Что душу небесною пищей питая,

Поэзии чары постигла и я, —

И он с любопытством смотрел на меня…

И каждое слово его, каждый взгляд

В мечтах моих светлою точкой горят!..

Е. Ростопчина. «Две встречи». 1839

Пушкин так заинтересовался пылкими и восторженными излияниями юной собеседницы, что провел с нею большую часть вечера и после того тотчас познакомился с семейством Пашковых.

С. П. Сушков. 1890

…После двух стихотворений Пушкина замечательны только следующие: «Тайные думы» гр-ни Е. Р-ной…

В. Г. Белинский. Литературная хроника. Современник, т. 9. 1838

За день до своего смертельного поединка Пушкин обедал у графини и, как рассказывал ее муж граф А.Ф. Ростопчин, неоднократно убегал из гостиной мочить себе голову: до того она у него горела.

П. Бартенев. 1905

Посылаю вам, графиня, на память книгу, которая может иметь для вас некоторую цену. Она принадлежала Пушкину; он приготовил ее для новых своих стихов и не успел написать ни одного; мне она досталась из рук смерти. Вы дополните и докончите эту книгу его.

В. А. Жуковский — Е. П. Ростопчиной… 25.04.1838

ЧЕРНОВАЯ КНИГА ПУШКИНА

Василию Андреевичу Жуковскому

Смотрю с волнением, с тоскою умиленной

На книгу-сироту, на белые листы,

Куда усопший наш рукою вдохновенной

Сбирался вписывать и песни и мечты…

Е. П. Ростопчина… Апрель, 1838

Не без умысла наш старейший мастер, учитель и друг Пушкина, вручил его черновую книгу автору этих стихотворений.

С. П. Шевырев. Рецензия на книгу: «Стихотворения графини Е. Ростопчиной». 1841

В ее слоге, безыскусственном и созданном самою природою вещей, незаметно ни малейшего подражания. Она скорее пожертвует блеском, нежели верностию и собственностию выражения.

П. А. Плетнев. О стихотворениях графини Е. П. Ростопчиной. Современник, т. 18. 1838

Есть матери любовь: она хранит и греет,

И нежно бережет, и ласками щедра…

Есть сестрина любовь: она и состраданье

И соучастие на поприще земном…

…И есть еще любовь… Но та!.. Где выраженья,

Где краски и слова, чтоб высказать ее?..

Чтоб передать вполне и цель и назначенье

Той страсти, той любви?.. Лишь ею бытие

И мир озарены!.. Она горит и блещет;

Всю душу женскую, весь тайный сердца жар

Блаженству милого она приносит в дар,

И им одним живет, и им одним трепещет!

Она бесценный перл, она душистый цвет,

И ей меж радостей земных подобной нет!..

Е. Ростопчина. «Три любви». 1840

Тряхнул я стариной — и поехал к Карамзиным. Там нашлось все, что есть прелестнейшего у нас: Смирнова, Ростопчина и проч. Лермонтов был тоже. Он приехал в отпуск с Кавказа. После чаю молодежь играла в горелки, а потом пустилась в танцы.

П. А. Плетнев — Я. К. Гроту. 28.11. 1841

…Принадлежа к одному и тому же кругу, мы постоянно встречались и утром и вечером.

Три месяца, проведенные тогда Лермонтовым в столице, были, как я полагаю, самые счастливые и самые блестящие в его жизни. Отлично принятый в свете, любимый и балованный в кругу близких, он утром сочинял какие-нибудь прелестные стихи и приходил к нам читать их вечером.

Е. П. Ростопчина — Александру Дюма. 27.08.1858. Москва.

Из посвящения, написанного в альбом:

ГРАФИНЕ РОСТОПЧИНОЙ

Я верю: под одной звездою

Мы с вами были рождены.

Мы шли дорогою одною,

Нас обманули те же сны…

Так две волны несутся дружно

Случайной, вольною четой

В пустыне моря голубой:

Их гонит вместе ветер южный;

Но их разрознит где-нибудь

Утеса каменная грудь…

М. Ю. Лермонтов. Апрель 1841

Этот альбом был мне подарен М. Ю. Лермонтовым пред отъездом его на Кавказ, стало быть, перед его смертью.

Е. П. Ростопчина. Примечание к стихотворению «Пустой альбом».

Когда-то в юности Лермонтов посвятил Евдокии Петровне, тогда еще Додо Сушковой, стихотворение «Додо»:

Умеешь ты сердца тревожить,

Толпу очей остановить,

Улыбкой гордой уничтожить,

Улыбкой нежной оживить…

Как в Талисмане стих небрежный,

Как над пучиною мятежной

Свободный парус челнока,

Ты беззаботна и легка…

Ю. Лермонтов. Конец декабря 1831. Москва

Евдокия Петровна далеко не была красавицею в общепринятом значении этого выражения. Она имела черты правильные и тонкие, смугловатый цвет лица, прекрасные и выразительные карие глаза, волосы черные, рост ее был средний, стан не отличался стройностью форм. Она никогда не поражала своею красотою, она естественно нравилась всем людям интеллигентным…

С. П. Сушков. 1888

В начале 1833 года Евдокия Петровна вышла замуж за графа Андрея Федоровича Ростопчина. Сначала она не соглашалась принять его предложения, но после поддалась общему влиянию и напору со стороны родных.

С. П. Сушков. 1890

Кузина, за неделю до решения своей судьбы, писала мне и с отчаянием говорила о своей пламенной и неизменной любви к другому.

Е. А. Сушкова. 1851

Она запела. Голос милый

И страхом и тоской дрожит…

«Тщетно смотришь ты в два зеркала

И на картах ворожишь,

Тщетно ходишь по обителям,

И постишься, и грустишь.

Нет, не скоро сны исполнятся,

Сны заветные твои,

И сменятся думы черные

Сладким трепетом любви!..

Но храни в душе терпение,

Верь и жди… Люби и пой!

Знай, есть в небе провидение,

Здесь есть друг… и мир с тобой!»

Е. Ростопчина. «Огонь в светлице». 1840

Наша Сушкова помолвлена за молодого графа Ростопчина.

Говорят, что от этой свадьбы все московские рвут и мечут; Сушкова совсем обворожила старуху Ростопчину, которая сначала не хотела дать согласия и призвала ее к себе, чтобы представить ей все опасности этого брака, основанные на молодости, на шалостях, на непостоянстве сына.

Но не робкую душу вложил Бог в Сушкову: она отвечала, что грядет на вольную смерть.

И наконец так понравилась будущей теще, что та говорит, что не могла никогда угадать лучшего счастия для сына.

П. А. Вяземский — А. И. Тургеневу. 10.05.1833

Венчание происходило в церкви Введения на Лубянке.

С. П. Сушков. 1890

Она вошла в мужнин дом без заблуждений, с намерением верно и свято исполнять свои обязанности, — уже не мечтая о любви, но готовая подарить мужу прямую и высокую дружбу.

Из романа Е. П. Ростопчиной «Счастливая женщина». 1852

Осенью 1836 года молодые супруги приехали пожить в Петербурге. В моей памяти сохранились неизгладимые воспоминания о происходивших нередко у Ростопчиных обедах, на которые собирались Жуковский, Пушкин, князь Вяземский, князь Одоевский, Плетнев… Все эти наши литературные знаменитости относились с искренним, теплым сочувствием и лестными похвалами к молодой талантливой писательнице.

С. П. Сушков. 1890

Я накануне получил приглашение обедать у Ростопчиной. Кроме ее братьев, там никого не было. Она мне читала много новых стихов из рукописной книги своей — и я, признаюсь, поражен был, как часто ее стихи доходят до истинной, глубокой поэзии.

И. А. Плетнев — Я. К. Гроту. 10.12.1840

Ростопчина точно перешибла многих и многих нашу братью, русских стихотворцев.

П. М. Языков — А. М. Языкову. 22.11.1843

Вообще нежная прелесть чувств у ней везде поддерживается и облагораживается крепостию мысли.

А каковы вам кажутся стихи?

Таких благородных, гармонических, легких и живых стихов вообще немного в нашей современной литературе, а в женской — это решительно лучшие стихи из всех, какие когда-либо выпархивали на бумагу из-под милых дамских пальчиков.

А. В. Никитенко. Рецензия на книгу «Стихотворения графини Е. Ростопчиной». 1841

Как я люблю читать стихи чужие,

В них за развитием мечты певца следить,

То соглашаться с ним, то разбирать, судить

И отрицать его!..

Но женские стихи особенной усладой

Мне привлекательны; но каждый женский стих

Волнует сердце мне, и в море дум моих

Он отражается тоскою и отрадой…

Да, женская душа должна в тени светиться,

Как в урне мраморной лампады скрытый луч,

Как в сумерки луна сквозь оболочку туч,

И, согревая жизнь, незримая, теплиться.

Е. Ростопчина. «Как должны писать женщины». 1840

Весною 1845 года все семейство Ростопчиных отправилось за границу, где оставалось более двух лет.

С. П. Сушков. 1890

Ехали в дормезе [дорожном экипаже]…За дормезом следовала громадная шестиместная карета. Объехали Германию, Италию, Швейцарию, Францию, проведя одну зиму в Риме и две в Париже.

Л. А. Ростопчина. 1904

Ни обаяние первого путешествия, ни прелесть всего виденного не могут истребить в душе моей мысли о России.

Е. П. Ростопчина — Ф. В. Булгарину. 26.08.1846

«Неси меня, — взывала я тогда, —

К любимым берегам под небеса родные!»

Е. Ростопчина. «Молитва Ангелу-Хранителю». 1840

Дорогой, ночью, любо мне

Проехать город неизвестный

И при таинственной луне

Окинуть взглядом вид окрестный,

Дома с их кровлею смешной,

С убранством странным, запоздалым,

И церкви с маковкой златой,

В богатстве, ныне обветшалом,

И хаты низкие мещан

Архитектуры произвольной,

Где русской лени Богом дан

Насущный хлеб да сон привольный…

Е. Ростопчина. «Огонь в светлице». 1840

В Москву, в Москву! В тот город,

столь знакомый,

Где родилась, где вырастала я;

Откуда ум, надеждою влекомый,

Рвался вперед, навстречу бытия,

Где я постичь, где я узнать старалась

Земную жизнь; где с собственной душой

Свыкалась я; где сердце развивалось,

Где слезы первые пролиты были мной!..

Теперь в Москву! Могилам незабвенным

Свой долг отдать, усопших помянуть

И о живых, по взморьям отдаленным

Разметанным, подумать и вздохнуть.

И Бог то весть! — быть может, невзначайно

Судьба и там порадует меня,

И счастлива свершеньем думы тайной,

На родине родное встречу я!

Е. Ростопчина. «В Москву!». 1840

Ростопчины, по возвращении из-за границы, рассчитывают поселиться в Москве прочно, купили дом.

В. Берг. 1883

Из посвящения:

В АЛЬБОМ

(Гр. Е. П. Ростопчиной)

Я не хочу для новоселья

Желать вам нового веселья

И всех известных вам обнов,

Когда-то сшитых от безделья

Из красных слов…

Пусть вера старая основой

Надежде старой будет вновь,

И, перезрев в беде суровой,

Пускай войдет к вам гостьей новой

Одна любовь.

Л. А. Мей. Москва. 1856

Из посвящения:

ГРАФИНЕ Е. П. РОСТОПЧИНОЙ

(в ответ на ее письмо)

И вот, я чую, надо мною,

Не наяву и не во сне,

Как бы повеяло весною,

Как бы запело о весне…

Знакомый голос…голос чудный…

То лирный звук, то женский вздох…

Ф. И. Тютчев. 1850

А вздохи были. Были и невидимые миру слезы.

Ростопчина (мы обедали с ее мужем втроем) после обеда долго и искренно толковала со мною о себе вдвоем. Она жалуется, что ее жизнь лишена первого счастия — домашней теплоты. Она говорит, что сердце ее вовсе не создано к той жизни, какую принуждена вести теперь, и беспрестанно твердила стих Татьяны:

…Отдать бы рада

Всю эту ветошь маскарада…

П. А. Плетнев — Я. К. Гроту. 21. 10.1844

Екатерине Андреевне Карамзиной

Когда, насытившись весельем шумным света,

Я жизнью умственной вполне хочу пожить

И просится душа, мечтою разогрета,

Среди душ родственных свободно погостить, —

К приюту тихому беседы просвещенной,

К жилищу светлых дум дорогу знаю я,

И радостно спешу к семье благословенной,

Где дружеский прием радушно ждет меня.

Там говорят и думают по-русски,

Там чувством родины проникнуты сердца;

Там чинность модная своею цепью узкой

Не душит, не теснит…

… в нас сердце оживает,

За круговым столом, у яркого огня

Хлад зимний, светский хлад оно позабывает

И, умиленное, внезапно постигает

Поэзию домашнего житья.

Е. Ростопчина. «Где мне хорошо». 1838

Жизнь украшается только радостями, а поэзия украшает и тяжелые истины жизни.

Б.Н. Алмазов. 1851

(для Елизаветы Петровны Пашковой)

Когда б он знал, как страстно и как нежно

Он, мой кумир, рабой своей любим…

Когда б он знал, что в грусти безнадежной

Увяну я, непонятая им!..

Когда б он знал… в душе его убитой

Любви бы вновь язык заговорил,

И юности восторг полузабытый

Его бы вновь согрел и оживил!

И я тогда, счастливица!.. любима…

Любима им была бы, может быть!

Надежда льстит тоске неутолимой;

Не любит он… а мог бы полюбить!

Е. Ростопчина. «Когда б он знал!». 1830

Дело было о масленой (1849 год). Погодин звал разных своих знакомых «на блины». Островский обещал приехать и читать свою «новую комедию». В числе приглашенных были: Гоголь, Хомяков, актер Щепкин, некоторая часть молодой редакции «Московитянина», Ростопчина…

Графиня приехала (как кто-то сейчас же заметил: в одиночных санях в одну лошадь), одета она была очень просто. Все уселись на самой невзыскательной мебели хозяйского кабинета, иным пришлось лепиться на подоконниках или даже просто стоять. Островский поместился в левом углу, у окон, и едва начал читать, как не видимо и не слышно ни для кого подкрался коридором Гоголь и стал в дверях, прислонившись правым плечом к притолоке, и так оставался во все время чтения.

Пьеса произвела сильное впечатление. Все акты были выслушаны с самым полным вниманием, без одобрений, в мертвой тишине… Графиня говорила с автором более чем с кем-нибудь и просила его бывать у нее по субботам вечером. Такие же приглашения получили еще несколько лиц, так возникли «субботы Ростопчиной»…

Н. В. Берг. 1883

Всего памятнее была для меня дружба с Гоголем, недолгая — в последний год его жизни, когда он стал часто бывать у меня, шутить, показывать, что ему приятно мое всепреданное уважение, он сам говорил мне с удовольствием о приготовленных им новинках, а вы знаете, как это редко с ним случалось.

Е. П. Ростопчина — В. А. Жуковскому. Москва. 13. 03. 1852

Теперь всех занимает одно: это — горестное известие о кончине Гоголя.

П. А. Плетнев — Я. К. Гроту. 08.03.1852

Да Гоголь-то, что он сам, как не сильнейший из поэтов?

Е. П. Ростопчина — М. П. Погодину. 23.05.1852

Привыкши с малолетства к короткости Пушкина, Баратынского, Вяземского, Жуковского, потом к братским отношениям с Лермонтовым, я не могу не питать горячего участия ко всем, кто идут по той же дороге: то есть вдохновения и таланта.

Е. П. Ростопчина — А. Н. Майкову. 14.11.1856

Не нужно ничего поэту —

Ни лент, ни места, ни крестов;

Поэт за благостыню эту

Вам не продаст своих стихов!..

Е. Ростопчина. «От поэта к царям». 1856

О! Горе, горе поколеньям,

Меж коих золото кумир!..

Где все наперерыв стремится

Блеснуть и нашуметь собой,

Скорей на счет других нажиться, —

Хоть бы нечестною рукой!

Бог им судья!.. Но их путями

Мы — добровольные слепцы —

Зачем, куда идем мы — сами

Своей погибели творцы?..

Гордясь мишурной обстановкой,

Избегнем ли судьбы угроз?

Или под штофной драпировкой

Поменьше льется женских слез?..

Е. Ростопчина. «Русским женщинам». 1856

В наше смутно-противное время, право, не до поэзии, особенно не до женской.

Писательница-то я — может быть, но прежде всего я женщина, и хочу, чтобы меня немного понимали, немного уважали и, если можно, много любили!.. А наши литераторы люди не светские, не любящие ни русского слова, ни русского характера, ни русского человека…

И у нас бывали люди, когда было кому их образовать, когда были открыты дома Муравьева, Карамзина, кн. Волконской, а теперь — где свет, где теплота, где духовная жизнь — наши дамы играют в преферанс, злословят, сплетничают между собой.

Е. П. Ростопчина — М. П. Погодину. 1853

Суббот у меня уже нет, одни уехали, иные пьют, и все между собою в ссоре.

Е. П. Ростопчина — Ф. А. Кони. Вороново. 28.05.1854

Иду себе прямо, своею дорогою и, вследствие моей близорукости, не вижу, не замечаю кислых физиономий: мне до них дела нет! Я — я!! Кто меня любит и жалеет — тому спасибо, кто бранится — тем — более чем презренье: невниманье!

Е. П. Ростопчина — Погодину. Москва.1851

Без горечи, без ропота, без гнева

Смотрю на жизнь, на мир и на людей…

Зато и справа слышатся и слева

Анафемы над головой моей!..

Е. Ростопчина. «Моим критикам». 1856

Разделяю ваше мнение о «мерзости запустения» в полях словесности. Плохие подражатели Пушкина, бездарные писаки — подражатели французских романистов — так надоели публике, что она уже не верит возможности увидеть вновь поэта или писателя, достойного.

Е. П. Ростопчина — М. П.Погодину. 1848

Вы помните, когда я приехала сюда, я не имела никакого понятия о кружках, партиях, приходах — я просто открывала и душу и объятия всем делателям и двигателям на поприще родного слова. Хомяков вооружил против меня Аксаковых и всю братию — те провозгласили меня западницею и начали преследовать. Западники же, настроенные Павловыми, куда я не поехала на поклон, бранили меня аристократкою.

Е. П. Ростопчина — М. П. Погодину. 1856

…Вы думали — своею славой

Гордится женщина-поэт,

И горькой, гибельной отравы

В ее блестящей чаше нет?

Вы думали, что стих мой страстный

Легко, шутя достался мне

И что не куплен он в борьбе,

Борьбе мучительной, ужасной?

Е. Ростопчина. «Моим двум приятельницам». 1848

Я не понимаю вообще, как люди могут питать вражду или досаду друг на друга за то, что не все видят, чувствуют, мыслят и верят одинаково. Терпимость во всем, особенно в области искусства, — вот для меня главное и необходимое условие сближения, приязни, дружбы.

Е. П. Ростопчина — Ф. А. Кони. Вороново. 28.05.1854

Вы знаете, что меня и други и недруги упрекают в идилличности, в незрелости, в непонимании жизни и людей, наконец в искренности. Дайте мне голос правды в этой тревоге ума и сердца, слишком сильной для женской слабости!

Е. П. Ростопчина — А. В. Дружинину. 23.04. 1854

ГРАФИНЕ РОСТОПЧИНОЙ

О, в эти дни — дни роковые,

Дни испытаний и утрат —

Отраден будь для ней возврат

В места, душе ее родные!

Пусть добрый, благосклонный гений

Скорей ведет навстречу к ней

И горсть живых еще друзей,

И столько милых, милых теней!

Ф. И. Тютчев. 16.10. 1855

Я хочу бросить писать и сломать свое перо; цель, для которой писалось, мечталось, думалось и жилось, — эта цель больше не существует; некому теперь разгадывать мои стихи и мою прозу и подмечать, какое чувство или воспоминанье в них отражено!.. Что свету до моих сочинений и мне до его мнений и вкуса? Что он мне, что я ему?

Е. П. Ростопчина — А. В. Дружинину. 28.10. 1854

Что лучше: разуму спокойно повинуясь,

Судить, как судит свет, все взвешивать, ценить;

С условным мнением небрежно согласуясь,

Жизнь, сердце и судьбу расчету подчинить?

Е. Ростопчина. «Что лучше?». 1841

Тоска меня одолевает, когда посмотрю на жизнь свою и на все, чего она не дала, чего во мне не утолила, что даром погубила и что отняла без возврата…

Е.П. Ростопчина — Ю. Н. Бартеневу. Вороново. 02. 07. 1853

…Но со вчерашнего дня весна решилась нас вспомнить: 14 градусов тепла, а сегодня 16; я оживаю и уж вчера ездила в Петровский парк, покуда состоящий из метелок; но уж там слышен соловей — мой любимец.

Е. П. Ростопчина — А. В. Дружинину. 23.04.1854

Так это правда? И весна

Уж близко с общим обновленьем?

Цветами, солнцем, вдохновеньем

Я буду вновь упоена?..

Но, говорят, кто соловья

Услышит в день весенний прежде

Всех птиц других, — о! тот надежде

Пусть вверит радостно себя!..

Я верю, сладкий соловей,

Я верю радостным приметам…

И буду ждать: авось ли светом

Сменится мрак души моей!

Е. Ростопчина. «Первый соловей». 1840

Графиня была еще в цвете своеобразной красоты.

Мы помним, как разъезжала она в карете, на спущенном окне которой виднелись лапы ее собаки.

П. И. Бартенев. 1908

Я вспомнила, что я принадлежу и сердцем и направлением не нашему времени, а другому, благороднейшему, пишущему не корысти ради, не из видов каких, а прямо и просто от избытка мысли и чувства. Я вспомнила, что я жила в короткости Пушкина, Крылова, Жуковского… Эти чистые славы наши любили, хвалили, благословляли меня на путь по следам их…

Е. П. Ростопчина — М. П. Погодину. 1851

…Это сближает меня мысленно… со всеми русскими сердцами, мне неизвестными даже, мне хочется пробудить эхо, сочувствующее мне, везде, где чтится и любится слово русское.

Е. П. Ростопчина — Ф. В. Булгарину. Неаполь. 26.08. 1846

Вы вспомните меня, мечтая одиноко

Под вечер в сумерки, в таинственной тиши,

И сердце вам шепнет: «Как жаль! Она далеко…»

Вы вспомните меня!..

Е. П. Ростопчина. «Вы вспомните меня». Апрель 1838. Петербург

Писатель Николай Павлов

Выбор

Прочитана книга, закрыта.

Ах, если бы верить и знать,

что жизни раскатанный свиток

возможно по новой скатать!

О. Харламова

Николай Филиппович Павлов — русский писатель, переводчик, поэт, издатель, критик и публицист, один из деятельных участников литературно-общественной жизни России в 20-50-х годах XIX века.

Павлов ворвался в литературу как автор социально-психологических повестей, вызвавших бурный интерес читателей и привлекших к себе внимание Пушкина, Гоголя, Одоевского. Его прозу, одобренную Белинским, считали предшественницей гоголевской прозы.

Лермонтов, а позднее Достоевский, учились на его художественных произведениях реалистическому отображению действительности. Имя его было хорошо известно современникам, но в XXI веке о нем мало кто помнит.

Николай Павлов — личность незаурядная, противоречивая, трагическая.

Нет! Я не верю в наслажденья,

Которые сулит любовь,

И не хочу для заблужденья,

Как многие, родиться вновь!

Из стихотворения «Песнь магометанина». 1825

Нет, нет! Я не рожден с благословеньем неба,

Не ждет меня бессмертия венец,

Не буду никогда жрецом прекрасным Феба!..

Ударит час… могила — мой конец.

Из стихотворения «Элегия». 1826

Человек везде равно достоин внимания, потому-то в жизни каждого, кто бы он ни был, как бы ни провел свой век, мы встретим или чувство, или слово, или происшествие, от которых поникнет голова, привыкшая к размышлению. Приглядись к мирному жильцу земли, к последнему из людей: в нем найдешь пищу для испытующего духа точно так же, как в человеке, который при глазах целого мира пронесется на волнах жизни из края в край, кого закинут они на высоту бессмертного счастия или сбросят в пропасть бессмертных бедствий. Сильный характер обнаруживается часто в тесном кругу, под домашнею кровлей.

Из повести Николая Павлова «Именины», опубликованной в книге «Три повести». Москва. 1835

Повесть эта во многом автобиографическая. Литературный герой, «штабс-ротмистр С.», и сам автор объединены одним общим характером. В них явилась «верность действительности», «письмо с натуры». (В. Г. Белинский ).

«Штабс-ротмистр С. схватил недопитый стакан, бросился на диван и, крутя рукой красивый ус, начал рассказывать: “Когда я родился, то ни одна словоохотная цыганка не смела бы предсказать, что этот сюртук будет на моих плечах и этот крест на моей груди. Няньки не ухаживали за моим младенчеством, не убаюкивали моей колыбели, и мать моя не приходила в ужас, когда я бегал по грязи босыми ногами. Не это вино назначено было (и стакан дрожал в его руке) развеселять мою голову, и если б я послушался своей судьбы, то не с вами бы садиться мне за ужин”».

Несмотря на некоторые, не особенно благоприятные обстоятельства, способствующие рождению будущего литератора, судьба его поначалу складывалась довольно успешно. Будущий писатель появился на свет 7 сентября 1803 года, в Москве, ходили слухи, что он — незаконный сын помещика В. М. Грушецкого и грузинки, привезенной из персидского похода. Младенца нарекли Николаем и «передали» в семью крепостного дворового крестьянина Филиппа Павлова. Мальчик воспитывался в крестьянской семье, но благодаря помещичьей опеке получил хорошее образование и, помимо общего учебного курса овладел немецким французским и латинским языками.

Семи лет от роду Николай Павлов был отпущен на волю и зачислен воспитанником Театрального училища при дирекции Московских императорских театров.

«В один день, — продолжал рассказ штабс-ротмистр С., — он был звезда моей жизни, второе рождение мое, театральный свисток, по которому меняется декорация, — в один день мне осмотрели зубы и губы; по осмотру заключили, что я флейта, отчего и отдали меня учиться на флейте. Я плакал, но ни одно сердце не откликнулось на беззащитный плач мой, никто не прижал ребенка к теплой груди и не постарался ласками отереть его слезы.

Ах, покуда струна, покуда голос будут потрясать воздух, до тех пор половина меня может страдать, но другая все будет наслаждаться! Поневоле я стал учиться на флейте, но скоро пристрастился к ней; музыкальные способности развернулись во мне».

Судьба по-прежнему благосклонна к Николаю Павлову. Ему покровительствует директор Театрального училища Ф. Ф. Кокошкин и часто приглашает его в свой дом, где талантливый, энергичный юноша впервые знакомится с литераторами, художниками, композиторами, получает представление о незнакомой ему жизни светского общества.

«Много лет прошло, — продолжал штабс-ротмистр, — много лет прошло, как мало-помалу я начал знакомиться с известными артистами в Москве, бросил флейту, оказал большие успехи на скрипке и на фортепьяно… Наконец пение сделалось моим исключительным занятием.

Молодой человек, мой благодетель, полюбил меня как равного, как друга. Я все время, которым мог располагать, проводил у него. Он дал мне средства совершенствовать мой талант, заставлял меня читать книги, приучил говорить по-человечески, не краснея, не думая, что я не стою чести, чтоб со мной разговаривали. Словом, он пересоздавал меня, счищал ржавчину с моего ума и с моей души. Любители музыки дорожили моим дарованием, звали на квартеты, заставляли петь; но в их глазах я был только музыкант… певец… или, лучше сказать, машина, которая играет и поет, к которой во время игры и пения стоят лицом, а после поворачиваются спиною. Верьте, что не сметь сесть, не знать, куда и как сесть, — это самое мучительное чувство!

Зато я теперь вымещаю тогдашние страдания на первом, кто попадется. Понимаете ли вы удовольствие отвечать грубо на вежливое слово; едва кивнуть головой, когда учтиво снимают перед вами шляпу, и развалиться на креслах перед чопорным баричем, перед богачом?»

В доме Кокошкина Павлову иногда приходится прислуживать гостям за столом, с ним обходятся как с другими слугами, что ранит самолюбие молодого человека, он страдает. Унижают его и второсортные роли, которые он получает в театральной труппе. Нет, не пришлось ему по душе актерство, он уходит из театра, не прослужив и года.

Как быстрая волна в безбрежности морей,

Как в сердце пламенном обманчивая радость,

Как первая любовь беспечных юных дней,

Моя умчится младость.

Из стихотворения «Элегия». 1824

Николай Павлов начинает заниматься сочинительством, получая от этого удовольствие, и легко поступает на отделение словесных наук Московского университета. Он видит себя на юридическом поприще, полагает, что сможет принести пользу людям бедным и угнетенным, судьба которых хорошо известна ему по собственному опыту.

«Заметьте, что я уже умел довольно смело предстать пред многочисленное заседание гостиной, — вел свой рассказ дальше штабс-ротмистр С. — Когда я говорю «довольно смело» — это значит, что я уже ходил не на цыпочках, что я уже ступаю всею ногою и ноги мои не путались, хотя еще не было в них этой красивой свободы, с которою я теперь кладу их одна на другую, подгибаю, шаркаю и стучу… Я мог уже при многих перейти с одного конца комнаты на другой, отвечать вслух; но все мне было покойнее держаться около какого-нибудь угла; но все, желая пощеголять знанием светской вежливости, я к каждому слову прибавлял еще “…с”».

«Вдруг мое сердце забилось, лицо вспыхнуло и глаза остановились, прикованные к худощавому чувствительному человеку. Чуткий мой слух поймал его слова: “А я сегодня обработал славное дело: продал двух музыкантов по тысяче рублей за штуку”. Сосед заметил: “Тотчас видно не музыканты! Я ни за одного из своих и по две не возьму”».

«Вы понимаете, что я чувствовал, чего мне хотелось, но не то было время. Теперь я не посоветовал бы так распространяться, а тогда я мог только покраснеть, задрожать и с тоскою глубокого оскорбления взглянуть на другой конец стола, туда, на милую Александрину».

«Не знаю отчего, — сказала Александрина, — бабушке хочется непременно, чтоб я пела; не угодно ли вам посмотреть: что бы выбрать?»

«Ее слова, ее голос освежили мое воображение; я подошел к фортепиано. Пальцы мои коснулись клавишей, и душа моя перелетела в другой мир.

Знаете ли вы, что такое контральто, это соединение твердости и мягкости, силы и нежности. Знаете ли вы, что такое голубые глаза и шестнадцать лет… этот блистательный миг в женской жизни, этот лучший аккорд творца, обворожительный, полный, в котором слышно и небо и землю, которому нет подобного ни у Гайдна, ни у Моцарта?.. Чтобы околдовать душу, не надобно говорить, не надобно уметь говорить, надобно петь».

Неправда! Ты не соловей!

Его мне песни назвучали

Про мимолетность наших дней,

Про землю, про ее печали!

Он все грустит, как будто знает,

Что должен стихнуть наконец,

Что песнь живет и умирает,

Как умирает сам певец!

Другие понял я мечты,

Другие понял наслажденья,

Как предо мной запела ты

О чудной тайне вдохновенья.

Твой голос мне давал уроки,

Высокой прелестью дыша,

Что есть на небесах намеки,

Что есть бессмертная душа!

«П. А. Бартеневой». 1831

«Я торопился жить: у меня не было будущего. Мы давно догадались, что любим друг друга, и все не высказывали этого». — «Что вы сказали?» — подняла глаза Александрина. — «Знаете ли, на кого вы смотрите? Знаете ли, кто стоит перед вами? Знаете ли, кому вы поклялись?.. Я — крепостной человек». Я вдруг почувствовал, что нет более равенства между нами, и выпустил ее руку.

Не так быстро свалился я с лошади, когда персидская сабля разнесла мне череп, как побледнела моя Александрина и упала ко мне на руку. На этой руке, заклейменной турецкою пулей, лежала она!.. Нежное творение!.. От одного слова не устояла на ногах!.. Мне нужно было только назвать себя, чтобы испугать самую горячую любовь….

Штабс-ротмистр С. поклонился молча и пропал».

Из повести Н. Павлова «Именины»

Похоже, что мечты честолюбивого юноши сбываются. Через два года после окончания университета Павлов становится заседателем одного из департаментов Московского надворного суда. Уже в одном из первых своих дел он берет под защиту крестьян, притесняемых помещиком, и выигрывает. Но когда он собирает доказательства финансовых махинаций и взяточничества в среде московского купечества и даже в канцелярии самого губернского предводителя дворянства, это вызывает раздражение начальства, и его отстраняют от должности.

Не говори, что сердцу больно

От ран чужих,

Что слезы катятся невольно

Из глаз твоих.

Какая в том тебе утрата,

Какой подрыв,

Что люди распинают брата

Наперерыв?

Из стихотворения «Не говори, что сердцу больно…». 1853

И все же судьба еще раз поворачивается к Павлову приятной своей стороной: он женится на поэтессе Каролине Яниш, дочери профессора Московской медикохирургической академии.

Не верь ты верности земной,

Как сверхъестественному чуду,

Но верь, что в стороне чужой

Я долго, долго не забуду

И музыку твоих речей,

И простоту твоих желаний,

И небо мирное очей,

И ад неистовых лобзаний.

К… 1832

Это второй его брак: первая жена умерла вскоре после свадьбы, он тогда был двадцатилетним, а теперь ему за тридцать, и он писатель, у которого: «Самый ровный и пристойный голос из всех наших литераторов» (Н. В. Гоголь). Кто же, как не он, должен выбрать себе в жены женщину достойную и богатую? Каролина — она войдет в литературу как Каролина Павлова — уже известная поэтесса и переводчица, несколько лет назад к ней сватался великий Адам Мицкевич, хозяйка большого дома в Москве, обладательница капитала, тысячи душ крепостных в подмосковной деревне, с годовым доходом в сорок тысяч рублей.

В письмах друзьям Павлов не скрывал, что расчет играет не последнюю роль в его решении обзавестись семьей.

Сгорала свечка восковая,

Прошли дневные суеты,

А дума, сердце разрывая,

Гнала и сон мой, и мечты.

Могучий демон и лукавый,

Свободный путник на земле,

Червонец, тусклый, худощавый,

Валялся на моем столе.

Из стихотворения «Червонец». 1829

После женитьбы Николай Павлов получает возможность жить на широкую ногу — с приемами, обедами, банкетами, карточной игрой.

Она безгрешных сновидений

Тебе на ложе не пошлет

И для небес, как добрый гений,

Твоей души не сбережет;

С ней мир другой, но мир прелестный;

С ней гаснет вера в лучший край…

Не называй ее небесной

И у земли не отнимай!

Из стихотворения «Романс». 1834

Первые годы жизни супружеской пары Павловых можно назвать даже счастливыми. У них общие литературные интересы и взгляды на русскую действительность. Они одинаково сочувствуют прогрессу, осуждают самодержавие и крепостничество, грубость и невежество барства.

Через два года после свадьбы у них родился сын. Павловы живут в полном материальном довольстве и еженедельно устраивают богатые литературные вечера.

Она манит во храм чудесный,

Но этот храм — не светлый рай…

Не называй ее небесной

И у земли не отнимай!

Из стихотворения «Романс». 1834

В своем доме Каролина и Николай Павловы держат литературный салон — самый известный и многолюдный в Москве сороковых годов XIX века. Здесь собирается весь цвет русской литературы: Баратынский, Лермонтов, Фет, Гоголь, Белинский, Аксаковы. Частые гости — Герцен и Огарев, Панаев и Загоскин.

«Соперники являлись во всеоружии, с противоположными взглядами, с запасом обаяния и красноречия».

(Б. В. Чичерин)

Борис Николаевич Чичерин, в будущем известный юрист, историк, университетский товарищ Павлова, вводит его в круг оппозиционно настроенной дворянской интеллигенции. Сам же Николай Павлов, испытывая неприязнь к образу жизни аристократии, тяготится и своим двусмысленным положением в обществе, и своей зависимостью от светского общества.

«Неужели светские люди не знают, как спасти свою душу? Знают, да не хотят. Им хочется не спасения; им хочется жить в свете, как они живут, делать, что делают, не отказываться ни от одной выгоды, ни от одного удовольствия, ни от одной почести, оставаться именно в том положении, в каком находятся…

Мне самому, по неизвинительной слабости, всегда казалось, что графиня чем-то лучше неграфини, женщина в свете предпочтительнее женщины дома».

Из четвертого письма. (Письма Н. Ф. Павлова к Н. В. Гоголю.)

Герои произведений Павлова одновременно ненавидят аристократов и завидуют им, презирают светское общество и стремятся преуспевать в нем.

То же случается с Павловым. Раздвоение личности сказывается в том, что он как писатель и критик продолжает развивать просветительские идеи, но как помещик-предприниматель в определенных обстоятельствах действует решительно и сурово: когда в имении жены, в Мурмине, на суконной фабрике, крестьяне подняли бунт, Павлов вызвал войска.

Иной, всю жизнь отдав заботам,

Вотще трудится до конца;

И лишь под старость кровью, потом

Получит имя подлеца.

Из стихотворения «К портрету»

«Если человек делает преступление, то вся ответственность лежит на нем самом… Нет, не оттого берутся взятки, что наряжаются жены, а оттого, что мужья взяточники. Да и с чего вздумали вы, что взятки приносятся к ногам жены? Они мужу необходимее, чем ей. Часто в то время, как она сидит в нужде, они проматываются на другое. Их гораздо больше пропивается на вино, проигрывается в карты, чем тратится на самый богатый женский туалет».

Из четвертого письма. (Письма Н. Ф. Павлова к Н. В. Гоголю.)

Семейное благополучие Павловых оказалось непрочным. Раздираемый противоречивыми чувствами, имеющий свободный доступ к деньгам, Николай Павлов пристрастился к картежной игре, да так отчаянно, что довел семью до разорения. Супруги расстались, и дороги их более не пересекались ни в жизни, ни в литературе.

Сперва он думал, что и он поэт,

И драму написал «Марина Мнишек»,

И повести; но скоро понял свет

И бросил чувств и дум пустых излишек.

Был юноша он самых зрелых лет,

И, признавая власть своих страстишек,

Им уступал…

Из стихотворения Каролины Павловой «Портрет». 1851

Развод супругов-литераторов получил скандальную огласку. Каролина Павлова подала жалобу московскому генерал-губернатору графу Закревскому на мужа. Обвинения ее были весьма жесткими и категоричными, они повлекли за собой серьезные последствия еще и потому, что Николай Павлов был автором едкой эпиграммы на самого губернатора.

Не молод ты, не глуп, не вовсе без души.

Зачем же в городе все толки и волненья?

Зачем же роль играть российского паши

И объявлять Москву в осадном положенье?

Ты править нами мог легко на старый лад,

Не тратя времени в бессмысленной работе:

Мы люди смирные, не строим баррикад

И верноподданно гнием в своем болоте.

Что ж в нас нехорошо?..

Какой же думаешь ты учредить закон?

Какие новые установить порядки?

Ужель мечтаешь ты, гордыней ослеплен,

Воров искоренить и посягнуть на взятки?

Из стихотворения «К графу Закревскому». 1849

В доме Павлова был произведен обыск; «он вытерпел всю горечь срама, насмешек по миру трезвон», обнаружены запрещенные книги. Делу был дан политический акцент.

Зачем же я не в этой славе,

Зачем мне счастие не то?

Сижу в Ремесленной управе

Бог ведает за что.

Из стихотворения «Он вытерпел всю горечь срама». 1853

«Нет истины, нет абсолюта, а только есть процесс» и… «по высочайшему велению» Николая Филипповича Павлова сослали в Пермь.

Шлю тебе привет печальный —

Поздравленье пермяка;

Из ворот Сибири дальной,

Из кочевьев Ермака;

От богатого Урала,

От страны бессонных грез,

Где земная почва стала

Нивой золота и слез.

В эту землю роковую,

Сердца вечную грозу,

Внес я дань недорогую,

Примешал и я слезу.

Из стихотворения «А. С. Хомякову». 1 мая 1853 года Пермь. На исходе вечера

Друзьям стоило больших трудов перевести дело из политического в гражданское, и лишь по ходатайству влиятельных придворных, через императрицу, Николай Первый «помиловал» его.

После развода Каролина навсегда покинула Россию. Она доживала свой век в местечке Хлостервиц, близ Дрездена, умерла на 86-м году жизни в одиночестве и нищете, была похоронена на средства местной общины.

Вглядись в пронзительные очи —

Не небом светятся они:

В них есть неправедные ночи,

В них есть мучительные дни.

Пред троном красоты телесной

Святых молитв не зажигай…

Не называй ее небесной

И у земли не отнимай!

Из стихотворения «Романс». 1834

Пермский период жизни Павлова, проведенный в тюрьме и ссылке, оказал сильнейшее влияние на умонастроение писателя. Если поначалу он был близок революционерам-демократам круга Чернышевского, позднее связан с либерально-дворянским кружком Станкевича, то в конце жизни он становится приверженцем и выразителем официальной идеологии. Его газета «Наше время» оказывается под контролем министра внутренних дел П. А. Валуева. Статья Павлова «О возмутительных воззваниях» была замечена и одобрена самим царем.

За год до смерти Николай Павлов начинает издавать газету «Русские ведомости», которая просуществовала вплоть до 1917 года.

Смена образа жизни, гражданской позиции, политических взглядов с одной стороны, и угрызения совести — с другой, отрицательно сказались на душевном состоянии писателя, его здоровье и привели к неизлечимой болезни сердца.

Не сумел он употребить во благо себе и своим близким те подарки, которые не особенно щедро, но все же посылала ему судьба.

Перед навалившейся реальностью жизнь для него — сплошное «заблужденье», ради которого он не хотел бы «родиться вновь».

Что домов, что колоколен

В белокаменной Москве!

Вижу, коршун вьется волен

В лучезарной синеве.

Но зачем на эту груду

Безобразную домов,

Где напрасно отовсюду

Блещет золото крестов,

Из чистейшего эфира

Солнце шлет лучи свои,

С лона благости и мира,

С неба правды и любви?

Из стихотворения «Что домов, что колоколен…». 1853

В 1864 году, 29 марта по старому стилю, закончил свой жизненный путь Николай Филиппович Павлов, русский писатель, который при всей своей неоднозначности и противоречивости обладал великим даром слова. Он умел особенным, только ему присущим языком выразить то, что являет собой непреходящие ценности.

«Бодрить и освежать все вокруг себя в смысле духовном, в смысле нравственном — не значит ли воздвигать памятник Тому, Кто сказал: “Что сделаете меньшому из моих братий, то Мне сделаете”».

Из первого письма (Письма Н. Ф. Павлова к Н. В. Гоголю, 1847)

Поэт Семен Надсон

Слава

Все в памяти живо: и лица,

и судеб особая стать,

но снова открыта страница,

и хочется строки читать.

О. Харламова

Наверное, у каждого поэта свой неповторимый путь в литературу, но далеко не каждый из них может оказать влияние на жизнь и творчество последующих поколений. Это не зависит ни от количества написанного, ни даже от качества, это тайна, которую невозможно разгадать. Для меня такой поэт-загадка — Семен Надсон. С его стихами я познакомилась в раннем детстве, прежде чем со сказками Пушкина, потому что Надсон был любимым поэтом моей мамы, его книга — настольной. Строки, которые она читала мне когда-то на сон грядущий, помню наизусть до сих пор. Образы и картины, навеянные ими, и сейчас не утратили своей яркости.

Спит гордый Рим, одетый мглою,

В тени разросшихся садов;

Полны глубокой тишиною

Ряды немых его дворцов;

Весенней полночи молчанье

Царит на сонных площадях;

Луны капризное сиянье

В речных колеблется струях,

И Тибр, блестящей полосою

Катясь меж темных берегов,

Шумит задумчивой струею

В даль убегающих валов.

В руках распятие сжимая,

В седых стенах тюрьмы сырой

Спит христианка молодая,

На грудь склонившись головой.

Из поэмы «Христианка»

Эти строки звучали во мне, когда я весной 2006 года проходила по мостовым «вечного города» вблизи Колизея. Строки, написанные гимназистом Надсоном в 1878 году! В мае того же года в журнале «Свет» впервые было опубликовано одно из его стихотворений.

Стихи юноши сразу обращают на себя внимание своей музыкальностью и глубиной. Он всерьез задумывается о роли, значении и назначении поэта:

Пусть песнь твоя кипит огнем негодованья

И душу жжет своей правдивою слезой,

Пусть отзыв в ней найдут и честные желанья,

И честная любовь к отчизне дорогой;

И упадем тогда мы ниц перед тобою,

И скажем мы тебе с восторгом: «Ты — поэт!..»

Пусть песнь твоя звучит, как тихое журчанье

Ручья, звенящего серебряной струей:

Пусть в ней ключом кипят надежды и желанья,

И сила слышится, и смех звучит живой;

И мы благословим тогда твои творенья,

И скажем мы тебе с восторгом: «Ты — поэт!..»

Из стихотворения «Поэт», 1879

Немного времени понадобилось Семену Надсону, чтобы он стал признанным поэтом, популярным среди молодежи, и был принят в литературных кругах. При жизни вышло три издания его стихов. И все же имя поэта оказалось почти забытым, несправедливо замалчиваемым, нередко осмеянным и оболганным. Его обвиняли даже в «буржуазности», хотя 24 года, отпущенные ему от рождения, при всем желании не назовешь сытыми и благополучными. «Как мало прожито, как много пережито», — напишет он о себе.

Родился Семен Яковлевич Надсон 14 декабря (по старому стилю) 1862 года в Петербурге. Дед Надсона, иудейского вероисповедания, принял православие, жил в Киеве, владел небольшой недвижимостью. Отец — Яков Семенович — надворный советник, хороший музыкант, человек разносторонне талантливый, но слабого здоровья — он ушел из жизни, когда будущему поэту было два года. Семен и его сестра Анна остались на руках матери.

Антонина Степановна происходила из русской дворянской семьи Мамонтовых. Она была красива, добра, умела произвести на окружающих благоприятное впечатление, ее любили все, кроме собственной судьбы. Со смертью мужа в дом пришла нужда, жить приходилось попеременно то в Петербурге, то в Киеве. Антонина Степановна зарабатывала тем, что служила экономкой в богатых домах. Молодая женщина еще раз попытала счастья в замужестве, но и второй брак продлился недолго; она овдовела и сама умерла от чахотки в 31 год. Над детьми-сиротами установили опекунство. Анну определили в Николаевский институт, а Семен к тому времени был уже пансионером военной гимназии.

Смерть самого близкого и дорогого человека потрясла его душу. Тяжесть этой утраты он пронесет через всю жизнь, напишет не одно стихотворение, посвященное памяти матери.

Тяжелое детство мне пало на долю:

Из прихоти взятый чужою семьей,

По темным углам я наплакался вволю,

Изведав всю тяжесть подачки людской.

Меня окружало довольство… Лишений

Не знал я, зато и любви я не знал,

И в тихие ночи отрадных молений

Никто над кроваткой моей не шептал…

Ночь… В комнате душно… Сквозь шторы струится

Таинственный свет серебристой луны…

Я глубже стараюсь в подушки зарыться,

А сны надо мной уж, заветные сны!..

Ты здесь, ты со мной, о моя дорогая,

О милая мама!.. Ты снова пришла…

Какие ж дары из далекого рая

Ты бедному сыну с собой принесла?..

Споешь ли ты райские песни мне снова,

Расскажешь ли снова, как в блеске лучей

И в синих струях фимиама святого

Там носятся тени безгрешных людей?

Как ангелы в полночь на землю слетают

И бродят вокруг поселений людских,

И чистые слезы молитв собирают,

И нижут жемчужные нити из них?..

Скорей же! Скорей!..

Из стихотворения «Мать», 1886

В дневниковых записях Надсон замечает: «Мало знаю об обстоятельствах, сопровождавших мое детство. Знаю лишь несколько отрывочных фактов, объяснения которым я до сих пор не сумел отыскать. Вследствие этого я никогда не вспоминаю о своем детстве, я его себе представляю, например, год в виде какой-то круглой дороги, причем часть ее, соответствующая Великому посту, мне кажется покрытой черным сукном, а Пасха красным, как представляю себе Рождество в виде убранной елки».

С одиннадцати лет Семен ведет дневник.

«Дневник мне необходим, он хоть на короткий срок отгоняет сознание моего одиночества, которое приходится мне переносить и дома, и в гимназии».

И несмотря на такую погруженность в себя, мальчик хорошо и с охотой учится, много читает, особенно увлекается русской словесностью и историей, любит сказки, романы, путешествия, конечно — стихи, сам сочиняет уже в девять лет. В его дневниках постоянно встречаются отметки о вновь написанных или задуманных стихотворениях, а иногда приводятся и сами стихи.

Надсон рано почувствовал себя поэтом, понимающим мир людей. «Я люблю людей веселых, но не через меру, непременно честных, не скупых, серьезных, когда надо, и умеющих сосредоточиться на одном, правдивых и еще тех, у кого в душе есть “неведомый и девственный родник, простых и сладких звуков полный”».

Впечатлительный и наблюдательный, он разделяет всех людей «на две половины: людей живых и людей мертвых». Эти размышления двенадцатилетнего подростка, подчас наивные, звучат как откровения и сегодня: «Самое главное, отличительное свойство людей живых — это любовь к природе, способность восхищаться ею, познавать ее красоту и глубоко чувствовать превосходство над собой всего прекрасного и высшего. К моим живым людям я отношу художников, писателей романов, народных сказок, рассказов и иногда писателей для театра. Кроме того, во главе их я ставлю поэтов, каковы, например, Гоголь, Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Кольцов, Никитин, а также некоторых известных мне хорошо особ женского пола. К мертвым я отношу купцов, ученых, погруженных только в свои расчеты и кроме них ничего не понимающих».

Он делает еще одно важное наблюдение: «Я заметил, что есть люди, не принадлежащие ни к одному, ни к другому разряду, это так называемые мною средние люди, к ним принадлежит большее число людей. Эти средние люди легко могут сделаться или живыми, или мертвыми, смотря под каким влиянием они находятся. Надеюсь, что мои наблюдения принесут кому-нибудь пользу. Я поставил себе целью сделаться романистом».

Романистом Семену Яковлевичу Надсону стать не пришлось, но он состоялся как поэт: его стихами зачитывались, их переписывали друг у друга, читали вслух.

ЖИЗНЬ

Меняя каждый миг свой образ прихотливый,

Капризна как дитя и призрачна как дым,

Кипит повсюду жизнь в тревоге суетливой,

Великое смешав с ничтожным и смешным.

Какой нестройный гул и как пестра картина!

Здесь — поцелуй любви, а там — удар ножом;

Здесь нагло прозвенел бубенчик арлекина,

А там идет пророк, согбенный под крестом.

Где солнце, там и тень! Где слезы и молитвы,

Там и голодный стон мятежной нищеты;

Вчера здесь был разгар кровопролитной битвы,

А завтра — расцветут душистые цветы.

Вот чудный перл в грязи, растоптанный толпою,

А вот — душистый плод, подточенный червем;

Сейчас ты был герой, гордящийся собою,

Теперь — ты бледный трус, подавленный стыдом!

Вот жизнь, вот этот сфинкс! Закон ее — мгновенье,

И нет среди людей такого мудреца,

Кто б мог сказать толпе — куда ее движенье,

Кто мог бы уловить черты ее лица.

То вся она — печаль, то вся она — приманка,

То все в ней — блеск и свет, то все — позор и тьма;

Жизнь — это серафим и пьяная вакханка,

Жизнь — это океан и тесная тюрьма!

1886

Стихотворение «Жизнь», одно из самых известных, будет написано поэтом за год до смерти, а пока Семен Надсон — юн, здоров, с надеждой смотрит в будущее, живет настоящим. Жизнь предлагает ему многое из того, к чему тянется его душа.

Он оказывается в числе тех гимназистов, кого выбирают для обучения игре на скрипке, впоследствии с ней не расстается, играет по слуху на рояле и других музыкальных инструментах. Очарован и увлечен он не только музыкой. По его инициативе устраиваются домашние спектакли, в которых он сам принимает участие и как режиссер, и как актер.

Жизнь аплодирует ему. Талантливый юноша успешно оканчивает гимназию, мечтает об университете, но… поступает в Павловское военное училище — по желанию опекуна.

Неожиданно умирает его любимая девушка. Молодой человек тяжело переживает ее смерть и в какой-то момент сам близок к тому, чтобы свести счеты с жизнью.

НАД СВЕЖЕЙ МОГИЛОЙ

Я вновь один — и вновь кругом

Все та же ночь и мрак унылый,

И я в раздумье роковом

Стою над свежею могилой:

Чего мне ждать, к чему мне жить,

К чему бороться и трудиться: —

Мне больше некого любить,

Мне больше некому молиться!..

1879

Трагедия эта, вторая по значению после смерти матери, добавит щемящей тоски его лирике.

Семен Надсон живет в Петербурге, в стенах Павловского военного училища, много пишет и печатает много. Его имя становится известным. Он знакомится с литераторами, поэтами, Алексей Плещеев дарит его своей дружбой. В 1882 году, уже офицером, Надсон переезжает в Кронштадт, где стоит его полк. О тех временах известно по письменному свидетельству одного из очевидцев: «Поэт жил с товарищем по полку в двух комнатах, довольно бедно и разбросанно, жизнью богемы, причем всегда у него кто-нибудь сидел, шли шумные разговоры, споры, раздавались звон гитары и звуки скрипки. Семен Яковлевич принимал участие в устройстве спектаклей, литературных вечеров, сам играл на сцене и читал стихи».

* * *

Сбылося все, о чем за школьными стенами

Мечтал я юношей, в грядущее смотря.

Уютно в комнате… в углу, пред образами,

Лампада теплится, о детстве говоря;

В вечерних сумерках, когда ко мне слетает

Источник творчества, — заветная печаль,

За тонкою стеной, как человек, рыдает

Певучая рояль!..

Из стихотворения, 1882

Счастливое время скоротечно, он не успеет оглянуться, как все изменится вокруг, он сам изменится, будет любим женщиной, станет обладателем успеха, славы — но как ненадолго и какой ценой!

* * *

Опять перед лицом родных моих полей,

Теряясь в их дали и свежесть их вдыхая,

Без сна провел я ночь, как в юности моей,

Любя и веруя, надеясь и прощая.

Я все любил: любил беззвездный блеск небес

И полосу зари, не гасшую до света,

И яблони в цвету, и озеро, и лес,

И предрассветный шум, и молнию рассвета.

Я все прощал: прощал озлобленным врагам,

Прощал судьбе ее обиды и обманы…

1883

Летом 1883 года Надсон сляжет в постель. Диагноз поставлен страшный — туберкулез. Как следствие болезни, открылась рана на ноге. Его лечат, но результаты неутешительны. По совету докторов друзья отправляют его на юг Франции. Сумма в 2500 рублей (500 рублей внес литературный фонд, остальное собрали его товарищи) позволила ему около года прожить в Европе.

Постоянная спутница Надсона — его близкая знакомая, Мария Васильевна Ватсон — замужняя женщина средних лет, биограф, редактор; в «Биографическом очерке» 1888 года она упоминается под инициалами М. В. З. Ей суждено разделить с поэтом и последние часы его жизни. Вместе они объехали много городов, среди которых Висбаден, Ницца, Берн и другие, везде его пытались лечить, оперировали, и только в конце января 1885 года он как будто пошел на поправку. Период до весны был самым благотворным пребыванием поэта за границей.

* * *

Жалко стройных кипарисов —

Как они зазеленели! —

Для чего, дитя, к их веткам

Привязала ты качели?

Не ломай душистых веток.

Отнеси качель к обрыву.

На акацию густую

И на пыльную оливу:

Там и море будет видно;

Чуть доска твоя качнется,

А оно тебе сквозь зелень

В блеске солнца засмеется,

С белым парусом в тумане,

С белой чайкой, в даль летящей,

С белой пеною, каймою

Вдоль по берегу лежащей.

Ницца, 1885

В марте 1885 года вышло первое издание стихотворений Семена Надсона, он сообщает в Петербург: «Для меня книга оказалась полезной. Сведя в одно все свои вирши, я ясно увидел, чего мне не хватает. Удастся ли наверстать все это, не знаю. Мне бывает очень тяжело, когда говорят, что я подаю надежды. А вдруг я их не оправдаю. Точно дать слово и не сдержать его».

* * *

Умерла моя муза!.. Недолго она

Озаряла мои одинокие дни:

Облетели цветы, догорели огни,

Непроглядная ночь, как могила, темна!..

Из стихотворения, 1885

В благодатном краю, в Ницце, поэт скучает по России: «Скверная пасха у этих сухопарых французов, ни колоколов, ни наших заутрень!

А заскучал я потому, что меня неудержимо тянет назад… В самом деле, что я здесь такое, отрезанный ломоть».

* * *

Снова лунная ночь, только лунная ночь на чужбине.

Весь облит серебром потонувший в тумане залив;

Синих гор полукруг наклонился к цветущей долине

И чуть дышит листва кипарисов, и пальм, и олив.

Я ушел бы бродить, — и бродить и дышать ароматом,

Я б на взморье ушел, где волна за волною шумит,

Где спускается берег кремнистым, сверкающим скатом

И жемчужная пена каменья его серебрит.

Да не тянет меня красота этой чудной природы,

Не зовет эта даль, не пьянит этот воздух морской,

И как узник в тюрьме жаждет света и жаждет свободы,

Так я жажду отчизны, отчизны моей дорогой.

Ницца, 1885

После Франции Надсон едет в Швейцарию, но состояние его здоровья не становится лучше, кроме того, заканчиваются деньги. Осенью он возвращается в Петербург.

* * *

Дитя столицы, с юных дней

Он полюбил ее движенье,

И ленты газовых огней,

И шумных улиц оживленье.

Он полюбил гранит дворцов

И с моря утром ветер влажный,

И перезвон колоколов,

И пароходов свист протяжный.

Он не жалел, что в вышине

Так бледно тусклых звезд мерцанье,

Что негде проливать весне

Своих цветов благоуханье.

Что негде птицам распевать,

Что всюду взор встречал границы, —

Он был поэт и мог летать

В своих мечтах быстрее птицы.

Он научился находить

Везде поэзию — в туманах,

В дождях, не устающих лить,

В киосках, клумбах и фонтанах

Поблекших городских садов,

В узорах инея зимою,

И в дымке хмурых облаков,

Зажженных зимнею зарею…

1884

Вновь любимый город после долгой разлуки, ощущение себя в нем как поэта, литературные вечера, встречи с друзьями — все хорошо, только здоровье не восстанавливается. Им овладевает отчаяние.

Из письма к другу: «Если бы вы знали, что за ужас сознавать, что у вас нет будущего, что даже на месяц вперед нельзя делать планов. Подумайте, ведь я не книгу, не роман читаю, это я сам умираю».

* * *

Надо жить! Вот они, роковые слова!

Вот она, роковая задача!

Кто над ней не трудился, тоскуя и плача,

Чья над ней не ломилась от дум голова?..

1885

Петербург, Москва, Киев, Ялта — города, в которых он, несмотря на выступления и публикации, имеющие большой успех, чувствует себя больным и несчастным. Еще в одном письме он пишет: «Я съездил в Киев и устроил там блестящий вечер в пользу литературного фонда. Фонд получил чистых 625 рублей, а меня молодежь чуть не разорвала в клочки и на руках вынесла на эстраду. Одним словом, я иду в гору и погибаю от чахотки».

В те годы поэзия Надсона принималась на ура. На его стихи писали романсы, поклонницы и поклонники переписывали себе в альбомы любовную лирику:

«Только утро любви хорошо,

Хороши только первые робкие речи,

Трепет девственно чистой стыдливой души,

Недомолвки и беглые встречи».

«Ты разбила мне сердце, как куклу ребенок,

И права, и горда, и довольна собой,

Резвый смех твой, как прежде, задорен и звонок,

И как ясное небо твой взгляд голубой».

«Любви, одной любви! Как нищий подаянья,

Как странник, на пути застигнутый грозой,

У крова чуждого молящий состраданья,

Так я молю любви с тревогой и тоской».

«Я долго счастья ждал — и луч его желанный

Блеснул мне в сумерках: я счастлив и любим;

К чему ж на рубеже земли обетованной

Остановился я, как робкий пилигрим?»

Современники попадали под влияние его чарующих строк, его декламации, а когда поэта не стало, образы, созданные им, продолжали волновать сердца и умы, пробуждать мысль.

* * *

Чу, кричит буревестник!.. Крепи паруса!

И грозна, и окутана мглою,

Буря гневным челом уперлась в небеса

И на волны ступила пятою.

В ризе туч, озаренная беглым огнем

Ярких молний, обвитых вкруг стана,

Мощно сыплет она свой рокочущий гром

На свинцовый простор океана.

Как прекрасен и грозен немой ее лик!

Как сильны ее черные крылья!

Будь же путник, как враг твой, бесстрашно велик…

1884

Вполне возможно, что Максим Горький был знаком с этим стихотворением, прежде чем написал своего знаменитого «Буревестника».

Смею предположить, что тема женской красоты, трогательно прозвучавшая у Надсона в двух его стихотворениях, написанных в разные годы, но с одним названием — «Дурнушка», была подхвачена и получила развитие в блистательном стихотворении Николая Заболоцкого — «Некрасивая девочка».

ДУРНУШКА

Бедный ребенок — она некрасива!

То-то и в школе, и дома она

Так не смела, так всегда молчалива,

Так не по-детски тиха и грустна!

Зло над тобою судьба подшутила:

Острою мыслью и чуткой душой

Щедро дурнушку она наделила —

Не наделила одним — красотой!..

Ах, красота — это страшная сила…

1883

…Пусть гордо не пленит собою

Твой образ суетных очей,

Но только мысль живой струею

В головке билась бы твоей…

Из стихотворения «Дурнушка», 1885

В январе 1886 года вышло второе издание стихов Семена Надсона, а в марте — третье. В апреле поэт устраивает еще один вечер в пользу литературного фонда в Киеве, и опять большой успех!

* * *

Наперекор грозе сомнений

И тяжким ранам без числа

Жизнь пестрой сменой впечатлений

Еще покуда мне мила.

Еще с любовью бесконечной

Я рвусь из душной темноты

На каждый отклик человечный,

На каждый проблеск красоты.

Чужие стоны, скорбь чужая

Еще мне близки, как свои…

1886

Из Киева Надсон переезжает в Ялту и вскоре после прибытия получает радостное известие, что Академией наук ему присуждена Пушкинская премия в 500 рублей. Он счастлив и горд.

К сожалению, счастье и несчастье — одновременно. Болезнь продолжает прогрессировать.

* * *

Нет, в этот раз недуг мне не солжет:

Я чувствую, как отлетают силы;

Смерть надо мной, она стоит и ждет…

И я — на рубеже могилы…

1886

Состояние больного характеризуется как «печальное»: каверны в легких, лихорадка, упадок сил. В эти тяжелые дни к физическим страданиям поэта прибавляется и душевная мука, вызванная агрессивными, в виде фельетонов, газетными публикациями некоего Буренина, имя которого упоминает в одной из своих эпиграмм поэт-сатирик Дмитрий Минаев:

По Невскому бежит собака,

За ней Буренин тих и мил.

Городовой, следи, однако,

Чтоб он ее не укусил.

Свое нелицеприятное мнение о недостойном поведении этого литератора выскажет и лечащий врач поэта, г-н Штангеев: «Я убежден, что умерший безвременно Семен Яковлевич Надсон, несмотря на безнадежность болезни, мог бы прожить по меньшей мере до весны или даже осени, если бы фельетон Буренина не был напечатан».

В последнем фельетоне, опубликованном в газете «Заря» Буренин обвинил смертельно больного поэта в том, что он представляется больным и умирающим, чтобы жить за счет частной благотворительности.

Это оказалось «последней каплей». 19 января (по старому стилю) 1887 года, в 9 часов утра, после продолжительной агонии Семена Яковлевича Надсона не стало.

Его тело было перевезено в Петербург и похоронено на Волковом кладбище при большом стечении народа, в основном студенческой молодежи и литераторов. Общественное внимание к усопшему поэту выразилось в некрологах, лекциях, рефератах, литературных вечерах, посвященных его памяти, в Москве, Петербурге, Киеве и других городах.

Старейший поэт Полонский написал на смерть Надсона стихотворение с такой заключительной строфой:

Спи с миром, юноша-поэт,

Вкусивший на дороге краткой

Все, что любовь дает украдкой:

Отраву ласки и клевет,

Разлуки гнет, часы свиданий,

Шум славы, гром рукоплесканий,

Насмешку, холод и привет —

Спи с миром, юноша-поэт!

Сам Надсон, зная, что дни его сочтены, написал о своей грядущей смерти прямо и жестко:

Расчетливый актер приберегает силы,

Чтоб кончить с пафосом последний монолог…

Я тоже роль сыграл, но на краю могилы

Я не хочу, чтоб мне рукоплескал раек…

Я умереть хочу с холодным убежденьем,

Без грома и ходуль, не думая о том,

Помянут ли меня ненужным сожаленьем

Иль оскорбят мой прах тупым своим судом.

Я умереть хочу, ревниво охраняя

Святилище души от чуждых, дерзких глаз,

И ненавистно мне страданье напоказ…

Из стихотворения «Последнее письмо», 1884

А я позволю себе процитировать поэтическую фразу Семена Яковлевича Надсона, в свое время широко известную всей читающей России:

«Не говорите мне: он умер — он живет.

Пусть жертвенник разбит — огонь еще пылает,

Пусть роза сорвана — она еще цветет,

Пусть арфа сломана — аккорд еще рыдает».

Потерянный мир Георгия Иванова

Под сенью домашнего крова,

где б ни был тот кров и тот дом,

под музыку русского слова

так сладко грустить о былом!

О. Харламова

В тринадцатом году, еще не понимая,

Что будет с нами, что нас ждет,

Шампанского бокалы подымая,

Мы весело встречали Новый год.

Как мы состарились! Проходят годы.

Проходят годы — их не замечаем мы…

Но этот воздух света и свободы,

И розы, и вино, и холод той зимы

Никто не позабыл, о, я уверен.

Должно быть, сквозь свинцовый мрак

На мир, что навсегда потерян,

Глаза умерших смотрят так.

ПОТЕРЯННЫЙ МИР ГЕОРГИЯ ИВАНОВА!

В мир он прибыл любимым ребенком 29 октября 1894 года в поместье Студенки Ковенской губернии. Подрастающему сыну отец, генерал, подарил остров на одном из прудов поместья, выстроил крепость «Юрочкин форт», где, подобно Петру Первому, у мальчика было свое «потешное войско» из дворовых ребятишек и собственный флот — большой, на плаву, игрушечный крейсер. Безоблачное детство окончилось, когда отца не стало. Самостоятельная жизнь в Петербурге, обучение в Кадетском корпусе.

Именно там начал он писать стихи. В одном из ранних стихотворений пятнадцатилетнего юноши есть такие строки: «Когда светла осенняя тревога в румянце туч и шорохе листов, так сладостно и просто верить в Бога, в спокойный труд и свой домашний кров…», строки, обозначившие тему будущего большого русского поэта — Георгия Иванова.

Он оставляет кадетский корпус, занимается только литературой. Выпускает первые книги стихов, его поэзия обращает на себя внимание уже известных поэтов — Игоря Северянина, Николая Гумилева. Георгий Иванов становится членом «Цеха поэтов», встречает любовь всей своей жизни — поэтессу Ирину Одоевцеву. Счастливая пора!

Вновь с тобою рядом лежа

Я вдыхаю нежный запах

Тела, пахнущего морем

И миндальным молоком.

Вновь с тобою радом лежа

С легким головокруженьем

Я заглядываю в очи

Зеленей морской воды.

Влажные целую губы,

Теплую целую кожу,

И глаза мои ослепли

В темном золоте волос.

Словно я лежу, обласкан

Рыжими лучами солнца,

На морском песке, и ветер

Пахнет горьким миндалем.

Увы, счастье кончилось с приходом Первой мировой войны.

Замело тебя, счастье, снегами,

Унесло на столетья назад,

Затоптало тебя сапогами

Отступающих в вечность солдат.

Только в сумраке Нового года

Белой музыки бьется крыло:

— Я надежда, я жизнь, я свобода,

Но снегами меня замело.

* * *

Январский день. На берегу Невы

Несется ветер, разрушеньем вея.

Где Олечка Судейкина, увы, Ахматова,

Паллада, Саломея?

Все, кто блистал в тринадцатом году,

Лишь призраки на петербургском льду.

Сразу вслед за мировой катастрофой на Россию обрушивается «революционное цунами». В числе многих других, не принявших и не переживших на месте этой стихии, Георгий Иванов покидает Родину.

…И вот я принесен теченьем

В парижский пригород, сюда,

Где мальчик огород копает,

Гудят протяжно провода

И робко первая звезда

Сквозь светлый сумрак проступает.

Эмиграция. Неожиданный скорый переход из одного мира в другой. Даже младенцу, появляющемуся на свет естественным путем, «скорые роды» могут принести непоправимый урон. Что же говорить о взрослой, вполне сложившейся творческой личности? Как быть, если тело продолжает жить, голова — мыслить, а все, что связано с сердцем и душой, осталось далеко за морем.

Балтийское море дымилось

И словно рвалось на закат.

Балтийское солнце садилось

За синий и дальний Кронштадт.

И так широко освещало

Тревожное море в дыму,

Как будто еще обещало

Какое-то счастье ему.

* * *

Россия счастие. Россия свет.

А может быть, России вовсе нет.

И над Невой закат не догорал,

И Пушкин на снегу не умирал,

И нет ни Петербурга, ни Кремля —

Одни снега, снега, поля, поля…

* * *

Как вы когда-то разборчивы были,

О, дорогие мои!

Водки не пили — ее не любили,

Предпочитали Нюи…

Стал нашим хлебом цианистый калий,

Нашей водой — сулема.

Что ж — притерпелись и попривыкали,

Не посходили с ума.

Даже напротив — в бессмысленно злобном

Мире — противимся злу:

Ласково кружимся в вальсе загробном

На эмигрантском балу.

* * *

Не спится мне. Зажечь свечу?

Да только спичек нет.

Весь мир молчит. И я молчу.

Смотрю на лунный свет…

О чем думает поэт-эмигрант Георгий Иванов? Как и все люди, о многом, о разном и, возможно, о той поре, которая безвозвратно ушла в прошлое.

Опять на площади Дворцовой

Блестит колонна серебром.

На гулкой мостовой торцовой

Морозный иней лег ковром.

Несутся сани за санями,

От лошадей клубится пар,

Под торопливыми шагами

Звенит намерзший тротуар.

Беспечный смех… Живые лица…

Костров веселые огни…

Прекрасна Невская столица

В такие солнечные дни.

Идешь и полной грудью дышишь,

Спускаешься к Неве на лед

И ветра над собою слышишь

Широкий солнечный полет.

И сердце радостью трепещет,

И жизнь по-новому светла,

А в бледном небе ясно блещет

Адмиралтейская игла.

Быть может, поэт размышляет об искусстве, о своем месте в поэзии:

В тишине вздохнула жаба,

Из калитки вышла баба

В ситцевом платке.

Сердце бьется слабо, слабо,

Будто вдалеке.

В светлом небе пусто, пусто,

Как вареная капуста

Катится луна,

И бессмысленность искусства

Вся, насквозь, видна.

* * *

А что такое вдохновенье?

Так, неожиданно, слегка

Сияющее дуновенье

Божественного ветерка…

* * *

Как обидно — чудным даром,

Божьим даром обладать,

Зная, что растратишь даром

Золотую благодать.

И не только зря растратишь,

Жемчуг свиньям раздаря,

Но еще к нему доплатишь

Жизнь, погубленную зря.

И вновь возвращается он к действительности:

Ничего не вернуть. И зачем возвращать?

Разучились любить, разучились прощать,

Забывать никогда не научимся…

Спит спокойно и сладко чужая страна.

Море ровно шумит. Наступает весна

В этом мире, в котором мы мучимся.

* * *

Ликование вечной блаженной весны,

Упоительные соловьиные трели

И магический блеск средиземной луны

Головокружительно мне надоели.

Даже больше того, и совсем я не здесь,

Не на юге, а в северной царской столице.

Там остался я жить, настоящий, я весь,

Эмигрантская быль

мне всего только снится —

И Берлин, и Париж, и постылая Ницца.

…Зимний день. Петербург.

С Гумилевым вдвоем

Вдоль замерзшей Невы, как по берегу Леты,

Мы спокойно, классически просто идем,

Как попарно когда-то ходили поэты.

* * *

Теперь бы чуточку беспечности,

Взглянуть на Павловск из окна.

А рассуждения о вечности…

Да и кому она нужна?

* * *

Что-то сбудется, что-то не сбудется…

Перемелется все, позабудется…

Но останется эта вот, рыжая

У заборной калитки трава.

…Если плещется где-то Нева,

Если к вам долетают слова —

Это вам говорю из Парижа я

То, что сам понимаю едва.

* * *

Здесь в лесах даже розы цветут,

Даже пальмы растут, вот умора!

Но как странно — во Франции тут

Я нигде не встречал мухомора.

Может быть, просто климат не тот,

Мало сосен, березок, болотца…

Ну а может быть, он не растет,

Потому что ему не растется?

С той поры, с той далекой поры —

…Чахлый ельник, Балтийское море,

Тишина, пустота, комары,

Чья-то кровь на кривом мухоморе…

Это постоянная боль — оторванность от своих корней. Даже Вторая мировая война не изменила настроения Георгия Иванова в отношении страны, покинутой им добровольно когда-то, но там продолжают жить и говорить на родном языке бывшие его соотечественники.

Нет в России даже дорогих могил,

Может быть, и были — только я забыл.

Нету Петербурга, Киева, Москвы —

Может быть, и были — да забыл, увы.

Ни границ не знаю, ни морей, ни рек,

Знаю — там остался русский человек.

Русский он по сердцу, русский по уму,

Если я с ним встречусь, я его пойму

Сразу, с полуслова… И тогда начну

Различать в тумане и его страну.

* * *

Зима идет своим порядком —

Опять снежок. Еще должок.

И гадко в этом мире гадком

Жевать вчерашний пирожок.

И в этом мире, слишком узком,

Где все — потеря и урон,

Считать себя с чего-то русским,

Читать стихи, считать ворон.

Разнежась, радоваться маю,

Когда растаяла зима…

О, Господи, не понимаю,

Как все мы, не сойдя с ума,

Встаем-ложимся, щеки бреем,

Гуляем или пьем-едим,

О прошлом-будущем жалеем,

А душу все не продадим,

Вот эту вянущую душку —

За гривенник, копейку, грош.

Дороговато? — За полушку!

Бери бесплатно! — Не берешь?

* * *

По улицам рассеянно мы бродим,

На женщин смотрим и в кафе сидим,

Но настоящих слов мы не находим,

А приблизительных мы больше не хотим.

И что же делать? В Петербург вернуться?

Влюбиться? Или Опера взорвать?

Иль просто — лечь в холодную кровать,

Закрыть глаза и больше не проснуться.

Безысходность! В то время, когда он популярен как никто, задействован — он пишет критические статьи, новеллы, мемуары — все это, наверное, хорошая литература, но поэтические его строки бьют прямо в сердце, с такой силой он выражает чувства, которые в той или иной степени испытывают русские люди, оторванные от России. Романс Александра Вертинского на стихи Георгия Иванова становится своеобразным гимном всей русской эмиграции.

Над розовым морем вставала луна.

Во льду зеленела бутылка вина.

И томно кружились влюбленные пары

Под жалобный рокот гавайской гитары.

— Послушай! О, как это было давно,

Такое же море и то же вино…

Мне кажется, будто и музыка та же…

Послушай, послушай — мне кажется даже…

— Нет! Вы ошибаетесь, друг дорогой.

Мы жили тогда на планете другой.

И слишком устали, и слишком мы стары

Для этого вальса и этой гитары.

* * *

Меня уносит океан

То к Петербургу, то к Парижу.

В ушах тимпан, в глазах туман,

Сквозь них я слушаю и вижу —

Сияет соловьями ночь,

И звезды, как снежинки, тают,

И души — им нельзя помочь —

Со стоном улетают прочь,

Со стоном в вечность улетают.

* * *

Остановиться на мгновенье,

Взглянуть на Сену и дома,

Испытывая вдохновенье,

Почти сводящее с ума.

Оно никак не воплотится,

Но через годы и века

Такой же луч зазолотится

Сквозь гаснущие облака,

Сливая счастье и страданье

В неясной прелести земной…

И это будет оправданье

Всего, погубленного мной.

* * *

Повторяются дождик и снег,

Повторяются нежность и грусть,

То, что знает любой человек,

Что известно ему наизусть.

И сквозь призраки русских берез

Левитановски ясный покой

Повторяет все тот же вопрос:

«Как дошел ты до жизни такой?»

* * *

Бороться против неизбежности

И злой судьбы мне не дано.

О, если б мне немного нежности

И вид на «Царское» в окно,

На солнечную ту аллею,

Ту, по которой ты пришла.

Я даже вспоминать не смею,

Какой прелестной ты была

С большой охапкою сирени,

Вся в белом, в белых башмаках,

Как за тобой струились тени

И ветра ласковый размах

Играл твоими волосами

И теребил твой черный бант…

— Но объясни, что стало с нами

И отчего я эмигрант?

Да, вынужденная эмиграция — это совсем не естественный переход личности из одного бытия в другое. Когда свобода собственного душевного строя не может подчиниться сложившимся обстоятельствам и принять свободу чуждого ей внешнего мира, тогда эта личность становится трагической.

Мне весна ничего не сказала —

Не могла, может быть, не нашлась.

Только в мутном пролете вокзала

Мимолетная люстра зажглась.

Только кто-то кому-то с перрона

Поклонился в ночной синеве,

Только слабо блеснула корона

На несчастной моей голове.

Георгий Иванов был коронован при жизни, получив титул Короля поэтов эмиграции. Но, судя по всему, для него самого это было слабым утешением.

Было все — и тюрьма, и сума.

В обладании полном ума,

В обладании полном таланта,

С распроклятой судьбой эмигранта

Умираю…

Мир, в который вступил он когда-то, перестал для него существовать 10 сентября 1958 года. Последним приютом стало кладбище Сент-Женевьев де Буа под Парижем.

…Над белым кладбищем сирень цветет,

Над белым кладбищем заря застыла,

И я не вздрогну, если скажут: «Вот

Георгия Иванова могила!..»

Прекрасно-жуткие строки, а может быть жутко-прекрасные?

Поэзия — страна вне времени, в эту страну входит поэт, который, помимо умения владеть рифмой и ритмом, обладает способностью вызывать у читателя глубокое душевное переживание, изначально выстраданное им самим. Это — счастье, какой бы злосчастной ни была судьба поэта. Парадокс? Может быть.

* * *

Это звон бубенцов издалека,

Это тройки широкий разбег,

Это черная музыка Блока

На сияющий падает снег.

За пределами жизни и мира,

В пропастях ледяного эфира

Все равно не расстанусь с тобой!

И Россия, как белая лира

Над засыпанной снегом судьбой.

* * *

Распыленный мильоном мельчайших частиц,

В ледяном, безвоздушном, бездушном эфире,

Где ни солнца, ни звезд, ни деревьев, ни птиц,

Я вернусь отраженьем в потерянном мире.

И опять в романтическом Летнем саду,

В голубой белизне петербургского мая

По пустынным аллеям неслышно пройду,

Драгоценные плечи твои обнимая.

Территория любви Ольги Харламовой

Звезды яркие горели до зари

и горели поцелуев янтари…

Открываю «Толковый словарь» Даля, вчитываюсь в значения слов, проникая в самую их суть. «Территория» — слово латинского происхождения, имеет конкретное материальное значение: «весь объем и простор земли государства». И если, говоря уже поэтическим языком, «любовь — страна» (Ахмадулина), то территория любви — планета Земля.

Эту планету населяют люди, и каждый человек представляет собой личность, «самостоятельное отдельное существо», наделенное от рождения «своей волей», то есть свободой.

В моей свободной импровизации в стиле фэнтези я буду обращаться к стихам одной из жительниц Земли.

Дом с трубой,

кошка, бабушка, грядки,

в палисаднике сохнет белье.

Жизнь дворовая — салки и прятки.

Будни — праздники, детство мое.

Огородную рябь захолустья

и засыплет и выбелит снег,

и снежком кто-то в санки запустит

и промажет — так скор их разбег.

Накататься, набегаться вволю,

в теле чувствуя легкий озноб,

с кровли дома — в сугроб, и на кровлю

вновь забраться и прыгнуть в сугроб!

Ног не чуя, взбежать на крылечко

и с мороза — в тепло…

Жить бы век

в доме с бабушкой, кошкой и печкой!

Тает день,

тает дым,

тает снег…

Когда на шкале времени появилась дата рождения этой девочки, уже было известно, что «мы не одиноки во Вселенной». С доисторических времен нас навещают «гости». Кто эти гости и зачем приходят, остается загадкой до сегодняшнего дня. Они что-то ищут, проникая внутрь земли, в глубину океана, зависая в небе летающей тарелкой, что-то высматривают.

По одной из существующих версий, они сами создали этот мир миллионы лет назад и никак не могут найти что-то из того, что создали.

Кто знает, из какого мира — параллельного, потустороннего или инопланетного — приходят они на нашу планету. Обладая силой, недоступной человеку, подчиняя пространство времени, они не могут объяснить себе возникновения ярких сполохов и разрядов на всей территории Земли и, пораженные невиданным зрелищем, не могут оторвать глаз от мира людей.

Они знают прошлое. И каждый отдельный человек не представляет для них тайны, но они не могут разгадать тайну улыбки Джоконды. Они видят ее на лицах женщин Земли, и она остается тайной, как и у той, что на обложке книги стихов «Женский календарь». Женщина прислонилась к поленнице дров, судя по картинке, — лето, летом и так тепло в этих координатах, дрова нужны зимой, когда холодно, дрова горят и становится тепло, красиво горят, как те сполохи, что носятся над Землей, которым нет объяснения. И этому всему нет объяснения! Они, гости, созданы не так, как мы, и если нет разгадки, то в догадках они не теряются, они недоумевают.

Нынче летом земляника

для меня что есть, что нет.

Полюбился ежевики

аромат, и вкус, и цвет.

Ежевики куст лиловый,

а под ним в цвету трава.

Я жива одной любовью,

милым я одним жива!

Как закатится денечек,

как улягутся ветра,

мил спешит на огонечек,

остается до утра.

И закаты, и рассветы

успевай встречай, лови!

Задержись подольше,

это состояние любви.

Я с коленок, я и стоя

ежевику в рот клала,

ежевичного настоя

с милым все мои дела.

Ежевики куст лиловый,

а под ним в цвету трава.

Я жива одной любовью,

милым я одним жива!

Пришельцы наносят визиты не с пустыми руками, они часто демонстрируют нам свои возможности на примере самих же землян, наделяя их необычными способностями и силой, они удивляют, но и сами удивлены не меньше.

Как мичуринцы внеземного происхождения, они скрещивают, опыляют и оплодотворяют. Многое у них получается, и технически даже лучше, чем у нас. Но они не могут найти ответы на вопросы: как создать улыбку Джоконды, как писать стихи?

То ветер шелестит листами

моих стихов.

Они ко мне слетают сами

на крыльях слов

из мира вымысла, реалий —

из бытия,

где даже след крылат сандалий,

где ты и я.

Верно, чтобы лучше видеть и слышать, пунктом наблюдения за землянами инопланетяне выбрали ближайшее к Земле небесное тело — ее спутник Луну. Луна во все времена служила людям темой для мечтаний и поэзии. Мы смотрим с Земли на Луну, они смотрят с Луны на Землю. Они обосновались на Луне.

А мы мечтаем.

Она мыла полы, торговала на рынке,

и жила от весны до весны.

На сквозном полустанке далекой глубинки

ей был выдан билет до Луны.

Ах, Луна!

Ах, Луна, серебристое чудо,

тайна ночи, светящийся диск!

Вдруг отсюда — туда, в никуда — ниоткуда,

за удачей на страх свой и риск.

Луноходы, скафандры с журнальной картинки,

как в каком-то немыслимом сне

прогуляться сошлись вдаль по лунной тропинке

вдоль по той и другой стороне.

Ах, Луна!

Ах, Луна — серебристое чудо,

тайна ночи, светящийся диск!

Вмиг оттуда — сюда, в никуда — ниоткуда,

за удачей на страх свой и риск!

Свалки «лунный» ландшафт:

кратер, грунт, ни травинки,

вездехода ржавеет скелет.

Острый выхватил глаз луноходы-ботинки

и со штемпелем звездный билет.

Этой землянке удалось побывать на луне, и «звездный билет» был выброшен ею за ненадобностью, но оттуда его заметили, как приметили и едва различимую точку в мировом океане на «земном шарике».

Моя история любви —

о, my love story,

с горчинкой выдержанных вин,

любовь как море,

любовь что есть, и что была,

что будет вскоре,

любовь — как точка корабля

в открытом море.

Понятна точка корабля, но как понять «любовь — как точка корабля в открытом море»?

Чуть дохнуло океаном,

всколыхнуло ветром —

ставлю парус!

Капитан мой

с трубкой в стиле ретро.

Он владеет мертвой хваткой,

он обходит мели,

и меня он, для порядка,

держит в черном теле.

Но эфир не засоряю

позывными SOSа,

я в глубины глаз ныряю

штрафника-матроса,

будь русалкой, заласкала б!

Мчим под парусами —

рифы, отмели и скалы

нас обходят сами.

Наверное, с их-то возможностями, особого труда не составит приблизить корабль к себе и рассматривать сходни, палубу, капитана с трубкой, штрафника-матроса. А как притянуть ту точку на море, которая называется «любовь»? Что такое «любовь»? Разлагается ли она на элементарные частицы? Интересно, какими видят нас оттуда, из космоса?

Они смотрят на Землю, как на территорию любви, и слышат ритмически четкую, но по смыслу совершенно странную информацию.

Я живу на горе,

над широкой рекой.

У меня на дворе

клен стоит золотой.

Клен горит как в огне,

отчего не весной

столько золота мне,

столько света одной?

Рано утром с горы

я спускаюсь к реке,

золотые дары —

листья клена — в руке.

Ноги сами несут,

моя ноша легка.

Как по небу, плывут по

воде облака.

Поклонюсь до земли —

листья клена прими!

ГДЕ У ЛЮДЕЙ НАЧИНАЕТСЯ ЛЮБОВЬ?

Что любовь для меня?

Это — Дух,

наш с тобой неусыпный пастух.

Это — выплеск волны на реке,

след загара на детской руке.

Что любовь для меня?

Это — горсть

подаянья, нечаянный гость.

Лишь перо от жар-птицы в руке,

след, размытый волной на песке,

дня неверный рассвет.

Это — страх,

страх за все, что рассыпется в прах.

Любовь — как мечта — раствориться в пространстве собственного вымысла и влиться в пространство гармонии со всем сущим.

О землю грянуться —

и перелетной птицей

мне шею вытянуть, и выпростать крыла,

и с лебединой стаей устремиться

в края, где не в сезон —

сезон тепла.

Я на земле стою двумя ногами

и, запрокинув голову, смотрю

на стаю лебедей под облаками,

плывущую на юг по октябрю…

Женщина стоит на крыльце своего дома, смотрит на цветы палисадника, на яблони в саду — и любит всю Землю. На этой территории есть место для двоих.

Не во сне, а наяву

вон из городского плена,

босиком ступить в траву,

окропить росой колена!

Наяву, а не во сне

огородная былинка

рвется в рост на радость мне,

и по мне простолюдинкой,

непокрытой и босой,

и при всем честном народе

хлопотать весь день-деньской

то в саду, то в огороде,

а под вечер истопить

с милым баню.

Ближе к ночи

пару банному остыть

и не застить светлы очи.

Чтоб любила, чтоб любил,

что есть силы, что есть мочи,

что б ни значило светил

внеземное многоточье!

Как видится любовь из космоса? Быть может, любовь сама — некая космическая субстанция? Как она приходит на землю? Есть ли школа любви?

Если и есть, то у каждого своя собственная.

Безудержной страсти нельзя научиться.

Он женщину встретил:

со взглядом волчицы,

с неслышною поступью твари лесной,

с подпалиной рыжей в прическе копной.

Глаза, чуть раскосые, свойство имели

присущее зверю, —

они зеленели

от страсти, и в полную фазу луны

зелеными искрами были полны.

Он пил этот яд и не чаял напиться,

все глубже в глаза погружаясь волчицы.

А что же сама «волчица»?

Хорошо с тобой мне быть

женщиной бульварной,

по тебе с ума сходить

от любви угарной.

Обнял — голая земля

для меня перина,

и как есть вся жизнь моя —

разлюли-малина!

Поцелуй твой прян и пьян,

жарок, сладок, долог.

Чист предутренний туман,

густ, и чем не полог?

Третий лишний нам — фонарь

в прелести бульварной.

Пламя — я, и Божья тварь

по природе тварной.

Достижения пришельцев впечатляют, но у тех, кто живет на Земле, свои измерения, и, может, кто-то из чужаков рад был бы услышать в свой адрес:

Там, в твоем далеке,

знал бы ты, как мне люб!

Влага только тебе моих глаз, моих губ,

зачерпнуть и испить — вот всего и трудов,

вот тебе и мотив моих строф.

ПОЭЗИЯ — СТИХИЯ ДЖОКОНДЫ

Мой медовый, аметистовый!

Голос за душу берет,

а в душе моей неистовой,

как в цветке, томится мед.

Собирает дань душистую

ненасытная пчела.

Отдала, мой аметистовый,

меду дань я отдала.

Накопила соты сладости,

мой медовый, для тебя,

горечь сот, вкусив по младости

всласть, мой сахарный, любя.

Все цветет в душе неистовой,

так цветет, как маков цвет,

мой медовый, аметистовый,

ты, кому закона нет!

Означает ли это, что на мужчину не распространяются земные законы? В таком случае он сам для женщины пришелец, инопланетянин.

Пусть сердце твое нежное узнает:

живуча и коварна, как змея,

любовь.

Так пусть течет и обжигает

совсем тебе чужая, кровь моя!

Можно ли из космоса, где скорости космические, понять нескоростное дыхание поэзии?

Середина осени — октябрь.

Незаметно лето пролетело.

Впереди снега: ноябрь, декабрь,

Новый год — хорошенькое дело!

Хорошо за городской чертой

мне бродить по тропам листопада,

слушать сердца собственного бой,

крик ворон, далекий рокот МКАДа.

Выбрать ствол поваленный,

присесть и, гадая по листку сухому,

на его пергаменте прочесть

приговор крутой всему живому.

В голубых просветах над собой

редкую листву окинуть взглядом,

невеселым мыслям дать отбой

и уснуть, укрывшись листопадом.

Середина осени — октябрь,

впереди снега: ноябрь, декабрь…

Земной круговорот! Смена настроений, чувств, смена времен года, поколений наконец… И только любовь неизменна. Территория любви — это та территория, куда не может проникнуть никто, кроме самих любящих. Территория любви — заповедная зона, неподвластная силам извне, и любовь — невидимая граница, оберегающая Землю от уничтожения.

Есть хочу зеленый лук охапками —

это значит, что весна идет!

Со своими новыми порядками

Явится из пены талых вод.

Тетиву натягивая медленно,

открывая свой победный тур,

прямо в сердце,

сердце мое бедное,

голенький нацелился Амур.

С кем-то под руку пойду бульварами

целоваться среди бела дня,

жить примусь согласно новым правилам,

пусть весна в ответе за меня!

И пускай насущными проблемами

заниматься станет недосуг.

И цветущий луг,

и лук со стрелами

уготовил мне зеленый лук!

Женщина, рожденная на планете Земля, передает «инопланетянам» свое поэтическое послание.

Потому, что я не ангел

и не ангел во плоти,

я — огонь!

Возможно ль, пламя

мне без воздуха блюсти?

Потому, что я — земная вся

до кончиков ногтей.

Потому, что жизнь — такая

штука пламенных страстей.

ЖИЗНЬ НА ЗЕМЛЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ!

Иду за горизонт, где

кучевые облака клубами

пыли из-под ног

прокладывают к небу тракт

и открывают новый горизонт.

Что мне до параллельности миров,

иных галактик, ложных солнц и лун,

до сонмища вселенских двойников,

среды, в которой выживет мой клон?

Земным путем иду, как пилигрим

в небесный город Иерусалим.

Вместо послесловия

Книга Ольги Харламовой — хорошее чтение для любителей отечественной истории и словесности. Перед нами специфический жанр. Харламова предлагает нам эссекомпиляции, посвященные таким фигурам, как графиня Евдокия Ростопчина, Николай Павлов, Семен Надсон, Георгий Иванов, а также легендарной усадьбе Вороново. Жанр вдумчивого чтения классики, глубинного постижения авторских языков и необычных судеб — не нов. Среди его высших образцов вспоминаются такие разные книги как «Пушкин в жизни» Вересаева или пушкинские и гоголевские штудии Синявского; есть и более новые образцы. Но и на этом фоне книга Харламовой не теряется; легкость письма, вдумчивое чтение старинных стихов, писем, мемуаров, фактически, создание нового текста из подбора цитат и фактов — это, безусловно, удачный труд. Завершается книга нетривиальной подачей автором собственной поэзии.

Данила Давыдов, российский поэт, прозаик, литературный критик, литературовед, редактор

* * *

Эта книга решительно не поддается жанровой классификации. Трудно даже сказать, чего в ней больше — поэзии или публицистики. Это яркий коллаж из трепетных нежных чувств и строгих исторических фактов. Ольга Харламова так тщательно подбирает цитаты из произведений прошлых веков, архивных документов, чужих воспоминаний, что они становятся такими же личными, как и ее собственные тексты. Она подает Факты истории русской словесности как свои сокровенные переживания. Чужое не отделимо от своего…

Да, и не чужое оно вовсе! Ведь индивидуальная биография поэта, живущего «под музыку русского слова», неотделима от всей истории культуры.

И вот прогулка по усадьбе Вороново превращается экскурсом в давнюю историю. Из отрывков стихов и воспоминаний, без единой «склейки» возникает объемный и предельно личностный портрет графини Ростопчиной. А вслед за ней — забытого писателя Николая Павлова, Семена Надсона, Георгия Иванова. Яркой кодой завершает книгу самый авторский из всех текстов — «Территория любви Ольги Харламовой». Это уже путешествие в мир самой писательницы, в мир ее поэтических чувств, звучащих в унисон со всей русской словесной культурой.

Андрей Щербак-Жуков, Член Союза писателей России, Председатель комиссии по фантастической и сказочной литературе при МГО СП России

Content

Ольга Харламова
Под музыку русского слова

Вороново

Графиня Е. Ростопчина Портрет

Писатель Николай Павлов Выбор

Поэт Семен Надсон Слава

Потерянный мир Георгия Иванова

Территория любви Ольги Харламовой

Вместо послесловия