Юрий Алексеевич Костин

Убить Горби

«Желаю всем вам всего самого доброго».

(из заявления М. С. Горбачева об отставке 25 декабря 1991 года)

«Я хочу попросить у вас прощения… Будьте счастливы… Вы заслужили счастье и спокойствие».

(из обращения Б. Н. Ельцина к россиянам по случаю отставки, 31 декабря 1999 года)

Глава первая. 30 АПРЕЛЯ 2011 ГОДА

В последнюю среду апреля 2011 года улицы Лондона, ведущие к одной из красивейших концертных площадок мира, традиционно загруженные в середине недели в это время суток, были оживлены больше обычного.

Избранная публика стекалась на светский праздник в Роял-Альберт-Холл. Событие, послужившее для этого поводом, подогревало интерес, и счастливчики, которым повезло стать его участниками, не без оснований надеялись на экстраординарные сюрпризы. У самых дверей счастливчики выстраивались в небольшие очереди к металлоискателям и послушно проходили досмотр.

В это же время с противоположной стороны здания представительские лимузины доставляли к «красной дорожке» публику еще более избранную. Бывшие министры и президенты, актеры и губернаторы, депутаты парламентов, парламентарии-миллионеры и просто миллионеры, наконец, именитые музыканты современности вызывали своим появлением чрезвычайное оживление среди репортеров телевидения и радио, фотографов, папарацци, а также любителей при удобном случае запечатлевать признанных кумиров на собственный фотоаппарат. Прессы здесь было не так много, как на церемонии открытия кинофестиваля на Лазурном берегу, однако достаточно для создания требуемого антуража.

По ковровой дорожке проследовал известный актер и бывший губернатор крупного американского штата, и это вызвало всеобщий ажиотаж: площадка перед входом в зал зашумела, осветилась десятками фотовспышек, огласилась мольбами повернуться лицом, в профиль, боком, отойти на пару шагов, приблизиться к ограждениям…

За бывшим губернатором тянулась вереница не известных широкой общественности персоналий. Вот на ковер ступила ослепительно элегантная, дорого и со вкусом одетая пара, и какой-то начинающий фоторепортер поинтересовался у сгрудившихся у ограждения собратьев по профессии:

– Who are these people?

Коллега, пожилой монстр журналистики в потертом, «боевом» жилете, рассеянно пожал плечами и бросил в ответ:

– You know, I just don’t give it a damn. Я их всех фотографирую. Чего спрашивать? А вдруг это новый Абрамович, а с ним очередная счастливая русская стюардесса?!

Приглашенные строго придерживались дресс-кода. Мужчины, за редким исключением, были элегантны, но в одежде отличались друг от друга лишь маркой смокингов и цветом бабочек. Дамам правила света предоставляют куда больше возможностей выделиться из толпы, и потому они постарались сегодня выглядеть элегантными тотально, тем более, что перед теле– и фотокамерами, а также под строгим прицелом своих бескомпромиссных в оценках сестер у них не было выбора.

Несмотря на обилие русскоговорящего люда в Лондоне, к которому местные успели привыкнуть, число гостей из России и выходцев из Советского Союза сегодня было беспрецедентным. И, как следствие, здесь оказалось немыслимое число случайных людей, для которых в диковинку были игры высшего света. Им пришлось впервые в жизни выложить огромные деньги при покупке смокингов и вечерних платьев «в пол», и это не считая всевозможных аксессуаров, абсолютно необходимых здесь, но бесполезных в иных случаях, хотя и тоже неприлично дорогих.

Настроение у публики было приподнятым, многие пришли на праздник уже навеселе, а на верхнем ярусе Роял-Альберт-Холла титулованных гостей и их случайных или неслучайных попутчиков ждали аперитивы и миниатюрные канапе с черной икрой. Вдобавок к этой радости в ложах предлагались вина и закуски.

Даже охрана и сотрудники зала вели себя максимально корректно, словно сегодня отмечался и их праздник тоже. Это правда, поскольку здесь вот-вот должно было начаться празднование юбилея Президента Советского Союза Михаила Сергеевича Горбачева, исцелившего западный мир от многолетнего страха перед угрозой с Востока.

Только один человек из сотен приглашенных не страдал любопытством. Он не удосужился поинтересоваться программой вечера, ведущими – ярчайшими звездами Голливуда, накрытым в галерее фуршетом, шампанским, тарталетками с черной икрой, водкой и даже красавицами, которых тут пребывало в избытке. Мысли этого странного гостя были только о виновнике торжества, но об этом никто не знал. Повсюду ему мерещились пристальные взгляды, отчего он пронесся по «красной дорожке» стремительней штурмовика, идущего в атаку на цель, уткнувшись взглядом в лакированные туфли, приобретенные накануне в бутике недалеко от отеляClaridge’s,где он остановился.

В окружающей обстановке его смущало все, а кое-что даже вызывало острые приступы злой иронии, гнева и возмущения, а именно – выбор страны и места для проведения помпезной части празднования юбилея Горбачева.

Впрочем, чему удивляться, коль скоро той страны, взамен которой он получил нынешнюю мировую славу, больше не существовало?

Он не заметил, как концерт, превратившийся в беспрецедентное, невероятное в постсоветской биографии Горбачева, интернациональное чествование с участием стольких соотечественников, подошел к кульминации. Под сводами Роял-Альберт-Холла зазвучала простая мелодия, и знакомый голос запел с экрана о любви к первой леди Советского Союза…

Все давно прочитаны страницы,

Только я не знаю, почему,

Сердце, словно раненая птица,

Тянется к измятому письму.

И как будто, позабыв разлады,

Ты мне улыбаешься опять…

Почему?.. Нет, никогда не надо

Письма наши старые читать.

Этот голос, эту манеру пения, этот непобедимый южный акцент запомнились на всю жизнь, и события двадцатилетней давности, когда он мог и должен был навсегда избавить Землю от этого любимца мировой общественности, пронеслись в голове.

Что ж, тогда ему это не удалось… Возможно, получится теперь, сегодня, здесь, в этом шикарном зале, на виду у нарядной публики, которая сама не знает, участницей какого исторического события в действительности ей предстоит стать.

«Я должен, обязан сделать это ради тех, кто ушел, и тех, кто остался доживать век в вечных душевных страданиях, совершить поступок, искупить вину».

Лишь только закончился очередной номер, и ложу, где сидел Горбачев, осветил луч прожектора, он встал с кресла и, извинившись перед соседями за причиненное беспокойство, решительно проследовал к выходу в фойе…

Глава вторая. 18 АВГУСТА 1991 ГОДА

Человек предполагает, а Господь располагает. Если принять эту старинную русскую пословицу за аксиому, жить станет гораздо проще.

Генерал-майор Степанов умом понимал, что так и нужно поступить, но не всегда мог совладать с эмоциями. Когда к «цековскому» дому на Большой Бронной улице водитель Сережа Хромов подал его персональную «волгу», а супруга Вероника Николаевна упаковала последний чемодан, и отпускное настроение наконец-то проникло в их просторную квартиру, в гостиной зазвонил телефон. Генерал негромко выругался. За годы службы в Генштабе он научился распознавать особенности телефонных звонков. Этот явно с работы, звучал требовательно и потому предвещал неприятные сюрпризы или досадную смену планов.

– Слушаю, – проговорил в трубку генерал Степанов. – Да, я. Что? Вы что там, совсем охренели? Нет, я в порядке, это у вас бардак. Неужели трудно узнать, что я уже два дня в отпуске? С 16 августа официально. Что значит «простите»?

Гнев старого солдата и аппаратчика, однако, быстро сошел на нет – генерал был вспыльчив, но отходчив. Успокоившись, присел на краешек дубового журнального столика прекрасной работы – дореволюционной, в крайнем случае, довоенной.

– Теперь все ясно. В следующий раз разговор начинай с главного: вызывает министр… – строго произнес Степанов. – Выезжаю. – Генерал извлек из кармана отпускного пиджака платок и вытер пот со лба. – Вероника! – позвал он жену громким командным голосом, не заметив, что она уже тут как тут, стоит рядом и смотрит на него с тоской и жалостью.

Сколько раз он уже видел этот взгляд! И чего она всегда так смотрит, когда служба вносит в их жизнь непредвиденные коррективы? Давно пора привыкнуть…

– Я так понимаю, мы никуда не едем? – спросила она нарочито спокойным тоном.

– Не так понимаешь: вы едете, я пока нет, – ответил Степанов. – Бери Сережу, поезжай в аэропорт, как договаривались. Я прилечу завтра. Не думаю, что тут надолго. Форму мне принеси. Пожалуйста…

* * *

На совещании в Кремле присутствовали председатель КГБ и несколько его замов, премьер-министр Павлов, министр внутренних дел Пуго, министр обороны Язов, несколько сотрудников ЦК и руководитель аппарата президента, некогда друг семьи Горбачевых – Болдин и первый секретарь Московского горкома партии Прокофьев.

Андрей Васильевич Степанов задержался – посланная за ним дежурная машина сломалась по дороге. Волновался, но, видать, зря. Когда вошел в просторный переговорный зал с большими окнами и прекраснейшим видом из них, никто не обратил на него внимания.

Так и сидели молча, утомительно долго, казалось, целую вечность, по очереди поглядывая на Владимира Крючкова.

– Товарищи коммунисты, – наконец заговорил Крючков, поминутно вздыхая как от приступов астмы. – Видите, вот приходится собираться по два раза на дню. Приветствую тех, кого не видел сегодня в Теплом Стане, на объекте «АБЦ». Итак, все вы знаете, что мы отправляли к Михаилу Сергеевичу в Форос специальную делегацию. Отправляли с тяжелым грузом на душе, понимая, что толку, скорее всего, не будет… Вот товарищ Болдин вернулся пять минут назад из Крыма – и сразу к нам сюда. Новости плохие. Похоже, Президенту серьезно нездоровится или он один не понимает, что наша родина сейчас в опасности. Я не побоюсь даже сказать, что в не меньшей опасности, чем она была в сорок первом, накануне гитлеровской агрессии. Мы сейчас сражаемся на два фронта: с одной стороны так называемая демократическая оппозиция, с другой – поощряющий их Запад. Отечество в опасности. Что же получается, побоку итоги референдума о сохранении Союза, побоку тысячелетняя наша история, товарищи? Пожалуйста, Валерий Иванович, рассказывайте.

Болдин встал, принялся застегивать пиджак и от волнения застегнул не на ту пуговицу.

– Президент принял нас у себя на даче. Как и было оговорено, предварительно проведенная работа должна была дать ему понять, что партийное и советское руководство не может дальше оставаться безучастным к катастрофическим последствиям, которые очевидно будет иметь продолжение развала государства. Экономическая конъюнктура, падение цен на энергоресурсы…

– Валерий Иванович, по сути дела, пожалуйста, – деликатно, но твердо прервал его Крючков.

– Хорошо. По сути дела. Он спросил, чьи интересы мы представляем. Тогда товарищ Бакланов назвал имена здесь присутствующих. В свою очередь, Валентин Иванович, то есть товарищ Варенников, в более резкой форме высказал свою собственную точку зрения, которая, впрочем, совпадает с нашим общим мнением. Мы предложили президенту действовать по плану от 28 марта сего года, обсуждавшемуся с ним в Ореховой комнате.

Степанов вздрогнул. Осторожно глянув на присутствующих, он подумал: «Выходит, правда – собирались, кумекали. Еще тогда…».

– Другими словами, поддержать введение в стране чрезвычайного положения, и даже пригласили его самого возглавить специальный комитет, – промямлил Болдин.

– И что? – нетерпеливо перебил Болдина маршал Язов. – Что он ответил? Отказался?

– Он не ответил прямо на вопрос…

– Обычное дело для Горбача: ни да, ни нет, ничего конкретного, – прошептали за столом.

Генерал Степанов оглядел присутствующих, но так и не понял, кто этот шептун. А еще он не мог взять в толк, почему из всех высших руководителей Генштаба сюда пригласили именно его, ведь он не курировал политический блок. Его работа, его детище – это специальные подразделения, засекреченные, «несуществующие» диверсионные отряды ГРУ ГШ МО СССР. Грозный кулак страны – даже от одного только количества согласных в аббревиатуре его врагу должно было стать не по себе…

– Каков же все-таки был его ответ? – спросил Крючков с еле уловимым оттенком нетерпения в голосе. – Товарищ Болдин, да говорите вы, как есть – нам решение принимать. Завтра будет поздно!

– Он сказал… короче, товарищи, вроде бы он сказал: «А не пошли бы вы на…».

Болдин покраснел, но не от смущения, а от неприятных воспоминаний. Там, в Форосе, он вел себя неделикатно. С Раисой Максимовной не поздоровался даже, пускай и от волнения, но она-то что теперь должна подумать? И еще Горбачев взял да и грубо отчитал его при всех: «Мудак ты, Валера, молчал бы, а то приехал мне лекции читать о положении в стране».

В комнате случилось ерзанье, шушуканье, кряканье и легкие смешки. Лишь на лице Крючкова не дрогнул ни один мускул.

– По крайней мере, это почти конкретный ответ. – Председатель КГБ СССР пожал плечами и в очередной раз тяжело вздохнул. – Он вызывает уважение, но не меняет сути дела. Итак, именно завтра, девятнадцатого, мы должны объявить в стране специальное положение, о котором договорились вчера. Товарищ Язов сейчас расскажет нам о готовности Московского военного округа и других округов… Следует также передать в прессу и на телевидение правильную информацию о лидерах так называемого демократического движения. Пускай народ знает, за кем идти не следует…

– Подписал бы договор, а потом в отпуск отправлялся. И все было бы хорошо… – со вздохом пробормотал маршал Язов. В его голосе слышалось сочувствие Михаилу Сергеевичу.

Премьер-министр Павлов еле слышно кашлянул. Почти все обернулись в его сторону.

– Вы хотите что-то добавить, Валентин Сергеевич? – поинтересовался Крючков.

– Да. У меня есть предложение… Как бы так правильно сформулировать? Товарищи, не стоит ли нам выбросить на прилавки магазинов все, что есть в запасе, к тому же снизить цены на некоторые товары?

* * *

Когда совещание закончилось и гости стали разъезжаться, полковник Владимир Иванович Немезов, помощник Крючкова по специальным поручениям, доверенное лицо, кадровый чекист с глазами, стремящимися, подобно победитовым сверлам, продырявить собеседника насквозь, попросил генерала Степанова задержаться.

Он провел его в кабинет, больше смахивающий на предбанник, чем на офис в госучреждении. Окон тут не было, а на стенах красовались панели с выполненными в стилистике тридцатых годов легкомысленными пляжными пейзажами. Все сплошь заграничного производства.

– Хотите чаю или кофе, Андрей Васильевич? – Немезов пригласил Семенова за стол. – Сейчас распоряжусь. Да я и сам бы от кофе бы не отказался. Похоже, ночью сегодня не спать.

– Уж наверняка, – тихо вздохнул генерал. – Мне бы чаю, да еще конфет. Или лучше сухариков с изюмом. Хотел перекусить в аэропорту, не вышло.

– Знаю, знаю, неприятно, конечно, когда человек в отпуск собирается, а тут такое. И жена этого не понимает. Жаль, что Вероника Андреевна вынуждена ехать на юг одна. Но, как говорится, человек предполагает, а бог…

– Располагает, – подхватил Степанов, по привычке не удивившись осведомленности представителя «передового отряда партии».

– Верно, располагает. Но я постараюсь ваше время ценить так же, как свое. Впрочем, если все пойдет так, как мы думаем, как предполагаем, отпуск придется отменить.

– Дело привычное, – генерал пожал плечами.

Он вспомнил утренний разговор с супругой, представил солнце и соленый вкус морской воды и понял, что на самом деле собрался в отпуск исключительно ради близких. Настолько тошно было наблюдать за происходящим в стране, что ни о каком отдыхе он и думать не желал.

Стараясь не выказать чекисту свои чувства, Степанов решил сразу вывести его на откровенность:

– Если можно, Владимир Иванович, переходите к делу, я слушаю вас внимательно.

– К делу так к делу. По вашему, как поступит Сам, когда узнает завтра, что его отстранили от власти?

– Затрудняюсь ответить.

Немезов встал, прошелся по комнате, потом подошел к небольшому секретеру, где стояли несколько телефонов, снял трубку:

– Два кофе, конфеты, печенье… Нет, секунду, погодите. Лучше коньяку принесите и закуски. Икры, рыбки порежьте, лимончики…

Немезов вопросительно взглянул на Степанова. Тот отчего-то воздел руки к потолку и кивнул.

– Представляете, икру приходится теперь тщательно выбирать, даже сюда стали гнать браконьерскую, – посетовал Немезов. И тут же, по-партийному доверительно перейдя на «ты», поинтересовался: – Скажи мне, Андрей Васильевич, как сам ты относишься к тому, что происходит в стране?

– Да… с продуктами стало похуже. Я, безусловно, понимаю – это временно. Но магазинную икорку избегаю. Однако, доложу, дела с поставками у меня налажены отменно. Боевой товарищ, полковник Столярчук, живет в Хабаровске, так он подбрасывает нам икорку раз в квартал.

– Андрей Васильевич, что же ты никак не можешь расслабиться? Ты же понял, о чем я, не так ли? Ты за Горбачева или против?

– Товарищ Немезов, наше дело военное. Я в политику не лезу и, в свою очередь, немало рад, что меня партия не шибко поучает, каким калибром чего заряжать…

– Согласен, есть такая профессия – Родину защищать. Это как раз про тебя, Андрей Васильевич. За такими защитниками как ты мы все будто за печкой у бабки в деревне. Но внешняя угроза не так страшна, как внутренняя.

Степанов понял: откровенной беседы не избежать. Будучи человеком осторожным, он решил слегка оголить свои тылы:

– Но если «по честноку», как у нас в Псковской области говорят, – отозвался он, – сердце кровью обливается оттого, какую страну мы губим.

– Мы губим? – Немезов горько усмехнулся. – Это ты, генерал, верно сказал. Заметь, не я повернул так, а ты сам. Это ты сказал «мы», а не «они». Потому что мы все будем отвечать перед историей за новый Союзный договор, будь он неладен, за развал… Я даже думать не хочу об этом, не то что вслух произносить! Иными словами, именно это я и хотел услышать, а то, сам понимаешь…

– Что именно?

– Да так, ничего, дело у меня к вам, – Немезов стал серьезен. – Санкционированное на самом высоком уровне. Если, конечно, не считать Горбачева.

– А как можно его не считать? – Степанов пристально посмотрел на Немезова. – Горбачев пользуется таким авторитетом на Западе… Случись что, за него весь мир встанет горой. И тогда полная изоляция и новый виток гонки вооружений. Сами знаете, не выдержим мы. А республики?

– Отрадно слышать, что вы все правильно понимаете. Рассуждаете политически и экономически обоснованно. Другое дело, если, к примеру, Западу станет вдруг некого поддерживать…

Немезов запнулся, заметив в дверях дежурную сестру-хозяйку с подносом.

– Вы что здесь стоите? – строго спросил он.

– Заказ ваш принесла, – проговорила смертельно побледневшая дежурная.

– Раз принесли – ставьте на стол! Свободны!

Женщина суетливо расставила рюмки и стаканы для «боржоми», но, почувствовав нетерпеливый взгляд полковника, стремительно ретировалась.

– Вот зараза. Двери-то бесшумные, как в кино про космические путешествия, – заметно расстроился Немезов. – Лучше бы скрипели.

Степанов смотрел на собеседника, затаив дыхание. Ждал продолжения столь неожиданного разговора. Он почувствовал вдруг, что настает время и ему принять участие в большом деле. Именно этого он и желал с той минуты, как осознал всю степень опасности, грозящей стране.

– На чем я остановился? – спросил Немезов.

– Я говорил вам, что президент СССР имеет большой авторитет в мире.

Демонстрируя солдатское равнодушие и тугодумство, когда того требовала обстановка, генерал Степанов был на самом деле далеко не прост – сказались годы работы в высших сферах военного ведомства. Как опытный аппаратчик, он хорошо понимал, что первым грань дозволенного в разговоре должен перейти не он.

– Верно, – кивнул Немезов. – А я потом сказал, что он – один у них такой, Горбачев, и если, не дай-то бог, конечно, с ним что случится…

– А что с ним может случиться? Он здоров, в отпуске уже третью неделю… Сил набирается.

– Вот и я говорю: это маловероятно. Но, тем не менее, если с ним что случится, Западу придется договариваться уже с кем-то другим.

– Например, с Ельциным?

– Да вы что, Андрей Васильевич! – Немезов засмеялся, подошел к столу, разлил коньяк по рюмкам. – Коньячок отменный, причем, заметьте, не армянский, а московского завода. Будем здоровы?

– Будем, – Степанов пригубил коньяк.

– Ельцин, Андрей Васильевич, – продолжал Немезов, – тема отдельная, ею занимаются. – Он чуть заметно поморщился.

Степанов понял: занимаются не так эффективно, как нужно. Ему очень захотелось поинтересоваться подробностями истории падения Ельцина с моста. Не чекистов ли рук дело? Что это было? Неудавшаяся попытка покушения, ставшая следствием недооценки физической силы уральского мужика? Случай по пьяной лавочке? Предостережение? Он, конечно, не стал ничего спрашивать.

– Да, – протянул Немезов, – Ельцин. Его легитимность под большим вопросом и, поверьте, не только по эту сторону границы. К тому же, в народе говорят, он этим делом сильно увлекается, – чекист кивнул на бутылку с коньяком. – А рядом с ним всегда есть наши люди, кому не лень его в любой момент поддержать, поднести рюмочку да самим выпить за компанию.

– Все так, Владимир Иванович. Но у нас на Руси и за человека не считают того, кто водочкой не балуется.

– Одно дело, товарищ Степанов, баловаться, и совсем другое – пьянствовать. Если представить себе невозможное, например что Ельцин придет к власти в стране, нетрудно предположить: не пройдет и года, как он эту страну просто-напросто пропьет. Михал Сергеич покажется собирателем земли русской на фоне катастрофы, которая может произойти. Но по мне лучше, если будущее государства не будет связано ни с тем, ни с другим именем.

В помещении повисла тишина, будто вдруг лопнула нить, струна разговора. Степанов мысленно выругался и мысленно же плюнул, подумав – будь что будет.

– А с чьим именем? – задал первый смелый вопрос Андрей Васильевич.

Немезов пристально поглядел на него, улыбнулся, потом громко расхохотался.

– Наконец-то. А то я подумал, грешным делом, не получится у нас разговора, генерал. С чьим именем, спрашиваете? А вот, к примеру, Янаев чем вам не по душе?

– Отчего же не по душе… – задумчиво произнес Степанов. – По душе. Но…

«Нет, не готов я откровенничать с Немезовым. Не готов…» – подумал он.

– Но только в качестве переходной фигуры? Вы это хотели сказать? – подхватил чекист.

Степанову, чтобы машинально не кивнуть в ответ, пришлось сделать над собой усилие. Его мимолетная нерешительность не ускользнула от хитреца Немезова.

– Правильно, – он взял рюмку и прихватил две лимонные дольки. – Гена, конечно, мужик неплохой, но не лидер. Явного лидера нет. Он появится, безусловно, но ждать больше никак нельзя. И здоровые силы в партии и правительстве это, слава богу, понимают. Отсюда – идея с комитетом по чрезвычайному положению. Она поддерживается практически всеми руководителями на местах, да и в Верховном Совете тоже. Давайте, Андрей Васильевич, перейдем к главному, то есть к вашей работе. Горбачев Михаил Сергеевич… – Немезов, казалось, тщательно искал правильные слова. – По нашим данным президент СССР может быть в любой момент, даже сегодня, физически устранен при активном участии ближайшего ельцинского окружения. Конкретно: господ Бурбулиса и Илюшина. Они, как и Яковлев, могут быть агентами влияния, завербованными американскими спецслужбами еще на заре перестройки. Товарищ генерал, чему вы удивляетесь?

– Я не удивляюсь, – возразил Степанов. – Я своим солдатским умишком думаю просто, что изоляция президента на даче в Крыму под надежной охраной той же «девятки» – лучший способ защитить его от покушения. Вы не находите?

– Нет, не нахожу, – строго отчеканил Немезов. – Скорее, наоборот, там-то проще всего…

Воцарилось молчание. Степанову даже показалось, Немезов сейчас свернет беседу: сведет все к шутке – хотя какие могут быть шутки на подобные темы? Или скажет, будто проверял на вшивость.

– Итак, – как ни в чем не бывало продолжил Немезов, – одновременно планируются покушения на других видных деятелей партии и государства, в том числе на председателя Комитета Государственной Безопасности. Ваша задача, как руководителя соответствующей службы, не допустить этого ни при каких обстоятельствах, защитить Горбачева любой ценой. Скажу сразу: задача не из легких. Учитывая нынешнюю обстановку, возможно проникновение преступников в ряды сотрудников охраны первых лиц…

– Потому вы и поручаете это нам, людям, обученным решать совсем другие вопросы, а не сотрудникам вашего ведомства? – генерал почувствовал холодный пот на лбу.

– Именно, – бесстрастно подтвердил Немезов.

– А если мы не справимся?

– Что ж, такое возможно, – Немезов вновь принялся буравить Степанова взглядом. – Учитывая, насколько серьезно заговорщики, эти подонки, готовят свое преступление. Знаю, вы будете стараться. Но коль скоро подобные задачи, как вы сами подтверждаете, не входят в сферу вашей ответственности, так сказать, официально, вы можете быть спокойны.

– И все мои люди могут быть спокойны?

– И все ваши люди. Боюсь, уже слишком поздно, а потому моя просьба – это, скорее, жест отчаяния. Надежды на успех практически нет. Все необходимые вводные получите прямо сейчас… А за людей не беспокойтесь: слово офицера, слово чекиста.

Генерал Степанов слегка повел бровью, вгляделся в непроницаемое лицо Немезова. Понял, что тот совершенно серьезен. И даже верит в то, что говорит.

– Последнее… – сказал Немезов, провожая генерала до дверей. – Заговорщики могут оставить затею, если наше выступление окажется успешным. К чему ликвидировать ферзя, превратившегося в пешку, верно? Но вы все равно не расслабляйтесь. Ведь бывает, что и бывшим ферзям мстят. А месть сладостна.

– Один вопрос… – задумчиво проговорил Степанов.

– Пожалуйста.

– Возможно оперативно консультироваться с председателем через вас? Сообщать обстановку, координировать?

– Не думаю, что это поможет делу, товарищ генерал. Будут вопросы – звоните мне. А лучше приезжайте. В любое время.

* * *

Немезов вернулся домой за полночь. Младшая спала, старшего отправили в «Артек». Так совпало, что проводили его как раз четвертого августа, в день отъезда товарища Горбачева на отдых в Форос. Жена на кухне перелистывала очередной роман Мориса Дрюона.

– Привет, – поздоровалась супруга. – А вот скажи мне, пожалуйста, ты достать собрание сочинений Жюля Верна и Дюма можешь? Только мне нужно хорошее издание, качественное, а то вот Дрюон уже все страницы потерял…

– Ну, не знаю, – Немезов рассеянно пожал плечами. – Попробую. Надо спросить у ребят, что там у нас с книжными заказами. Как мелкая?

– А что мелкая? Хулиганила весь дней. Я с ней умаялась. И вроде спать надо, а не спится. Покушаешь?

– Не хочу, на работе перекусил.

– Всухомятку опять, да еще и коньяком, по-моему, от тебя немного… Эх, Вова, совсем не слушаешься, себя не бережешь и о нас не думаешь. Ну-ка, наклонись. Все-таки я права – пил? Да не надо, я ж чувствую… Сашка так из лагеря ни разу не позвонил. Хоть бы ты с ним поговорил, а?

– Поговорю, поговорю, Галь, обещаю.

– Знаешь, что еще болтают про нашего-то?

– Ну, что? И кто?

– Веркин Андрюшка матери рассказывал, как они с Сашей слушали «голоса», а их за это вызывали на проработку..

– И что?

– Как что? Он чей сын?

– Брось, пустое. Восемьдесят, а то и все девяносто процентов студентов слушают эти станции. С этим уже ничего не поделаешь. Статистика Академии наук СССР.

– Ну, не знаю. Тебе, конечно, видней. Все равно поговори. Уж если тебя не послушается, тогда… На работе все нормально?

– Нормально. Все по-прежнему. С Сашкой надо что-то делать, права ты. Какой-то он растет… не такой.

– Вот что, Вова, надо нам к нему съездить, проведать, как считаешь? Хорошо бы прямо завтра. И можно Наде позвонить, вдруг она тоже поедет?

Галина Немезова наконец оторвалась от книги и посмотрела на мужа. Всплеснула руками, отчетливо понимая, как он постарел.

«Господи, стряслось что? Проклятая работа!»

– Володя, что-то случилось?

Немезов спокойно и ласково взглянул на жену, тихо, почти шепотом произнес:

– Перестань… Все нормально. Шеф собирал сегодня всех, обсуждали вопросы. А к Сашке надо бы съездить, ты права. Только завтра не получится.

Улегшись в постель, Немезов не стал выключать ночник, украдкой проверил, спит ли любимая супруга, единственный, самый близкий на всем белом свете человек… На столике у кровати лежали книги, журналы, тетрадки. Он вытащил из стопки книжку в коричневом переплете: «Словарь греческих и римских древностей».

Память Немезова отчетливо зафиксировала момент, когда он купил этот справочник. Вчера, по дороге в Кремль, попросил водителя заехать в Дом книги на улице Горького. Там, среди прочего, ему приглянулся этот словарь. Он подумал тогда, что подсунет книгу сыну Сашке, авось заинтересуется. Тот вроде как собирался следующим летом поступать на филфак МГУ. Пусть прочтет, подпитается терминологией, вдохновится доступным описанием истории.

Владимир Иванович открыл книгу, пролистал несколько страниц. «Легат», «Галлия», «Легион «Хохлатый жаворонок»… Он усмехнулся. «Диктатор»…

«Диктатор: чрезвычайное должностное лицо в Риме… При образовании римской республики управление государством было поручено двум консулам, чтобы граждане были надежно защищены от возможности установления тирании. Однако скоро стало ясно, что при определенных обстоятельствах ради безопасности государства управление должно находиться в одних руках, у человека, который в течение некоторого времени обладает неограниченной властью и решения которого не могут быть обжалованы ни в одном органе…»

«…Провозглашение диктатора консулом являлось обязательным во всех случаях. Оно всегда осуществлялось без свидетелей, между полночью и рассветом, с совершением ауспиций – surgens или oriens nocte silentio dictatorem dicebat».

Немезов поморщился. По его мнению, латынь только перегружала повествование и не способствовала получению удовольствия от прочтения.

«Ладно, – подумал он, – что там дальше про диктаторов пишут, интересно?».

«…Назначение диктатора являлось исключительной мерой, ибо это нарушало основное правило римского государства: одному человеку не должно принадлежать слишком много власти. Поэтому предполагалось, что диктатор по рекомендации сената самостоятельно сложит с себя чрезвычайные полномочия, лишь только отпадет необходимость».

– Ага, конечно, – прошептал он. – А как потом у него эту власть забирать? С помощью ножей и яда? Кто же добровольно отдаст? Не было такого отродясь на Руси. Да и незачем нам эта буржуазная глупость. Правильно говорит шеф: коллегиальное управление на переходном этапе. А жизнь уже подскажет, выдвинется из рядов… человек достойный.

Немезов захлопнул книгу, принялся листать «Огонек», но даже не успев возмутиться очередным клеветническим измышлением в адрес прошлого страны, стал клевать носом. Он выключил лампу, подумал о сыне: «Что же вырастет из парня? Как мы-то жили без всего этого? Без «Битлов» волосатых, негров этих – «Бони немов», без чертей разных с «Марионетками» какими-то. Беда…Как это вообще можно слушать? Прав шеф – промедление смерти подобно. Действовать надо. Не ради себя, а ради детей».

С этой мыслью Немезов, наконец, уснул. Но то и дело просыпался и лежал с открытыми глазами, силясь истолковать абсурдные сюжеты тревожных сновидений.

Глава третья. СЕРЕДИНА ВОСЬМИДЕСЯТЫХ

«Лошади умеют тоже плавать, но не хорошо, не далеко… Глория по-русски значит слава…».

Гулким эхом раскатывалась по перелеску жалостливая песня под гитарный аккомпанемент. Исполнитель, похоже, был нетрезв, однако в голосе и при слухе. Нарушая земные физические законы, звуки фантастическим образом смешивались с запахом дыма и чего-то вкусного и долетали до палаточного лагеря от костра, разведенного у реки еще днем.

Как дальше жить после невероятного числа впитанных душой и телом откровений!? Как возвращаться в пахнущий «семьдесят вторым» бензином мир: туда, к автобусной толчее и очередям за выброшенным на народные прилавки финским сервелатом, мусорным бакам в подъездах и высоковольтным проводам, узурпировавшим заоконные пейзажи страны? Уезжать отсюда, где деревья и примятая к земле густая трава, картошка «в мундире» и перепачканные золой губы твоей первой любимой?! И уезжая, бросать первые и последние в жизни сны наяву и общество, где каждый первый твой друг и брат? Ни за что.

Такие мысли роились в Пашкиной голове, когда он, откинув полог палатки, вступил в предрассветную темень подмосковного леса. Рассеянно поискав спрятавшийся ботинок, он застыл, стараясь продлить миг наслаждения красотой природы, которую в полной мере дано ощутить на контрасте только обитателям городов.

С приближением утра становилось зябко, но все равно было комфортно. Опять же, испугавшись похолодания, попряталось злое комарье, и голова перестала пульсировать от выпитой накануне «шипучки».

«Водки бы…», – подумалось Пашке, когда он все же нащупал в траве обувь.

Не то что бы хотелось выпить, но для куража и поддержания компании следовало выступить по-взрослому. Компания уже провела на Оке двое суток, народ привык к свободе, а организм начал воспринимать спиртное как обычную воду. Только вдохновение прибавлялось от часа к часу, да и певец у костра пел все громче и с большей самоотдачей.

Они приезжали сюда по выходным, и их времяпрепровождение предсказуемостью действий и последствий было сродни священному обряду древних греков или римлян, скорее даже, более дикой островной цивилизации. Собирались, закупались, ехали на автобусе и электричке к месту дислокации, ставили палатки, разводили костры, выпивали, что-то готовили, пели песни, мечтали, водили девчонок глядеть на звездное небо.

В палатке произошло шевеление и кто-то позвал Пашку утрированно домашним тоном:

– Милый…

Вместо ответа на столь интимное и не совсем уместное обращение к своей персоне, Пашка громким и хорошо поставленным голосом сделал заявление:

– Все, остаюсь тут, буду жить в лесу как партизан.

Тотчас на свет выкатилось черноволосое создание, облаченное в белого цвета толстовку и вареные джинсы – сокурсница по МГУ Катерина.

– Остаешься в лесу? – переспросила она. – Будешь ждать, когда вернуться немцы или сразу начнешь мосты взрывать?

– Доброе утро, принцесса, – Пашка галантно помог Катерине выбраться из палатки. – Хорошо ли почивать изволили?

– Какая такая принцесса? Бери выше – королевна! – улыбнулась девушка.

– Я не против: будешь сегодня Екатерина Великая.

– Сейчас, только марафет наведу. Где моя «Пупа»?

– Твоя кто?

– Мужчина, занимайтесь своими делами, дайте даме подготовиться к выходу..

С ней он провел предыдущий вечер и половину нынешней ночи. Однако, ничего такого между ними не было. Обнимались, целовались, да и уснули потом, поскольку оба выпили накануне прилично. Впрочем, взасос действительно нацеловались от души, прямо как дети, но так, что у Пашки в какой-то момент свело скулы. Однако он все равно ощущал себя существенно лучше, чем в самом начале их поездки, когда, казалось, шансы равны нулю.

Между тем Катерина преданно и неожиданно по-хозяйски прислонила голову к его груди и обняла за шею.

«В крови это у них что ли у всех, сразу вот так хомутать парней», – размышлял Пашка.

Но от нее так сладко пахло утром и духами, что он готов был капитулировать безоговорочно, без аннексий и контрибуций.

«Жениться на тебе, что ли?», – подумал он и тут же прогнал эту вредную мысль, столь дерзко нарушившую границу свободолюбивого «я».

– А ты клевый чувак, Павел, – подала голос Катерина. – Я бы тебя на себе женила.

Пашка вздрогнул.

– Не бойся, – она засмеялась. – Пошутила. К тому же, ты разговариваешь много, а мало делаешь… Ничего, это можно исправить.

– А у тебя выйдет? – поинтересовался Пашка с улыбкой.

– До сих пор не жаловались.

– Че, много было других? – с натянутой улыбкой спросил он, не пытаясь скрыть раздражение столь неуместной в данных романтических обстоятельствах откровенностью.

– Тоже мне вопросик! Можно подумать, ты девственник. Целуешься как зверь. Где так навострился?

Пашка сделал вид, будто прислушивается к песне у костра…

Выткался на озере алый цвет зари,

На бору под соснами

Плачут глухари…

На самом деле он устыдился совсем уж мальчишеской гордости, невольно охватившей его. Сплошные «американские горки» – вот что такое общение с этими девушками.

– Паша! Катя! – послышался голос Лешки с параллельного потока.

– Мы тут! – отозвалась Катя и отчего-то сильнее прижалась к Пашке.

– Ага! Вот вы где, голубчики! – Лешка вырос будто из-под земли, в дурацкой шляпе с красным кантом, привезенной родственником из Венеции. Из-под шляпы торчали светлые кудри – вечный повод для придирок преподавателей с военной кафедры. – Чего вы тут застряли? Побежали к костру, там «Пинк Флойд» дают!

– Чего? – уставился на него Паша.

– По приемнику «Пинков» крутят, – пояснил Леша. – Ну, пошли скорей!

– По «Голосу»?

– Хватит вопросов, голубок. По нашему, по нашему приемнику!

Они поспешили на звуки сильно популярной, но очень запрещенной песни.

Собравшиеся у костра сидели и молча слушали, уставившись на «ВЭФ», будто это не транзистор, а телевизор или даже сцена, на которой выступают великие и недоступные музыканты.

Голос диктора вывел всех из оцепенения:

– На волнах «Маяка» прозвучала песня «Темная сторона Луны» в исполнении ансамбля «Пинк Флойд» из Великобритании. Творчество этого коллектива пронизано острой социальной тематикой…

В костре трещали горящие ветки, кто-то громко расхохотался внизу по реке, и эхо растиражировало этот хохот по лесу. Тут же несмело запел соловей. Потом, где-то вдалеке, еще один и, наконец, мир ожил и защебетал, застрекотал, проснулся. Наступал новый день.

Лешка, склонный поэтизировать жизнь в любой мало-мальски подходящей ситуации, так и сказал:

– Наступает новый день новой эры, ребята. Я вам точно говорю. Все, что происходит, абсолютно неслучайно.

– Да уж… – протянул парень, всю ночь напролет развлекавший компанию пением и игрой на гитаре и, забренчав по струнам, симпатичным баритоном затянул:

Заходите к нам на огонек

Пела скрипка ласково и так нежно

В этот вечер я так одинок…

– Погоди-ка, – прервал процесс творческой самореализации Пашка. – Это что получается, «процесс пошел»?

– Знаетя, гласность в действии, хотя кое-кто все еще думает, что здесь вам не тут, – подражая Горбачеву, констатировал Леша и потянулся за банкой кабачковой икры. – Е-мое! Кто икру сожрал?

Священный обряд в лесу был нарушен, казалось, вполне ординарным событием – музыкой, прозвучавшей на радио. Все уже привыкли к разговорам о перестройке, к гласности, то есть к тому, что стало безопасно говорить правду., о прошлом страны. Но «Пинки» по советскому радио – это было слишком. Это уже был знак!

Вдруг на опушке леса «нарисовались» несколько крепко сложенных парней. Пашке стало не по себе. Неприятный холодок пробежал по спине. Он сразу понял: драки не миновать. А дома, между прочим, лежит повестка на завтра: «Явиться в районный военный комиссариат…».

Пашка с недавних пор перестал бояться драк, поскольку его неуемность и склонность к приключениям помогли набраться соответствующего опыта. Последний эпизод случился на танцах (там всегда дрались) в поселке неподалеку от Волхова. Туда его занесла нелегкая, а, точнее, мимолетное амурное увлечение по имени Лена. Он влюбился так, что очертя голову бросился в омут – отправился за ней в ее родные края, прогуляв учебу и забросив думы о высоком.

Родина возлюбленной встретила Пашку плохо. Уже на вокзале ему пообещали навалять, если «не отвяжется от Ленки Лавровой».

Кстати, фамилию ее смелый любовник-путешественник узнал только от местных пацанов. Они, между тем, пугали также скорым возвращением ее воздыхателя из армии и соответствующими последствиями для городского белоручки.

Испугавшись недружелюбия земляков, Лена поспешила объявить Пашку своим столичным братом, что ненадолго охладило страсти. Однако подвохи и засады теперь мерещились Пашке повсюду, он не мог сконцентрироваться на романтических чувствах.

Вдобавок ко всему отвязная девчонка Лена возжелала посетить местную дискотеку. Нехорошее предчувствие мучило Пашку еще на подходе к колоннаде, украшающей клуб – окутанную винными парами территорию музыки, страстей и всяческих опасностей. Выйдя на танцпол, Пашка с ходу получил от кого-то в челюсть, увернулся от второго удара и сразу позорно ретировался. А драка пошла своим чередом и без него.

На улице Пашка наткнулся на парня, который вместе с Ленкой приходил встречать его на станцию. Парень повел себя по-товарищески: задушевный разговор плавно перешел в распитие бутылочки дефицитного «Алиготе», потом еще пили какую-то несусветную гадость из двухлитровой банки, сидя на крутом утесе.

Бесконечная красота звездного неба отражалась в неспешных водах реки… Пашка расслабился и поведал новому другу всю правду… Признался, что никакой он Ленке не брат, а самый что ни на есть ухажер, что, скорее всего, любит ее и подумывает увезти в Москву. Еще, зачем-то соврал, что у него квартира на улице Горького в доме, где живет Пугачева, и что он собственными глазами видел, как певица выносила на улицу мусорное ведро, доверху заполненное пустыми пивными банками, которые в Союзе и без пива высоко ценились в качестве предметов интерьера, так что выбрасывать их было не принято.

История про певицу и пивные банки нового приятеля и собутыльника Павла нисколько не тронула – он ее будто и не услышал. Не оценив откровенности, тут же попытался собственными силами отомстить москвичу за коварство и ложь, но один справиться с ним не смог и, извергая угрозы и утирая кровь из разбитого носа, помчался за подмогой.

Недолго думая, Пашка поспешил на станцию, попутно проклиная организаторов строительного отряда «Астрахань-1985», свою наивность, а также лень, помешавшую завершить обучение в секции «Самбо-70».

Бежал он очень быстро, поскольку отдавал себе отчет в реальности печальных последствий для своего здоровья и даже жизни от возможной встречи с местными ребятами.

Он уже никогда не забудет, как за фиктивным «братом Ленки» гнались ее пьяные и на удивление резвые женихи, как он на ходу запрыгивал в уходящий в неизвестность поезд, как проводница настойчиво пыталась сбросить его с подножки в лапы врагу. Она так вдохновенно отдавалась этому процессу, что поцарапала ему плечо и оторвала две пуговицы от рубашки. А с платформы в него летели камни и еще какие-то тяжелые и опасные отходы социалистического производства.

Он не забудет, как, отдышавшись, не нашел ничего лучше, как поделиться своей драмой с проводницей. За это неожиданно для себя снискал ее полное доверие, уважение, пластырь на раненое плечо, горячий чай и шоколадку. В итоге назвав Ленку дурой, проводница прозрачно намекнула на готовность пожалеть его, несчастного, по крайней мере на одну ночь, пока поезд не прибудет в столицу.

В принципе Пашка был готов на многое после пережитой опасности, но им помешал зашедший «на огонек» начальник поезда.

Отогнав воспоминания, Пашка вернулся в реальность, где ему и его товарищам противостояли превосходящие силы потенциального противника.

– Здорово, ребята и девчата, – пробасил крепко сбитый субъект с низким лбом и густыми, как у Брежнева, бровями. – Присоседиться можно?

– Располагайтесь! – ни с того ни сего весело произнесла Катерина.

Деревенские по-хозяйски расположились у костра. Они явно чувствовали свое превосходство и готовы были в любую секунду воспользоваться им.

– Выпить есть что? – спросил бугай с грубым лицом кельтского наемника.

– А вы что, в гости без выпивки ходите? – съязвил Лешка.

«Все, сейчас начнется, – подумал Пашка. – Леха, Леха, чего ты все время на рожон лезешь?».

– Это кто у нас тут такой борзый? – ухмыльнулся бугай.

– Да ладно вам, ребята, хватит, – примирительно произнесла Катькина подружка, которую та пригласила на мероприятие, чтобы сравнять количество девочек и мальчиков в компании. – Вот, пейте, пожалуйста. Она протянула деревенским остатки «Кубанской».

– А че так мало-то? – скривил губы «кельт». – Хотя, ладно, хрен с вами, потому как дареному коню в жопу не смотрят.

Деревенские засмеялись.

– Кто у вас на гитаре играет? – поинтересовался парень с густыми бровями.

Пашка предположил, что густобровый в компании местных старший, потому как вел себя уверенней остальных, первым заговорил, да и место у костра занял самое лучшее, на бревне, на оптимальном расстоянии от огня…

– Ну, я играю, а что такого? – угрюмо отозвался гитарист.

– Зовут как?

– Ну, Ваня.

– Не нукай, не запряг. Дай поиграть.

– Ну, на…

Ваня протянул местному гитару. Тот, неловко обхватив гриф, задребезжал струнами и фальшивым голосом затянул:

– Снег кружится, летает, летает… И, блин, чем-то там кружа, заметает зима, заметает, все, что было до тебя-я-я-я-я!!! Гитара у тебя хреновая, не строит. – Он с размаху саданул инструмент о ствол дерева. Гитара застонала в последний в своей жизни раз, и сломанный гриф повис на струнах.

Все тут же вскочили со своих мест.

– Ой, мамочки, что-то сейчас будет, – пробормотала Катерина, закрыв лицо руками.

– Ты что, с ума сошел? – прошипел Ваня бугаю.

– Че ты там буробишь, плесень?! Кто с ума сошел? Я с ума сошел? Че, жить надоело, боец? – Бугай надвинулся на Ваню.

Пашка с грустью осознал, что их сейчас нещадно побьют. Городских у костра было семеро, парней из них всего четверо. Ваня-гитарист появился вечером невесть откуда, да так и остался в их компании песни петь. Будет он драться или нет – непонятно…

Самое гадкое – их отметелят на глазах у девушек. Пашка вспомнил, как Катерина шептала ему в ночи: «Ты такой мускулистый… Мужчина…».

«Да уж, мужчина… Хожу в штанах, курю, целоваться научился, а больше… никакого толку».

Пашке аж до тоски не хотелось в очередной раз опозориться, упасть в своих собственных глазах.

Он вспомнил, как много лет назад, еще в школе, играя с другом в мушкетеров, они, вооружившись самодельными шпагами, пришли на школьное футбольное поле пофехтовать. Как раз на пике дуэльной доблести нагрянули по их душу ребята из соседнего, враждебного микрорайона. Пашка с другом, прихватив шпаги, пустились наутек. Отдышались только в Пашкиной квартире. Поначалу отводили друг от друга глаза и, не переведи они в тот вечер все в шутку, неизвестно, чем бы в итоге обернулось позорное бегство для их дружбы. С тех самых пор Пашка дал себе зарок не идти на поводу у собственных страхов, когда есть однозначный выбор – так стыдно было ему за свою трусость в тот злополучный вечер.

И теперь здесь, на берегу русской реки Оки, в лесу, он понял, что выхода нет. Выбор очевиден, поскольку нерешительность может быть смерти подобна.

– Погоди-ка, – он обратился к зачинщику ссоры. – Можно ведь поговорить…

Бугай, казалось, удивился:

– Ого! Кто это тут хочет поговорить? Ну, иди сюда, я сейчас…

Закончить фразу ему не пришлось. Сжав кулак, Пашка что есть мочи ударил деревенского. Тот не устоял и рухнул в костер. Куртка тут же вспыхнула. Деревенские, вместо того, чтобы броситься на помощь товарищу, дружно отскочили в сторону. Уже не соображая, что делает, Пашка нанес лежащему противнику два мощных удара ногой в область живота, одновременно вытолкнув его из костра. Тот изловчился и ударил Пашку ногой. Удар пришелся в глаз.

– Ага, тебе мало! – прошипел Пашка, тяжело дыша. – Ну, тогда – на! – Он врезал противнику в ухо.

Рука заныла от боли, стало жарко, пот заструился под свитером. Страх и нерешительность прошли. Пашка обернулся и двинул в сторону очередного соперника.

– Товарищи колхозники, уходите, он больной на всю голову, – предупредил деревенских Лешка, и все увидели, что и сам он держит в руке внушительных размеров дрын. В голосе его чувствовалось волнение, но полет фантазии остановить было уже невозможно. – Его под Кандагаром контузило. Он не уймется, дурак, пока кого-нибудь не убьет. Так было в Крыму в прошлом годе. Собрались мы, это, на дискотеку..

Но уже некому было слушать Лешкины придумки. Деревенских след простыл. Чудесным образом исчез, испарился просто, единственный пострадавший – главарь.

– Да… – протянул Лешка. – Жал ко-то как.

– Чего? – дрожащим голосом поинтересовалась одна из девчонок.

– Не вышло смычки между городом и деревней…

Пашка огляделся. Хотелось увидеть Катерину, услышать от нее правильные, соответствующие героическому пафосу ситуации слова. Еще захотелось выпить. И умыться. Опять же болела рука и ныл глаз.

– Пашка! Это было нечто! – Лешка и остальные ребята бросились к другу, обнимая и хлопая по плечу. – Д’Артаньян ты наш, Атос с Портосом, Сирано де Бержерак, Брюс Ли и все остальные в одном лице!

Подошла Катя. Пашка победно улыбался, глядя на нее.

– Идиот! – неожиданно произнесла она и, круто развернувшись, зашагала к палатке.

– Вещички пошла собирать!? – бросил ей вслед Лешка. – Давай, вали к своим деревенским.

– Леха, хорош, не надо, – Пашка потрогал глаз. – Блин, синяк будет, а мне завтра в военкомат идти…

* * *

В военкомате разговор был недолгий.

– О! Мой кадр! – радостно воскликнул офицер, лишь только Пашка, украшенный синяком под глазом, переступил порог кабинета. – Пойдешь в Воздушно-десантные войска. Можешь вопрос считать решенным. Тем более, служить тебе в командном составе, не дрейфь. Кругом!

Когда Пашка вышел из кабинета, второй обитатель комнаты, в гражданской одежде, произнес:

– Погоди, Коля, есть у нас для этого парнишки получше применение… Пусть доучится, а там посмотрим. Кадр растет крутой не по годам. Есть характер.

– Следовательно, если есть характер, тогда точно мой кадр.

– Говорю тебе, погоди. У него вместе с характером еще и интеллект развит не по годам. За ним мы давно уже… в общем, наблюдаем. Такого жалко брить в афганскую-то команду..

– А ты думаешь, туда одни дураки попадают?

– А что, только умные и блатные?

– Тогда не о чем мне с тобой говорить.

После военкомата Пашка решил посидеть в скверике у Пионерских прудов с закадычным другом Лешкой. Тот смотался до обеда в винный магазин в Столешников переулок, не без труда протиснулся без очереди к прилавку с очень злой продавщицей и купил за шесть с лишним рублей «шипучки» – бутылку газированной жидкости под названием «Салют». И теперь они с удовольствием «уговаривали» ее теплой за разговорами о собственном будущем.

– Вот загребут меня в армию, Леха, вернусь я в институт дебил-дебилом… Впрочем, может, оно и к лучшему.

– Конечно, к лучшему. Ты же у нас воин.

– Да ладно…. Хочется, Леха, чего-то, а сам не знаю, кого…

Друзья рассмеялись.

– Катя не звонила? – осторожно поинтересовался Леша.

– Нет, – Пашка вздохнул. – О, женщины, вы губите нас, мужчин, своей жеманностью! Или это кокетство называется?

– Не знаю, – Лешка задумался. – Дуры?

– Знаю же, хочет позвонить, а не звонит, – продолжал Пашка. – Вот к чему им надо так себя вести, ты хоть что-нибудь в этом понимаешь?

– Ну, девчонки ведь, – развел руками Алексей.

– Спасибо, Лешка, теперь все понятно.

– Да ладно, чего ты? Может, у вас будет теперь платоническая любовь. На расстоянии. Хотя это – извращение.

– Нет, – ответил он, помолчав. – Не бывает платонической или плотской любви. Бывает просто любовь и плотская радость общения, сходная с дружбой. Когда вот прямо физически трудно обходиться без другого человека. И все. У меня, честно говоря, такого пока не было, ты ведь знаешь.

Лешка развел руками.

– Паш, мне иногда кажется, ты никогда не повзрослеешь. Как же тебе будет трудно жить-то! Вот ты умней меня, эрудиция у тебя. Помнишь, когда Сталин родился и год восстания Спартака. А все равно я в жизни понимаю больше твоего. В житейском плане.

– Знаю. Это потому что у тебя ум крестьянский. И подход ко всему такой же. Уверен: вырастешь, обзаведешься дачкой, «запорожцем», цыплят станешь разводить…

Лешка в ответ только рукой махнул.

Посидели в тишине, полюбовались прудом. На противоположной стороне прогуливалась парочка влюбленных. Остановившись у скамейки, они долго целовались, не обращая внимания на прохожих.

– Я чего думаю… – Пашка вздохнул. – Скажи, а вот как все дальше повернется, Лешка? Куда жизнь нас забросит? Неужели быт засосет? И станем мы как… Ну, вот, к примеру, как эти чуваки.

Пашка указал на двух мужичков, устроившихся на лавке неподалеку. Они склонились над шахматной доской и напряженно обдумывали очередные ходы. Под лавкой стояла начатая бутылка то ли портвейна, то ли «бормотухи» и два граненых стакана.

– Печальная картина, – пробормотал Алексей. – Ну, я думаю отчего-то, тебя быт не засосет. Да и меня вряд ли, несмотря на цыплят и курей. Кстати, ты меня уже заманал своими курями, не первый раз про это говоришь!

– Кто его знает… Ты погляди на них – вот это может быть нашим будущим. Сколько им сейчас? Лет по сорок – пятьдесят? Считай, жизнь кончилась. И все, что у них осталось – эта лавка, портвешок да шахматы. Кошмар. Лучше сразу повеситься. И еще дома «ждет холодная постель…».

– А тебе чего надо в жизни? Ну, кроме Катерины твоей?

Пашка усмехнулся.

– Не знаю… Мир хочу посмотреть. В океане поплавать. Чтоб вода теплая и без медуз. Хочу «Дип пепл» живьем послушать. Впрочем, это не обязательно, да и где их искать-то? Желаю также купить себе много чего из одежды, двухкассетник новый, «шарп – три семерки». К твоему сведению, у нас с Катькой пока ничего не было.

– Ну, парень, – весело проговорил Леша, – тогда дел у тебя непочатый край. А я вот институт закончу, обязательно пойду работать к отцу к «КБ». Там у них зарплата реальная и сотрудничество с буржуями. В Венецию поеду. Шляпу себе новую куплю.

– У тебя же папа невыездной, значит, ты тоже не очень выездной. Какая на фиг Венеция?

– Ну и допустим… У нас страна большая. Я еще нигде не был, ни в Сибири, ни на Кавказе. В Прибалтике не был. «Широка страна моя родная, много в ней лесов полей и рек!».

– Да, я тоже в Прибалтику хочу. Там, наверное, клево. Шпроты повсюду, жвачка «Калев». И бальзам рижский.

– Бальзам – плохо. От него башка трещит и качается потолок.

– Уж конечно! Это если лакать по-черному, как ты любишь.

– А помнишь, как мы мечтали прокатиться по маршруту «подвесок», от Парижа до порта Кале?

– Еще бы… Детство… Но детство ушло, Леха. Ты знаешь, как я себе представляю настоящую жизнь?

– Ну?

– Помнишь у Евсикова Толика видик смотрели? Там еще эта группа «Тен Шарп», где они на море, на катере? Музыка, девчонки красивые и главное, добрые, ветер в волосах и сво-бо-да!!! Лешка! Ты был когда-нибудь по-настоящему свободным?

– Я-то? Никогда.

Пашка вдруг отчетливо понял: это правда, ведь Лешка всегда был самим собой, а значит свобода для него – вопрос давно решенный. Он заметно погрустнел, отвернулся и уставился в пруд.

– Другое дело, у меня этого уже никогда не будет… – пробормотал он.

– Как так?

Пашка помолчал, потом пробормотал задумчиво:

– Послушай, Леха, я тебе хотел рассказать… Хотя лучше потом.

– Да ладно, Паш, начал – говори уже.

– Не, не могу.

– Ну и черт с тобой. – Лешка махнул рукой. – Может, в «Яму» смотаемся?

– Неохота. Давай здесь еще посидим.

– Ладно… Слушай, а это… в клипе «Тен Шарп»… ты почему считаешь, что девчонки там добрые?

Вместо ответа Пашка вполне серьезно признался:

– Уехать отсюда хотел… – Серьезно. Как Хосе. Помнишь, испанец учился у нас до девятого класса? Хосе Суарес Эстрадо. Видишь, даже помню, как зовут. Интересно, как он сейчас?

– Как, как? На корриде сидит и испанское вино накатывает.

– Он жизнь видит, мир. Границ нет… Студенты там из страны в страну путешествуют автостопом, рюкзачок за спину – и поехали! А мы с тобой и до болгар до сих пор не доехали. А я хочу жить, как нормальные люди.

– Я тебе так скажу: мне у нас нравится, – строго заметил Алексей. – И уезжать отсюда – это, знаешь, надо быть полным дебилом. Будешь рассказывать по «Голосу» как угнетали тебя, да? Про кухню шестиметровую? Как Солженицын?

– Причем тут Солженицын?

– Видел по телевизору его интервью американцам. Он рассказывал, как не в кайф у нас жить, про ракетку еще самодельную нес какую-то чепуху.

– Разве это неправда?

– Неправда!

– Неправда?! – Пашке показалось, в голове начинается извержение вулкана – так он возмутился Лешкиной упертости и тупости. – А то, что мы с тобой, московские студенты, сидим, блин, на лавке в сквере, пьем из горла… Между прочим, наблюдаем неподалеку отражение своего будущего. – Он кивнул на шахматистов, добирающих для счастья портвейн или бормотуху. – Трепотня наша только о том, как хорошо будет работать в «КБ» и неплохо бы смотаться в Прибалтику, – это нормально? Это в кайф?

– Не нервничай, чего раскричался? – В отличие от Пашки, Леша был совершенно спокоен. Видать, таким образом на него действовал «Салют». – Хорошо там, где нас нет.

– Леха, ты на меня ругаешься, а сам одними штампами говоришь, – пробормотал успокоившийся Пашка. – И боюсь, ими и думаешь. И наш образ жизни свинский защищаешь только из принципа. В общем, нет счастья в жизни, лучший друг и тот примитивный… Одно радует – Горбачев. По крайней мере, можно пока с отъездом повременить, побачить, вдруг будут перемены?

– Это ты зря. Ничего особенно не изменится. Было уже при «кукурузнике» Никите. Только в обратку отыграли. Потому что другого нет у нас пути. Мы – особенная страна. В руках у нас винтовка… Так что не будет никаких перемен. Только поскорей бы уж определились и дали знак, что, дескать, все, братцы, игра в демократию заканчивается. По мне, так было бы спокойней, и о будущем подумать можно. Кому-то просто надо показать всем за границей, что у нас тут теперь свобода, равенство и братство, а на самом деле все будет по-старому, вот увидишь.

А «Пинк Флойд» по «Маяку»? А газеты? Станкевич? Коротич? Яковлев? «Огонек»? Нет, брат, все изменится. Будет новая страна. Соединенные Штаты Советского Союза. За это я голосую и потому остаюсь.

– Не пил бы ты больше, Пашка, – с печалью в голосе посоветовал Лешка. – Глупым делаешься. – Он мечтательно взглянул на пруд. – Вообще-то все неважно. Но мне понравилось, как ты это сказал…

– Ну, наконец-то! Я тебе точно говорю: будут Соединенные Штаты СССР или нечто похожее…

– Да ну нет! Ну их к черту, эти твои штаты! Про ветер в волосах и свободу мне запало в душу. Клево. Реально клево. Жить хочется, брат.

Глава четвертая. СЕМЕНОВ

Когда-то Павел Семенов был простым советским студентом со среднестатистическими комплексами и мечтами, несколько выходящими за рамки коллективного разума исторической общности, проживающей на одной шестой части суши.

Неизвестно отчего, воспитанный при тотальном дефиците и однообразии рациона, он любил вкусно, разнообразно и красиво поесть. Безусловно, любить можно было что угодно и кого угодно, хотя бы Анжелу Дэвис, на фоне призывов об освобождении которой прошло его детство, – толку-то что? Он мечтал когда-нибудь прикинуться так, что даже самая неприступная дама не смогла бы устоять перед его великолепием. Для начала ему абсолютно необходимо было приобрести собственные белые кроссовки «Пума» на «липах», чтобы они ярким пятном подчеркивали его индивидуальность на танцполе любой московской или ленинградской дискотеки. Пока что он делил кроссовки с соседом, который был щедр, но педантичен, поскольку разработал четкий график носки этой модной и универсальной обуви.

Павлу все еще нравилась бывшая одноклассница Алла, с которой он провел ночь в квартире друга-старшеклассника Вити Приворотского, когда того шумно провожали в армию. После этой ночи, однако, он очень продолжительное время комплексовал, ведь впечатления от первой в его жизни романтической встречи совсем не были похожи на кадры из кинокартины «Эммануэль».

Но больше всего на свете Павел Семенов мечтал объехать весь мир, посетить дальние страны, Карибские острова и, непременно, Таити с Рио-де-Жанейро. Он жаждал попробовать на вкус океанскую волну, выпить ямайского рома, которым «пахнут сумерки». И вообще, лично удостовериться в том, что где-то сумерки взаправду могут пахнуть именно ромом, а не помойкой во дворе или привычной сиренью, в лучшем случае.

Мечты, мечты… Мечты потерянного поколения, обреченного жить с верой в идеалы в коммунистической стране. Причем, не в эпоху безобидного самиздата, а в то время, когда вместе с проклятыми видеомагнитофонами, факсами и другой «контрреволюционной» техникой, за полосатые столбы с гордой надписью «СССР» уже достаточно легко, никем не сдерживаемая, проникала ранящая дух информация о кайфовой жизни за кордоном.

Вредная информация накапливалась, обрастала подробностями и откровенной чепухой, в которую народ верил в сто раз охотней, чем в счастливое коммунистическое завтра. Прилюдно почти все клялись в убежденности в превосходстве нашего общественного строя над капиталистическим, повторяя на комсомольских и партийных собраниях магические заклинания партийных вождей. Но эти молитвы в идеологических храмах уже не могли противостоять плодам великой технологической революции. Сила веры в земных богов иссякала, и если учение Христа сумело-таки пережить многие сотни лет, то построенная на новой идеологии система отмечала лишь седьмой десяток и уже вовсю скрипела и дребезжала как старая «волга».

Павел, дитя своего времени, продолжал верить, зачастую повинуясь привычке, и попутно развил в себе незаурядное умение мечтать.

Он мечтал, к примеру, о том, как однажды отправится за границу на поезде. Чистое купе с умывальником, культурные соседи и в вагоне не пахнет носками. Хотя на самолете все равно лучше. Говорят, на международных рейсах «Аэрофлота» тебе обязательно нальют коньячку, армянского пятизвездочного, и дадут закусить его черной икоркой.

«Эх… Почему исключительно ответственные работники уважаемых ведомств могут позволить себе такое счастье!? Ладно, пес с ней, с икоркой, да и коньячок что? Выпить можно и в колхозном сарае. А вот сесть на рейс «Аэрофлота», отбывающий в Париж, – это что-то!»

Все заграничные поездки, от Болгарии до Франции, переходили от поколения к поколению «блатных» по наследству. Но случались исключения из правил, и тогда счастливчики осваивали заветные маршруты, боясь спугнуть удачу, не сразу осознавая, за что партия и судьба преподнесли им такое неслыханное счастье.

Наивные не понимали: если судьба еще может быть изменчива и непостоянна, то уж партия себе такое позволить не вправе. Партия все делает по плану и с дальним прицелом.

Студент пятого курса МГУ Павел Семенов, как и все, усвоил, что право на свободу передвижения по миру в его стране – привилегия, мечта, которая может стать реальной, а может оказаться несбыточной. Почти всегда он оставался реалистом, не позволяя себе попусту фантазировать, но бывало, что после распитой с друзьями бутылочки «Массандры» на берегу Оки ему до одури хотелось однажды сесть в самолет и полететь на эти самые заветные Полинезийские острова или в Сан-Франциско!

Трезвому, ему достаточно было и Будапешта. Страна, конечно, социалистическая, но все равно интересно. Кстати, венгры делают автобусы «Икарусы», и получаются они во много раз лучше доморощенных «ЛИАЗов». Хоть в них и теплей зимой, но даже не слишком крутые подъемы московских улиц они преодолевают с большим трудом. Глядишь, вот-вот покатятся вниз…

Опять же, банки с венгерскими помидорчиками при открывании не взрываются, как противопехотные мины. И овощи в них все одинаково вкусные, аккуратненькие, как на подбор. Значит, от капитализма венгры еще ушли не так далеко, как мы и монголы.

Но, как говаривали в советских дворах, мечтать не вредно. Надо было приспосабливаться, зарабатывать соответствующую репутацию, чтобы твоя насквозь эгоистичная лояльность генеральной линии партии на людях превращалась в искреннюю убежденность, чтобы твоя персона не вызвала сомнений у специальных общественных институтов: выездных комиссий, парткомов, райкомов и так далее, когда придет время решать, кого «туда» направить.

А вот с этим-то у Павла наблюдались серьезные проблемы. Как человек, достаточно начитанный, любознательный и, на беду свою, мыслящий логически, он отчего-то всегда задавал себе вопросы, уровень провокационности которых зашкаливал, выходя далеко за границы всего, чем мог в трезвом уме обременить свой мозг правильный советский студент.

Опасное политическое любопытство он начал демонстрировать еще в пионерском детстве, в те времена, когда над Л. И. Брежневым было не принято публично потешаться. Разумеется, находились люди, обманутые иллюзией снисходительности высшей власти по отношению к шалостям плебеев. Тем сильней было их разочарование, когда в крошечные кухни, вопреки надеждам на «авось», вступали тренированные парни из органов и забирали несчастных из невеселой жизни на свободе в еще более невеселое существование за решеткой.

Однажды Павел задал преподавателю политической экономии некорректный вопрос: почему при наличии в Советском Союзе однопартийной системы до сих пор проводятся выборы в высшие органы власти? Забавно, что поступок этот имел в основе своей несерьезные мотивы – вопрос был задан из вредности, без осознания возможных последствий.

«Потому что» – по-большевистски жестко отреагировал преподаватель и от дальнейшей дискуссии уклонился.

Вскоре у Павла начались неприятности. Доподлинно неизвестно – стали они следствием вольнодумства или причиной их возникновения послужила тривиальная драка после концерта группы «Машина времени» в подольском клубе, участником которой Павел стал поневоле. Так или иначе, в кандидаты в члены КПСС его не приняли, и на горизонте засветило «свободное» распределение из института.

Таким образом, в соответствии со спецификой времени, о хорошей карьере можно было забыть. И Павел покорно с ней распрощался. Благо помимо дум о карьере имелись теперь и другие, более важные заботы – вдруг стали очень сильно интересовать девчонки. Причем практически все подряд. Пока не случилось одно из тех событий, которые в корне меняют судьбу человека. Солнечным воскресным утром его разбудил телефонный звонок… Разговор по телефону был короткий, странный и не совсем понятный.

Повесив трубку, Павел отправился на кухню приготовить себе завтрак. Холодильник «Север» проходил «техобслуживание» – размораживался. В других кухонных «отсеках» оказалось пусто, если не считать макарон в продолговатых красно-белых пачках. Кастрюль подходящего для их приготовления размера в Союзе было не сыскать, поэтому в процессе приготовления приходилось вручную подгонять постепенно разваривающиеся изделия под посуду.

Поддев вилкой крышку жестяной банки из-под кофе, некогда произведенной в Индии и, согласно советской мещанской традиции, в дальнейшем использовавшейся для хранения чая «со слоном», Павел отсыпал немного содержимого банки в кружку. Попив чайку, встал из-за стола, вышел в прихожую, спешно оделся и через полминуты смешался с унылым пейзажем нового микрорайона Юго-Запада Москвы.

На дворе стояла ранняя весна, задорно щебетали воробушки, в воздухе витал еле уловимый дух приближающегося тепла, каникул, дачных романов и желанного безделья.

Павел вздохнул и неторопливо двинулся навстречу судьбе, по дороге продолжая соображать, что бы все это значило.

* * *

А позвонил некто Николай Николаевич. Представился сотрудником крупной государственной организации, которой требовались специалисты для работы за рубежом. Павел заканчивал пятый курс, неплохо знал английский, но для такой роли не очень подходил из-за «политической безграмотности». Однако звонивший блокировал сомнения Павла, ловко продемонстрировав осведомленность о его проблемах и намекнув, что организацию они не заботят.

Николай Николаевич назначил встречу немедленно, в сквере на площади Ногина, у памятника героям Плевны. Он оказался среднего роста и возраста. Одет в черный плащ, из-под которого выглядывал темно-синий костюм, безукоризненно чистая рубашка и удачно сочетающийся с ней галстук – все явно заграничного производства.

– Ну что же, добрый день, товарищ Семенов, – Николай Николаевич протянул Павлу руку.

– Здрасти… – промямлил Пашка.

– Павел Васильевич, – Николай Николаевич жестом предложил присесть на скамейку. – Хоть на дворе и первое апреля, от шуток мы воздержимся. Я представляю Комитет Государственной Безопасности.

Павел почувствовал, как челюсти свело судорогой.

– Есть мнение, – продолжил НН, – что мы могли бы поработать вместе. Работа у нас ответственная, но интересная, творческая. Опять же связана с поездками, в том числе за рубеж. Как вы к этому относитесь?

Павел уже собрался ответить и даже подался вперед, но собеседник, похоже, в этом не нуждался:

– При первом приближении вы нам подходите. Конечно, я не настаиваю на немедленном ответе. Но если вы не отказываетесь продолжать разговор, прошу вас подписать один документик. – Николай Николаевич протянул Павлу небольшой листок неплотной бумаги с машинописным текстом о неприятностях, которые могут последовать вслед за разглашением содержания предстоящего разговора.

Павла захватила непривычная игра. Заинтригованный, он подписал бумагу.

Протянув «документик» собеседнику, Павел отметил, что внешне Николай Николаевич походит на Коровьева-Фагота из булгаковского «Мастера», находящегося на очередном пике всенародной любви.

«Только пенсне нет и одет прилично»…

Павел поймал на себе неприятно пристальный взгляд. Ему показалось, что чекист прочел его мысли.

– Павел Васильевич, – спокойно поинтересовался «Коровьев» из КГБ. – Вы техникой увлекаетесь?

– В какой-то степени.

– Дискотеки в институте проводите… У вас там рок-группа, кажется, есть? Это не совсем хорошо. Сами понимаете, музыка – оружие, посильнее танков и ракет будет. Ну, это простительно по молодости. Как с техникой у вас? Усилители, колонки, надеюсь, фирменные?

Павел категорически отказывался верить, что представитель госбезопасности обсуждает с ним не спецзадание, а «аппарат» их группы.

– Ну, нормально, синтезатор купили….

– Купили у спекулянта возле магазина на Шаболовке. Зовется ваш синтезатор «Ямахой» и может сам играть музыку.

– Точно, – отозвался Павел растерянно и заметил разочарование в глазах Николая Николаевича.

– Знаешь что-нибудь про вычислительные машины с музыкальными компьютерными программами? – вдруг перешел на «ты» НН.

– Не слышал.

– Подумай. Может, что читал в «Ровеснике» или «Науке и жизни»?

– Нет, точно нет.

– Очень мне это жаль.

Павлу показалось, что Николай Николаевич сейчас встанет со скамейки и, не прощаясь, навсегда уйдет из его жизни. Но тот стряхнул пылинку с плаща, а вместе с этим переменилось его настроение. Он дружелюбно улыбнулся Павлу как старому знакомому и, опять обращаясь к нему на «вы», стал рассказывать.

– Вот вы, Павел Васильевич, говорите, не слышали про вычислительные машины, они же компьютеры, пишущие и играющие музыку за человека. А между тем, в Америке каждый школьник прекрасно понимает, что прогресс без техники будущего невозможен. Поэтому даже музыкальные вычислительные машины имеют собственную миссию. Вот, к примеру, есть в Соединенных Штатах такой популярный кинофильм – «Звездные войны». Как думаете, какая у него миссия?

– Я не смотрел этот фильм, извините.

– Это «пятерка»! – обрадовался Николай Николаевич. – Правильно, нечего смотреть буржуазную чушь. – Он опять стал серьезен и снова, то «тыкая», то «выкая», сделал Павлу внушение: – Тебе со мной не надо бы хитрить. Я понимаю, у вас в институте не принято вслух обсуждать, чем вы там все занимаетесь в свободное от учебы и комсомольской работы время. Но мне, Павел Васильевич, вы можете говорить все, как есть, потому что у нас времени нет.

«Видно, тактика у них такая – ни с того, ни с сего переходить с«ты»на «вы» и наоборот, – подумал Павел. – Для чего это, интересно? Чтобы держать собеседника в напряжении?».

Тем не менее, надо было отвечать. Ему нечего было скрывать и бояться: это кино он и правда не смотрел:

– Простите, но я действительно не видел «Звездных войн», – сказал Павел. – Читал кое-что, конечно, картинки были в журналах. Робот там ходит железный, сруками. И еще маленький какой-то на ножках… Или колесиках? Кроме того, доктрина Рейгана у всех на слуху… К тому же, – Павел окончательно вернул себе привычную самоуверенность, – не каждый же день встречаешься с сотрудником КГБ.

Николай Николаевич не дал ему насладиться собственным остроумием и превосходством перед собеседником по степени начитанности.

– Ага, – продолжил тот легендарную цитату из «Мастера и Маргариты». – Если бы каждый день – это было бы приятно. Азазелло так ответил Маргарите Николаевне. Отличный роман, правда?

– Хороший.

– Не хороший, а именно отличный. И у Солженицына есть очень хорошие романы. А еще знаешь ли ты, что, помимо тебя, «Голос Америки» в Союзе слушает почитай девяносто процентов студентов? И даже почти что вся сельская молодежь! И вы, товарищи комсомольцы, книги читаете далеко не только те, что рекомендует программа истории партии… И что с того? Если человек умный, он поймет, где истина, а где клевета на наш социалистический строй. А нам без умных парней далеко не уехать. Скажу тебе вот что: если мы друг другу правду не будем говорить, нашей работы не сделаем. Она у нас должна делаться не только холодной головой и горячим сердцем, но и с открытыми миру глазами. Дураки и пустозвоны нам не нужны. И враг способен написать хороший роман или сочинить красивую песню. Тем он для нас вдвойне опасен. Понял меня?

– Понял, но не совсем. Вы считаете, Булгаков враг?

– Мне пора, – вместо ответа отчеканил Николай Николаевич. – Завтра жду вас по этому адресу ровно в одиннадцать часов утра. Спасибо большое за то, что уделили время. – Николай Николаевич протянул Павлу небольшую карточку с адресом и удалился.

Проводив чекиста взглядом, Павел дал себе слово забыть про него навсегда и никуда завтра не ходить.

«Значит, Булгаков для них – враг, да?! – размышлял он, рассекая широким шагом по Варварке. Из чувства бьющего через край протеста он громко запел:

Катим в дилижансе, шухер – впереди кожанки

Вот непруха, это ж надо?

А какой чудесный вечер был!

В петлицах ландышей букетик

У Беллы дамский пистолетик

Который я на Пасху Белле подарил…

Прохожие реагировали по-разному: кто с удивлением, а кто и со злостью. Одна бабуля покрутила у виска рукой.

Однако, выразив протест, Пашка не смог победить любопытство и на следующий день, предупредив на всякий случай старосту курса о своем отсутствии, все же отправился на встречу По указанному Николаем Николаевичем адресу располагался затерянный в переулках московской улицы Метростроевской неприметный, с виду ни разу за последние сто лет не видавший капитального ремонта, старинный трехэтажный особняк. Догадаться, что в этом районе коммуналок и доживающих свой век деревянных домов могло находиться учреждение, подведомственное КГБ, было трудно. Впрочем, будь Павел внимательней в то утро, он заметил бы три «волги», припаркованные у стены Зачатьевского монастыря. На крышах этих машин были установлены антенны, а номера с сериями «МКО» и «МКС» выдавали их принадлежность к специальной службе.

Лишь только Павел переступил порог дома, он понял, что его внешний антураж – маскировка. Внутри все было богато отделано мрамором и деревом, правда, в духе советских представлений о роскоши. На входе под защитой металлической решетки дежурил прапорщик. На аккуратном столике рядом с ним стоял телефонный аппарат без диска и какой-то предмет, напомнивший Павлу осциллограф.

– Здравствуйте, – поприветствовал его прапорщик. – Вы к кому?

– К Николаю Николаевичу. Семенов Павел Васильевич.

Охранник наклонился к «осциллографу», нажал там какую-то кнопку и извлек из прибора похожую на проездной билет карточку.

– Паспорт с собой?

Павел кивнул.

Проверив документы через решетку, прапорщик пропустил Павла, выдал ему карточку и, указав на лифт, произнес:

– Кнопка «этаж 5». Карточку надо вставить в приемник, и лифт откроется. Вас встретят.

Павла озадачила эта самая «кнопка этаж 5». Особняк-то трехэтажный.

«Может, у них тут каждый этаж поделен на два», – подумал Павел и, нажав кнопку в лифте, сразу понял, в чем дело.

Лифт поехал вниз.

Николай Николаевич встретил Павла как родного. Угостил чаем (по вкусу, к сожалению, это был все тот же «слоновий напиток»), предложил сухарики и печенье. Несмотря на подземное расположение, его кабинет не походил на бункер. Окна, конечно, не хватало, но все равно было достаточно уютно. Принадлежность хозяина «офиса» к Комитету выдавала статуэтка Феликса Эдмундовича и безупречный костюм. Павел не мог позволить себе хорошо одеваться, но очень хотел когда-нибудь выглядеть так, как некоторые американские актеры. Ему нравились в людях вкус, опрятность, даже щегольство. Он считал, что в этом скорее проявляется не тщеславие, а уважение человека к окружающим.

– Что вы так разглядываете меня, Павел Васильевич? – улыбнулся Николай Николаевич.

– Костюм у вас хороший. Я такие видел на членах Политбюро, когда они приезжали к нам в институт на встречу с ректором.

– Ну, это вы преувеличиваете. Членам Политбюро ЦК КПСС костюмы шьют на заказ в спецателье № 1 на Кутузовском проспекте руками самых талантливых советских портных. А мой костюм – французский ширпотреб, сработанный на фабрике товарища Пьера Кардена, каким-нибудь Жаном-Пьером, а не Иваном Макарычем. А что, внешний вид, на ваш взгляд, имеет значение?

– Нуда, конечно. С другой стороны, важно – какой человек, конечно. Это главное.

– Эх, юноша, сколько еще времени нужно потратить на то, чтобы убедить вас быть максимально точным в выражении своего мнения! Можно обойтись без всяких там «с другой стороны», «тем не менее», «хотя»? Страсть как не люблю я всех этих дел. Говори прямо. Если принял решение – делай. Пусть оно неправильное, но твое, время на колебания не трать. Если есть вопросы – задавай. Про однопартийную систему сморозил на семинаре, а про одежку говорить боишься, так?

Павел вздохнул. Все-то им известно. Стало неуютно, внутри рождалось возмущение этим всезнайством. Опять же разговор о Булгакове…

«И вообще, я им пока ничего не должен. Это ведь они меня заметили и первыми пошли на контакт».

– Да не боюсь я, – твердо ответил Павел и понял, что и правда не боится ни щеголя Николая Николаевича, ни прапорщика с пистолетом на входе, ни подземелья, расположенного на пятом этаже трехэтажного здания. – И вообще, – добавил он, – нет ничего выдающегося в том, что вам известна история с вопросом об однопартийной системе. Из-за нее меня в партию не приняли, это все знают. А преподносите информацию как нечто исключительное, чтобы произвести впечатление. Вот что я вам скажу: впечатление не произведено…

Николай Николаевич строго взглянул на Павла, встал, подошел к журнальному столику, на котором стояли чайник и вазочка с печеньем, налил себе полчашки и вернулся на свое место.

– Павел Васильевич, если вы догадались о намерениях собеседника, ну, например, о стремлении произвести впечатление, как вы выражаетесь, мой вам совет: не спешите говорить ему об этом. Знание – оружие. Тайное знание – сверхоружие. Это касается даже мелочей. Ясно?

– Мне это пригодится?

– Думаю, пригодится. – Николай Николаевич открыл ящик письменного стола, достал оттуда видеокассету и протянул ее Павлу – У вас есть возможность взять у кого-нибудь видеомагнитофон на вечер?

– Да, – немного подумав, ответил Павел.

– Посмотрите внимательно, потому что нам предстоит детальное обсуждение этого важного материала.

– А что это?

– Это? А, да это кино. «Звездные войны», эпизоды пятый и шестой.

Когда Павел ушел, чекист поднял трубку телефона, набрал четыре цифры. Дождавшись ответа, бодро отрапортовал:

– Привет тебе, Ян Иваныч. Докладываю: повозиться придется, но парнишка обучаем. Надо вытаскивать его к нам, поработать над здоровьем слегка и одновременно как-то протестировать его поджилки. Если сломается, значит, я ошибся. Что? Да. По самой строгой шкале проверяй. Но, по-возможности, без членовредительства. А я пока займусь нашим вторым. Мое мнение, говоришь? Не знаю… Не трус, хотя надо подумать, как бы ему прибавить решительности. Главное, он совсем чист, по всем статьям нашим годен. Я бы сказал даже, он мне нравится. Широкий кругозор, не идиот и не из идейных карьеристов. Если не будет делать глупости, воспитаем из него кадр на миллион рублей. Как вы сказали? А… да, согласен с вами, лучше на миллион долларов.

Николай Николаевич повесил трубку и взглянул на казенную статуэтку Дзержинского. Феликс строго смотрел на него оловянными глазами.

Пашка, выйдя на волю, вздохнул полной грудью и подумал, что никогда больше не вернется в это здание, где под прикрытием то ли коммуналки, то ли «Дома быта» трудятся опасные своей хитростью сотрудники самого неприятного в стране ведомства. В этот миг он отчетливо осознал, как свободен и оттого счастлив, в отличие от Николая Николаевича, прапорщика у дверей и вообще всех этих людей, вынужденных постоянно жить в напряжении, доказывать кому-то свою лояльность, оглядываться по сторонам, взвешивать каждый поступок и каждое слово.

– Ну его на фиг, – решительно констатировал Павел и бодрым шагом направился к метро «Парк Культуры».

Глава пятая. ЧЕРЕЗ ДВА ГОДА

«…Наживать себе колотье в боку… Наживать колотье… Интересно, я сейчас сумею фразу про «колотье» перевести на французский? К месту же я тогда вспомнил слова Атоса из «Трех мушкетеров»! Откуда это? Похоже, из главы «Бастион Сен-Жерве»… «Voil pourquoi il est inutile de gagner une pleur sie en nous pressant… Это ж надо! Вспомнил. Но, определенно, надо Достоевского перечитать, а то в голову кроме Дюма ничего не лезет. А еще человек с высшим образованием».

А в боку действительно кололо так, словно туда немилосердно вбивали тупые гвозди. Второе и даже третье дыхание не справлялись. По правде сказать, силы закончились давно, но оставалась инерция, а впереди было еще целых два круга ненавистной «полосы аттракционов», километра три или даже четыре, и он держался только на отрицании возможности опозориться перед сослуживцами.

Эта самая юношеская боязнь стать посмешищем среди своих сыграла не последнюю роль в том, что Пашку Семенова угораздило оказаться в школе КГБ.

А все так безобидно начиналось…

На заре жизненного пути – уже очень давно – требовалось всего лишь набраться смелости или отчаяния и, сняв красный пионерский галстук, сбросив с себя рубаху, спрыгнуть с дерева в пруд. Потом уже – осмелиться дать сдачи распоясавшимся пацанам из соседнего «третьего микрорайона», позже – пригласить на танец Юльку (на что пойти было еще трудней, чем решиться на предыдущий поступок), еще через год-другой выпить чистого спирту и очень постараться не быть самым пьяным в компании.

Вечное соревнование мальчишек. Надо быть первым, лучшим…

Кому надо?

«Нельзя, ты обязан… Ну же, взывай к скрытым резервам организма, разбуди их силой воли», – думал он, вопреки инструкциям дыша ртом. – Да… Скоро уже буду говорить такими вот штампами. Хуже – думать штампами. А еще Лешку этим попрекал. Интересно, как он, где он?»…

Ноги заплетались, но он продолжал бежать, спотыкаясь о вспоровшие землю корни деревьев, вооруженный до зубов, с двойным боекомплектом, в «разгрузке», да еще, как дурак, в «сфере» и бронежилете. Раньше ведь хлебом не корми, но дай пострелять при любом удобном случае. В пионерлагере – из рогатки, в деревне – из винтовки дяди Левы, в тире в ЦПКиО имени Горького, на «войне» в институте… Сейчас, здесь в лесу он и думать не хотел о новых мишенях. Да у него элементарно не хватило бы сил надавить на курок, не говоря уже о том, чтобы передернуть неразработанный затвор!

Стараясь отвлечься от нечеловеческой усталости, он сперва бубнил себе под нос стихотворение Пушкина «К Чаадаеву» – одно из немногих выученных наизусть в свое время, потом пересказывал клятву пионера с обложки школьной тетрадки и вот теперь дошел до «мушкетеров».

Павел читал, что при физических нагрузках необходимо распылять сознание, не давая ему сконцентрироваться на текущем моменте. Некто мудрый советовал абстрагироваться от усталости, предаваться отрадным воспоминаниям и непременно видеть перед собой в качестве ориентира хотя бы одну ожидаемую приятную перспективу из будущего. Попробовал бы этот умник побегать вот так – в бронежилете. Омар Хайям в бронежилете ничего путного бы не смог написать.

«Хайям в бронике это забавно, – подумал Пашка, на секунду забыв об усталости, – а вообще позор: знаю, кто такой Омар, а ни одного его стиха не читал».

Преодолев очередной овраг, он все же заставил себя погрузиться в воспоминания о предыдущем дне, где были, помимо прочего, откровения товарища по курсантской доле, открывшего ему страшную тайну имени кадровика Николая Николаевича.

Оказалось, «Николаями Николаевичами» в «конторе» зовут майоров. Доросшие до полковников могут представляться «Владимирами Николаевичами». С генералами, как выразился приятель, «совсем другой коленкор, тут имена не нужны, потому что генерал – это не имя, не кличка, не должность и не звание. Генерал – это счастье».

Не знал Павел, шутит коллега или говорит серьезно. Разумеется, цеховой жаргон в КГБ существовал, предстояло изучить его досконально.

Он бежал по лесу и вспоминал, как три месяца назад успешно сдал выпускные в институте, защитил диплом. В отличие от большинства сокурсников, вопрос распределения его уже не беспокоил. Он готовил себя к поступлению на «ответственную работу», о чем в институте никому не было положено даже догадываться. Обладание этой, пускай маленькой, тайной подкармливало его тщеславие. И даже чувство превосходства над товарищами, испытанное им тогда впервые, не насторожило. А ведь раньше он и не предполагал, что сможет когда-нибудь превратиться из неженки в «толстокожего». В общем, по всему видать, не зря его приметили и приветили органы. Вот еще слово дурацкое – «органы». Медицинское определение какое-то.

* * *

Наконец, настал момент истины. Теплое летнее утро звало на пруд близ усадьбы Трубецких у Ясенева, а не на подвиги ради государственной безопасности, однако он, облаченный в серого цвета костюм от фабрики «Большевик» и серые ботинки немецкой фирмы «Саламандра», вошел через аккуратное КПП на территорию учебного центра советской разведки. В просторечии центр этот именовался «Лесной школой».

Ботинки были малы на размер. Накануне он несколько часов разнашивал их, надев на шерстяные носки и разгуливая по квартире и этажам в подъезде, однако полученным результатом остался недоволен. В магазине на улице Бутлерова больших размеров в ассортименте не значилось, да и за этими маломерками он покорно отстоял три с половиной часа как все, расталкивая у заветного прилавка нахалов, стремящихся пролезть без очереди.

Вот тебе и чекист, вот вам и будущий советский разведчик – давится за туфлями, как недобитая контра, как последняя фарца.

Но это все теперь в другой жизни, за воротами. По крайней мере, с обувью проблем с сегодняшнего дня быть не должно.

Первый будущий коллега, Олег, с ним Павел столкнулись в бюро пропусков, вскоре стал приятелем, собутыльником, душеприказчиком и напарником по изнурительным учебным заданиям.

Сейчас Олег бежал где-то рядом параллельным маршрутом.

До точки встречи оставалось не больше километра. Павлу очень хотелось снять и бросить на землю каску, отшвырнуть подальше автомат, сорвать бронежилет, упасть в траву, отдышаться. И пусть он при этом покроет себя позором, но дальше перебирать ногами невозможно.

«На кой ляд мне эта оперативная подготовка, если я работаю в аналитическом отделе?! Батя, начальник, тоже каждый день твердит, что не мое это дело – по крышам «лазать», а что тогда мое?»

Шестое чувство, инстинкт, или что-то в этом роде проявило его второе, не занятое размышлениями «я», бросив тело на землю за мгновение до того, как что-то срезало ветки с деревьев на уровне головы, как раз в том месте, где он через мгновение должен был пробегать.

– Твою мать! – выдохнул Павел, впечатываясь под тяжестью обмундирования в твердую землю.

Моментально потемнело в глазах и почему-то заложило уши.

«В меня стреляли. Откуда?»

Ему вдруг стало очень страшно за свою жизнь. Страх смерти – это вам не томление в очереди к зубному врачу. В голове проносились мысли, одна нелепей другой: «Кто это мог быть? Шпионы?».

Павел почему-то решил, что оставаться на месте – непрофессионально. Конечно, он не знал еще, как поступить: то ли бежать сломя голову в кусты, то ли лежать тихо… Автомат, мини-арсенал боеприпасов, гранаты – все казалось в его положении совершенно бесполезным. Да и само положение вдруг представилось ему до того жалким и лишенным перспектив, что он даже заныл с досады.

Не соображая, что делает, Павел быстро отполз в сторону и в попытке обезопасить себя, по крайней мере, с одной стороны, попытался укрыться за стволом рассохшейся липы. Скорость, с какой он совершил маневр, частота движения конечностей, делали его похожим на испуганно прячущегося в норке рака-отшельника.

Пули глухо ударили в ствол дерева, труха посыпалась на каску и за шиворот. Зацепившийся за рукав паучок упал на землю и скрылся в траве. Павел искренне позавидовал паучку. Над головой снова зашипело – в другое время он подивился бы, сколь мощный это, не похожий ни на что звук. Пуля разорвала воздух в опасной близости. Стреляющие давали понять, что видят его.

«Ну и чего не стреляют прицельно?»

Но откуда-то взялись силы и отчего-то сказочно быстрой стала реакция, подсказав правильные действия. Вероятно, его спасла элементарная человеческая обида, тут же переросшая в отчаянную ярость.

– Эй, вы, там, что за хрень!? – прокричал он, не узнав собственный голос. Затем резко приподнялся и, отбежав в сторону, быстро откатился в кустарник, после чего нырнул в небольшой овражек.

«Ох, как кстати он оказался на пути»…

Стрельба прекратилась. Павел стер холодный пот со лба. Не просто холодный, а словно наледь на извлеченной из морозилки бутылки водки. Он достал из кармана компас, трясущимися руками развернул план местности, кое-как сориентировался. После пережитого стресса ему казалось смешным, что еще полчаса назад он практически был готов подать рапорт об увольнении всего-то по причине непригодности к невыносимым условиям тактического обучения.

Итак, надо бежать к условленному месту во всю прыть. В противном случае – жди серьезных неприятностей, ведь провал норматива чреват отправкой дела курсанта в «резерв третьей категории». А оттуда недалеко до карьеры особиста при автобазе Минобороны. И это в лучшем случае.

Ему советовали ничему не удивляться, ни на секунду не забывать, что условия обучения в центре максимально приближены к боевым. Конечно, он понимал: пули по-настоящему крошили ветки над головой, но не верилось, что свои могли так запросто застрелить.

Прошло больше минуты. Если проваляться в овраге еще столько же – хороших результатов не видать как своих ушей. Да и Олега можно подвести. Привстав и прижав к груди автомат, Павел вскочил и припустил по лесу, виляя, словно заяц, уходящий от своры гончих. Недавний страх прибавил сил, и он уже не сомневался: успеет и в норматив уложится.

Через час они с Олегом встретились в раздевалке, обменялись впечатлениями. После, уже в душевой, горячая вода окончательно успокоила напряженные нервы, расслабила, смыла усталость и пережитое волнение.

Сегодня они победили. Дойдя до точки сбора, сдали обмундирование, после чего их довезли до центрального корпуса на дежурном «уазике». В кабине до тошноты пахло бензином, но все-таки это был запах жизни, которой Павел чуть не лишился в лесу.

Олег, крепкий, высокий, статный, прошел дистанцию шутя. По крайней мере, так выглядело со стороны. Пашка не считал себя слабеньким, скорее, наоборот, гордился школьными и институтскими рекордами. Ему не было равных в подтягивании на турнике и беге на длинные дистанции. А вот Олега природа одарила богатырскими силой и здоровьем. Казалось, он не прикладывает усилий для поддержания формы. Ну действительно, встречаются порой такие самородки. Недаром Олега с ходу рекомендовали в «РД», или отдел разведдеятельности, – место службы оперативников. Олег был из приезжих и по складу характера разительно отличался от большинства курсантов, имеющих столичные корни: порой среди них попадались и «блатные», и даже откровенные «мажоры».

Пашка не был блатным, но, видимо, благодаря интеллектуальному потенциалу, ему суждено было львиную долю времени просиживать в аудиториях, будто он все еще учился в гражданском вузе. Предметы, не считая «научного коммунизма», были чаще всего необычными, увлекательными: «наружное наблюдение», «вербовка», «основы конспирации», «дезинформация» и, разумеется, военная подготовка и изучение иностранных языков по редким для обычной советской жизни первоисточникам.

Будущих разведчиков активно обучали водительскому мастерству. Отсутствие личного автотранспорта в большинстве советских семей, исторически сложившееся непонимание цивилизованной культуры вождения часто служили источником проблем для начинающих шпионов в первые месяцы работы за кордоном.

Еще его заставляли читать научную литературу и научную фантастику. О содержании этого чтива строго спрашивали, так что филонить было невозможно. Вся эта чушь на первый взгляд была уж точно ни к чему, но с первых дней пребывания в школе КГБ он крепко усвоил правило номер один: делай, что говорит начальство, и не рассуждай. Рассуждать будешь, когда сам станешь начальником. Если, конечно, дослужишься. Для непонятливых существовало правило номер два: «Смотри правило номер один». Третьего правила не было.

В полночь они с Олегом все еще бодрствовали. В двухместном номере, который тут, на больничный манер, называли «палатой», горела настольная лампа.

– Олежек, – Павел от души зевнул, – мне все-таки непонятно, как же в меня могли стрелять? А если бы я тогда голову не убрал?

– Старичок, – Олег приподнялся на кровати, отчего под ним жалобно скрипнули пружины, – кто его знает, а? Давай не будем гадать. И почему тебе все время нужно получить ответы на все вопросы, к тому же сразу? Если хочешь, спроси завтра у Бати.

– И спрошу. Интересно, как бы ты себя чувствовал на моем месте?

На следующий день во время обеденного перерыва он, набравшись смелости, подошел к Бате.

Батя – это не прозвище, а фамилия начальника учебной части, полковника КГБ СССР. Леонид Антонович Батя родом был из Белоруссии, откуда конкретно – толком никто не знал. Полковник Батя с виду отличался строгим нравом, и по-первости все курсанты его боялись. Со временем к специфической манере поведения наставника привыкали и, все еще побаиваясь, уважали. Ценили дельные советы, незлобный юмор, внимание к особенностям характера каждого будущего защитника интересов Советской Родины на дальних рубежах. Это не только стимулировало стараться изо всех сил, но и в какой-то степени тешило самолюбие.

Улучив момент, когда Батя приступил к традиционному компоту, Пашка, обратился к нему, встав у стола почти по стойке «смирно»:

– Товарищ полковник, курсант Семенов! Разрешите вопрос?

Батя отставил компот и притворно вздохнул.

– Уф… Это ты? Слава Богу, а то мне показалось, воздушная тревога. Сколько можно объяснять: в столовой не надо обращаться ко мне официально. Из вас тут «сапоги» не производят.

– Извините, Леонид Антонович, привычка. Учту.

– Учти, учти, Семенов. И откуда у тебя может быть такая привычка? Ты что, воевал?

– Вчера повоевал немного…

– Ну садись тогда, рассказывай. Что стряслось-то?

– Дело вот в чем…

В нетерпении Батя застучал пальцами левой руки по столу.

– Леонид Антонович, вчера в лесу во время сдачи норматива по мне по-настоящему стреляли?

Батя неторопливо отхлебнул из стакана компот и, смакуя затянувшуюся паузу, лукаво улыбнулся.

– А ты сам как считаешь?

– Если по фактам, стреляли по-настоящему.

– Вот и суди по фактам…

– Понимаете… там был момент один… В общем, если бы я вовремя голову не убрал… Я только собрался встать, а тут… Короче, ветки, понимаете? Это была не учебная стрельба. И что если… Голову просто случайно опустил я, понимаете? Совпадение. А могло быть…

– Стоп, стоп. Дальше не надо ничего говорить. – Батя отодвинул тарелки и стакан в сторону, облокотился на стол и, глядя на Пашку в упор, строго сказал: – Если бы тебе вчера в лесу снесло башку, мы бы похоронили тебя как героя. Знаешь, почему?

– Нет… Почему?

– Потому что не хрена! – Батя хохотнул и вновь стал серьезным. – Кто знает, сынок, ведь может, и года не пройдет, а тебе придется вот так же прятаться от империалистических пуль где-то далеко, где вовсе не «идут грибные дожди и в маленьком саду не созрели вишни», э…

– …наклонясь до земли.

– Не умничай, я помню. И если тебя запросто можно завалить, если ты такой невнимательный, то лучше завалить тебя здесь и достойно предать родной земле, чем, к примеру, вместе с тобой рухнет наша сеть или станет известно о какой-нибудь нашей, грубо выражаясь, тайной операции. Понял, Паша?

Павел молчал, переваривая сказанное Батей.

– You got it buddy or something? – с чистейшим произношением старожила американского Среднего Запада повторил вопрос Батя.

– Угу, – еле слышно выдавил Павел.

– Задумайся об этом, пофантазируй. Придет время, не дай Бог, конечно, спасибо мне скажешь… Да не топчись ты, дай компот спокойно допить! И еще: следующий раз хотя бы пальни из автомата в направлении, откуда прилетят пульки. Не помешает. А уж потом ползай раком под деревьями или скачи по лесу, как кенгуру… Запомни, Семенов: кто бы в тебя ни стрелял не понарошку, стреляй в ответ. Свой, чужой – без разницы. Тогда у тебя будет шанс выжить. В следующий раз, когда тебя отправят на «виллу», постарайся не тратить время на удивление, недоумение и бесполезные вопросы. И последнее: ты вот говоришь, голову случайно убрал, дескать, совпадение. Это не совпадение, а везение. Ты везучий. И это тоже нам важно понимать. Усвоил?

Павел кивнул, скорее из вежливости, поскольку на самом деле ничего не усвоил, и вернулся за стол, где его поджидал сгорающий от любопытства Олег.

– Не томи, Пашка, – выдохнул он, перегнувшись через стол. – Я – одно большое ухо.

– Да нечего рассказывать… Батя по-американски говорит без акцента.

– По-английски?

– По-американски. Кайфово так у него выходит. Как на видике. Помнишь, в «Смертельном оружии» этого бандита, Джошуа, что ли? Один в один его акцент.

– Значит, Батя наш там жил долго. Или талант.

– Откуда – жил? Талант…

– Так что он сказал? По-настоящему стреляли?

– Попросил ничему не удивляться, когда опять окажусь на «вилле». Хорошее дело…

– Ну что, – Олег пожал плечами. – Значит, стреляли взаправду. С боевым тебя крещением.

«Виллой» в среде курсантов Андроповского института назывался специальный учебный центр, где обычно происходило много всего интересного – работать «в поле» всегда веселей. Но ни Пашка, ни Олег раньше не слышали, чтобы там кого-то крестили огнем.

– Слушай, Олежка, пятница же сегодня! – воскликнул Павел. – Вспомнил, и так сразу стало хорошо на душе! Поедем завтра на Чернышевского?

– Да денег нет, какая может быть пиццерия?

– У меня с деньгами пока хорошо. Сэкономил на колбасе. Поехали, говорю!

– Да я-то что, я всегда пожалуйста. Увольнение на берег есть почетное право и святое дело. Вовку зовем?

– Зовем! Все, ударно поработаем и – вперед, моряки, нас ждет суша, бочка рома, жареный на вертеле барашек и лучшая в СССР пицца! – Пашка поднял стакан с компотом, намереваясь чокнуться с Олегом.

– Артист натуральный, – Олег засмеялся, поднимаясь из-за стола. – Работай, негр, солнце еще высоко. Пошли учиться.

– Кстати, нас из леса переводят на другую точку. Говорят, у каждого теперь будет свой номер. Так что есть повод для пиццы.

– И вермута, – добавил Олег.

– И вермута, – охотно согласился Пашка.

* * *

Во второй половине восьмидесятых пиццерия на Чернышевского была не менее известна и популярна, чем ныне самые посещаемые московские рестораны.

Здесь можно было отведать стилизованные под итальянскую пиццу пироги, посыпанные колбасной нарезкой и сыром «Российский», тут никогда не заканчивался фирменный вермут и водка «Московская», да и на обслуживание клиенты не жаловались. Тут, по крайней мере, почти не хамили открыто и вызывающе, как в пельменных.

Олег, Пашка и Вовка (их называли то «трое неразлучных», то «святая троица») заняли самый уютный столик в дальнем углу. Неяркий свет от настенной лампы падал на покрытый красной клеенкой столик, улыбчивая официантка охотно реагировала на знаки внимания, поддерживала шутки и прибаутки захмелевших друзей.

В отличие от Пашки с Олегом, Вовка или, если официально, Владимир Владимирович Щедринский, скромностью не отличался вовсе. Более того, зачастую использовал не достигнутое пока еще положение. Личные служебные удостоверения, по-простому «корочки», курсантам института, по соображениям секретности, выдавали только после зачисления в кадровый состав, так что козырять было нечем.

Но Вовке документ не требовался, так как он обладал способностями навесить лапшу на уши любому товарищу при исполнении. Особенно лихо у него получалось со швейцарами в возрасте.

Войдя в пиццерию, Вовка без промедления решил правильно себя поставить. Он с полминуты о чем-то пошептался с неприступным дядькой в картузе, стерегущим вход, тот быстро закивал, понимающе улыбнулся и словно уменьшился в росте.

После этой короткой беседы друзья перекочевали в разряд почетных гостей популярного местечка.

– Эх, братцы, – мечтательно вещал, развалившись на стуле Вовка, – сидим в кафе, пьем мартини, как белые люди! Вы только представьте: вдруг случится, что мы встречаемся в Цюрихе…

– Почему обязательно в Цюрихе? – машинально переспросил Павел, аккуратно вынимая из пиццы кусочки венгерского сервелата и выкладывая их рядком на край тарелочки, создавая таким образом стратегический закусочный резерв.

– Какая разница? Ну, положим, не в Цюрихе, а в Берне или в Мюнхене…

– Вован по ленинским местам решил нас провести, – предположил Олег.

– Дураки, дайте договорить. Так вот, в Цюрихе, в Париже или в Каннах. Или на Трафальгарской площади. Во! Давайте встретимся на Трафальгарской площади. Что бы ни случилось, давайте, братцы, встретимся на Трафальгарской площади, у Нельсона. Идет?

– По рукам, – охотно согласился Павел, запивая колбасу красным вермутом.

– У какого, на фиг, Нельсона? – переспросил Олег.

– Эх ты, деревня тихая! Паша-сан, объясните мне, как такой колхоз попадает в блатные учебные заведения?

– Не скажите, Владимир Владимирович, каждому шестку свой… этот, как его, сверчок… Или шесток?

– Или седьмок?

– А может, восьмок?

– Накрыло меня что-то… Другими словами, должен ведь у нас кто-то кирпичи лбом разбивать?

– Да сами вы дебилы! – Олег сделал вид, что обиделся, хотя давно уже привык к шуткам друзей. – Знаю я, кто такой Нельсон. Без глаза генерал. Просто сразу не вспомнил, а вы так прямо обрадовались.

– Генерал! – Пашка схватился за бока от хохота. – Без глаза! Какой он тебе генерал? Это ж не Кутузов!

– Адмирал он, Олежа, ад-ми-рал! – вторил ему Вовка.

– Ребят, хорош, ладно, – Олег всерьез надулся. – Умные все очень, идите кому-нибудь другому свою эрудицию демонстрируйте. Я знаю ровно столько, сколько мне положено.

– Все, все, проехали, прости, – Вова налил Олегу мартини в стакан до краев. – Давайте выпьем за что-нибудь высокое и светлое, например, за…

– …Родину? – подхватил Паша.

– Тьфу, зануда. За девушек! – предложил Олег.

– Ура! За девушек! Олежка ожил! Не обижаешься больше?

Олег примирительно махнул рукой и в один присест осушил свой стакан.

– Слушайте, братцы, – вдруг предложил он, – айда к Оле в Чертаново!

– Что за Оля? – почти одновременно воскликнули Пашка и Володя.

– Оля, которая на свадьбе у Димана играла на пианино, а потом еще Вовка пытался ее на руках крутить в танце и они оба завалились на журнальный столик.

– Лучше не вспоминать, – мрачно отозвался Вовка.

– Конечно, у тебя же есть любовь, Надя твоя…

– Не трогай святое, а то получишь стаканом в лобешник, – заявил Вовка.

– То есть идея поддержки не получила? Понятно. Тогда сидите тут одни, киряйте, а я, пожалуй, позвоню ей. Тем более, она мне еще вчера хотела что-то важное сказать. Дайте двушку кто-нибудь.

* * *

Олег вернулся за стол через пять минут. Выглядел озадаченным.

– Отшила вас герцогиня, Арамис? – хмыкнул Паша.

– Как бы не так, – Олег налил всем по полному стакану вермута и перешел на шепот. – Парни, вы в курсе, кто у Оли фазер?

– Нет, а кто? – спросил Пашка.

Вовка усмехнулся и промолчал.

– Дед Пихто…

– А, ну тогда понятно… – Пашка потянулся за стаканом.

– Погоди, брат, не пей, – Олег был серьезен и выглядел абсолютно трезвым. Короче, у одного члена Политбюро дочь красавица, а внучка еще краше, такая, что ни в одном кино не увидишь.

– Лучше Оли? – перебил Вовка.

– Лучше твоей Нади, – огрызнулся Олег.

– Ребят, ну хорош! Вы меня своими девками довели окончательно, – Пашка встрял в разгорающуюся ссору. – Олег, рассказывай.

– Ладно, – Олег демонстративно отвернулся от Щедринского. – Эта внучка, угораздило ее, влюбилась в одного необычного иностранного гражданина. Тот, само собой, от нее тоже без ума. Все было бы нормально, поругал бы девчонку добрый дедушка, всего делов-то, но иностранец этот подарил девочке колечко. Вроде как в знак неофициального ангажемента.

– Чего? – уставился на него Вовка.

– Помолвки…

– И?.. Что такого? – Пашка пожал плечами. – Может, выпьем все-таки?

– Погоди, Паш. Это еще не все. Девочка в ответ преподнесла мальчику… Заметьте, мальчику из Соединенных Штатов Америки, а он, по слухам, большой ценитель антиквариата, семейную реликвию – часики. Не просто золотые, а именные, блин, подаренные деду самим Лаврентием Павловичем Берия.

– Ничего себе алаверды…. Вот дурочка, – вымолвил Вова.

Все в задумчивости замолчали. Наконец Пашку «осенило»:

– Олеж, а при чем здесь Оля?

– Как я уже говорил, папа у нее – большой человек в ЦК.

– Ты ничего не говорил про ЦК.

– Но теперь-то сказал. Можно продолжать? Спасибо. Так вот, папа в ЦК, а Оля – лучшая подружка этой нашей доброй души, что налево-направо сеет именные часы, подаренные Берией. Репутацию семьи еще можно спасти, поскольку жених не покинул страну и будет в Шереметьево через четыре часа.

Друзья переглянулись.

– Ребята, как вы думаете, – осторожно поинтересовался Олег, – можно как-то помочь девушке? Оля очень просила. Я буду ваш должник…

– Олег, – Вовка пристально посмотрел на друга. – А почему бы самой семье не подумать о собственной репутации и не забрать у парня подарок. Можно ведь все объяснить и он поймет.

– Хотели уже, – Олег в досаде чуть не уронил стаканы с томящимся в них вермутом. – Но жених не выходит на связь. По мне, все похоже на спланированную операцию.

– Так, товарищи офицеры, – воскликнул Пашка, которому перспектива принять участие в реальной детективной истории показалась заманчивой. – А что нам стоит перехватить этого Дон Жуана в аэропорту? Послужим репутации члена ЦК КПСС. Нас даже могут и наградить впоследствии.

– Лично я против, – заявил Вовка. – Ты, Паша, совсем с головой рассорился? Как перехватить? Чем? А вдруг эти часы он диппочтой отправил, мало ли что? Мы ж не знаем, что это вообще за человек, верно, Олег?

Олег сделал вид, будто поглощен остатками пиццы.

– А что, Вова, будем сидеть тут вермут пить, когда судьба дает такой шанс? – подначил друга Пашка.

– Я за вермут, – твердо заявил Щедринский. – А вы – конченые дебилы, братцы. Это не нашего уровня работа.

Друзья мрачно взглянули на Вовку.

– Впрочем, – добавил он задумчиво, – если вы оба поведете себя как дети малые, я вас не брошу.

– Тогда за дружбу! – просиял Олег.

– Олежка, притормози, – рассмеялся Пашка. – Это у тебя от радости или от стресса? Мы ведь в аэропорт едем честь члена Политбюро спасать. И ты предлагаешь еще накатить?

– Верно, – улыбнулся Олег и поставил стакан на стол. – Просто, ребята, я вам очень благодарен и…

– Погоди, авантюрист, – перебил его Вовка. – Поскольку я из вас самый крутой с точки зрения житейской логики и поскольку я никому из вас все равно не позволю руководить безнадежной операцией, давайте обсудим план действий. Начнем с информации: Олег, нам нужно знать, откуда американский господин едет, в котором часу вылетает и его основные приметы. В принципе дело выеденного яйца не стоит: потолкуем с парнем, все ему разъясним и, я думаю, часики он нам отдаст. Если, конечно, девочку эту правда любит и это не провокация. А пока ты работаешь, я смотаюсь за своей машиной.

Вовка уже направился к выходу, как вдруг остановился и посмотрел на Олега.

– Старик, мы еще не натворили дел, мало ли как все обернется, все-таки иностранец, американец… Назови мне хотя бы одну вескую причину, зачем надо так рисковать своим будущим?

– Во-первых, считаю, дело выгорит. Но главное другое: шанса отстоять честь семьи члена Политбюро наверно больше не представится. По глупости может человек пострадать. И репутация страны, быть может. Ребят, завтра нас с вами распределят неизвестно куда, будем сидеть кто где, накатывать поодиночке. А тут реальное дело. Мы же мушкетеры или нет?

– Ты это сейчас серьезно? – пробормотал ошарашенный Вовка Щедринский.

Олег промолчал.

– Думаю, он серьезно, – вздохнул Пашка.

– Ты так считаешь?

– Скорее да, чем нет, – уклончиво ответил Пашка.

– А ты?

– Парни, вы же меня знаете: когда дело доходит до смысла жизни, я шутить не люблю. Тут честь страны на кон поставлена.

– Вова, ладно тебе, – поморщился Пашка. – Ты не преувеличивай.

Пашке стало не по себе от высокопарности товарища. Он никогда не верил в искренность проявлений патриотизма и идеологической гиперправильности Володи. С виду казалось, ни «новое мышление для нашей страны и всего мира», ни многочисленные разоблачения ошибок прошлых лет не могли поколебать убеждений Щедринского.

А еще в этот момент Пашка понимал: ярко выраженная преданность Вовы идеалам коммунизма, которую он нередко выставлял напоказ даже без всякой на то надобности, не прибавляла ему авторитета в глазах начальства. Это было несколько странно хотя бы потому, что Комитет официально считался передовым отрядом партии. И по идее, бойцы этому отряду требовались преданные и на деле, и на словах. Но вот Николай Николаевич при случае не раз давал понять, что умные бойцы намного ценнее упертых идиотов.

Вовка-то как раз идиотом не был и других недостатков, кроме старомодной веры в идеалы, вроде как не имел. Демонстрировал показное невежество в знаниях вне обязательного минимума, предусмотренного всесторонним советским образованием. Но в его ситуации это, скорее, можно было считать достоинством. Щедринский больше был склонен мечтать о карьере оперативника, человека, чья жизнь протекает «в холоде», а не в облаках кабинетной пыли.

Глава шестая. ЩЕДРИНСКИЙ

В отличие от большинства одноклассников, Вова Щедринский углубленно полез в теорию сдобренной идеологическими приправами политики еще в девятом классе средней общеобразовательной школы № 863. Он не только мог сходу вспомнить нескольких членов Политбюро ЦК КПСС, например, товарищей «Долгих, Капитонова, Катушева», – фамилии, которые практически ежедневно торжественно выговаривали дикторы программы «Время», читая телерубрику «В Политбюро ЦК КПСС», но и частично рассказать, какой внутриполитический, экономический или внешний процесс конкретно курирует каждый из перечислявшихся партийных вождей.

Родителей его, напротив, беспокоили земные вопросы. Отец много работал, а в выходные добывал предметы быта и, разумеется, выпивку. На словах он был убежденным сталинистом: вспоминал про послевоенное снижение цен и поносил Михаила Сергеевича. Причем использовал столь яркие фольклорные выражения, что даже мать, привыкшая ко всему за столько лет совместной жизни, краснела и стыдила мужа за несдержанность. По поступкам же отец являл собой невероятно свободолюбивого человека, и обожествление Иосифа Виссарионовича могло быть просто выражением личного протеста.

Перестройка не дала ему ничего – наоборот, лишила не только свободы выбора напитков и времени их приобретения, но и значительной части заработка.

Работал он не за страх, а за совесть, и деньги в дом приносил немалые. Но все это в прошлом. Страна начинала жить по-другому. И эта новая действительность его чрезвычайно раздражала. Он срывал злость на матери, но никогда – на сыне. Гордился им до счастливых слез. Особенно его радовала и приятно поражала житейская мудрость Щедринского – мл адшего.

Мать тоже трудилась и все еще пыталась воспитывать сына, хотя понимала, что время ушло, и ребенок станет таким, каким ему стать суждено.

Но парень и правда выходил на многообещающие перспективы. Лишь только вступив в Коммунистический союз молодежи, он стал членом комитета комсомола школы. Отец это одобрил, хотя и пожурил: дескать, дело хорошее, но, как он выразился, «ты только не стань приспособленцем».

Учился Вовка исключительно на «хорошо» и «отлично». Даже дисциплина не хромала. Но как раз сегодня произошла досадная неприятность – он проспал школу. Такое случалось не то что нечасто, а вообще никогда. Обидно было вдвойне, ведь опаздывал он на урок НВП, или начальной военной подготовки, с которого стартовал сегодня новый день Владимира Щедринского.

И если администрация школы прочила юному политически грамотному дарованию комсомольско-партийную карьеру, то военрук Яков Тарасович большие надежды возлагал на его талант снайпера.

Через неделю, конкретно в ближайшую пятницу, райотдел народного образования запланировал первенство района по стрельбе, на котором Вовка просто обязан был завоевать минимум почетное третье место. Вовке стрелять вообще-то не очень нравилось. В детстве он играл в войнушку и в индейцев, однако повзрослев, вступив в комсомол, обнаружил в себе увлечение мирными специальностями. Но, как говорится, талантливый человек талантлив во всем: Щедринскому абсолютно любое дело давалось легко, будь то задача по алгебре или опасный прыжок с тарзанки.

На одном из занятий по стрельбе в школе, когда Вовка впервые в жизни взял в руки настоящий АКМ, он с легкостью Вильгельма Телля выбил сорок девять очков из пятидесяти возможных. Это привело Тарасыча в неописуемый восторг. С тех пор ученик Щедринский числился у военрука в любимчиках.

Авторитета у одноклассников данный талант ему не прибавил, но жизнь изменилась. Он только не мог по неопытности взять в толк – в худшую сторону или же в лучшую.

Задушевные разговоры военрука о перспективах блестящей военной карьеры Вовку утомляли, но деваться было некуда. Не мог же он сразу раскрыть все карты и, чего доброго, подпортить себе итоговую отметку по «эн-вэ-пэ», признавшись, что мечтает через два года поступить в институт культуры. Но не за тем, чтобы по окончании принять в административное ведение какую-нибудь библиотеку в Псковской области, а просто потому, что хотел Вовка быть музыкантом, создать собственный ансамбль, который когда-нибудь станет таким же популярным как «Веселые ребята». Институт культуры был бы хорошим прикрытием для его истинных замыслов.

Но военрук ничего не знал и продолжал азартно и изобретательно агитировать за военное училище.

– Кто такой офицер Советской Армии? – говаривал он частенько, встретив Вовку у дверей школы. – Отличник боевой и политической подготовки? Так точно. Но это еще и завидный жених! Офицер Советской Армии регулярно проходит медицинское освидетельствование. И поэтому он здоров, перспективен как будущей отец здоровых детей, силен и имеет хороший заработок. Плюс надбавки за звание и много еще чего другого… Примеры: ему дают квартиру, он первый в очереди на машину, у него дома имеется фирменная… отставить, современная бытовая техника, в общем, преимущества очевидны.

* * *

Вовка наспех оделся, собрал тетради и учебники, наведался на кухню, вышел оттуда с краюхой черного хлеба, на которой лежал внушительных размеров кусок вареной «любительской» колбаски с вкраплениями жира – грамм на сто, не меньше. До школы ходьбы минут пять, а если бегом – и того меньше. Вовка стремительно сбежал вниз по лестнице, отсчитывая пролеты с пятого этажа.

Начиналась весна, снег таял, превращаясь в ручьи, которые текли вдоль домов, и детвора пускала в них самодельные кораблики. Когда-то он тоже любил мастерить такие из пробки. Мачты делал из спичек, паруса – из почтовых марок…

По дороге он встретил маму. Она шла из магазина с авоськами в обеих руках.

– Владимир! Проспал? – она поставила нелегкую ношу на землю.

– Немножко. Мам, некогда, я побежал.

– А я вам с отцом колбаски купила. Финский сервелат в магазине выбросили. Сумки бы кто помог донести… И не ешь на ходу, заворот кишок может быть!

– Хорошо, мам, мне в школу надо. Извини, я побежал! А папка где, почему тебе не поможет? У него же выходной.

– Папка твой там же, где всегда – поехал за вином очередь стоять.

– В Сосенки?

– Ой, ну откуда я знаю? Все, не опаздывай, беги, беги. Будешь когда-нибудь вовремя вставать или нет? Сколько раз говорить: не гуляй за полночь. Шляется до двух часов, а потом бегает… И что из тебя сделается? Парень хороший был, тихий, скромный, а ведь такой охламон стал, ну я прямо не могу..

Вовка уже ее не слышал. До школы было рукой подать – только перемахнуть через забор.

«Деревня, где скучал Евгений», – стучало у него в голове против воли.

Сегодня на литературе Наталья Николаевна сто процентов вызовет к доске Пушкина декламировать. У него здорово получалось. Учительнице нравилось. А учительница нравилась Вовке. Но не как женщина, конечно, а как человек.

– Ну и как это понимать, Щедринский? – строго спросил военрук, лишь только Вовка, виновато переминаясь, переступил порог класса. – Попомни мои слова: в армии тебе будет очень трудно, если не найдешь общий язык с дисциплиной. И все попомните эти мои слова, – добавил Яков Тарасович, обратив свой суровый взор на учеников.

Родом учитель военной подготовки был с Вологодчины, оттого говорил особенно: окал и забавно коверкал некоторые слова: вместо шлема произносил «шлём», вместо «класть» говорил «ложить». Дети потешались за глаза, но в его присутствии шутить побаивались. Яков Тарасович человеком был строгим, но незлобивым. Выглядел неизменно подтянутым, был чисто, до синевы, выбрит, щеголял по школе в потертой, но безукоризненно чистой форме подполковника артиллерии. Хочешь не хочешь, а такого уважать можно хотя бы за такую последовательность в привычках.

– Извиняюсь, Яков Тарасович, – проговорил Вовка, глядя в пол. – Я маме сумки помог донести от магазина.

– Садись на место, – смягчился военрук и, когда Вовка проходил мимо учительского стола, шепотом спросил: – Про сумки врешь, небось? Молодежь сейчас не та, что раньше.

– Не вру я. Молодежь та же, что и раньше, – уверенно и четко отозвался Вовка.

После урока, часть которого проходила в тире, расположенном в школьном подвале, Вовка с друзьями играл в «трясучку».

– Ну что, Владимир Владимирович? Провидение не на вашей стороне? – довольно басил здоровяк Саша Журавский, пряча в карман очередную порцию выигранной мелочи.

Сегодня Сашке везло, а Владимир Владимирович стабильно проигрывал. Лишившись тридцати копеек, он решил «завязать». По лестнице спускалась Надя – его безответная школьная любовь, адресат пламенных писем, которые он сочинял ей ежедневно, тут же рвал на мелкие кусочки и выбрасывал в окно.

С недавних пор Надя стала причиной охлаждения интереса Владимира Щедринского к текущему моменту политической жизни страны. На уроках он теперь чаще бывал рассеян, чем сильно удивлял привыкших к его экстраординарным успехам учителей. Но, как говорится, сердцу не прикажешь. Вовка влюбился не на шутку и, по свойству принципиальной своей натуры, определил для себя, что эта любовь хоть и первая, но она же последняя, раз и навсегда.

Надя не была красавицей в традиционном понимании. То есть, конечно, симпатичная девчонка темноволосая, с большими, как у куклы, глазами. На фигурку Вовка внимания не обращал, вплоть до класса восьмого, когда стал воспринимать свою безответную любовь в совокупности, так сказать, всех ее достоинств.

Вовкин класс являл собой эталон дружного коллектива. Это определенно был единый организм – задорный, легкий на подъем и всяческие нестандартные выдумки. Вся школа завидовала их спаянности и единомыслию. Ребята подобрались очень разные, учился класс неровно, на родительских собраниях учителя удивлялись, как получилось, что столь неравнозначные по социальному статусу детки оказались в одной группе учеников и так между собой сдружились.

Так вот: в их почти семейном кругу скрыть приязнь Вовки к Наде было нереально. Да он и не старался. Дела ему не было до того, какие разговоры ходят по школе. Лишь однажды пришлось расквасить нос Сереге Фонину за то, что тот на переменке что-то нехорошее отпустил по поводу Надькиного характера. За нос Фонин отомстил немедля, посадив Вовке под глаз живописный синяк. Отвечали за потасовку оба, солидарно. Сначала перед директором, потом уже дома, перед родителями.

Обстоятельства сложились так, что именно с тем самым синяком Вовка явился по своей первой повестке в военкомат, где его, как настоящего мужика, тут же пообещали забрить в спецвойска…

Сегодня он твердо решил сказать Наде все, что хотел.

«Но как? Какими словами? Взять примеры из книг? Из «Двух капитанов» или откуда-нибудь еще? – размышлял он. – Да, «Два капитана» – хорошая тема, но какую фразу выбрать? Что там такого особенного сказал Саня Григорьев Катьке, что та в него вдруг взяла да и влюбилась?»

Он этого не помнил. Не листать же книгу перед свиданием. Чутье подсказывало: надо решаться и делать хоть что-то – под лежачий камень вода не течет. Да и время уходит. Еще немного, и будет он совсем старый, поступит в свой институт, а Надька наверняка выскочит замуж. И тогда его дело труба. Новой Надьки не найти, она – лучшая на свете, его принцесса, его Джульетта, его декабристка, которая, узнав, какой он на самом деле отличный парень, пойдет за ним на край света.

После уроков Вовка однозначно решил совершить поступок. Он так и не придумал, что скажет Наде. Но природная решительность взяла верх, несмотря на то, что в голове вместо красивых и ловких фраз вертелась зовущая на абстрактный подвиг белиберда: «Ведь я – советский человек!» Накануне показывали кино про подвиг Мересьева, вот и привязалась фраза из фильма.

Вовка шел по району и отчего-то думал, что, случись и ему быть сбитым немцами над лесом, он бы, скорее всего, тоже дополз до своих. Сил должно было хватить: ведь он отличался завидной выносливостью, даже был чемпионом школы по стайерским забегам на лыжах.

Тем вечером воздух был особенно богат весенними ароматами. Безветренная погода, долгожданное тепло и немного портвейна, которым по дороге угостили Вовку дворовые кореша, добавили решительности. Он смело проследовал к дому Нади, вошел в подъезд и позвонил в ее квартиру. Предварительно удостоверился, не пахнет ли от него спиртным и, приложив руку ко рту, подышал на нее. Ничего не почувствовав, успокоился и стал ждать.

Удача не улыбнулась – дверь открыл ее отец.

– Чем могу? – спросил он, оглядев гостя с головы до ног.

Его до синевы выбритое лицо, пристальный взгляд и слишком ухоженный вид для обычного советского мужчины в это время суток вызвали у Вовки чуть ли не классовую неприязнь. Он слышал, что папаша у Нади человек непростой. Где работает, никто толком не знает. Ездит на «волге» с шофером. Судя по шмоткам, бывает за границей, но дочку не балует совсем. По крайней мере, ничего фирменного сверх «среднедоставательной» нормы Вовка на ней не замечал. Хотя, с другой стороны, что он в этом понимает?

Так они и стояли, глядя друг на друга. Вовка вдруг кожей осознал, какой хороший у него папа, как он его любит за простоту, доброту и отсутствие в лексиконе всяких этих «чем могу».

«Да, неприятный дядька этот мой будущий тесть», – подумал Вовка и мысленно вздохнул.

Ему захотелось тут же уйти, но в коридоре появилась Надя.

– Пап, это ко мне, одноклассник Щедринский.

– Тот самый? Хорошо.

Неприятный дядька ретировался. Они остались наедине. Надо было что-то говорить, а он замялся. Но видя, что Надя вот-вот рассмеется ему в лицо, выпалил:

– Гулять пойдешь?

– Гулять? – она старалась выглядеть удивленной. – Зачем?

Это уже слишком. К таким простым вопросам Вовка не был готов.

Зачем?.. Да как объяснить, зачем, если сам толком не знал, где собирался с ней гулять, что говорить, что делать. Он предполагал, что во время прогулки наступит, быть может, момент, когда он сумеет под каким-то предлогом взять ее за руку или поцеловать при случае… Но не мог же он сейчас поделиться с ней такими далеко идущими планами…

– Ну… так, пройдемся. – протянул Вовка, – Погода… Солнце… Хочешь, в кафе «Мороженое» сходим?

– В «Мороженое»? Не знаю. Мне уроки еще делать. И вообще спать скоро…

– Понятно, – выдавил Вовка. – Тогда я пошел?

Пауза затянулась. Казалось, Надя ждала чего-то, а он, будто заколдованный, стоял и не мог произнести ни слова.

– Ну тогда что ли иди, – пробормотала она и захлопнула дверь.

– Дурак непроходимый, – прошептал Вовка и с размаху хлопнул себя по лбу – Блин, больно как…

Он развернулся и вышел из подъезда. Жадно глотнул весеннего московского воздуха, сел на лавочку. Ему показалось, что вся природа, весь мир смеется над его нерешительностью и слабостью. Он позабыл все свои достижения и победы, все казалось мелким по сравнению с тем, каким жалким он выглядит сейчас в глазах девушки.

Скрипнула пружина двери подъезда, и на улицу кто-то вышел. Вовка оборачиваться не стал. Через мгновение почувствовал аромат сигарет. Не запах дыма, а именно аромат – что-то заграничное.

– Не вышла погулять, а ты и расстроился? – услышал он знакомый голос.

Напротив стоял Надькин отец. Кого-кого, а этого типа он увидеть сейчас не ожидал и совсем не хотел. Вовке вдруг захотелось сказать ему что-то неприятное, однако он не успел.

– Не ерепенься, – посоветовал нежеланный собеседник. – Вижу, переживаешь. А раз переживаешь, получается, хороший ты парень, Владимир.

Вовка удивился столь лестному выводу, прозвучавшему из уст этого человека, но, следуя изначальному импульсу, огрызнулся:

– Не Владимир, а Володя. Владимир уж больно официально звучит.

– И прекрасно, замечательно. Я с тобой и хотел поговорить именно официально.

В этот момент на Вовку нашло невиданное вдохновение. Он встал с лавки и оказалось, что ростом он выше Надиного отца, причем, существенно.

– Простите, как вас зовут?

– Владимир Иванович. Тезка твой. То есть ты – мой тезка.

– Владимир Иванович, я хочу сказать вам, что я собираюсь жениться на вашей дочери. И этот вопрос решен окончательно и бесповоротно. Все, точка.

Тот усмехнулся.

– Раз вопрос решен окончательно, я ничего не могу поделать, сколько бы ни старался. Впрочем, я могу практически все. Однако женитьба для мужчины – не самое главное. Чем собираешься заниматься в жизни? Какие интересы имеются? К чему, так сказать, лежит душа?

– Не знаю, а что?

– Ты вопросом на вопрос отвечаешь, а это, между тем, признак робости, нерешительности. Наконец, невежливо по отношению к будущему тестю. С другой стороны, время терять бессмысленно, ты прав, поскольку я о тебе давно все знаю и уже немало времени присматриваюсь к тебе. Парень ты хороший, патриотично настроен, только идеен излишне…

– Разве это плохо?

Владимир Иванович в ответ только плечами пожал.

* * *

Ребята все еще были во дворе, на лавочке под детским «грибком», курили и неспешно выпивали. Вовка присоединился к компании. С ним пытались заговорить, но он отмахивался и те, наконец, отстали. Он пил, и ему казалось, что вермут теперь его вовсе «не берет». Разговор с отцом Нади ему не то что не понравился. Дело было в другом: Вовка просто не мог до конца осмыслить, зачем Владимир Иванович решил пообщаться с ним на столь неожиданную тему?

Его замутило, но скорее не от вермута, а от стыда. Еще бы, девушку на свидание пригласить как следует не сумел, а с отцом отношения наладил. Более того, сам не понял, как превратился в его протеже.

«Ну и охмуряло же этот Владимир Иванович, – со злостью и досадой в душе размышлял Вова. – Не надо было с ним вообще разговаривать. Но ведь интересно, с другой-то стороны! Дело это, конечно, для меня новое, необычное, но зато что может быть полезней стране? Одними политинформациями ей не поможешь. Да и не в военное же училище идти!»

– Мужики! – Вовка, наконец, ожил, поднялся с лавки и ударился лбом о край «грибка»».

«Мужики» захохотали.

– Ничего смешного, – проговорил Вовка. – Человек ударился о деревяшку, а им смешно. Я хотел выпить…

Его перебили:

– Клевая идея, давай, выпей!

– Молодец!

– Наконец-то…

– А до этого ты че тут делал?

– Я серьезно. Хотел выпить за нашу страну… За то, что мы родились именно тут. За счастье жить в Союзе Советских Социалистических Республик!

Без особого энтузиазма народ поддержал Вовку. Когда все расходились, Колян, сосед по подъезду, комиссованный из армии, как говорили, по ранению, удержал Вовку за плечо.

– Ты про счастье жить в СССР серьезно говорил? – спросил он, строго глядя в Вовкины глаза.

– Вполне серьезно, – подтвердил тот.

– А ты где-то еще жил?

– Где это – «где-то», в смысле?

– В другой стране, умник.

– Неа.

– Так что же ты лепишь тут как диктор с телевидения про счастливую жизнь? Ты понимаешь, Вован, думать надо своей башкой, а не слушать других.

Вовка не был настроен ссориться, тем более с нетрезвым соседом. Говорили, будто его ранили где-то на границе, а то и в самом Афганистане, и что осколки из него до сих пор продолжают извлекать в каком-то военном госпитале.

Не услышав ответа, Колян покачал головой и, не попрощавшись, скрылся в ночной темноте московского двора.

Вова решил было осуществить вторую попытку приглашения Нади на прогулку, но и в пьяном состоянии ему хватило ума не совершать такую глупость. Тем более, на секунду показалось, что его чувства к Наде могут быть ненастоящими.

«А вдруг я придумал эту любовь, а на самом деле ничего такого нет и не было?»

– Ушла любовь, завяли помидоры, – произнес он громко, с веселой злобой и, гордый и счастливый, побрел к дому.

По дороге, как нарочно, ему повстречался участковый милиционер, известный своим занудным и злобным нравом.

– Шатаемся без дела, – радостно воскликнул он, подойдя к Вовке и дыхнув на него чесноком.

Вовка ничего не ответил и попытался обойти участкового. Но тот настойчиво требовал общения:

– Распивал спиртные напитки в общественном месте?

– Чего пристал? – огрызнулся Вовка.

– Полегче, полегче. Оскорбление представителя власти?

– Какое оскорбление?

– Ты со мной «на ты».

– Извините, буду «на вы». А вы почему со мной «на ты»?

– Умный очень?

– Не жаловались.

– Так разговариваешь, да? Пойдем-ка со мной в опорный пункт.

– Не пойду.

– Не понял…

– А че тут понимать? Не пойду. До свидания.

– Так, стоять!

– Пошел ты в жопу, фараон! – Вовка взвился и уже готов был ударить милиционера по лицу. – Ты мне вообще никто. У нас диктатура пролетариата. Отец у меня – пролетарий. Так что я – диктатор. И мне на тебя начхать.

Дюжий участковый скрутил Вовку без труда. Откуда ни возьмись, подкатил «уазик», куда быстро и ловко поместили незадачливого диктатора.

– Ну все, паря, – зло ухмыльнулся участковый. – Карьера зэка началась.

– Да за что? – удивился Вовка, и тут же получил сильный удар под дых.

– Эй, тише там, – вступился за него участковый, расположившийся впереди, рядом с водителем.

– Да ладно, нормально, – тяжело дыша, отозвался его напарник. – Не рассыплется, ничего.

В отделении «крупный» отвесил Вовке еще парочку тумаков и, толкнув в грязную и дурно пахнущую нишу за решеткой, запер там и удалился.

– В кого ты такой грубый? – поинтересовался участковый спустя час, вызвав Вовку на «допрос».

Тот демонстративно отвернулся к окну.

– Понятно. Слышь, смелый, да? Может быть, сержанта Дуськина пригласим?

– Кто это?

– Попутчик твой по патрульной машине.

– Не знаю. Он мне не понравился. От него чесноком пахнет. И от вас тоже. Отпустите меня…

– Я в толк не возьму: ты или совсем чеканутый, или взаправду смелый. Ну, мы это проверим. Ты хоть понимаешь, идиот, что твоя комсомольская анкета испорчена?

– Я ни в чем не виноват. А что идиот, так это точно…

Участковый встал из-за стола, подошел к зарешеченному окну.

– Вот это уже похоже на осознание вины. Слушай, Щедринский, ты знаешь Николая Сомова из тринадцатого подъезда?

– Конечно, знаю. Сегодня виделся с ним. Мы же в одном подъезде живем.

– Короче, меня тут попросили приглядеть за товарищем… Сомовым этим, в общем. А дел по горло. Мне одних жалоб от старушек разгребать на два века хватит. Так что, поскольку ты проштрафился, есть у меня к тебе просьба государственной, понимаешь, важности.

– Что за просьба?

– Сомов этот контуженый видимо, ну и несет всякую ерунду антисоветской направленности. Сказки рассказывает про Афганистан, к примеру. Ты за ним ничего подобного не замечал?

– Нет, – Вовка не сумел скрыть неуверенность в голосе. – А я тут при чем?

– Это твой долг – помогать своей стране.

«Что-то действительно много сегодня про страну», – подумал Вовка.

– Ты сказал что-то?

– Нет.

– Показалось, значит. На сегодня свободен. А про Сомова я серьезно. Поможешь – не забуду. Глядишь, карьеру сделаешь, Владимир Владимирович, и станешь большим начальником. Тогда про меня не забудь.

На следующее утро на душе у Вовки кошки скребли. Он не давал согласия стучать на Кольку Сомова, да и Надин отец конкретного ответа от него не дождался, но червь сомнения мучил, сдавливал горло и обжигал сердце.

В школе на перемене к нему подошла Надя. В другой раз Вовка бы воспарил от счастья, а сегодня ничего такого не почувствовал, а только слегка покраснел.

– Привет. О чем это отец мой с тобой вчера говорил? – спросила она.

– Да так, покурили немного. Но я вчера вермут пил. Почти ничего не помню, – соврал Вовка.

– Да? Ну ладно… – она постояла немного и, не сказав больше ни слова, пошла прочь.

Он догнал ее. Вышло у него это, видимо, слишком порывисто и в обстановке школьной перемены было столь неожиданно и неуместно, что несколько учеников обернулись в его сторону.

– Подожди, – он осторожно взял ее за руку.

– Ты чего? – удивилась Надя.

– Надо поговорить. О твоем отце, о нашем разговоре с ним и о нас с тобой.

– О нас с тобой? – она улыбнулась.

– Да. Надя, давай встретимся у пруда в восемь вечера. Я тебя буду ждать. Со стороны продмага. Приходи, не пожалеешь, – зачем-то добавил он и поспешил ретироваться, дабы не столкнуться с уточняющими вопросами, на которые у него наверняка не нашлось бы удачных ответов.

Надя провожала его взглядом, не понимая, что с ней происходит. И особенно невдомек было Наде, почему вдруг этот мальчишка показался ей таким симпатичным и совсем не чужим. Будто подменили парня. Как она могла раньше этого не замечать?

Но разве она действительно не замечала? Володя всегда выделялся среди остальных. Но чем-то таким, что шестнадцатилетним девчонкам нравится меньше, чем умение одеваться, причесываться, курить и ухаживать… Ну, играл в футбол лучше всех, ну, подтягивался на турнике несчетное количество раз, стрелял лучше всех, да при всем при этом учился хорошо и читал в школе политинформацию. Он был недостаточно смел с девочками, но разве это недостаток на фоне нарочито небрежного отношения к одноклассницам со стороны других ребят? И сейчас она вспомнила, как он смотрел на нее, то и дело совершал глупые, неуклюжие поступки вроде вчерашнего приглашения на ночь глядя поесть мороженого.

Накануне ее отец произнес очень странную фразу, когда услышал Вовкину фамилию – «Тот самый?». Но она ничего не рассказывала папе про своего одноклассника – повода не было. Будучи высокопоставленным сотрудником советской внешней разведки, он свою дочь видел замужем исключительно за кем-то из своих будущих коллег. Надя прекрасно знала об этом отцовском «пунктике», и ее возмущало, что тот все давно решил за нее… Конечно, Вовка Щедринский здесь ни при чем, но с каждой минутой события предыдущего дня вызывали у нее все больше вопросов. Любопытство и неожиданно вспыхнувший интерес к Щедринскому заставили ее принять окончательное решение: на вечернее свидание она пойдет обязательно.

Глава седьмая. ЗАЛОЖНИК

На малометражной кухне двухкомнатной квартиры в девятиэтажном доме, отвоевавшем себе место у бывшего некогда подмосковным лесного массива, в кресле, вплотную придвинутом к батарее, сидел гражданин США. Левая рука его была аккуратно перебинтована, правая крепко привязана к креслу, туго притянутому веревками к батарее. Американец казался испуганным и удивленным одновременно. Напротив пленника сидели трое курсантов школы КГБ.

– Олег, тебя надо за это молотком пришибить, – прошептал Вовка Щедринский. – Меньше недели до выпуска, и такая лажа! А еще моя машина, моя квартира. И колбасу мою всю сожрали. Саранча, бандиты…

– Хорошо еще, что мы были в очках… – рассеянно заметил Семенов.

– В очках? – удивился Олег.

– Ну да, для конспирации, – пожал плечами Вовка. – Ты ж сам сказал, хотя бы очки что ли наденьте, чтобы вас не узнали. Я отцовские и прихватил, у него две пары – для близи и для дали.

– Я взял для дали, – вздохнув, признался Пашка.

Несмотря на предельную серьезность ситуации, Олег прыснул.

– Я ж пошутил, ребята!

Щедринский бросил на товарища недобрый взгляд, обхватил голову руками и громко вздохнул.

– Хватит, Вова, вздыхать. Поздно пить боржоми, – резонно заметил Паша Семенов. – Ты сам тут недавно толкал красивые речи про спасение престижа страны. Впрочем, я тебя не упрекаю, просто сейчас нам всем надо кумекать, что дальше делать с этим фирменным чувачком.

– А что делать? Надо позвонить Бате, – предложил Олег.

– Ты здоров? Долго еще будешь впутывать нас в истории? Тебе этого мало? – обозлился Вовка. – У меня на кухне в наличии незаконное лишение человека свободы, увечья и международный скандал. А он: «Бате позвоним». Дурак ты, Олег, и не лечишься. Вы оба ненормальные!

Человек в кресле энергично замотал головой: вероятно, соглашался с Вовкой.

Значит, русский язык точно понимает.

* * *

Незадолго до того, как попасть на Вовкину кухню, американец направлялся из правительственной резиденции на улице Косыгина в сторону аэропорта Шереметьево-2. Это было в 19.00. Времени, чтобы успеть на рейс авиакомпании Pan American, отправлявшийся по маршруту Москва – Гандер – Вашингтон, было предостаточно, и он принял решение по дороге заскочить на Арбат, прикупить сувениров с советской символикой.

Преследующие его Пашка и Вовка, предугадав намерения американца, лишь только его автомобиль остановился недалеко от ресторана «Прага», решили его опередить. Желание добиться цели и абсолютно неуемный азарт утроили силы, и друзья уже поджидали любителя сувениров и сопровождающих его лиц в образе самых агрессивных и нахальных торговцев. Этому предшествовали непростые, но результативные переговоры с настоящим продавцом, который уступил им место только под угрозой немедленного физического уничтожения.

– А вот кому real Soviet Army hat!!! Подходите, дорогие гости!

– Командирские часы, Submarine commander coat. Только у нас! Костюм командира подлодки из «Охоты за Красным Октябрем»! Hunt for the red October! Налетай!!!

Друзья старались от души, и усилия были вознаграждены, поскольку американец, он же «объект», проигнорировав пару конкурентных торговых точек, остановился напротив Пашки, приодевшемся в меховую шапку с кокардой. На лице Пашки светилась открытая, бесхитростная, слегка придурковатая улыбка Петрушки.

Поглядев на товар, потрогав submarine commander coat, американец заинтересовался ходиками, висящими на колышке палатки за спиной курсанта Щедринского.

– Hey, isn’t it nice? What is that old clock? – спросил он, уставившись на ходики с умилением, которое такая безделица может вызвать только у представителя Нового Света.

– Russian… это… watch with… – начал объяснять Вовка, стараясь правдоподобнее коверкать свой неплохой английский. – Слышь, Колян… – обратился он за помощью к Пашке, – как будет «кукушка» по-английски? Дурацкий же у тебя вид в очках, – добавил он вполголоса.

– Кукушка? – переспросил Пашка, нахмурив брови. – Откуда мне знать?

– Ok, мистер, – «нашелся» Вовка. – Зис из рашн вотч виз кукушка. Она кукует. Ес? Понимаешь?

Американец покачал головой.

– Что это – кукует? – спросил он по-русски.

– Ну, понимаешь, делает так: «ку-ку, ку-ку», ясно? Сейчас двенадцать часов, верно? Она кукует twelve times, – пытался объяснить Вовка, и, перейдя на шепот, подозвал американца: – Ну-ка, подойди сюда, чего покажу У меня есть очень редкие медали и ордена. Это только образцы. Прекрасный подарок, антиквариат. Всего по десять долларов.

– Антиквариат? Десять долларов? – американец рассмеялся. – This is impossible.

– Лете гоу энд си. Коллекция в нашем магазине, тут недалеко, – доверительно прошептал Пашка, подключаясь к разговору. – Дешево, потому что оптом, ясно? Wholesale…

– Ок, – решился американец и посмотрел на часы.

Друзья переглянулись.

– One moment, please.

Подойдя к своим сопровождающим, он принялся уговаривать их дать ему возможность взглянуть на антиквариат.

– Паша, – присматриваясь к парням, проговорил Вовка, – Ребята с ним непростые, возможно даже наши. Впрочем, Олег говорил, он серьезный парень, тем более, жил в резиденции Совмина. Надо было все-таки Олега спросить, кто он конкретно. Жаль, его с нами нет.

– Ты сам его отправил в аэропорт, командир.

– Хорошо, пошли в ваш магазин. Только у меня мало времени, мне надо в аэропорт, – сообщил вернувшийся американец.

Они вошли в арбатский дворик. Отсюда по переулку можно было быстро попасть на Калининский проспект, где Вовка припарковал машину на случай отступления.

Оторвавшись от охранников на достаточное расстояние, Пашка взял американца под руку.

– Послушайте, Мэтью, – обратился он к нему на чистом английском.

Тот остановился как вкопанный. Непонятно, что больше поразило американца – отсутствие акцента или тот факт, что русский торговец знает его имя. – У вас есть одна вещь, которая может сильно скомпрометировать девушку. Она великолепно к вам относится, и было бы верхом цинизма воспользоваться ее наивностью в неблаговидных целях. Вы же знаете, кто ее отец. Прошу вас, незаметно передайте нам вещь, которую она вам подарила, и вы больше никогда нас не увидите. Но, главное, подумайте о девушке, которую любите, я надеюсь.

– А если вы будете против, – нежно улыбаясь, подключился Щедринский, – то в Америку вам сегодня не улететь, потому что я вам сломаю руку. Или ногу. Это в лучшем случае.

– Кто вы такие? Какая девушка? – воскликнул американец.

Крик, разумеется, привлек внимание спутников Мэтью. Настало время запасного варианта, но для начала следовало избавиться от сопровождения. К счастью, охраняющие американца парни сами спровоцировали Пашку и Вовку на решительные действия.

– Эй, шпана, погодите-ка! – крикнул один из них вслед друзьям, уводящим «объект» в подворотню. – Стоять на месте, я сказал!

– И кто ты такой, чтобы на нас так орать? – язвительно отозвался Пашка, глядя в глаза охраннику, подоспевшему первым. Пашке показалось, что он уже где-то видел эти колючие глаза, бычью шею и накачаный торс.

– Не твое дело, очкарик, – спокойно произнес «качок». – Вали отсюда, пока цел. Сегодня я тебя прощаю. Только беги очень быстро, пока я не передумал.

– Почему это? Ты кто, участковый инспектор?

Парень самодовольно ухмыльнулся, извлек из накладного кармана пиджака малиновую книжечку и помахал ею перед носом «очкарика».

То, что случилось потом, озадачило парней, охраняющих американца. Вопреки их ожиданиям, после демонстрации солидного удостоверения очкарик обнаглел еще больше.

– Ага!!! – прошипел Пашка, – ты из «девятки»! Брат, это «гвардейцы кардинала», бей их!

Не успев понять, что происходит, оба «гвардейца» оказались на земле, а Пашка с Вовкой уволокли полуобморочного американца. По дороге Вовка слегка «придушил» Мэтью, и того окончательно покинула сила воли.

Впихнув в «шестерку» американца и вскочив в машину, они рванули в сторону Моховой.

– Колян… – продолжил спектакль Вовка, обращаясь к Пашке. – Обыщи его.

– Поздно, – угрюмо произнес Пашка. – Проверено – мин нет, то есть часов не обнаружено. Наверняка остались в машине, в багаже.

Вскоре они были на месте. Спустя полтора часа из Шереметьево вернулся Олег. Увидев привязанного к батарее американца, он оторопел и предложил рассказать все Бате.

– Ребята, – позвал друзей Пашка. – Давайте выйдем на минутку, есть идея. Американец понимает по-русски.

Проверив надежность узлов, друзья оставили американца в комнате, а сами устроились на кухне, плотно прикрыв дверь.

– Его уже точно ищут. А также и нас троих. Точнее, нас с Вовкой, – сказал Пашка. – Все равно нам нужна помощь. Бате я бы звонить не стал. Он хоть и свой мужик, но не настолько открыт для нестандартных ситуаций и решений. Скорее всего, будет действовать по уставу. Что если связаться с Николаем Николаевичем?

Друзья задумались, наконец молчание прервал Вовка:

– Ребята, у меня тоже вроде как есть связи… В общем, моя будущая жена…

– Опять? И ты туда же? – Пашка замахал руками. – Вся эта кутерьма началась с бабы, с твоей, Олег, Оли. И теперь еще одна?

– Не в этом дело, – спокойно объяснил Вовка. – Просто мой будущий тесть – очень большой человек. Так получилось.

Пашка и Олег удивленно посмотрели на Щедринского.

– То, что ты раньше про это не говорил – нехорошо. Но это ладно, – мрачно произнес Пашка. – Почему бы ему не сдать нас, а тебя отмазать? Мне эта идея совсем не по душе.

Вовка вопросительно взглянул на Олега. Тот пожал плечами и покачал головой.

– Ребят, я серьезно, – настаивал Вовка. – Под мою ответственность. Он правильный мужик.

– Я бы позвонил Николаю Николаевичу, – стоял на своем Пашка. – А пока надо допросить американца, узнать, где эти чертовы часы.

– Как ты в точку: часы самого черта – Берии.

В комнате зазвонил телефон. Вовка снял трубку, затем бросил удивленный взгляд на Пашку и жестом попросил ручку и листок бумаги. Написал:«Николай Николаевич».

– Мистика, – прошептал Олег. – Может, квартирка твоя под колпаком у тестя, Вова?

Чем дальше продолжалась Вовкина беседа с Николаем Николаевичем, тем очевидней становилось, что ситуация почти безвыходная.

Повесив трубку, Вовка почесал затылок и пересказал разговор с куратором из «кадров»:

– Дело такое… Николай Николаевич говорит, пришла ориентировка на каких-то «козлов» – это не я говорю, это он так выразился – имевших дерзость средь бела дня, в центре Москвы, на глазах у всего Арбата похитить американского гражданина. Забавно, что единственная зацепка следствия – внучка члена Политбюро, с подружкой которой у нашего товарища по имени Олег имеется порочащая его связь. Родственницу небожителя беспокоить не станут, а то получат по шапке. Вот нам с Пашкой, а до него по известной причине Николай Николаевич дозвониться не смог, поручена разработка этой ниточки. Начать приказано с дружка Олега. Только вот не пойму: отчего наши коллеги, которым мы надавали по мордам, не нарисовали словесные портреты?

– Может, нарисовали, а может, сработала конспирация в виде очков, – выдавил из себя Пашка. – А что за гражданин такой, наш полковник не сообщил?

– Сообщил.

– И?..

– Племянник президента Соединенных Штатов Америки Рональда Рейгана, господин Мэтью Рейган.

Немая сцена в квартирке Щедринского затянулась. Наконец хозяин решил взять слово. Он так прямо и сказал:

– Товарищи, позвольте мне взять слово.

Пашка рассеянно кивнул. Олег не отреагировал. Все это время он вздыхал и что-то бурчал себе под нос. Разборчиво звучала только нецензурщина.

– Ты знал, враг народа? – грозно посмотрел Вовка на Олега.

Олег молчал. Пашка толкнул его в бок.

– Ну, знал… – Олег словно проснулся. – А кто вас, дураков, просил его похищать? Надо же было только поговорить, забрать часики или обменять на старинные ордена. Это был неплохой план.

– Не, вы только поглядите на него! – возмутился Вовка. – Сам бы ты его и реализовывал, стратег! Нас наши «коллеги» вообще могли положить. И между прочим, у одного из них башка как чугунная сковородка моей бабушки. У меня до сих пор запястье болит и вот, смотри, стратег, пальцы все разбиты.

Продемонстрировав кулак, Вовка обернулся к «задержанному» и, даже не пытаясь придать голосу строгости – хватило его свирепого вида, чтобы американец вжал голову в плечи – невежливо поинтересовался на родном языке задержанного:

– Where is the watch, asshole?

– Эй, старик, потише, – попытался остудить его Пашка. – Ты не забыл, кто перед тобой?

– А мне уже все равно. Пусть скажет, куда дел подарок. Неужели не понимал, что нельзя принимать такие вещи в дар? Да меня никто не переубедит, что он специально выманил у девчонки эти часы, чтобы потом в «Нью-Йорк Таймс» появилась статейка про порочные нравы в семьях членов Политбюро… Причем с фотографией подарочка. Что, испугался, шпионская твоя морда, все именно так было?

Американец заерзал и энергично замотал головой.

– Рот ему освободите, умники, – пробурчал Олег.

– Умник среди нас только один – ты, – парировал Вовка и выдернул кляп изо рта племянника Рейгана. – Не мешай следствию.

– Кто вы? – прошептал пленник. – КГБ?

Несмотря на критичность ситуации и неопределенность собственного положения, друзья не смогли удержаться от смеха.

– Нет, – отсмеявшись, ответил Пашка. – Мы – одноклассники твоей советской подружки.

– Какой подружки?! – воскликнул американец. – Как ее зовут?

На этот простой вопрос ответа не знал никто, даже Олег. Поэтому он воспользовался дешевым, тривиальным, но безотказным приемом. Крепко схватив пленника за плечо, он приблизился к нему и отчеканил:

– Вопросы здесь задаем мы.

Американец улыбнулся. Похоже, к нему начала возвращаться уверенность представителя сверхдержавы, подкрепленная прямым родством с ее лидером.

– Господа, вы попали в абсолютно stupid situation, – сказал он. – Эти часы уже давно на пути в Америку, с моим багажом. Так что вам их не достать. Кстати, я не собирался использовать факт их дарения против кого бы то ни было. Но что вы будете теперь делать со мной? Убьете?

Пашка задумался. Олег глядел в сторону, то ли в окно, то ли на стену, где висела уродливая чеканка с изображением былинных богатырей.

– Товарищи коммунисты, – вдруг патетически произнес Вовка. – А ведь у нас нет другого выхода кроме физического устранения объекта. Предлагаю реализовать это действие сию же минуту. Ведь еще товарищ Ленин накануне Великой Октябрьской социалистической революции говорил, что промедление смерти подобно.

Американец вздрогнул, чем выдал окончательно, что понимает русскую речь. Глаза у него забегали. Пот заструился со лба.

– Вы что, действительно хотите меня убить? Шутите!

– Заткните ему рот, ребята, – приказным тоном произнес Вовка, – Он мешает мне озвучивать план.

– Но вы же не станете меня убивать, вы же разумные люди… – не на шутку испугался Мэтью. – Послушайте, можно договориться. Если дело в деньгах – это не проблема…

– Где часы? – сурово поинтересовался Олег.

Американец вздохнул:

– Я всего лишь хотел сохранить этот подарок как память о любимой девушке… Часы в моем багаже. Где багаж – понятия не имею!

Пашка вышел из комнаты, прошел на кухню, снял трубку телефона и позвонил Николаю Николаевичу.

Не прошло и полчаса, как тот уже был у дверей подъезда Вовкиного дома, где его встречал курсант Павел Семенов.

– Не стану спрашивать, как вас угораздило, – произнес Николай Николаевич, поздоровавшись с Пашкой за руку, – но с карьерой и свободой вам всем придется проститься. Я обязан вызвать спецгруппу, которая обезвредит преступников, освободит пленника, о чем будет тут же доложено в Белый дом. Сами понимаете, медовый месяц в наших отношениях вам сорвать не дадут. Зато бошки поотрывают с особым цинизмом и прилюдно… Эх, ну что же вы за дураки такие, а? Курсант Семенов, ты каким местом думал, когда совершал нападение на сотрудников родственного ведомства?

Пашка слушал рассеянно, делая вид, будто с интересом рассматривает потрескавшийся асфальт под ногами.

– Не знаю, так получилось, и вообще, мы хотели… мы думали… Нас не за что арестовывать. Мы для страны…

– Что ты мямлишь?! – с возмущением воскликнул Николай Николаевич. – Садись на лавку, покурим, порассуждаем. Гляди-ка, тут лавочки на месте, а у нас все поворовали, как перестройка началась. И кому они понадобились, эти лавки? Бабулькам негде посидеть. Что происходит в стране?

Они сели, Пашка достал пачку сигарет. Предложил Николаю Николаевичу.

– «Яву» куришь? – тот принял сигарету и принюхался. Патриотично. А мог бы уже через год курить американские. В Вашингтоне.

Пашка не выдержал… С одной стороны, в командировку в Штаты хотелось очень сильно и слова Николая Николаевича его всерьез насторожили, но главное, он остро чувствовал свою правоту.

– Товарищ полковник, что же нам было делать? Сидеть сложа руки и ждать, пока этот Мэтью все расскажет американской прессе? На этих же часах фамилия товарища…

– Без фамилий и имен, пожалуйста.

– Хорошо. Мы только хотели ему все объяснить, а вышел захват. Все потому, что парни из «девятки» оказали сопротивление.

– А вы предполагали, они вам отдадут подопечного по доброй воле? Короче, где он? – строго спросил Николай Николаевич.

– В квартире. К батарее привязан.

Николай Николаевич закатил глаза.

– Вы больные совсем? Я должен с ним поговорить. Немедленно. – Николай Николаевич решительно поднялся с уцелевшей в горниле перестройки лавочки.

Пашка осторожно придержал его за рукав.

– Семенов, да ты, похоже, спятил окончательно!? Ну-ка отпусти меня сейчас же!

– Николай Николаевич, у меня есть план. Вы помогите часы добыть, а мы уж как-нибудь уладим остальное.

– Знаю я вас, улаживальщики хреновы, вашу мать, интриганы… Где я найду вам эти часы? Мальчишки!

– Они в багаже у американца. Багажу сопровождающих «гвардейцев».

– У кого?

– Виноват, у коллег из «девятки». Дальше надо быстро отследить, найти, произвести выемку…

Николай Николаевич задумался.

– Оно, конечно, лучше, если часики останутся в СССР, – прошептал он. – Да и у вас, ненормальных, шанс появится избежать командировки к какому-нибудь красноярскому куму в гости.

– Что?

– Ничего. Как с парнем будете договариваться? Он имеет полное право заявить о похищении, жестоком обращении, даже о пытках, наконец.

– Есть верный способ. Если не получится, обещаю вам, – абсолютно серьезно заявил Пашка, – сдадимся без раздумий и абсолютно всю вину примем на себя.

– Даю вам один час.

– Прошу три часа.

– Идет. Если через три часа у вас не случится «мир, дружба, жвачка», я вызываю спецгруппу.

Глава восьмая. РЕСТОРАН «ХРУСТАЛЬНЫЙ»

В ресторане на Кутузовском, популярном среди дипломатов, шпионов, выпускников МГИМО и школ спецслужб, а также валютчиков, коронованных и самозваных воров, спекулянтов и дамочек легкого поведения, играл вокально-инструментальный ансамбль «Аэропорт». Под очередную залихватскую обработку мелодии «Семь сорок» музыканты уже в третий раз подряд «на бис» уговаривали чью-то тетю не волноваться, потому что дядя ее на работе, «а не с кем-нибудь в кино».

Солидные официанты, словно патриции в термах, все в белом, неспешно носили гордые и сытые профили по ярко иллюминированным залам.

С помощью метаморфоз, происходящих с их лицами при сближении с тем или иным столиком, можно было безошибочно определить статус клиента. В одних случаях гримаса на лице официанта могла вовсе не меняться, то есть оставалась такой, словно он был вынужден прислуживать оккупантам. Реже случалось, что официант снисходил до улыбки и даже мог перекинуться парой слов не по делу с посетителем. А вот уж расстараться имело смысл только перед выгодными или, в худшем варианте, опасными клиентами.

За столом у окна в уютной нише расположились восемь молодых людей в опрятных, но недорогих костюмах отечественного пошива. Эта деталь не могла служить плюсом в глазах официантов, но компания излучала такую уверенность в себе, что опытные «патриции» тут же смекнули: в ресторан нагрянули юные чекисты или выпускники школы милиции.

Опасные клиенты… Хорошо только, что, как правило, это клиенты денежные и, независимо от повода, гуляют на всю катушку.

Официант Гена (так, согласно привычке, по-простому звали сослуживцы и завсегдатаи ресторана этого безволосого человечка лет шестидесяти) подплыл к столу, аккуратно положил на него несколько листков с меню и вежливо поинтересовался у молодых людей, что они желают заказать в качестве аперитива.

– Вова, командуй, – прошептал Олег, мельком взглянув на официанта, и добавил тут же, указывая на друга: – Знакомьтесь, это у нас вроде как старший по группе. Мы его слушаемся. И вы отнеситесь к нему внимательно. Его зовут Владимиром. Мы – геологи, только что открыли новое месторождение угля. Отмечаем.

– Понимаю. Очень приятно, товарищи, хм… геологи, – ответил официант легко и с достоинством. – А меня зовут Гена.

– Отлично, Гена, – приступил к заказу Владимир, – принесите-ка для начала бутылочку водочки…

– …бутылочку коньячку, пару пива, – подхватил, цитируя героя Андрея Миронова из «Бриллиантовой руки», Слава Найденов, потомственный донской казак, как он сам себя любил величать, будучи навеселе.

Гена продолжал стоять в позе «я весь – внимание».

– Не слушайте никого кроме меня, Геннадий, – заново взял на себя инициативу Вовка. – Принесите нам «Московской», думаю, литр, да, парни? Ну, раз все согласны, тогда лучше сразу три по поллитра… И огурчиков, всяких солений, балык, нарезочку. В общем, на ваш вкус, Гена. Водка холодная?

– Для вас-то? О чем разговор, товарищи?!

Пашка, Вовка и Олег отмечали с сослуживцами окончание учебы. Накануне состоялась официальная церемония «посвящения» с последующим банкетом.

Пролетело время учебы, и наступил-таки этот долгожданный день. Троица в полном составе, все казавшиеся себе взрослыми, возмужавшими, непобедимыми, вместе с другими, теперь уже бывшими слушателями, поднимались по парадной лестнице «дома № 2», расположенного в центре столицы в районе лубянских строений.

По красной ковровой дорожке через высоченные двери мореного дуба они проследовали в просторный, помпезный зал. Здесь их рассадили на смехотворно маленьких стульчиках, а спустя некоторое время заиграл оркестр, и в зал вошли старшие офицеры госбезопасности, а также несколько убеленных сединой мужчин в штатских костюмах одинаково ладного покроя – ветераны.

Началась церемония вручения удостоверений и погон.

Вечером того же дня новоиспеченные кадровые офицеры КГБ были приглашены на торжественный прием в Кремль. В аванзале Большого Кремлевского Дворца бывших курсантов угощали «Абрау-Дюрсо», маленькими бутербродами с красной и черной икрой, корзиночками с разными вкусными салатами. Ничего изысканнее Пашка доселе не пробовал.

Их предупредили, что на приеме будут присутствовать члены семей командного состава разведки, а также приглашенные сотрудники близких кремлевских управлений и их родственники.

Друзья старались держаться вместе, с трудом заставляя себя пить умеренно и надеялись после приема погулять на славу. Хотелось, переодевшись в гражданское, расслабиться не на виду у множества профессионально любопытных глаз и важных персон из высшего света советской державы.

Неизменно подтянутый, улыбающийся Батя стоял перед ними, облаченный в парадную форму и с бокалом шампанского в руке.

– Спасибо, Леонид Антонович! – ответил за всех Вовка. – Благодаря вашему чуткому руководству…

– Щедринский, отставить лесть! Давайте-ка лучше, товарищи будущие оперативники, оперативно выпьем, а то я только начал свой обход и времени у меня в обрез. Ну, живы будем – не помрем, – Батя поднял бокал и, посерьезнев, громко добавил: – Удачи вам, товарищи!

Красиво осушив бокал кремлевского хрусталя, Батя удалился. Пашка же отправился к фуршетным столам раздобыть закуски, передав Олегу недопитое шампанское.

Гости начали потихоньку расходиться лишь около одиннадцати часов вечера. В какой-то момент Пашка остался один, и тут кто-то дотронулся до его плеча. Обернувшись, он увидел… Катерину. Ту самую, с которой однажды так замечательно провел время в лесу на Оке. Как же это было давно! В другой жизни!

«Что она здесь делает? – озадачился Пашка. – Неужели тоже из наших?».

– Ты? Откуда? Как жизнь? – он почему-то вспомнил, как после ночи, проведенной в палатке на берегу реки, подумывал на ней жениться. Он даже улыбнулся.

– Очень много вопросов, Паша, – серьезно отозвалась Катерина. – Но речь сейчас не обо мне.

Она протянула руку и, взяв его ладонь, что-то аккуратно в нее вложила. Пашка сжал ладонь в кулак. Она кивнула и, наконец, улыбнулась.

– Ты не думай, я в вашей системе не работаю.

– Давно?

– То есть?

– Давно не работаешь? – у Пашки было веселое, боевое настроение. Он чувствовал, как перспектива продолжить общение с Катей радует его. Тем более, он теперь дипломированный «специалист», не то что тогда, в лесу.

– Паша, я серьезно. Я тут по другому случаю. Кстати, если хочешь спросить, имела ли я отношение к конторе, когда мы с тобой целовались в лесу, так и спрашивай.

– Не хочу, мне-то какое дело? – пожал плечами Пашка.

– Не имела.

Кто-то отвлек Пашку, а когда он вновь решил продолжить беседу, то обнаружил, что Катерина исчезла.

* * *

«У нас что, вся страна работает в КГБ?» – подумал он, выходя на улицу.

Ожидая друзей, Павел засмотрелся на купола Архангельского собора.

«Как же получилось, что я, москвич, не могу припомнить, что когда-нибудь бывал внутри? Да ведь я вообще по Кремлю еще ни разу толком не гулял. Ничего, какие наши годы?»

Стоя в этом святом месте, он ощутил приятный прилив патриотической энергии. Настроение было приподнятое, даже героическое. Будущее виделось красивым, вкусным, невероятно заманчивым, полным приключений и, пускай нелегкого, но славного труда во имя Цели. В голове возникли сумбурные строки: «Готовься к великой цели, а правда тебя найдет… Очень вовремя мы родились, где б мы ни были, с нами Россия…».

Он разжал ладонь и увидел записочку. Развернул и прочел: «Вас хотят поблагодарить за «подвиг». Не торопитесь уходить вместе со всеми».

– Тебя че, накрыло? – Вовка прервал пашкины размышления.

– Все нормально. Вот, прочти. Знакомая передала только что. – Пашка протянул Вове записку.

– И кто наша знакомая?

– Никто. Дружили, когда я еще в институте учился.

– Никто? Однако… В Кремле, на гэбэшном банкете и никто? Ладно, не будем торопиться. Терять нам все равно нечего.

Друзья вернулись к фуршетным столам, однако наслаждаться дальше кремлевской кухней им не довелось. К ним подошел солидного вида человек в темно-сером костюме и вежливо, но твердо попросил проследовать за ним.

Пройдя красивой галереей со стенами, богато украшенными картинами, они вошли в помещение, внутренним убранством и обстановкой напоминающее классический кабинет большого советского начальника. Здесь сопровождающий покинул их, а вместо него в помещении материализовался пожилой человек приятной наружности, не по-советски ухоженный, с властным, проникающим до костей взглядом. Пару секунд понадобилось друзьям, чтобы узнать в нем человека, чья фотография занимала почетное место во втором ряду на плакате «Политбюро ЦК КПСС». Троица вытянулась по стойке «смирно».

– Здравствуйте, товарищи. С праздником вас. Этот день, уверен, вы запомните на всю жизнь. С честью несите высокое звание чекиста, оправдывайте доверие Родины каждым своим поступком… Впрочем, вы уже доказали преданность, честность и дальновидность.

Пашка, Вова и Олег стояли на месте, не шелохнувшись. Затаив дыхание, ждали они развязки. Между тем высокопоставленный собеседник вдруг сменил стиль общения на еще более доверительный. Что-то отеческое зазвучало в голосе «небожителя», хотя выражение глаз не изменилось.

– Я сам не доглядел. Догадывался, но чтоб такое… В общем, ребята, спасибо вам. За что – сами знаете. Что тут сказать? Чем смогу… Всего хорошего.

Пожав друзьям руки, «большой» человек удалился, не прощаясь.

* * *

Шум и веселье за праздничным столом в ресторане «Хрустальный» нарушили ход воспоминаний о событиях того удивительного дня. На банкете Пашка успел перекинуться парой слов с Катериной. Ее последняя фраза перед расставанием воодушевляла:

– Ты мне позвони, как будет желание…

Желание у Пашки появилось сразу: отчасти благодаря выпитой водке, но главным образом, благодаря тому, что ситуация с американцем разрешилась на удивление быстро и легко. Да еще и благодарность получили от начальства. И какого начальства! Эйфория привела Пашку в холл, где на стене висел телефонный аппарат типа таксофон.

Пашка огляделся по сторонам, достал две копейки, снял трубку, положил монетку в приемник.

– Але?

Он узнал ее голос и, стремительно соображая, с чего начать разговор, только и смог произнести:

– Катя? Привет. Это Паша. Вчера виделись… А ты чего делаешь?

– Паша, ты?! Здорово, что позвонил! Я не могу все рассказать по телефону. Николая Николаевича сегодня арестовали. Я знала, это когда-нибудь случится и, тем не менее, не спрятала кассеты. Это его теория про равновесие силы виновата. Не сегодня-завтра они меня найдут и, в лучшем случае, отправят в Сербского. Спаси меня и себя. Прости, что втянула, знаю – дура… – Из трубки донеслись всхлипывания, а затем плач.

– Погоди, погоди, – Павел опешил и мгновенно протрезвел. – Как арестовали? Кто? И зачем мне спасать себя, если сегодняшний разговор в Кремле…

– Извини, – прорвалось сквозь плач. – Мы с тобой еще очень многого не понимаем. Давай завтра увидимся. Позвони мне. Все, пока. – Она повесила трубку.

«Чушь несусветная», – подумал Пашка и вновь, теперь уже очень внимательно, изучил окружающую обстановку. В ресторане праздник шел полным ходом. В коридоре не было больше никого.

Обучаясь в Краснознаменном институте, Пашка нередко встречался с Николаем Николаевичем. Беседовать с первым своим знакомым чекистом ему было чрезвычайно интересно. Хотя иногда подмечал некие странности в поведении НН, например, внезапные смены настроения. А еще удивление вызывала суть вопросов, интересующих «кадровика».

После общения, связанного с приемом на работу, прохождением собеседований и медкомиссии в переулке близ гастронома на площади Дзержинского, он встречался с ним много раз. После третьей беседы стал догадываться, что полномочия Николая Николаевича не ограничиваются предварительной оценкой способностей будущих разведчиков. Николай Николаевич выбирал для бесед темы, которые позволяли ему демонстрировать редкие знания о тенденциях мировой ученой мысли и даже о так называемых псевдонауках. А его непонятный интерес к голливудским фильмам вообще не укладывался ни в какие представления о том, чем должны заниматься подполковники госбезопасности.

Видеокассету с американским фильмом «Звездные войны» они обсуждали отдельно. Пересматривая фильм несколько раз, Пашка силился понять, что же такого важного следует вынести из знакомства с картиной. Окончательно отчаявшись, он решил поставить крест на этой затее, да и Николай Николаевич, казалось, позабыл об этом самом первом Пашкином «задании». Но курсант Семенов ошибся. Однажды НН попросил поделиться впечатлениями о фильме.

Пожав плечами, Пашка признался, что абсолютно ничего достойного внимания, кроме собственно оригинального сюжета, он в «Звездных войнах» не обнаружил.

– Неплохо трюки сняты, роботы, маски, – промямлил он, понимая, что Николай Николаевич не удовлетворен результатом «эксперимента».

– Послушайте, Павел Васильевич, – спокойно произнес НН, принимая у Павла Семенова видеокассету и пряча ее в сейф. – В кинофильме речь идет о борьбе двух систем общественного устройства, двух организаций всемирного порядка вещей. Если внимательно прислушаться к словам некоторых джедаев и их оппонентов, в уста которых сценаристы вложили идеологию киноленты, вы сможете расшифровать в них и военную доктрину США, и перспективы взаимоотношений Америки с союзниками по НАТО. Тут же их колонизаторские устремления и даже прогнозы на тему доли, уготованной нам с вами, всему Советскому Союзу, если этой доктрине суждено будет когда-либо одержать верх на Земле. Голливуд всегда очень четко реагировал на настроения в Белом Доме. Я вас уверяю, «Звездные войны» – не просто кино. Это не откровение, конечно, но гениальная догадка Джорджа Лукаса, оценить которую по достоинству сейчас не в состоянии никто. Ты помнишь, что они все время говорят про некого избранного, который призван восстановить равновесие силы?

– Помню, – соврал Пашка.

– Аналогии на ум приходят? А трактовка равновесия как тебе? Равновесие в угоду республике, правильно? Какое же это тогда равновесие?

– Э…

– Пофантазируй. Кого-то из нынешних больших политиков вспомни.

Пашка подумал о Горбачеве, но вслух, конечно, догадку не озвучил. Научили хоть чему-то. Хотя в тот момент ему показалось, что Николай Николаевич шутит. А тот, очевидно догадываясь об этих мыслях, поспешил объясниться:

– Быть может все, что я наговорил вам сейчас, не имеет практической пользы. Это все догадки, теория. Важно вот что: учитесь проникать в скрытый смысл вещей. Он присутствует абсолютно во всем. Чем шире спектр вашего восприятия, тем больше у вас преимуществ перед противником. Да и в бытовом смысле не повредит. А еще открою важный секрет: управление «С» при ЦРУ в свое время озаботилось тем, чтобы в Союзе было распространено как можно больше копий этого самого фильма. Задумайтесь, почему? Не знаете? Очень надеюсь, что случай понять представится очень скоро. Быть может, даже быстрей, чем вам кажется. Не осталось в народе ни страха, ни уважения.

– Вы не договариваете, – встрепенулся Пашка.

– Само собой. Кстати, ты хорошо знаком с творчеством Окуджавы?

– Ну, так…

– Слыхал такое: «Вселенский опыт говорит, что погибают царства Не оттого, что труден быт или страшны мытарства… А погибают оттого, и тем больней, чем дольше, Что люди царства своего не уважают больше»…

С того самого разговора Николай Николаевич больше не касался темы Голливуда. И вообще ни с кем ни до ни после не обсуждал подобную чушь. Пашка даже не знал, как воспринимать данный факт. С друзьями про это не откровенничал – зачем? Олег сам бы пресек такие разговоры, поскольку имел редкую аллергию на восприятие пересказов чужих бесед. Вовка был всецело поглощен оперативной подготовкой и любовью к своей однокласснице Наде.

– Катя, Катерина… ведь я жениться на тебе хотел, – рассеянно шептал Пашка, одновременно безуспешно пытаясь определить связь между арестом Николая Николаевича, этой девчонкой и «Звездными войнами» – ведь упоминает же она в своей записке некие кассеты. – И кто такие «они»? Вот уж не думал, что мы с ней увидимся в таких обстоятельствах и в тех интерьерах. А может, все дело в истории с часами? Нет, вряд ли. Причем тут часы?

Он вернулся за стол. Разговоры стали громче, выражения крепче, воротники были расстегнуты, узлы галстуков ослаблены. За время Пашкиного отсутствия одной поллитровки не стало.

– Пашка, профессор ты наш! Welcome back, блин! – воскликнул Олег. – Садись, давай хлопнем. А мы тут с Владимиром разговариваем на темы… Например, как ты думаешь, почему у нас в Союзе поход в ресторан – экзотика? Это ведь нехорошо.

– Почему нехорошо? – встрял Вовка. – Зато дома все кушают. Укрепляет ячейки общества.

– А под забором кирять – тоже укрепляет ячейки общества? – не унимался Олег. – В ресторане много не выпьешь, никакой зарплаты не хватит, а на улице – хоть залейся. Культуры нет у вас… Офицерье!

Жгучее желание поделиться своим секретом с Вовой и Олегом охватило Пашку. Но он понимал: нельзя – оба под солидным градусом, к тому же за столом сидят другие «свои», с которыми он точно не мог позволить себе быть чересчур откровенным.

Пашка помнил, что разведчик должен уметь хранить тайны. В том числе от друзей. В конторе это незыблемое правило имело большие основания. Меньше знаешь о товарище – больше принесешь ему пользы. Меньше товарищ знает о тебе – больше оснований чувствовать себя в безопасности.

Он, пока еще самый трезвый в компании, смотрел на подвыпивших друзей. Вот Вовка доказывает что-то Олегу. Они вечно спорят – только повод дай. С Вовкой все понятно: настоящий боец, прирожденный чекист, ему в жизни придется нелегко, наверняка будут бросать в самое пекло. Но морально именно Щедринскому легче остальных.

Пашка принял на грудь граммов сто пятьдесят в один присест.

Олег… Он, конечно, ближе по духу и мировоззрению. Их интересы пересекались много раз помимо учебы. Два завидных кавалера… А сколько приключений за эти два с небольшим года… Но Павел почти ничего не знал о жизни друга до «лесной школы». Кто родители, живы ли они, где сейчас? Какие-то отрывочные сведения, да и те вполне могут быть частью будущей легенды. А если не знаешь о товарище всей правды, как доверять ему?

Система важней любых личных отношений. Система – единственный друг чекиста. Если будет по-другому – тебе крышка. Даже жены чекистов становятся частью системы и проверку проходят по полной схеме.

Но ведь дружба и любовь даны были человеку раньше, чем появился первый на планете спецслужбист! И перед Пашкой сейчас, за этим столом, сидели настоящие друзья. Недаром их в шутку прозвали «тремя мушкетерами». А в каждой шутке, как известно…

«Жить и работать только ради системы, которая вроде как призвана охранять интересы страны, это конкретно жить ради чего, ради кого? – думал Пашка, подставляя рюмку, когда Олег разливал очередную порцию водки. – А как быть с вечными ценностями тогда?»

С грохотом отодвинулся стул, над застольем нависла Вовкина фигура. Театрально отставив в сторону руку с рюмкой водки, он продекламировал:

Наша жизнь не приемлет в себе постоянства

И прощаться легко, только некая грусть

Занимает в душе небольшое пространство,

Если сверху смотреть на отмеренный путь.

Ведь прощаемся мы не с людьми, не с местами

Инее том, между нами, расставания суть.

Всякий раз мы прощаемся с нашими днями,

Что уже не вернуть…

Каждый раз, когда Вовка принимал на грудь определенную дозу, при условии, что время, компания и место признавались им адекватными, он декламировал это стихотворение Андрея Макаревича. Всякий раз оно звучало из его уст совершенно так же, как и ранее, но всем почему-то нравилось, и никто и никогда не смел и не хотел шутить на тему этой его привычки.

Вовка никогда не читал других стихов, не цитировал великих мастеров прозы, вообще не пользовался в разговорах чужой мудростью. Но «Наша жизнь не приемлет в себе постоянства» – это было его фирменное, коронное действо в разгар застолья.

– Давайте, братцы, выпьем за сегодняшний день, потому что он больше никогда не повторится. В этом его величие. И не надо грустить, господа офицеры! – вещал Вовка. – Мы счастливые люди, потому что в жизни у нас есть мы, то есть мы есть друг у друга, и это главное. А кто будет грустить, тому я ногами…

Все закивали, будто впервые услышали от Вовки и стихотворение, и комментарий.

Пашка выпил, но эйфории не почувствовал. Эта странная девушка, лишившая его покоя и укравшая праздник, не выходила из головы.

«О чем она просила? Что такого страшного должно было произойти уже сегодня, сейчас?»

Непреодолимая сила влекла его к Катерине, он во что бы то ни стало желал разгадать ее тайну. Эта девушка уже представлялась ему мадам Бонасье или герцогиней де Шеврез из любимого романа Дюма, обольстительной интриганкой, волею судьбы ставшей обладательницей большого государственного секрета. Тут же ожили воспоминания о студенческих годах и о той ночи в палатке…

«Я теперь настоящий офицер, холост, подруги нет, к тому же выпил… Не то… Главное, что же делать с этой новостью про Николаича?».

Долг возобладал над слабостями. Для начала требовалось подтвердить или опровергнуть слух об аресте Николая Николаевича. Но каким образом? И тут он вспомнил о Бате.

«Так, встретиться с ним сумею только утром, – подумал Пашка, придвигая свою рюмку поближе к Олегу, который разливал очередную порцию водки. – А вдруг будет поздно? Тьфу ты, господи, да что я, с ума взбесился, что ли? Ну ее, эту Катю, подальше. Выпью-ка я водочки, а там решу, что делать. И вообще, что все Батя да Батя! Что я, самостоятельно не могу ничего решить? Могу! А ребята ни при чем. Подставлять их не буду».

За столом продолжалось веселье. Вовка и Олег подзадоривали, говорили тосты, требовали речей от Пашки. Увлекаемый энергией счастливого товарищеского застолья по огромному и важному для всех поводу, он вскоре позабыл о разговоре с Катей. Ресторан перед его глазами ходил ходуном, подобно палубе корабля, на котором пираты заслуженно гуляют после удачной вылазки.

Глава девятая. КАТЯ

Наутро Пашка мучался убийственным похмельем. Ему хотелось вернуться в ресторан, треснуть Гену табуреткой по спине и спросить с него по всей строгости, из какой бочки разливали водку. Но сил на разбирательство не было никаких. Постель не отпускала. Превозмогая желание остаться в ней до конца дня, Пашка встал, доплелся до телефона и позвонил Вовке. Дождавшись двадцатого гудка, он бросил трубку, отхлебнул нехолодной кипяченой воды прямо из припаркованного у кровати чайника и тут же услышал неделикатный храп из кухни.

С любопытством, не выпуская чайник из рук, он заглянул за дверь и обнаружил Олега, свернувшегося калачиком на крохотном диване.

– Так… – протянул Пашка. – Доброе утро.

Он произнес это негромко, но Олег вздрогнул, вскочил с диванчика, и тут же со стоном повалился на него опять. Диван скрипнул жалостливо, но устоял.

– Чего ты орешь? – прохрипел Олег. – Есть что-нибудь попить?

Пашка молча протянул ему чайник. Олег жадно припал к носику.

– Ух! – вздохнул он, вытирая губы рукавом рубашки. – Ну, мы и дали вчера! Как здорово, что сегодня не надо на занятия!

– Какой-то ты подозрительно бодрый, – удивился Пашка.

– А что? Сейчас приведем себя в порядок и айда в пельменную. Но только по дороге обязательно надо пивка взять. Пару баночек трехлитровеньких… «Трехлитровую баночку с пивом я в землю заро-о-о-ю…». – Олег мечтательно закатил глаза. Вдруг он встрепенулся, блаженная улыбка сошла с его лица. – А ты помнишь, что мы вчера договаривались спасать твою Катерину совместно?

– А?.. – Пашка растерялся.

«Выходит, успел поделиться с друзьями. Разведчик хренов. Раскололся… А сколько вчера было умных мыслей на этот счет?!»

– Вот тебе и «а». Эх ты, недотепа! Ты и вправду ничего не помнишь или придуриваешься?

– Не помню, – признался Пашка.

– Может, оно к лучшему, – задумчиво произнес Олег. – Зачем нам эти приключения? И вообще, ты что, обязан помогать какой-то Свете? Может, она и не Света вовсе, а эта, как ее, подсадная утка?

– Почему – Свете?

– А кому?

– Кате…

– А, ну Кате… Точно! Света – это девушка, которую я потерял по дороге к тебе.

– Молодец. Чего ты несешь про утку, Олег? Не реагировать ведь нельзя.

– Нельзя, да, это точно… – задумчиво протянул Олег. – Мы вот отреагировали на детектив с часами и еле остались живы. Предлагаю реагировать таким образом: сейчас звоним Вовке, собираемся и едем в пельменную.

– Я уже звонил… Он не отвечает. Слушай, действительно, надо с этой загадкой что-то делать. Нельзя же просто так все оставить. Опять же, Николай Николаевич… Мы ведь советские чекисты, гардемарины…

– Ага, мушкетеры против кардинала. Кстати, а кто в этой теме кардинал? С кем мы собираемся тягаться? И звучишь как Вован. Это он у нас идеалист. Теперь вас двое. Жаль…

– Да я к тому, что девушке не имеем права отказать в помощи… Мы же офицеры.

– Ага, Пашка, все ясно! – Олег совсем повеселел. – Наконец-то понимаю, в чем дело. Говорил я тебе, надо было слушаться меня и Вована. Напомни: чем ты занимался вечерами, когда мы ездили в подшефный колхоз?

– Английским языком.

– Вот! Именно! А мы проводили работу среди местного женского населения. Природа, брат, берет свое. И в твоем случае она взяла свое в самый неподходящий момент. Ты влюбился в первую встречную, да еще и в какую-то революционерку. Мало девок в Москве?

– Да не в этом дело! – пытался возразить Пашка, понимая, что Олег отчасти прав. – Я ее давно знаю.

– В этом, старик, дело, в этой твоей «маленькой Вере». Или Свете?

– Кате. Ну и ладно, сам позвоню и разберусь. В общем, делай, что хочешь, а я поехал искать Батю. А вы давайте пьянствуйте, друзья-товарищи. Желаю успехов.

– Пашка, давай поспим еще часок, а потом поговорим?

– Да ну тебя!

– Ну и вали, индюк надутый!

* * *

С Батей Пашка так и не встретился. Время шло, и он решил рискнуть – позвонить Катерине.

– Здравствуй, – ее голос звучал все также напряженно, как и при их встрече в Кремле. – Я так счастлива, что ты позвонил… Я о тебе думала. Помнишь, в палатке?

«Я о тебе думала», – повторил Пашка про себя, отметив с досадой, что Олег на сто процентов прав – ему приятно, что она о нем думала.

– Приезжай ко мне, – потребовала Катя. – Прямо сейчас…

– Хорошо.

В сквере, окружающем знаменитый пруд в центре города, Пашка огляделся и просканировал обстановку на предмет слежки. На скамейке, придерживая коляску, сидела дама в шляпке. В другой руке она держала книгу. На зрение Пашка не жаловался и смог без усилий прочесть название: «Г. X. Андерсен. Сказки». Еще раз взглянув на даму, он подумал, что в ее возрасте довольно странно увлекаться подобными произведениями. Впрочем, он тут же предположил, что дама, судя по шляпке, могла быть учительницей литературы младших классов и просто повторяла материал, с которым завтра будет знакомить учеников.

Его внимание привлек автомобиль, припаркованный близ того самого дома с воротами, украшенными львиными фигурами, куда Пашке предстояло войти навстречу своему счастью или гибели. На всякий случай он прошел мимо. Заброшенный вид машины говорил о том, что ею не пользовались с зимы. Снующие вокруг прохожие подозрения не вызвали. Никто из них, кроме почтальона, который, как предположил Пашка, не мог отыскать нужный адрес, не появился в округе дважды.

Он извлек из кармана две копейки и позвонил Олегу, сообщив, где находится, и тут же принял решение войти в дом. Поднялся на третий этаж, позвонил в квартиру. Дверь открыла Катерина.

– Входи, – прошептала она, впустила Пашку и быстро захлопнула дверь. – Чай будешь?

– Нет, спасибо.

– Тогда к делу. Ты такой молодец, что согласился помочь! – с жаром проговорила она. – Николай Николаевич говорил, что ты настоящий офицер, а ты, получается, еще и настоящий джентльмен, отзывчивый, добрый…

– А ты не догадывалась, Катюша? Кстати, офицер я всего два дня. Расскажи, что случилось, почему ты опасаешься за себя и кто такие «они»? И как ты попала на вчерашний прием?

– Много, очень много вопросов. Начнем с «них». Значит, не догадываешься?

– Нет.

– Это кое-кто из руководства КГБ, военно-промышленный комплекс, старые партийцы, выжившие из ума… Те, кому не хочется реформ, кто заведет страну в пучину гражданской войны и хаоса.

«Демократка… Попал как кур в ощип», – пронеслось у Пашки в голове.

– Ты не думай! – с горячностью воскликнула Катя. – Я никакая не демократка. Но мыслить рационально обязан каждый нормальный гражданин и…

– А что за кассеты? На них фильмы? А Николай Николаевич?

– Какие фильмы? У него были доказательства готовящегося заговора против руководства, против некоторых прогрессивных членов Политбюро. Записи разговоров и не только… А в КГБ эту информацию на каком-то уровне заблокировали, и вот теперь все ниточки у меня. А обратиться абсолютно не к кому. Это ужасно! Знаешь, с чего они собирались начать?

Пашка не ответил. Напряжение в мозгу достигло предела. Как младший офицер госбезопасности, он понимал: рановато ввязываться в большую политику. А этой девчонке, которую он знает по институту и совсем не предполагал раньше, что их пути пересекутся, разве не рано?

– Тебе что-нибудь известно о деле Крысанова из Каунаса? Вижу, ничегошеньки не знаешь. В школах наших воспитывают как в инкубаторах: информацию дозируют, как из пипетки. Этот человек устроил террористический акт у мавзолея Владимира Ильича. По-моему, в 1967 году. Обвязал себя взрывчаткой и подорвался. Там даже раненые были…

– И что? Причем тут Николай Николаевич?

– А притом, что подобную провокацию планировали заговорщики. Они собирались организовать взрыв у мавзолея во время демонстрации 7 ноября. И под это закрутить гайки в стране. Неужели непонятно? Поджог Рейхстага, убийство Кирова… Одна и та же концепция.

– Кать, мне почему-то кажется, ты преувеличиваешь. И опасность, и мою возможную роль…

– Твою роль, ты сказал? Все очень просто: не было времени выбирать среди вас самого достойного. Тебя я узнала, вспомнила лес, драку жуткую… Ты решительный и с характером… И целовался тогда хорошо.

«Нет, неубедительно, – подумал Пашка. – Если дело хотя бы наполовину так серьезно, как она пытается утверждать, жернова Системы перемелют и меня. И всех, кто хоть что-то слышал. И ребят подставлю – еще ведь не забыли историю с племянником Рейгана. Не многовато ли приключений на одну неделю?»

Пока Пашка колебался, решая, сразу сбежать или еще послушать откровения Кати о государственных тайнах, в дверь квартиры громко и настойчиво постучали.

– К тебе пришли, – насторожился Пашка, молясь, что все обойдется.

– Слышу, – в тревоге прошептала Катя. – Черный ход! Скорей! Надеюсь, там нет засады. Уходи! Я о тебе никому ничего не расскажу. Только возьми портфель! – она протянула Пашке объемный и увесистый с виду саквояж коричневой кожи.

– А ты?

– Теперь все равно… – Катя беспомощно взмахнула руками и опустилась на табурет.

– Постой. Если речь идет о безопасности государства, то не все равно. Надо уходить вместе.

– И куда?

– Я знаю одного человека, которому точно можно доверять. Пока документы у нас, все будет в порядке. Пошли! – Пашка решительно взял девушку за руку. – Где черный ход?

– Там, в дальней комнате…

Она послушно последовала за ним. У книжного шкафа обнаружилась узкая дверь. Катя осторожно повернула торчащий из замка ключ. За дверью и на лестнице, ведущей вниз, никого не было. Между тем, в квартиру стали барабанить еще настойчивее.

Они воспользовались потайной лестницей и оказались в подвале, выход из которого был забаррикадирован старой мебелью. Пашке пришлось изрядно потрудиться, прежде чем удалось выбраться на свет божий. Настроение было паршивей некуда. Да и не могло оно быть другим! В какую идиотскую историю он попал, да еще в день выпуска! Наверняка конец карьере…

Они шли по Садовому кольцу. Он то и дело косился на девушку, и подозрения – одно хуже другого – пытали его воспаленный разум. Но, раз выбрав путь, следовало идти до конца. Хотя уже тогда он был почти уверен, что попался на провокацию.

«Д’Артаньяном себя возомнил. И эта еще, странная такая, Констанция-Катерина… Нарисовалась через столько времени и сразу намутила воду в реке моей жизни. Прав Олег – не надо было игнорировать доярок… Нужно связаться с Батей и все ему рассказать»…

Скрипнув тормозами, рядом с ними остановилась черная «волга», из нее выскочили двое, один из них – Батя. Он широко и дружелюбно улыбнулся.

– В целом молодец, Паша, – прошептал он. – Верочка, спасибо, вы можете идти.

– Есть, – отозвалась девушка.

В ее быстром взгляде, брошенном на Пашку, было немного жалости и чуточку презрения, но больше всего – безразличия. Девушка смешалась с толпой прохожих.

– Но хорошо, только в общих чертах, – посерьезнел наставник. – Ты какого рожна не посмотрел, что в чемодане?

– Времени не было, – Пашка старался сохранять спокойствие. Это было нетрудно. От сердца отлегло, когда он понял, что это не провокация, а очередной эксперимент.

– За решительность хвалю. За благородство тоже пять баллов. Но проверку ты не прошел. А я-то уж думал, ты готов к тому, чтобы… – Батя тяжело вздохнул.

– Какую проверку? Почему не прошел? А Николай Николаевич, получается, не арестован?

– Садись в машину, по дороге объясню.

Некоторое время Батя хранил молчание. Наконец, попросил шофера свернуть на улицу Косыгина и остановиться.

Они вышли из машины.

– Слушай внимательно: нам надо обязательно вывести тебя из активного состава. Проверку ты действительно не прошел, но на твоем месте ее прошел бы далеко не каждый. Главная ошибка: не поддавайся на провокацию начать самостоятельную игру, даже если у тебя для принятия решения всего минута. Не дорос ты еще до этого. В общем-то мы хотели, чтобы ты провалился так сказать официально. Теперь у нас есть повод перевести тебя в какую-нибудь подшефную конторку в качестве нашего человека, ну, скажем, в Комитет молодежных организаций. А еще лучше, если ты из органов официально уволишься по рапорту. Придется, правда, поупражняться в эпистолярном жанре, чтобы все проверяющие поняли, что такого «писателя» лучше в конторе не держать насильно, потому как чересчур умен.

– Все понял.

– Точно?

– Не совсем, конечно, но по всему видать, вы хотите перевести меня в нелегалы, да? – у Пашки в душе запел хор счастливых ангелов. Точнее, красных дьяволят. Сбывалась заветная детская мечта стать настоящим Штирлицем.

– Чего ты кричишь? – возмутился Батя. – Догадался – молчи. В общем, санкционирую большое вранье. Поехали ко Льву Николаевичу знакомиться.

– Кто это?

– Его фамилия Зайцев, – шепотом произнес фамилию резидента КГБ в Соединенных Штатах Леонид Антонович.

– Товарищ полковник… – Пашка погрустнел. – А как же я так сразу за границу? Ведь я только кандидат в члены КПСС, а у нас ведь нельзя, чтобы кандидатом и сразу., туда.

– Ну, в партию мы тебя принять успеем. Не твоего ума забота. Ты еще вспомни, что у нас положено всем жениться до переброски, чтобы не было соблазна клеиться к буржуазным бабам. Это все наши деды придумали, будто все они без греха и воспитывались в монастырях. Просто завидно, что сами уже не могут. Свинья грязи найдет.

– Я – кремень! – улыбнулся Пашка.

– Рановато повеселел. Сынок, ты капитально облажался и уже через пять минут забыл об этом. Нехорошо. Лезь в машину, по дороге расскажешь, что такое вы сделали с этим американским мальчишкой, что он, не предъявляя претензий, преспокойно отбыл к себе в США, заявив в посольстве, что сам во всем виноват. Точнее, что виновата во всем русская водка и наши женщины, которых он, собака, считает самыми красивыми в мире.

– Не про его честь, – пробурчал Пашка.

– Это верно, – кивнул Батя.

Глава десятая. ГОРБАЧЕВ

Царства, империи, страны сами не погибают. Мало ли что народ теряет уважение к своей стране? Кто-то же должен подводить ее к гибели, сталкивать в пропасть? И есть ли необходимость тратить время на оценку этой фигуры, коль скоро она всего лишь подвернулась истории в качестве рычага, которым мог стать кто угодно?

Так или иначе, но и для Советского Союза наступил день «Ч» и нежданно-негаданно явился Он – то ли терминатор, то ли спаситель, то ли герой, то ли преступник.

Он оккупировал информационное поле по окончании периода продолжительной показной скорби и нескрываемого безразличия, с каким народы СССР наблюдали по телевидению за серией похорон на высшем уровне. Друг за другом ушли в иной мир Брежнев, Андропов и Черненко. Их провожали минутами молчания, заводскими, теплоходными и паровозными гудками. Перемен народ не ожидал. Понимали: трон займет очередной дедушка, и все пойдет по-старому.

Но дедушки закончились, и в Кремль въехал человек нового типа с характерным южным говорком. Посаженный на трон он, не колеблясь, пошел в доставшийся ему по наследству аполитичный народ. Народ поначалу принял его тепло и радушно, удивляясь и недоумевая, что бы все это значило. Вскоре люди стали осторожно подшучивать над своеобразной манерой построения речи, отличающей нового генсека Михаила Сергеевича Горбачева. Иной контрреволюции от масс не исходило.

Но тут, вопреки устоявшемуся порядку и здравому смыслу, верхи стали аккуратно признавать, что в стране не все гладко, как считалось в эпоху развитого социализма и, тем более, до нее.

Никакого откровения в столь дерзком поступке властей не было – все и так ведали, что дела в государстве не ахти. Но чуткий к сигналам свыше мудрый народ понял: раз уж «эти» так разоткровенничались – быть беде.

«Эти», между тем, вышли в народ с первым в истории национальным проектом, который назвали довольно неудачно – «перестройка». В англоязычном мире это слово сначала перевели как restructuring, или, буквально – «реструктуризация», но потом русское слово стало интернациональным, как «водка», «спутник», «нет», «na zdorovie» и «Калашников».

А сверху было спущено постановление: говорить правду и отныне никого не бояться.

Если с перестройкой не все было ясно, точнее, все было неясно, даже сам Горбачев зачастую не мог вразумительно разъяснить трудящимся по пунктам, что это означает, то поиграть в гласность народные массы согласились сразу и безоговорочно. Повсюду стали рубить правду-матку налево и направо, и продолжалось это явление несколько лет кряду, пока, благодаря этой самой проклятой правде, советский народ не оказался на запутанном и не поддающемся регулированию историческом перекрестке.

Людские течения более не подчинялись единым правилам, и каждый шествовал своей собственной главной дорогой. Эти течения пересекались, конфликтовали между собой, вступали в альянсы, но абсолютно ничего конструктивного не рождали. Общество смертельно заболело.

Отвлекшись от созидания будущего, наблюдая мало позитива в настоящем, народ устремился своим освободившимся коллективным сознанием в прошлое.

Он метался в информационном поле, где нашлось место и сдержанным корректировкам истории, и ее отчаянному, беспощадному переписыванию. Великие личности низвергались с постаментов, чтобы их бюсты в недалеком будущем заняли свои места в антикварных лавочках. Одновременно из полного забвения выуживались имена и деяния тех, кого десятки лет в лучшем случае не замечали, а в худшем считали врагами и отщепенцами.

Шумное это было время! Славные месяцы торжества никем не одергиваемой фрондирующей интеллигенции и примазавшегося к ней люда, месяцы пьянящей, беспредельной свободы, время веры в силу правды, дискуссий и споров, где страсти кипели и выплескивались через край.

Журналы и газеты зачитывались до полной потери товарного вида, наиболее сенсационные материалы пересказывали и даже перепечатывали на массивных и шумных машинках «Ятрань». К прессе стали относиться с разборчивостью, доселе невиданной. Даже продукты в полиграфию отныне заворачивали строго в соответствии с политическими убеждениями. Демократы использовали в этих целях «Правду» или «Советскую Россию», у ортодоксов выбор был явно богаче.

Оппонировать друг другу стало чрезвычайно модно. Люди спорили на улицах, и дело зачастую доходило до мелких потасовок. И как же тогда некстати перестали вдруг принимать в расчет милицию! А милиция не была приучена к такому отношению, и сама не знала, как реагировать на отсутствие страха перед человеком в форме и дерзкие выпады в свой адрес. Патрульные были на переднем крае, как и прежде, только теперь, за неимением у народа возможности подергать за полы одежды больших политиков, вынуждены были держать ответ «на местах» за стратегические решения власти.

Дискуссии на телевидении, прямые трансляции заседаний Верховных Советов впервые в истории страны познакомили народ с этой самой властью. Тут-то народ опечалился не на шутку.

Много, очень много было там, на самом верху, сереньких, трусливых, безликих товарищей – это людей раздражало, возмущало и озлобляло. Зато уличные политики представлялись яркими, мужественными, настоящими. И не важно, какими конкретными реформистскими планами они делились с публикой. Они просто отличались от тех, прежних.

Никому и в голову не приходило, что оппонентов тогдашних рулевых государства и претендентов на их должности могло заботить нечто большее, чем благо народа и державы. Да, по правде говоря, так оно и было. Недаром почти никто из этих идеалистов не задержался впоследствии за стеной из красного кирпича.

Горбачев балансировал между «пыжиковыми шапками» и демократически настроенным авангардом перестроечных реформ. Старики саботировали новаторские почины, а у молодых не было ни опыта политических интриг, ни подходящих рычагов, чтобы свои реформы продвигать интенсивно. Среди них нашлись настоящие трибуны, шестидесятники, получившие возможность открыто призывать к новому на митингах. Они искренне верили в то, что делают и, по нынешним меркам, являли собой пример настоящих революционеров-альтруистов.

Ни консерваторы, ни новаторы, между тем, не имели плана реформ, который мог бы сработать в изменяющемся советском обществе.

Хаос творился и на улицах, и в умах людей – от мала до велика, от простого рабочего до самого большого начальства.

Публика с раздражением наблюдала за противоборством сторонников и противников Горбачева, напоминающим дикую российскую забаву – перетягивание каната. Злилась и, казалось, готова уже была пойти за кем угодно, лишь бы закончилась эта изнуряющая общество политическая свара.

На сцене обязательно должна была появиться третья сила, способная объединить, зажечь массы верой. Не появилась. Борьба, так или иначе, шла между коммунистами разной степени упертости и их идейными противниками из той же среды, теми, чья душа по каким-то причинам вышла из подполья.

Наконец случился удивительный парадокс: руководитель сверхдержавы впервые в ее вековой истории стал значительно больше любим за ее пределами. Он не мог не поддаться эйфории от такой популярности. Она окрыляла и одновременно притупляла бдительность. За границей любое слово его, любая бессмысленная фраза срывала аплодисменты. На Родине это только подливало масла в огонь. Первоначальный интерес к личности Горбачева и симпатии к нему постепенно сменялись безразличием и раздражением.

То, что произошло на закате перестройки, рано или поздно должно было случиться со страной. Процесс распада Российской империи, начавшийся с поражения в русско-японской войне, усугубившийся подрывной деятельностью революционеров и растерянностью властей, но после приостановленный изуверскими методами эпохи классовой борьбы, был необратим.

Так уж сложилось, совпало, выстроилось, что советскому народу, в том числе героям этой истории, да и самому Михаилу Сергеевичу, а также его союзникам и оппонентам, довелось жить в эпоху медленного, но неминуемого крушения одной из величайших в истории цивилизации империй.

Все, что они делали, могло быть эффектно, красиво или же, напротив, гадко и необдуманно. Но ни одно из их решений уже не могло кардинально повлиять на ход событий. Так серфер, оседлавший океанскую волну, не в состоянии изменить ее направление и силу.

Дни империи были сочтены. Но смертный бывает зачастую недальновиден и слишком самоуверен. Его любимое занятие – хватание за соломинку, лишь бы продлить свои страдания хоть ненадолго.

Старая гвардия огрызалась, но здоровье подводило, поэтому матч-реванш был затеян на интеллектуальном поле. Егор Кузьмич Лигачев подговорил некую химичку из Питера подписаться под газетной статьей о святости старых ленинских принципов. И хотя прокоммунистический народ на время сплотился вокруг автора данного демарша, его оказалось недостаточно для нейтрализации бессистемных, но мощных потоков «правды» о злодеяниях КПСС, падавших на благодатную почву. На более масштабные обструкции Егор Кузьмич оказался не способен. Да и нужно ли было стараться? Ведь место в истории он себе обеспечил, по крайней мере, не меньше, чем на срок жизни двух-трех поколений, представителям которых наряду с дефицитом колбаски и сахара довелось ощутить, каково на самом деле – жить без водки и вина.

Парадоксально, но своеобразная культура пития, точнее, ее вычурное отсутствие, стало одной из немногих цементирующих общество «страшных тайн». Удар по пагубной привычке отчаянно губить печень и иные органы сократил срок жизни Советской страны на много лет.

Мужское население СССР прошло тогда через горнило мелкого гражданского конфликта, разгоравшегося вокруг точек реализации алкоголя. В очередях за строго нормированным числом бутылок приходилось проявлять куда большую смекалку, чем на рабочей вахте.

Неожиданно оказалось, хитрость, хамство и беспринципность почти гарантировали успех в продвижении к заветной цели. Особо совестливым персонам оставалось сохранять терпение и спокойствие. Вновь прибывающих и бредущих в хвост очередей за вином и водкой вид их повергал в тоску, руки опускались, а иным уже не хватало сил даже на то, чтобы как следует обругать советское правительство.

На том занятном отрезке развития государства пьющий народ превыше всяких проблем текущего момента заботил дефицит вина. Народ попроще не гнушался употреблением политуры, а одеколон «Тройной» ценился наравне с «Зубровкой». И только сохранившие толику уважения к себе граждане изо всех сил воздерживались принимать внутрь яды и покорно выстраивались друг за другом у магазинов в Столешниковом переулке, близ метро «Новые Черемушки», в подмосковных Сосенках.

В этих скоплениях желаний, нервов и надежд вполголоса на чем свет стоит поливали членов ЦК и местные власти, лично Генерального секретаря. Тут покупали и продавали очередь, то есть торговали временем – двумя, тремя, а то и четырьмя часами – дискутировали, знакомились, дрались. В этих очередях студенты встречались с преподавателями и те прятали глаза от стыда. Здесь всегда дежурили усиленные наряды милиции, никогда не покидавшие своих постов без богатого улова.

По всей многомиллионной и многонациональной стране, от Балтики до тихоокеанских рубежей, ежедневно выстраивались очереди жаждущих похмелиться и просто имеющих смелое желание оживить досуг. Это были очереди из будущих молодоженов и сегодняшних именинников, профессоров и пролетариев, ученых-ядерщиков и работников медицины. Стояние за выпивкой на время объединяло классы, вплоть до момента, когда у касс случалось обострение классовой борьбы и у прилавков приходилось энергично работать локтями.

Большинство вливающихся в очередь не имели за душой ничего, кроме типовых комплектов мебели, телевизоров и сберкнижек с более чем скромными балансами. Отдельная жилплощадь была в лучшем случае у каждого десятого. Со времен публикации бессмертного творения Ильфа и Петрова автомобиль так и остался роскошью. Столы ломились от еды только по праздникам. Люди ездили на стареющем и некомфортном общественном транспорте, их плохо лечили, зачастую не от того, чем они болели, а от тех болезней, лекарство от которых имелось в ассортименте.

И все равно терпение народа казалось безграничным. И тут вдруг у людей попытались отобрать компенсатор социального напряжения. Ни одной разведке нашего империалистического окружения не под силу было устроить столь эффективный подкоп под фундамент страны развитого социализма.

Очереди за выпивкой отнимали у людей не только время, здоровье, но и веру в мудрость вождей. Именно эти очереди добивали остатки сил, которых еще хватало на то, чтобы притворяться самым счастливым народом на планете, и подтачивали основы социалистической империи наряду с вражескими радиостанциями, гонкой вооружений, песнями Майкла Джексона и теневыми торгашами.

Наконец наверху уяснили: подданные не поняли благородных намерений партии. Запреты сняли, но было поздно. Антиалкогольный рывок ускорил процесс распада пьющей страны.

Но были и другие причины, среди которых главной считалась происки внешних сил – именно об этом талдычил Горбачеву при каждом удобном случае председатель КГБ Крючков.

Но погубить такую державу ни за что, ни при каких обстоятельствах не мог ни один внешний враг. На такое оказалась способна талантливейшая разрушительная сила, которая и породила в свое время наше социалистическое отечество – Компартия Советского Союза.

С того момента, когда в основе ее стратегии выживания утвердилась ставка не на отца-командира нации, а на деспотичного вождя образца более восточного, нежели это имело место в эпоху самодержавия, она была обречена. А вместе с ней обреченной оказалась созданная под ее надзором экспансионистская держава.

Реинкарнации Иосифа Сталина не случилось, а школа его умирала с уходом тех, кто еще помнил доисторические по своей чудовищности и цинизму методы удержания народа в узде.

Власть, олицетворявшаяся ухоженными и вполне гуманными пенсионерами, но в целом основанная на тотальном подавлении инициативы и безапелляционной прокламации своей правоты и верности учения живших в XIX веке немцев, обязательно должна была споткнуться на личности очередного лидера. Это было всего лишь вопросом времени.

Между тем и в конце 1980-х жизнь советской страны продолжалась в штатном режиме. Заводы работали, колхозы худо-бедно отгружали продовольствие, самолеты летали, обороноспособность крепилась, интернациональный долг выполнялся, люди вступали в партию и комсомол, в больницах лечили, в школах учили.

Никто не предполагал, что страна вступает в свою самую последнюю пятилетку.

Глава одиннадцатая. 19 АВГУСТА 1991 ГОДА. ФОРОС

Спокойное утреннее море вальяжно накатывало сонные волны на берег. Лаская пляж несмелыми прикосновениями, они перекатывали гальку, искрились на солнце, ублажали слух смиренным шипением. Казалось, не родился на земле человек, способный остаться безучастным к этой райской картине. Потому что ну никак невозможно было устоять перед соблазном броситься в объятия манящей прохладой и чистотой воды, щедро предлагающей легкое и быстрое спасение от крымского солнца в самый разгар курортного сезона.

И все же такой человек существовал, и ему сейчас, 19 августа 1991 года, действительно не было никакого дела до прекрасного моря, хотя он и глядел на него во все глаза, словно пытался объять взглядом до самого горизонта. Имя этого человека – Михаил Сергеевич Горбачев, единовластный правитель большой империи, преемник власти русских царей и всех партийных вождей.

Он так и не смог осознать всей полноты своей власти, принять ее, ощутить. Был он недостаточно плох, циничен, властолюбив для тех полномочий, которые по праву преемника нашей многовековой деспотии сконцентрировались в его руках… Или оказался баловнем судьбы, чье предназначение вовсе не состояло в наследовании безграничной власти, а потому и не совладал с нею, не сумел воспользоваться должным образом.

Где-то что-то не заладилось в канцелярии высших сил, и вот эта власть досталась именно ему. Вскоре он стал щедро ею делиться, ведь смысла и ценности ее не понимал, раздавая направо и налево права и свободы и тем подрывая абсолютизм.

Неужели прав был Громыко, бросив с досадой в его адрес: «Не по Сеньке шапка государю…»?

Даже закаленный сталинской школой Никита Хрущев испугался, не пошел слишком далеко, почувствовал – еще пара шагов к свободе, и вернуться к прежней жизни не удастся…

Горбачев начал с того, что невиданными привилегиями духа наделил свое ближайшее окружение: позволил открыто оспаривать свою точку зрения на заседаниях Политбюро. И осмелели соратники, высказывались открыто, без боязни, а попутно теряли к нему уважение, потому что более не испытывали страха. Потом он декларировал и административным порядком внедрил в стране гласность сиречь свободу слова, а также иные вольности. Формально они всегда провозглашались Основным законом страны, но придерживались его выборочно, поскольку что-то подсказывало предшественникам Горбачева, что точное исполнение Конституции неминуемо приведет СССР к краху.

Он пошел в народ, позволял критиковать себя, эмоционально реагировал на замечания в свой адрес, вступал в дискуссию. Люди восприняли это все как проявление слабости.

Дивясь поступкам нового вождя, народ забеспокоился. Заигрывания с массами в СССР допускались только перед лицом больших несчастий. Но что могло угрожать богатой ресурсами и интеллектуальным потенциалом нации?

– Нет, реформы в СССР нужно было осуществлять жесткой рукой, диктаторскими методами. Никакого делегирования власти, никаких дискуссий, а полностью ручное управление ситуацией, – не отрывая взгляда от горизонта, произнес Горбачев. – Отправил бы на пенсию этих м…ов, не было бы сейчас танков в Москве…

Он давно понял, что перестарался, и в последнее время силился вернуть на рельсы сошедший с них тяжеленный состав. Союз можно и нужно сохранить, считал Горбачев, и ему казалось, что он делает для этого все, что только возможно.

– Отпуск этот мне, конечно, никчему, – продолжал размышлять вслух президент. – Не нужно было ехать! Но Рая…

Он обернулся посмотреть, не слышит ли охрана. Заметил своего «личника» в отдалении, не достаточном для того, чтобы расслышать его слова.

* * *

Не только Горбачев верил в возможность сохранения Союза. Друзья и враги, маститые экономисты и политологи, практики и теоретики, цэрэушники и моссадовцы, наконец, диссидентствующая «гнилая» интеллигенция – все сходились в оценке, что система хоть и порочна, но стабильна.

Неэффективность производства, неоправданные затраты, распыление сил, средств, ресурсов, миллиарды на пополнение военных складов («все для фронта, все для победы» над будущим врагом), наконец, тотальный дефицит – все так… Но колосс не мог рассыпаться под гнетом этих проблем, поскольку на другой чаше весов имелись баснословные богатства, пронизавшая все общество тайная служба и… нет, не долготерпение, а скорее, апатия граждан и их способность приспосабливаться к любым условиям, жить, невзирая на внешние неудобства, доставать, пробивать, устраиваться.

Опять же, по сравнению с лишениями прошлого, эпоха развитого социализма и впрямь была райским периодом в жизни Союза. Ну, реже стала на прилавки выбрасываться колбаска, ну, профилактировал КГБ каких-то там диссидентов, боролся против распространения видеомагнитофонов. Простых людей это никаким боком не касалось.

Всерьез задуматься о реформах способны были немногочисленные, доведенные до отчаяния интеллектуалы, но ведь и они не могли не чувствовать своим слабохарактерным нутром, что шансов нет. Полученные в дар от эпохи оттепели отдельные (не коммунальные) кухни давали возможность вслух, в компании близких и доверенных людей, выражать свои контрреволюционные воззрения.

Большинству этого было достаточно, чтобы выпустить протестный пар.

В общественных местах, то есть на работе, в магазинах, на партийных и комсомольских собраниях здоровые умом граждане принимали участие в большой игре в веру в идеалы, но повсюду, снизу до самого верха, имел место слабо прикрытый саботаж. Уже при Леониде Ильиче постановления властей не всегда выполнялись – дело неслыханное в «усатые» времена. Без террора советская экономическая модель, как без стержня внутри, разваливалась, и кончина ее была предопределена. И в этот самый переломный момент Генеральным секретарем партии становится Горбачев и выдвигает идею «косметического ремонта» советского здания…

Утопия! Система не могла принять косметического вмешательства – там подкрасить да тут подлатать… Медленно, но верно пошел грозный революционный процесс разрушения старого мира до основания. Пора было заканчивать с оттепелью и решаться на чрезвычайные меры. Но как, если на твоей шее ярмо из обязательств, кредитов под словесные обещания сданных рубежей, а еще сонм внутренних врагов?…

* * *

– Народ не понял меня, – сокрушался Горбачев, прогуливаясь по пляжу. – Так чего ж его жалеть? Может, и надо было с этими заодно… Страну спасаем, а не в солдатики играем. Ведь не договориться уже под улюлюканье толпы и злые анекдоты… Поздно. Но армия не решит проблемы – затянет в трясину. Если только не разрубить все одним ударом… А там уж история рассудит.

Михаил Сергеевич очень сильно тяготился своей доли. Порой ненавидел себя за нерешительность, колебания, двусмысленные приказы и рекомендации, лечащие не причины, а следствия тяжких заболеваний, от которых умирал Союз.

Как же повезло его предшественникам, что от самого назначения до всесоюзной гражданской телепанихиды под «Лебединое озеро» те меньше думали, а больше следовали незыблемым принципам! Руководили страной с помощью генералов, как армией, где каждый боец знал свой маневр, а предателей быстренько прибирали «к ногтю». А Горбачев в своей собственной державе, где он, согласно статусу, мог быть одновременно и царем, и Богом, вынужден был к закату своего правления лоббировать, а не распоряжаться.

Упустил момент! Всего года три назад генсек считался всесильным. Весь мир лежал у его ног и вся номенклатура, сверху донизу, готова была беспрекословно плясать под его дудку. Прикажи Горбачев членам ЦК повеситься, придя на службу поутру, – они бы лишь поинтересовались, приносить с собой веревки или будут выдавать казенные…

Теперь все было не так. Он уже давно чувствовал себя разведчиком в тылу врага. И это в родной стране, которую любил, которой был до конца предан и ради ее спасения готов был пойти на все!

Но на все ли?

4 августа, улетая из Внуково в Крым, уже ступив на трап, он обернулся к группе провожающих и сразу обратил внимание на бледное, сосредоточенное лицо министра обороны Язова. Тогда он вернулся к ним (дурная примета: всегда делал вид, что не верит в эту ерунду, но сам неизменно верил – по природной своей осторожности, на всякий пожарный случай) и прошептал маршалу на ухо очень тихо, так, чтобы больше никто не расслышал:

– Дмитрий Тимофеевич, ты вот что: действуй по обстоятельствам. Если потребуется, действуй жестко.

Язов расцвел, вытянулся почти по стойке «смирно», как бравый солдат, всем видом своим говоря: «Тебе, Михаил Сергеевич, давно уже надо было того… а не переживай, только прикажи, мы уж расстараемся…»

Горбачев вспомнил, как тут же оговорился, испугавшись грозной решимости, исходящей от седого воина:

– Но только без крови, осторожно. Надо все взвесить, обдумать…

Поостерегся давать Язову карт-бланш… Что же, получается, в который раз не хватило мужества пойти до конца?

Нет, он боялся дать им волю. Чтобы не натворили дел неописуемой глупости. Отстегни ошейники, сними намордники и, глядишь, уж нет Горбачева, а на его месте, например, Крючков… Нет, вряд ли, «гэбэ» не столь глупа, чтобы брать на себя всю ответственность.

А что же Андропов? Так всем тогда было ясно: Андропов долго не протянет, а как переходная фигура он многих вполне устраивал.

Но как не дать развалить страну? Распадется империя и не собрать второй раз, как сделали в 1918–1922 годах. Столько крови пролить, как в те годы…. Это невозможно! Да и где теперь взять таких палачей? И слава Богу, что негде… Опять же, народ нынче другой, не тот, что сотнями, тысячами, десятками тысяч ложился на плаху не ропща, да еще потом гордился миллионными жертвами ради торжества нового строя, ради победы в Отечественной войне.

Нет, изуверским насилием державу не склеить.

* * *

Мучительные думы одолевали президента прекрасным утром 19 августа в Форосе… В какой же момент он совершил свою главную ошибку? Ведь предупреждал Бейкер нашего посла Бессмертных в Вашингтоне, фамилии называл: Павлов, Крючков, Язов… Когда это было? 20 июня, два месяца назад.

– Ну, допустим, предупреждал, – Горбачев вновь принялся рассуждать вслух. – А кто не предупреждал? Американский посол предупреждал. Жена даже что-то говорила. Журналист этот, Щекочихин, тот вообще невесть откуда выудил точную дату выступления и фамилии членов будущего Комитета. Письмо прислал, просил Крючкова арестовать, подписи Арбатова добился и еще кого-то, то ли Рыжова, то ли Рыжикова… Подумаешь, откровение! Да я сам обо все догадывался!

Может быть, и догадывался. Но так и не поверил до конца, что решатся именно сейчас, именно в этом году, когда так нужна стабильность, когда нужно срочно подписывать новый Союзный договор.

Чувствовал Горбачев – рано или поздно его уберут. Вот и осторожничал, вставал на сторону будущей «хунты», принимал участие в обсуждении гипотетических вариантов введения в крупных городах страны чрезвычайного положения. И в конечном итоге не решился пойти так далеко, дал понять, что эту партию доигрывать до конца не собирается.

По крайней мере, он убеждал себя, что поступками и словами его управляют высшие государственные интересы и попутно надеялся на свой авторитет в мире. Наверное, не без основания: за то, что он совершил для них, ему будут прощать все метания, ошибки и грехи до конца его дней. И памятники поставят, и улицы нарекут его именем.

Но ведь здесь, в СССР, на такую чепуху как мировое общественное мнение наши бонзы плевать хотели.

«Да… Старая гвардия. Маразматики. Чазов давно говорил про атрофию головного мозга – главную болезнь членов Политбюро. Хотя некоторым не откажешь в государственном мышлении. Именно старики не дали в 1987-м протащить идею создания татарской автономии здесь, в Крыму. Соломенцев, Воротников… Оно конечно, твердолобые старые пердуны. Но державу растащить не дадут. Вот Ельцин – этот может».

При воспоминании о Борисе Николаевиче Горбачев непроизвольно сморщился. «Прямо новый Подгорный, – помянул он ни с того ни с сего Мыколу Викторовича. – Тот тоже хотел до кучи Украинской ССР еще и Краснодар с Кубанью передать, дескать, казаки все – хохлы. Слава Богу, что не стали слушать… идиота».

Президент бросил взгляд в сторону горизонта, имеющего сегодня зловещий вид из-за дежурящих на его фоне сторожевых кораблей. Еще вчера охранявшие его покой и безопасность, сегодня они превратились в тюремщиков. Президент покачал головой и даже вроде как ухмыльнулся невесело и медленно пошел к дому.

– Доиграемся… В Крым будем из Москвы по визам ездить, – произнес Горбачев вслух. И тут же, словно испугавшись смелости своих прогнозов, добавил: – Ну уж нет, это я переборщил. Славянское ядро не развалить. Расшатывают, а не расшатают, народ не даст. Руки коротки. И ноги. Как у Павлова.

Горбачев живо представил премьера, грузного, обрюзгшего, с лоснящимся лицом и коротенькими ножками. Зачем только он так помогал им всем, устраивал их карьеру, продвигая выше и выше? Верил: придет время – подсобят, не бросят, поймут.

Не поняли.

Он еще никогда в жизни не испытывал такой лютой ненависти. И эта ненависть была обращена к его теперь уже бывшим товарищам: гэкачепистам с одной стороны и «ельцинской шайке» – с другой. Мысли не давали Горбачеву покоя. Но хуже всего было понимание, что в происходящем доля его вины самая существенная. Да, об этом, не опасаясь преследований (попробовали бы они, не затей он перестройку, не объяви гласность!), вещали все, кому не лень – от торговцев на рынках до авторов передовиц в газетах.

Да, дома-то, как раз, «улиц Горбачева» не будет и памятников ему не поставят… Уже понимал он, чувствовал эту «любовь всенародную». Но самобичевание было куда жестче и конкретней.

Как примут его люди сейчас, когда для привыкших к относительной свободе он – пленник группы заговорщиков, стремящихся вернуть страну в кошмар «социалистического лагеря»? Чутье подсказывало: появился шанс, и рано поддаваться отчаянию и панике. Его природное умение лавировать, балансировать и изворачиваться и в этот раз поможет оказаться на коне.

«Нехорошо так думать, но, слава Богу, у коллег хватило глупости вывести на улицы танки. Янаев, серенький, неприметный… Мой протеже. Теперь ты – главарь хунты!», – размышлял Михаил Сергеевич, возвращаясь в дом.

Он еще раз глянул на море. Черное море… Когда он впервые увидел его? Было время, море будило в нем фантазии. Хотелось прыгнуть в него и понестись по волнам летучим катером, а еще лучше – дельфином поплыть по просторам его мистических пучин. Мечтал о дальних странах и островах, о том, чтобы когда-нибудь хотя бы одним глазком узреть Большой барьерный риф или красоты побережья Италии.

Он побывал в Италии и в девяностом, и в восемьдесят девятом. Но до моря не доехал. Да и к чему? От романтика Горбачева к тому времени осталось немного. В часы, нет, скорее, минуты праздности его от силы хватало на семейные фантазии на тему уютного домика на берегу, желательно вдали от «соратников», славы, суеты и, как ни страшно даже в мыслях было произносить изменническое, – подальше от любимой Родины.

Кажется, было это во время его второго визита на Аппенинский полуостров… Жена рассказывала о своей поездке в национальную галерею современного искусства, а он рассеянно слушал. Стоял у окна, изучая скромный вид на внутренний дворик резиденции, и вдруг ни с того ни с сего проговорил:

– Интересно… Как это: жить здесь постоянно? Быть итальянцем – это что такое? Должно быть, очень спокойно и легко, как думаешь?

Раиса Максимовна не ответила, но он даже не увидел, а скорее, почувствовал внимание, с каким она прислушивалась к каждому его слову Да, внимание и надежду: вдруг он и правда решит все бросить?

– Мы с тобой, Рая, живем словно в тюрьме. И никуда не деться… А вот если сбежать от них от всех! Хотя… бежать надо было раньше. Но раньше я был дураком – карьеру делал. Вот скажи: может быть что-то более ценное для человека, чем свобода?

– Любовь, наверное.

– Ну да, ну да, конечно. Но не это я имел в виду! – он не сумел скрыть раздражения. – Свобода! Только это меня и держит. Понимаю, что не зря, что не для себя… Не только для себя все задумано.

– Миша, «спасибо» нам никто за это не скажет.

Глава двенадцатая. ОПЕРАЦИЯ «ЗАСТАВА»

К центральному подъезду госдачи, на профессиональном языке именуемой «объект «Заря», подкатили несколько «волг» с крымскими номерами. Из головной машины бодро выскочили два молодых человека в серых костюмах одинакового покроя. Вслед за ними, уже не так энергично, вылез солидный человек с властным лицом со следами бессонницы. Потянулся, щурясь на крымское солнышко.

Встречающий их начальник службы охраны первого лица советского государства Юрий Сергеевич Плеханов узнал в нем своего заместителя Вячеслава Генералова.

– Здорово, Вячеслав Владимирович, – поприветствовал он гостя. – Какими судьбами? Я тебя вроде не вызывал. А ты вот приехал.

Генералов не спеша, с достоинством поднялся по ступенькам. Коллеги пожали друг другу руки, после чего заместитель Плеханова отрапортовал:

– Товарищ генерал-лейтенант, прощу прощения, но шеф предписывает вам срочно ехать в Москву На хозяйстве приказано остаться мне. Предыдущий приказ утрачивает силу. – он подал ему небольшой конверт с сургучной печатью.

Плеханов взял конверт, повертел в руках.

– Что за суета? – спросил он.

– Сам не пойму, Юрий Сергеевич. Вы меня извините. Сверху пришло указание.

– Понял, ладно, ничего. Работенка непыльная, увлекательная, тебе, Слава, понравится. Вчера вот большую делегацию проводил. Из Москвы… Брожения теперь тут полно, поскольку был приказ: всех впускать, никого не выпускать. Вот и скопилась тут хренова туча народу. Люди всех профессий, разве что манекенщиц не видать, – заметил Плеханов.

– Это вот как раз жалко, – улыбнулся Генералов. – Забавно. Ничего, ребят своих привез. Особенно эти двое бойкие, майор Черняев и капитан Додельцев.

– Додельцев? – Плеханов нахмурил брови, будто силился вспомнить. – Часом не родственник Додельцева из МГИМО?

– Никак нет, проверяли.

– Как настроение, товарищи офицеры? – поинтересовался Плеханов, влиятельный шеф «девятки», у молодых чекистов.

– Майор Черняев. Разрешите доложить, товарищ генерал-лейтенант: дела отлично!

– Ишь ты, правда бойкий. Да и молодой такой, а уже майор… Помощник президента не родственник тебе?

– Никак нет.

– Ну и ладно.

Генералов подошел к Плеханову и что-то прошептал ему на ухо. Плеханов вздохнул, кашлянул в кулак, бросил взгляд на майора Черняева, затем посмотрел на капитана Додельцева и обратился к Генералову:

– Ну что, коллега, делай свое дело, а я в Бельбек.

– А собраться?

– Вячеслав Владимирович, – Плеханов хитро прищурился. – В нашем деле вещички должны быть всегда наготове. Пошли со мной по стаканчику муската дерябнем. Холодненького…

– Охотно. Кстати, есть повод: из кадров просили передать – всем нашим бойцам с сентября повысят зарплату.

– Вроде бы хорошая новость, а подозрительно.

– Брось, не будь таким впечатлительным.

* * *

Лишь только парадная дверь закрылась за начальством, Черняев придвинулся к напарнику.

– Ну что, Олег, видал? Крепкий мужик, ничего не скажешь. Интересно только, что с ним будет, если не выгорит?

Олег пожал плечами.

– А с нами?

– Что?

– Что будет с нами?

– Ничего особенного. Наше дело коровье: как говорится, нагадил и стой…

– Ну, не знаю. По крайней мере, с работы турнут – сто процентов, если ничего у них не выйдет.

– Как же не выйдет-то? С ними все: мы, армия, народ, в конце-концов. А народ и армия – едины.

– Насчет народа я бы не стал с плеча рубить. Ты что, не видал, что в Москве творится?

– Где в Москве, Олег? Где в Москве? В центре только, у Дома Советов, да и все. Люди по магазинам ходят и стоят в очереди в мавзолей. Этот весь народ одна группа «А» распугает как ворон…

– Ну, полегче… Народ – это еще и отец мой, скажем, твои родные.

– Брось! Вообще не понимаю, какой смысл было Кантемировскую и Таманскую дивизии впрягать в это дело? Лишнее внимание и разговоры на весь мир. Ельцину только этого и надо…

– Смотри, – перебил Олег и кивнул в сторону поднимающейся от моря широкой тропинки.

По ней к дому направлялся президент. Проходя мимо чекистов, обронил чуть слышно:

– Здравствуйте, товарищи…

Приветствие отчего-то прозвучало как вопрос, и Горбачев проследовал в резиденцию, не дожидаясь ответа. Черняев инстинктивно поклонился вслед уходящему советскому лидеру. Пару секунд спустя по тропинке поднялись пять человек охраны и тут же разбрелись по прилегающей территории.

– Ну что же, – произнес сквозь зубы Черняев, – лирическое отступление закончилось, мы сюда прибыли работу делать. Давай делать.

Работа Олегу предстояла необычная, но для всех, в том числе для Черняева, суть задачи состояла всего лишь в том, чтобы исключить любую возможность выезда президента за пределы охраняемого объекта. Вероятность побега начальством не исключалась. Кто его знает, не решится ли кто-то из ближнего круга, или вот хотя бы отстраненный недавно Медведев, вытащить Горбачева из-под домашнего ареста?

* * *

Часу в первом ночи Олега, проверившего посты, сменил Черняев.

– Не могу спать, – пояснил он. – Покемарь, пока есть возможность, а я погуляю, посмотрю, как тут все.

«Как кстати», – подумал Олег и направился к гостевой пристройке. Войдя в свою комнатку, он извлек из-под кровати сумку из кожзаменителя с надписью «Динамо», расстегнул молнию, достал со дна банку с чаем «Цейлонский». Аккуратно открыл ее, сел за стол и включил лампу.

Высыпав чай на газетку, он обнаружил в нем прямоугольный пакетик с веществом желтого цвета. Теперь оставалось лишь сделать так, чтобы это вещество попало в пищу, которую подавали к столу президента. Но, согласно инструкции, это не должно было случиться здесь, в Форосе.

Вот, собственно, и все задание. И никакой тебе стрельбы, никакого самбо, никакой беготни по лесу.

Да, не к такой службе готовился Олег в «лесной школе» и, видно, не для того год назад волею судьбы перевелся из КГБ в спецотряд ГРУ, чтобы выполнять такую работу.

«Тоже мне, кадровый специалист по диверсионной деятельности… Не разведчик, а миледи в штанах», – думал Олег, глядя на пакетик.

Тот лежал на свежем номере газеты «Правда». На первой полосе было напечатано «Обращение к советскому народу» и «Заявление Советского руководства», в котором народ информировали о чрезвычайном положении и неспособности М. С. Горбачева руководить государством.

Олег взял в руки газету и начал читать вслух, с выражением:

– «В связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачевым Михаилом Сергеевичем своих обязанностей Президента СССР на основании статьи 127 Конституции СССР вступил в исполнение обязанностей Президента СССР с 19 августа 1991 года. Вице-президент СССР Г. И. Янаев…».

Олег и так понимал, что формулировка «по состоянию здоровья» не имеет ничего общего с правдой, но ему, воспитанному в обстановке партийно-чекистских условностей, этот эзопов язык не казался проявлением чудовищной лжи. Раньше откровенное вранье дикторов телевидения и авторов газетных передовиц воспринималось им отстраненно, как вынужденное правило, в том числе диктуемое необходимостью соблюдения секретности в условиях империалистического окружения.

Сегодня, несколько часов назад, он своими глазами видел пышущего высшепартийным здоровьем, загорелого Горбачева, без посторонней помощи передвигающегося по территории объекта. Если Брежнев руководил страной до последнего вздоха, и на закате жизни лишний шаг без посторонней помощи был чреват для него летальным исходом, то нынешний руководитель – просто здоровяк. Явное, живое доказательство несоответствия написанного в передовице главной газеты соцлагеря Олега смутило.

* * *

Осторожно, призывая в напарники лишь внутреннее «я», он оценивал современный мир, не очень доверяя выводам и прогнозам, сделанным германскими гражданами Марксом и Энгельсом, переселившимися в мир иной сто с лишним лет назад. Ни теория классовой борьбы, ни утверждение о возможности построения коммунистического общества в отдельно взятой стране, ни иные классические или поспешно адаптированные к новой реальности основополагающие принципы советского государства не укрепляли в нем веру в непогрешимость курса партии.

Но введенные Горбачевым новации породили массу неожиданных проблем и спровоцировали опасный хаос в головах соотечественников, сбивая с пути миллионы ранее счастливых своим неведением граждан, а потому разочаровали Олега и абсолютное большинство его сослуживцев.

Конечно, имея доступ к засекреченным источникам информации извне, к коим в те времена приравнивались даже американский журнал «Тайм» или французский «Пари Матч», сотрудники спецслужб смотрели на жизнь шире и понимали, что стране, долгое время руководимой и направляемой больными стариками, требовались перемены. Но последнее поколение выросших в СССР чекистов все еще оставалось поколением державников, видящих свою миссию в первую очередь в защите интересов страны как территории.

Молодежь, пришедшая в специальные службы в середине и в конце восьмидесятых годов XX века, приветствовала ослабление идеологического контроля и отмену официальных запретов на некоторые из тех вещей, которыми советские люди, вопреки всему, пользовались уже много лет.

Эти ребята уже пели совсем другие песни, не те, что вдохновляли на подвиги их отцов и дедов. Но и эта молодежь оставалась достойной сменой своих предшественников, отвергая даже мысль о возможности расплатиться границами и влиянием страны в мире за обретение свободы на людях кайфовать под любую музыку.

Было яснее ясного: одному Горбачеву теперь не под силу вернуть былое влияние партии на страну, удержать Советский Союз от распада.

В меру своих способностей анализировать, зная кое-какие подробности о решительных настроениях в некоторых союзных республиках и областях России, Олег чувствовал, что наступают тяжелые времена. Представить скорую гибель державы он не мог и, допуская лишь в теории вероятность такого катастрофического развития событий, был морально готов к выполнению любой миссии во имя спасения Союза.

У него, разумеется, хватало ума не верить в свою уникальность. Его командир, генерал Степанов, не говоря уже о председателе КГБ, не могли в эти грозные времена позволить себе положиться на навыки и удачу лишь одного сотрудника.

Не исключено, что и Кирилл Черняев командирован сюда для исполнения спецпоручений. В лучшем случае страховал Олега. В худшем – следил за ним. Но и это тоже в порядке вещей.

Олегу пришлось гадать недолго. Дверь открылась, и в комнату вошел Черняев. Прикрыл за собой дверь и буднично произнес:

– Ну что, капитан, проект «Застава» входит в решающую фазу.

«Черняев в курсе, – отметил про себя Олег. – Осталось задать ему пару вопросов, чтобы определить степень его компетенции.

Олег сдвинул газету на край стола, приподнял банку из-под чая и поставил ее на пакетик с веществом.

– На заставе все готово? – поинтересовался он, поднимаясь со стула. Он знал, что на «заставе» к предстоящей операции подготовились еще вчера, о чем ему доложили через водителя одной из машин, что доставили их сюда. – Кстати, зря ты без стука…

– Не понимаю, – ответил Черняев, – ты же знаешь, «Застава» – всего лишь наименование операции.

«Странно. А по моей информации, «Застава» – это пограничная часть под Форосом, – подумал Олег. – Один из нас – жертвенная фигура. Кто?»

– Знаю, – усмехнулся Олег. – Но меня не проинформировали, что ты тоже в деле. Вот и проверял. Извини.

Черняева удивился. Перед отлетом в Симферополь его лично проинструктировал Степанов, причем в присутствии Немезова, сообщив между прочим, что Олег в курсе всех деталей «работы». Некоторое время он колебался, не зная, стоит ли продолжать разговор, но все же решил: стоит.

– Помощник старшего повара, «правая рука» его – уже почти наш человек, – Черняев включил трехпрограммник, повернул ручку громкости до упора и, приблизившись к Олегу, зашептал ему на ухо: – Он знает только, что надо якобы временно нейтрализовать объект, чтобы вывезти его с территории под предлогом срочной отправки в Москву, в ЦКБ, из-за плохого самочувствия. Он к объекту, прямо скажем, неравнодушен, готов сотрудничать ради блага своего подопечного, но правду ему говорить нельзя. Да и вообще… правды нет. – Черняев усмехнулся и тут же потребовал: – Дай-ка пакетик.

– Какой? – сыграл непонимание Олег.

Получилось талантливо, но Черняев, видимо, знал, что делает. Олег поразился откровенному цинизму той версии операции, которую представил Черняев. Да и ее успех казался ему маловероятным. Это каким же идиотом надо быть личному повару президента, чтобы поверить в такие сказки?

– Пакетик передай мне, пожалуйста, не дури, – настойчиво повторил Черняев.

– Мне задачу поставили, – ответил Олег. – Так что моя правда одна: объект должен исчезнуть на несколько дней, а потом вернуться как ни в чем ни бывало… В Москву. Тем более, теперь уже все равно, так как наши победили, и объект ни для кого опасности не представляет.

– Ты не так понял, – перебил Черняев. – Объект никогда больше никуда не вернется. Он должен исчезнуть навсегда. И вообще, чего ты вдруг стал рассуждать о политике? Мания величия, капитан? Как старший по званию, я могу просто приказать делать то, что ты должен. Но речь идет о работе, которую я обязан выполнить или сдохнуть прямо тут под южными звездами. А я жить хочу.

– Ну и живи, товарищ майор, кто мешает? – Олег не до конца верил в серьезность Черняева. – В общем, шутка все это или нет, но я обязан связаться с Москвой, чтобы твои полномочия подтвердить.

– Понимаю, – Черняев пожал плечами. – Звони генералу. Но «лекарство» все-таки передай мне.

– Что здесь? – Олег взял в руки пакетик. – Не снотворное?

– Совсем не снотворное.

– Ты понимаешь, если мы сделаем это – нам крышка, труба, никаких шансов уйти живыми. В крайнем случае вся жизнь исковеркана. Ты понимаешь это, старший по званию?

– Вот именно – старший. Не забывайтесь.

– Черняев, прекрати свои солдафонские замашки. Не та ситуация. Повторяю тебе: шансов нет.

– Шансы всегда есть, – отмахнулся Черняев. – У нас их больше, чем у повара, кстати. Звони давай.

– То есть мы все на кулинара повесим?

Черняев демонстративно развел руками.

Мозг Олега работал с утроенной энергией. Именно в эти минуты ему предстояло принять единственно правильное решение. И он должен был остаться один, чтобы поговорить с генералом без свидетелей. А Черняев уходить не собирался – стоял, протянув руку в ожидании, когда Олег передаст ему пакетик.

Олег снял трубку и продиктовал дежурному оператору московский номер. Пока ждал, вспомнил, как, напутствуя его перед отправкой в Форос, Степанов четко и внятно произнес:

– Никому не верить, никого не слушать, если что – звони мне. Но и меня не слушай, если что-то не понравится. Операция «Застава» не подлежит никаким корректировкам в процессе выполнения. Умри, но свой долг, согласно поставленной задаче, выполни.

Это значило, что президента кровь из носу надо было доставить на пограничную заставу, сторожившую отрезок побережья в нескольких километрах от дачи.

– Слушаю, – по голосу генерала Олег догадался, что в эту ночь старик не ложился спать да и не собирался, скорее всего.

– Товарищ генерал, – Олег покосился на Черняева. – Разрешите получить дополнительные указания по операции.

– В чем дело, капитан? – Степанов явно делал вид, что не понимает вопроса, поскольку разговор наверняка слушали и даже фиксировали на пленку. – Никаких дополнительных инструкций. Надо будет – сам тебя найду. Никаких изменений в план не вносить. Повторите.

– Изменений не вносить… Товарищ генерал, прошу прощения, здесь майор Черняев…

– Проводите операцию так, как было условлено. Конец связи.

В трубке раздались прерывистые гудки. Олег старался соображать очень быстро.

«Проводить операцию как было условлено».

– Держи… – Олег протянул Черняеву пакетик.

Тот сделал шаг навстречу. Олег, словно передумав, положил яд на стол. Усмехнувшись, майор подошел ближе. Он уже собрался взять пакетик, но Олег мощным ударом бросил Черняева на пол, тут же подскочил к нему, перевернул застонавшего от боли майора на спину и защелкнул на его запястьях наручники.

– Дурак ты, кретинская морда… – прошипел Черняев.

– Тихо, тихо… – Усилием воли Олег заставил себя успокоиться.

Оглядев комнату, он поднялся, взял со спинки кровати небольшое вафельное полотенце и, превратив его в кляп, заткнул им рот майору.

Приоткрыв дверь, Олег выглянул на улицу. Ароматы и звуки южной ночи, способные вскружить голову кому угодно, подействовали успокаивающе.

«Так, – размышлял он, – у меня есть задание. Степанов его не отменил, потому что до приказа отдать пакетик он однозначно распорядился ничего не менять. Значит, я поступил правильно. Я – молодец».

Олег направился к главному зданию резиденции спокойно, даже вальяжно. Со стороны он сильно смахивал на подгулявшего командировочного, исполненного гордости за себя, умеющего красиво жить, то есть ездить по югам.

Олег поравнялся с патрулем и остановился. Закурили, разговорились.

– Парни, слыхали анекдот про Андропова? Говорят, будто из жизни. Короче, ехал как-то Юрий Владимирович к себе на дачу, и так ему стало, понимаешь, скучно, что он водителю говорит: «Дай-ка мне порулить». Ну, шофер, понятное дело, спорить не стал. Андропов сел, поехал, и тормозит его на первом же посту гаишник. Тот останавливает машину, открывает окно и строго спрашивает: «В чем дело, сержант?». «Ничего, виноват, – говорит сержант, – поезжайте». «Что за туз такой был, что ты его так быстро отпустил?»– спрашивает напарник гаишника. А тот отвечает так растерянно: «Не знаю. Но шофер у него – Андропов!».

Патрульные рассмеялись, постояли, покурили еще какое-то время.

Самое трудное было впереди – пробраться в дом, уговорить президента покинуть резиденцию и сделать это, не вызвав подозрений. Впрочем, Олег надеялся, что Горбачев предупрежден об операции.

У дверей должен был нести вахту офицер «девятки» Зверев.

– Так, кто здесь у нас? – поинтересовался Олег, разглядывая освещенное фонарем лицо молодого офицера госбезопасности.

– Старший лейтенант Зверев, товарищ капитан!

– Не понял. А вдруг я не капитан, а вдруг я засланный враг? Откуда знаешь?

– Знаю, товарищ капитан, вы ведь посты проверяли, а я все видел и слышал.

– Внимательный значит, ну-ну. – Олег совсем близко подошел к часовому и громко произнес: – Если все в порядке, тогда успехов. И гляди в оба. – И тут же добавил шепотом: – Связь?

– Все проинформированы, что десятиминутная профилактика, товарищ капитан.

– Сам на месте?

– В гостиной. Заказал какие-то фильмы. Шутил, настроение прекрасное.

– А «мыши»?

– Никого нет. Наверное, кошек испугались. – Парень улыбнулся.

Олег сжал парню локоть, да так, что тот екнул от боли.

– Шутить будешь в деревне у бабушки, понял?

– Понял, товарищ капитан. Простите. Можно входить, но… но если он не захочет?

– Так, стой и смотри в оба, ясно?

Лейтенант кивнул.

Олег вошел в просторную прихожую госдачи, повернул налево, стараясь не производить лишнего шума, открыл двустворчатые двери, ведущие в гостиную.

В углу, в кресле, подперев рукой щеку, сидел главный человек страны. В шерстяном кардигане он смотрелся по-домашнему.

Олег подошел ближе. Горбачев посмотрел на него.

– Добрый вечер. Принесли новости?

– Здравия желаю, Михаил Сергеевич, – Олег непроизвольно встал по стойке «смирно» перед человеком, чей авторитет, как ему казалось, в его глазах окончательно померк. – Извините, но здесь вам оставаться опасно. У меня есть приказ от некоторых официальных лиц о вашей…

– Знаете, – перебил его Горбачев, – будет вам время терять. Ваша фамилия…

– Додельцев. Капитан госбезопасности.

– Точно, Додельцев. Не родственник того Додельцева из МГИМО? Нет? Ясно. А зовут вас Олегом? Я знаю про вас, меня проинформировали. Вы здесь по приказу…

– …Степанова, генерала Степанова, Михаил Сергеевич.

– Андрей Васильевич – государственный человек. Действуйте, капитан… – Горбачев поднялся. – Впрочем, погодите. – Казалось, президент колеблется. – А, была не была, все равно минута ничего не меняет, верно, Додельцев? Я поднимусь к своим, скажу, чтоб не волновались. А вы меня подождите пока здесь, водички попейте, если хотите.

Горбачев вернулся в сопровождении зятя. Олег пытался вспомнить, как его зовут… Александр, Анатолий? Не вспомнил. Бросив на капитана пристальный взгляд, зять что-то прошептал на ухо президенту.

– Хорошо, – кивнул в ответ Горбачев, – дайте и нам копию пленки. С собой заберем.

– Извините, Михаил Сергеевич, может, не стоит рисковать? Там ведь изложена ваша позиция. А что, если она будет понятна чрезвычайке раньше времени?

– Знаешь, дорогой мой, – Горбачев усмехнулся, – бояться мне уже нечего. Так что дай нам кассету.

– Михаил Сергеевич, вам необходимо переодеться в форму полковника пограничных войск. И еще… – Олег достал из сумки предмет, похожий на противогаз. – И еще надо бы вот эту масочку надеть.

Горбачев рассмеялся. Он выглядел и действовал столь уверенно, что не будь Олег частью системы, главной привилегией которой является знание истинного положения вещей, он бы подумал, что именно Горбачев и никто больше дирижирует всем этим политическим оркестром.

– Капитан, вы смеетесь надо мной? Я уже не в том возрасте, чтобы играть в войнушку или в детективы. – Подавайте машину к подъезду! Давайте просто сядем в нее и поедем. Уверяю вас, все будет хорошо.

* * *

На КПП объекта «Заря» адъютант Генералова передал охране неожиданный и непонятный приказ: выезду «первого лица» с территории не препятствовать.

Выйдя из здания на крыльцо, Горбачев и Олег лицом к лицу столкнулись с майором Черняевым. Чуть поодаль топтались трое оперативников.

Недолго думая, Олег повторил экзекуцию, устроенную им Черняеву полчаса назад. Но на этот раз жертвой стало не левое, а правое ухо коллеги. Пока Черняев, чертыхаясь, справлялся с удивлением и болью, Олег начал работу с личным составом. Главное, не ослаблять напор и никому не давать повода усомниться в своей правоте.

– Коллеги, как только этот очнется, приказываю взять его под стражу, держать под замком, глаз с него не спускать. Если кто будет вести с ним беседы, сразу окажется рядом и в наручниках. А пока вы думаете, поройтесь у него в карманах, может, чего ценного найдете. Необходимо усилить охрану объекта со стороны границы. Есть информация о планах иностранных спецслужб по похищению президента СССР.

Не дожидаясь реакции ошарашенных оперативников, Олег кивнул старшему лейтенанту Звереву, который как бы между прочим оказался между Олегом и пришедшими вместе с Черняевым.

Олег и его спутник быстрым шагом направились к парковке.

– Секундочку! Будьте добры, подождите! – раздался сзади окрик.

Делая вид, что не слышит, Олег ускорил шаг. Они сели в «волгу», но оперативники блокировали машину. У одного из них в руках была рация. В этот самый миг на стоянке появился старший лейтенант Зверев.

– Не двигаться, – велел он, и все увидели в его руке «ПМ». – Рацию не трогать. Тут дело государственной важности. Ребята, я же свой, послушайте меня: помешаете им – головы потеряете.

Олег включил зажигание, и «волга» зашуршала шинами по дорожке, ведущей в сторону КПП. В зеркало заднего вида он наблюдал растерявшихся офицеров охраны и бледного Зверева.

– Эх, парень! – вырвалось у него. – «Героя» тебе все равно не видать.

Президент в напряжении вжимался в пассажирское сидение. Уверенность, которую он демонстрировал в доме перед самым выездом, похоже, сменилась растерянностью и страхом.

У КПП Олег показал свое удостоверение. Прапорщик отправился к будке. Охранник, заметив разрешающий жест, отодвинул ленту с металлическими шипами, ворота открылись.

Путь был свободен.

«Не понял…» – пронеслось в голове.

«Волга» выехала на шоссе. Дальше все вышло так, как и планировалось в Москве, на совещании у Степанова. Проехав полкилометра, они остановились и спешно пересели в красную «шестерку», припаркованную у обочины. За руль «волги» тут же сел невесть откуда взявшийся человек в сером финском плаще, и машина умчалась в сторону Алупки. «Шестеркой» управлял крепко сложенный парень с бычьей шеей. Они промчались по Форосу, по улице, где над кипарисами возвышались вновь выстроенные многоэтажки, свернули на грунтовку, что вела к морю, и вновь остановились.

– В багажнике два вещмешка, палатка и… гитара, – сообщил водитель.

– Спасибо вам, товарищ, – произнес Горбачев.

Они вышли, забрали вещи. «Шестерка» умчалась в сторону трассы.

Пока все шло по плану.

Пройдя с километр, они остановились возле массивных металлических ворот с красными звездами.

– Это пограничная застава, – прошептал Олег. – Недалеко отсюда надо разбить лагерь.

Горбачев в недоумении взглянул на своего «спасителя».

– Пограничники на стороне ГКЧП, – заметил он. – Вас это не смущает? Меня, например, смущает очень.

– Не беспокойтесь. Если хочешь спрятаться от кого-то, прячься у него под носом. А лучше – прямо на носу. Нас будут искать… Если нас будут искать, то в аэропорту, на трассах, но только не на пляже. Будьте добры, дайте мне ваш вещмешок, я понесу. Буду вашим педагогом.

– Почему «педагогом»? А, ну да, конечно. Вы изучали римскую историю?

– Никак нет. Запомнил некоторые любопытные моменты из лекций. А до того я ведь не знал, что педагогами называли рабов, которые сопровождали детей патрициев и носили за ними их вещи.

– Что вы! Там много всего еще более любопытного…

Они разбили стоянку в лесу, на небольшом утесе, спускающемся к дикому форосскому пляжу, чуть ли не под самой пограничной вышкой.

Облачившись в штормовку и защитные, плотной ткани штаны, Олег поставил палатку, разложил спальный мешок для президента. Свой постелил на улице, рядом с палаткой. Думая, куда бы пристроить гитару, он взял инструмент в руки и наиграл на первой струне мелодию из кинофильма «Генералы песчаных карьеров» – это были все его познания в искусстве музицирования.

Вдруг он услышал голос. Точнее, кто-то невдалеке напевал знакомый всем советским туристам мотив. Олег почему-то достал пистолет, снял с предохранителя, прислушался.

На краю утеса, любуясь лунной дорожкой, протянувшейся до самого горизонта, стоял президент. Олег подошел поближе и все понял. Спрятав пистолет, остался стоять рядом. Пел Горбачев.

Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены,

Тих и печален ручей у янтарной сосны.

Пеплом несмелым подернулись угли костра,

Где у костра ожидают, представьте, меня

Олег подхватил песню.

Горбачев обернулся, кивнул в его сторону и, улыбаясь, продолжил:

Милая моя,

Солнышко лесное!

Где, в каких краях

Встретимся с тобою

Голос его отличался приятной бархатистостью. Пел он замечательно, душевно, артистично растягивая слова. А Олег стоял оторопевший, размышляя: отчего ему, простому офицеру довелось так запросто стоять с президентом СССР бок о бок, да еще и в столь нестандартных обстоятельствах?

Происходящее и впрямь смахивало на сон, но капитан Додельцев знал: надо выполнять свою работу, так что нечего тратить время на поиск ответов на вопросы философского свойства. В конце концов, он, как настоящий солдат, был прекрасно осведомлен о своей задаче, знал конечную цель и все этапы на пути ее достижения. Все эти «чудеса» оставались просто составными частями операции «Застава».

На берегу Черного моря разбили палатку два простых советских туриста, затянули песню. И это было нормально, поскольку только империалистические шпионы, косящие под советских туристов, могут на привале обойтись без Юрия Визбора.

И все же Олегу нелегко приходилось в этой причудливой ситуации. Рядом стоял недавний вершитель судеб всей страны. Вот он, в одном шаге, в полуметре…

«Лучшего момента и не сыскать, если потребуется, – заметил он про себя. – Подтолкнул – и дело в шляпе… И как вообще Горбачев так запросто мне доверился? Чепуха какая-то».

А Горбачев все пел, поглядывая на Олега добрыми глазами. В этих глазах было отеческое тепло и, вроде бы, даже жалость. Так почудилось капитану.

Это был не тот Горбачев, которого до сего момента знал Олег Додельцев. И определенно не тот Горбачев, которого он готов был спокойно, без угрызений совести ликвидировать. Но, получи Олег подобный приказ в эту минуту, он бы задумался, правильно ли поступает. Хотя, конечно, приказы не обсуждают, и Горбачева пришлось бы…

«Как-то это дико звучит – убить Горбачева», – подумалось ему.

– Михаил Сергеевич, коньячку не желаете? – поинтересовался Олег.

– Выпьем, – бодро ответствовал президент. – Вообще-то я это дело не очень уважаю, но зябко…

Через пять минут лед растаял. Устроившись на стволе поваленного дерева, двое мужчин пили отборный армянский коньяк из алюминиевых кружек. Олег купил бутылку «Арарата» в «Елисеевском» перед самой командировкой. Думал отметить выполнение задания. Каким бы оно в итоге ни оказалось.

Конечно, он не забыл строгие инструкции, но не стал лишать себя чудесной возможности побеседовать с Самим.

«Ладно, – рассудил Олег, – такой шанс бывает один раз в жизни – сидеть с ним на бревне, коньяк пить и задавать ему вопросы».

Кашлянув, Олег поставил кружку на землю.

– Михаил Сергеевич…

– Да?

– Можно задать вам вопрос?

– А тебе разрешено со мной разговаривать?

– Михаил Сергеевич, – Олег пожал плечами. – Скажите, как получилось, что вот это все: земля, на которой мы сидим, страна наша со всеми ее ресурсами, мощью… Как все оказалась в таком положении?

– В каком положении? – Горбачев вздохнул. – Впрочем, знаю, капитан, о чем ты… Кстати, тебя как зовут?

– Олег.

– Олег, тебе сколько лет? Впрочем, видно итак, что я тебе в отцы гожусь. Знаю, что во всех грехах обвиняют Горбачева. Разубеждать не буду – бесполезно. Я ведь и анекдоты все слышал, которые про меня рассказывают: и последний – про портреты Брежнева в медалях, а Горбачева – в талонах на продукты. Вот ты сам… Ты посмотри на меня и спроси себя – хочет Горбачев СССР развалить? Это я-то! А кто Союзный договор отстаивал до последнего!? Пятнадцатого числа был текст опубликован в печати, согласованный всеми! Конечно, обидно, что мы одни во всем мире живем, как в каменном веке, инициативы нет, свободными сами быть не хотим! Что в Москве сейчас творится, знаешь? Сейчас их день… Давно, давно они этого хотели. Еще с восемьдесят шестого года видел, что они все тормозят, реформ не принимают, лишь бы еще лет пять – десять просидеть на своих дачах, ничего не меняя, кроме красных дорожек. Номенклатура. Жуткое дело, сынок, жуткое. Я это хочу здесь откровенно сказать, между нами: номенклатура – вот враг. Она ни черта не поддается реформированию, ей с самого начала все не нравилось: отчитываться перед людьми, гласность, чтобы люди знали, что они там делают. Я против них пошел, оттого и проиграл. Или… почти проиграл. Не знаю. Но надо бороться! Если враг не сдается… – Горбачев вдруг осекся, повернулся к Олегу.

«Какое у него усталое лицо», – подумал Олег.

Горбачев несколько секунд смотрел на Олега пристально, потом отвернулся.

– Ты, капитан, не думай ни о чем, выполняй приказ. Ты выбрал правильную дорогу, по ней и иди, не сворачивая. Присягу не нарушай, и все будет у тебя хорошо.

– Извините, Михаил Сергеевич, – окончательно осмелев, Олег решился-таки дать совет самому президенту. – Твердая рука нужна, не привык народ к демократии. И еще, простите за откровенность, но надо было вам больше доверять чекистам и таким генералам, как Степанов. Тогда не случилось бы всей этой беды. Сила за тем, кого мы поддерживаем. Мне так кажется.

Горбачев усмехнулся.

– Сынок, ты… доставь меня в Москву. А там уж, если твоей душе угодно, кладите все голову на плаху под вашу любимую твердую руку. Добровольно… Вы ж ничего не знаете, как все было, как все есть на самом деле. А я знаю.

Мне в Москву надо. Иначе случится беда, – прошептал он, поднимаясь с бревна. – Я поспал бы полчасика.

– Понял вас. – Олег поднялся с бревна. – Ложитесь в палатку, пожалуйста. Я подежурю. Вы только не обращайте внимания, если где-то через полчаса услышите шум и песни. К нам сейчас гости присоединятся.

– Какие еще гости? – Горбачев встрепенулся.

– Туристы и туристочки.

– Зачем?

– Это все наши люди, специально подготовленные. Двое мужчин, путешествующие в эти дни дикарями, могут у кого-нибудь вызвать подозрение…

– Особенно, если один из них – Горбачев, – пошутил президент. – К чему такие сложности?

– Михаил Сергеевич, специфика работы. Инструкции, приказ.

Видимо президент ждал более подробного отчета. Но не дождался.

– Представляете, Олег, – он усмехнулся. – Неуютно как-то, что мы под открытым небом. Забора, опять же, нет… Да, привыкли. А что делать? Гардарика, однако.

– Извините?

– Гардарика – страна городов. Скандинавы так называли древнюю Русь, потому что у нас не то что деревни, даже дворы забором издавна огораживали. Вот им и казалось, что у нас городов великое множество. Спокойной ночи.

– Михаил Сергеевич, отдыхайте. Все будет хорошо. Не волнуйтесь.

– А я и не волнуюсь.

Горбачев забрался в спальный мешок. Он храбрился, но тревога не покидала, а ситуация, в которой он оказался, была до того необычна, что он начал воспринимать события как часть игры.

«Обещали, что вывезут спецбортом, – вспоминал он. – Что-то, видать, случилось».

Засыпая, Горбачев подумал, что завтра, с восходом солнца, эта игра, наконец, закончится, и жизнь вновь потечет вдоль привычных берегов. И тогда, усвоив полученный в эти тревожные дни урок, он пойдет правильной дорогой. Станет принимать твердые и однозначные решения, и уже никому не под силу будет остановить его. А еще что он уже много лет не общался с простым народом. Этот бесхитростный паренек говорил ему в лицо то, о чем боялись открыто сообщить приближенные, чего избегали обсуждать с ним простые люди на многочисленных встречах «на местах», где он только и слышал, что «Правильно, Михалсергеич! да «Спасибо, Михалсергеич». А ведь именно этот молодой чекист сейчас был в ответе за его безопасность, наверное, готов был за него умереть…

«Где ж теперь все мои друзья-соратники? Отсиживаются? Спрятались? Испугались? А разве я не испугался бы на их месте? – подумал Горбачев. – Эх… лишь бы только с моими все было нормально».

Лежа в простой палатке на берегу Черного моря, первое лицо страны, за жизнь и безопасность которого в настоящий момент нельзя было дать и ломаного пятачка, не побоялся признаться себе, что все эти годы вынужденных реформ на самом деле боялся услышать правду…

Но было здесь и еще кое-что.

Он, считавшийся повсеместно первым истинно демократическим лидером КПСС, частенько вел себя как плохой, недобрый барин. Это он-то!

Горбачев вспомнил один случай… Так, вроде ничего особенного. Дело было здесь же, в Крыму, год назад, во время отпуска. Он возвращался с пляжа, в шортах, в майке с короткими рукавами, а навстречу ему по «президентской тропе» шли то ли электрики, то ли сантехники. Вот так запросто. В тот день он в сильных выражениях отчитал начальника охраны Медведева за то, что тот допустил подобное. Горбачев поморщился, припоминая, как в конце своей тирады выдвинул заслуженному офицеру госбезопасности отдающий истерикой ультиматум:

– Если подобное повторится, я эту дачу немедленно покину!

Медведев тогда просто промолчал. Но обиду наверняка затаил. Конечно, непривычно было получать нагоняй на пустом месте от слывшего демократом президента.

А может, не в демократизме дело, а в том, что его не свойственная многим товарищам мягкость была лишь признаком слабости характера? Горбачев действительно порой тяготился своей излишней покладистостью. И тогда становился суровым и вел себя неестественно.

Но сегодняшней теплой крымской ночью обстановка раскрепощала, давала шанс побыть собой, и президент с легкостью, давно уже позабытой, спустился с небес на землю и отчего-то стал вспоминать случаи, когда вел себя некорректно с людьми. А ведь среди них было столько замечательных профи! Взять хотя бы переводчика Суходрева… Руки ему не подал, не поблагодарил за блестящую работу в Рейкьявике. Мало, мало внимания – таким людям, надо бы побольше! Никак нельзя беспечно сеять вокруг себя обиду и неприязнь. Потому что все к тебе вернется, дай только срок.

«Да, круто мы завернули… А что люди? Жили бы себе как жили… Да и дальше все было бы как прежде, не случись очередной засухи, голода или войны. Собрались бы тогда снова всем миром, сплотились вокруг чего-нибудь или кого-нибудь, да и победили бы ценою жертв и нечеловеческих усилий. У нас на Руси испокон веку все случается вопреки общественным законам, поскольку живем не по плану, а на авось. Это уже после, когда все произошло, посыпаем голову пеплом, отыскиваем героев и тех, на кого можно свалить вину за ситуации, давшие героям возможность проявить свой героизм.

Как все началось? Что будут рассказывать про мое время через двадцать лет? Никогда не сумеют восстановить истинную картину событий. Всей правды о прошлом человеку при жизни знать не дано. И дело не только в том, что переписывание истории есть важнейший элемент манипулирования сознанием и борьбы за политическое влияние в современном мире. Каждый из нас склонен интерпретировать прошедшие события своей жизни в угоду собственным интересам, в соответствии с твердостью памяти и даже под влиянием настроения или самочувствия».

Горбачеву было неудобно в спальном мешке. Отвык от походной жизни… Да и мысли покоя не давали, лезли в голову и хозяйничали там – одна омерзительней другой. Переживал о Союзном договоре, опять вспоминал Ельцина, как выпивали с ним в Ново-Огарево, как заставлял себя поверить этому перерожденцу. Думал о Шеварднадзе и его странной роли в событиях вокруг Берлинской стены и объединения Германии. Да, правду говорил Фалин, мало мы попросили у американцев и НАТО, ничтожно мало за это самое объединение. Бейкер приехал в Москву, говорил с Шеварднадзе, а тот возьми, да и ляпни: «Мы с друзьями не торгуемся». Театральщина! Сами приехали, сами намекали: ужесточите ваши условия! А мы что?

«Прошляпили… Пятьдесят пять миллиардов марок… Германия столько зарабатывает за десять дней. Вот этого могут не простить».

Вспомнил Раю, родных на Ставрополье, стал проваливаться в сон и, наконец, уснул. Сказалось нечеловеческое переутомление последних дней.

Олег разбудил президента на рассвете. Тот был бодр и внешне спокоен. Олег знал, что сегодня все так или иначе закончится, и тоже морально был как огурчик. Только продрог до костей, проведя всю ночь на свежем воздухе. Он опасался залезать в спальный мешок, все время оставался начеку, пока «туристы» пили соки, налитые в бутылки из-под «Массандры», и распевали песни под гитару. Когда все стихло, он так и не смог уснуть, лишь немного подремал сидя.

К утру на стоянке остались только они с президентом.

– Михаил Сергеевич, нам надо срочно собираться. Не представляю, что сейчас творится в вашей резиденции, но думаю, район этот сейчас начнут прочесывать. Надо менять дислокацию. И простите, вот вам парик, сами понимаете, без него вы слишком приметны, а также бородка и очки… И кепочку вот эту наденьте, будьте добры.

Они ехали вверх, на вершину горы Ай-Петри, по канатной дороге в вагончике. Горбачев демонстрировал типичное поведение иностранца: с живейшим интересом рассматривал подданных страны Советов, жадно вслушивался в их разговоры.

А разговоры были только о событиях в Москве. Люди азартно делились друг с другом слухами, привирая, преувеличивая, путая места действий и имена.

И по той свободе, с какой они обсуждали ситуацию в столице, становилось понятно: что-то у путчистов не задалось… Даже без его вмешательства, пока он «отдыхал» в Форосе, все у них и так пошло не по плану. Или уже устали бояться люди? Но как же это? Почему? Ведь танки в Москве… И все же страха не было.

Но не это наблюдение взволновало Михаила Сергеевича. Слушая беседу отдыхающих, Горбачев вдруг ощутил историческое величие и глубину своих деяний.

Но куда приведет дарованная им свобода и поразительная смелость, которую разбудил он в своем народе?

– Повесить их надо всех! – послышалось из угла вагончика.

Горбачев непроизвольно вздрогнул. Страшные вещи говорила пожилая женщина, вполне себе прилично одетая.

– Кого, мать? – с улыбкой уточнил паренек в «спартаковской» майке.

– Кого?! Да этих демократов чертовых. А с ними и Горбача заодно.

– Да уж, – вторила ей попутчица, – Мишку Меченого нам враги прислали на нашу голову. Давно пора было порядок навести!

– Приехали, – сообщил Олег и помог растерявшемуся под влиянием правды жизни президенту выбраться из сильно раскачивающейся кабинки.

На вершине горы дул сильный прохладный ветер. Горбачев рукой придерживал кепку. Мимо прошагал военный патруль. Офицер покосился на Олега, успевшего загримироваться до полной неузнаваемости, бросил взгляд на Горбачева и проследовал мимо.

Они прошли по тропинке километра два.

– Вон там отдохнем, подождем вертолет, – Олег перевел дух и указал на добротную избу у края обрыва. – Михаил Сергеевич… – он замялся, подбирая слова. – Вы не обращайте внимания на эти старушечьи базары… – И сам удивился, отчего ему стало небезразлично, обращает Горбачев внимание на народный глас или же нет. Наоборот ведь хорошо – пускай узнает всю правду о народной любви.

Но Горбачев и бровью не повел. Только этого ему сейчас не хватало – сочувствия младшего офицера КГБ.

Недостойное чувство овладело им, недопустимое, неправильное – обида на свой народ. Неблагодарна роль реформатора – такова логика истории. Позже поймут, воздадут… когда уже некому будет. Хотя очень хочется уже сейчас, и лучше не только за границей, а у себя дома. Там, в Европе и в Америке, он для них навечно теперь ангел-избавитель от Советской угрозы. А дома вот говорят: «Надо повесить»!

«Обидно…».

В избушке их встретила немолодая женщина со следами былой красоты и мужчина невысокого роста – местный лесник, представившийся Николаем.

– Николка, – распорядилась хозяйка, – чайку гостям сделай нашего, травяного.

– Сделаю, сделаю, оно конечно, с дороги-то, – ответил Николка.

Чаек, как оказалось, обладал успокаивающим, почти наркотическим эффектом. Президент даже задремал, да и Олег изо всех сил сопротивлялся действию напитка. Шла неспешная беседа с хозяином. Николка, по-крестьянски, открыто, без страха и удивления, слегка склонив голову глядел на Горбачева. Привыкшего общаться с подготовленным контингентом, президента это открытое изучение его личности, как и предыдущий опыт хождения в народ, тяготило.

Отхлебнув из чашки, он поинтересовался:

– Однако чаек у тебя, Коля… В толк не возьму, что за травы в нем такие?

Николка пожал плечами и ответил спокойно, размеренно, глядя по очереди то на президента, то на Олега:

– Тут не в травах секрет, а в настойке. Особая у меня настойка.

– Что-то вроде Рижского бальзама? – спросил Горбачев.

– Нет, Михал Сергеич, своя. Бальзамов не держим – нетути. Я вообще все сам гоню. Как начал гнать в восемьдесят шестом, так не могу остановиться.

Олег деликатно кашлянул. Горбачев промолчал, с властным достоинством приняв очередной прямой народный упрек.

Время шло, и на душе у Олега становилось все тревожней. Вертолет должен был прибыть через два часа после их появления на вершине. Но прошло уже три с половиной…

Минул еще час. Олега клонило ко сну. Он и сам не заметил, как на смену беспокойству пришла коварная сладкая нега.

«Ясны очи дремотой легкой не смыкал», – вспомнил Олег пушкинскую строку и отключился.

Дверь дома лесника Николки слетела с петель, и в комнату ворвались вооруженные люди: двое в камуфляже, трое в гражданском. Гражданские выглядели слишком элегантно для здешних мест.

– Никому ниче не робить, сучьи дети! – как-то чересчур весело прогремел один из них, не иначе – командир.

– Никто ничего и не робит, – угрюмо отозвался Олег.

Главный подошел ближе, держа Олега на прицеле.

«Батя!» – изумился Олег, узнав Леонида Антоновича, своего наставника по спецшколе КГБ.

– Здравия желаю, – прошептал Батя. – Не ожидал меня увидеть?

– Здравствуйте, Леонид Антонович. Не ожидал. Вы тут на отдыхе?

– Ага, по профсоюзной путевке я, в Ялте отдыхаю. С автоматом наперевес.

– А я решил «с людями», по-простому, в избушке лесника остановится. А вы ее штурмом взяли. Почему так?

– Черняев с тобой?

– Кто?

– Додельцев, не финти! – прогремел Батя. – Черняев, что приехал с тобой в «Зарю».

– А, Черняев… Нет, он не здесь.

– Тогда где эта гадина?

– Там остался. А почему он – гадина?

– Так, понятно. – Батя сел рядом, приказав своим людям выйти из состояния полной боевой готовности. – Первый с тобой?

– Почему Черняев – «гадина»?

– Олег, – Батя обхватил голову руками, будто от нестерпимого приступа боли. – Первый, я спрашиваю, где?

– Со мной. Леонид Антонович, а вы за кого?

– Скажем, за Конституцию. А ты?

– За Интернационал. А попутно выполняю приказ начальства.

– Понятно. Где он?

– Отдыхает в соседнем помещении.

Олег медленно убрал руки со стола, правая сама потянулась к кобуре. Глупо, конечно, было пытаться что-то предпринимать – ситуацию могло спасти только чудо. Да и Батю не провести, он сам Олега всему научил.

– Умерь инстинкты, Олег. У тебя хороший ангел-хранитель, но и он подчас устает. Ему надо помогать хотя бы изредка, – предупредил полковник. – Рассказывай, как дело было на даче.

Олег молчал.

– Ладно, – вздохнул Батя, – не говори. Остается только передать тебе привет от генерала Степанова. Он сам рвался приехать, да не смог, у него осмотр в ЦКБ. До конца августа там пробудет – африканские раны зализывает.

Это был условный сигнал, пароль, которым Степанов снабдил Олега на случай экстренной ситуации, если генералу придется кому-нибудь делегировать свои полномочия.

– Ну, теперь видишь – не враг я тебе.

Олег кивнул.

– Прогуляемся? – предложил Батя.

– Прогуляемся, – согласился Олег.

Во дворе они присели у поленницы, закурили. Батя снял автомат, поставил его между колен и похлопал бывшего курсанта по плечу.

– План «Застава» – только часть операции. На высоком уровне был санкционирован приказ, который ты и некоторые другие пацаны должны были выполнить. Но это же все истерика, слава Богу, нашлись трезвые головы. Степанов – один из нормальных. Он, конечно, тоже шибко на нашего подопечного обижен, но одно дело – обида, а другое дело, что люди скажут в мире, если завтра его вдруг… хватит удар. Вот и решили здоровые товарищи, что надо план скорректировать, изменить траекторию… Хотя, конечно, может и было бы неплохо. Но кем заменить?

– Неплохо скорректировали план, – проворчал Олег. – Черняев готов был все сделать еще там, в Форосе. А если бы он меня прижал крепче? Это, товарищ полковник, не операция, а детсад. Где вы-то были, когда я ему руки крутил?

– Молодец, слов нет. Только ведь никто не собирался прощаться с президентом навеки на даче, где куча народу, родственники, ребята из «девятки», и у каждого в башке каша… Нервные все. Никто не знает, где на самом деле свои. Сам все видишь, чего я тебе рассказываю? Был план вывезти его оттуда, причем, с санкции Плеханова, при намеренном, понимаешь ли, попустительстве Генералова. А все сделать должны были тут, у твоего лесника.

– Вот тебе раз! Кто?

Батя пожал плечами.

– Я, грешным делом, думал – ты.

– Нет. Такого приказа не было. Леонид Антонович, мне не очень верится, что Плеханов и Генералов в этом замешаны.

– Это не твое дело, сынок.

– Не мое, ага… Ясно теперь, отчего так легко удалось сбежать из «Зари»… Ладно, допустим. А зачем Черняев со мной комедию ломал? Мог бы дождаться, пока мы тут окажемся.

– Вот это как раз и непонятно. По всему, он должен был сейчас сидеть здесь с нами рядышком. Наверное, у него были персональные инструкции. Видимо, он и есть самое главное доверенное лицо…

– У кого?

– У этих, в общем.

– Товарищ полковник, – улыбнулся Олег, – а у нас с вами инструкции одинаковые?

– Давай выясним. Какие твои?

– А ваши?

– Что ты по-еврейски отвечаешь, вопросом на вопрос?

– Может, у меня в роду были евреи.

– Не ври мне, в контору с евреями в ближайших поколениях не берут.

– И тем не менее, каковы ваши инструкции?

Батя заерзал, встал, потянулся, бросил окурок на землю и затушил его каблуком.

– Если без подробностей, надо пару дней прятать президента, а после поступления приказа доставить в Москву, да так, чтобы никто не догадывался, каким бортом, в котором часу и на какой аэродром мы его привезем.

– В целом все совпадает. Только мне нужно было доставить его в Москву прямо сегодня. Или сегодня ликвидировать, но только по прямому приказу.

– Удивительный разброс задач и целей. Нет, я ценю твои навыки, но почему все на тебя свалилось, супермен ты наш?

– Леонид Антонович, – Олег развел руками. – Я вам, как своему учителю, доверяю. Вы нас никогда не предавали. Были нам как отец, честное слово. Но тут что-то не так. Сколько времени можно скрывать от народа, что президента больше нет на даче? Пять-шесть часов, сутки?

– Поскольку там все уже в курсе, что он исчез в неизвестном направлении, наши «революционеры» в Москве тоже все знают, а не только тот, кто распорядился. Уверен также, что эту информацию еще кинут журналистам как сенсацию, чтобы привыкали – его больше нет. А потом уж можно будет решить, когда сказать миру правду, что он погиб в авиакатастрофе при попытке сбежать к друзьям на Запад. Да еще и в каком-нибудь женском платье, как Керенский.

– Черняев должен понимать, что я буду мешать ликвидации президента…

– Он понимает.

– Отчего не преследует?

– Может, и преследует. Мы не знаем, что у него на уме. Ты чего такой сонный?

– Чаю попил.

– И Сам?

– Сам тоже не отказался.

– Повезло ему. В этот чай спокойно могли добавить какой-нибудь порошок успокоительный. Успокоились бы навеки. Хоть ты тресни, не пойму, почему Черняев решил открыться тебе сразу, на даче?

Олег ничего не ответил. Делал вид, будто увлечен чудесным пейзажем. За кромкой горной гряды, обрывающейся вниз до «верхней» трассы, открывался вид на всю Большую Ялту. Где-то внизу люди грелись на пляже, плескались в освежающих тело волнах, пили теплый «Мускат», курили подсыхаемые на южном солнце болгарские сигареты…

Кто-то из этих праздно отдыхающих наверняка думал о происходящем в стране, что-то слышал о московских баррикадах, заточении Горбачева в Форосе. Но никто и представить не мог, что президент в эту минуту пьет чай в избушке простого лесника Николки на вершине Ай-Петри.

– Леонид Антонович, разрешите обратиться с личным вопросом? – спросил Олег.

– Валяй…

– Короче, такая заваривается каша и повсюду наши люди. Значит, варим ее мы. Но ведь речь идет о будущем страны. Мы ее защищать должны, а можем вот-вот развалить…

– Олег, хорош очковать. Все нормально: сами развалим, сами соберем, когда время придет.

Скрипнула дверь, и на крыльце появился вооруженный человек в штатском – один из группы Бати.

– Товарищ полковник, – сообщил он, – там ситуация у нас неловкая. Вы ушли, а нам-то что дальше делать?

Батя поднялся и направился к избе, Олег последовал за ним. Штатский пытался придержать его, но Батя жестом остановил:

– Свой. Не трогать.

Горбачев, лесник Николка и его жена сидели на лавке под дулами автоматов. Когда Батя и Олег вошли в дом, президент только вопросительно взглянул на своего недавнего спасителя.

– Михаил Сергеевич, все в порядке, это свои, – объяснил Олег.

– Я рад, – ответил Горбачев. – Пускай тогда хотя бы оружие уберут, а то мне неуютно.

Батя приказал опустить автоматы.

– Что дальше? – поинтересовался президент, с виду сохраняя железную выдержку.

– Товарищ президент Советского Союза! – бодро отрапортовал Батя. – Мы намерены доставить вас в Москву. Однако, по мнению ваших друзей, вам прежде следует некоторое время провести в Крыму или в иной, подходящей точке дислокации.

– Долго?

– Два дня. Три – в худшем случае.

– Почему?

– Есть информация о серьезных проблемах в руководстве ГКЧП. Долго они не продержатся.

– Вы уверены? Откуда такой оптимизм? – спросил Горбачев с недоверием, но лицо его, вопреки воле, просияло.

– Не уверен, – ответил Батя серьезно. – Однако в Москву вам в любом случае сейчас нельзя. Самолеты могут взлетать только из Симферополя или Бельбека, а там повсюду люди ГКЧП. Надо подготовить операцию по вашей отправке в столицу. Это требует времени. Возможно, вам придется покинуть Крым сегодня, если мы поймем, что оставаться здесь опасно.

– Но мне обязательно нужно быть в Москве, причем именно когда нужно мне.

«Нужно мне» Горбачев произнес громко и напористо.

– Пока там все не закончилось? – Батя разгадал ход мыслей президента, пожелавшего вернуться в Москву триумфатором, победителем путчистов. – Михаил Сергеевич, у вас в Москве не так много союзников, причем, в обоих лагерях.

– Какой смелый, однако. Откуда такая информация? Вы кто по званию? – В голосе Горбачева проявилось раздражение.

– Полковник. И ваш главный союзник в этих горах, и лучший телохранитель из тех, что у вас были.

Олег восхищался смелостью и проницательностью Бати.

– Михаил Сергеевич, доверьтесь нам, – настаивал Батя. – Ведь сейчас ближе нас и генерала Степанова у вас никого нет. И почти никто в Москве не желает, чтобы вы въехали в город на белом коне. Об этом не только я говорю. Про это рассказывают по радио даже…

«Умный, черт, хоть и бестактен, – подумал Горбачев, решив довериться смелому офицеру. – Делать нечего – придется пока держаться этого полковника».

* * *

Удивительно, но факт: раньше, чем состоялась эта беседа, в три часа утра 20 августа, Российское Информационное Агентство передало по своим каналам новость: «По данным, полученным корреспондентом РИА из осведомленных источников, президент СССР Михаил Горбачев 19 августа вылетел из Симферополя. Конечная цель полета неизвестна. По сообщениям очевидцев, президент СССР выглядел вполне здоровым».

В силу неясных причин эта информация прошла практически незамеченной. Самый главный слух тех суматошных дней не получил ровным счетом никакого развития. Скорее всего, его сочли абсолютно недостоверным.

Утечка этой новости произошла по прямому указанию временного руководства страны. Горбачев должен был исчезнуть в неизвестном направлении. И пусть общество привыкает к самой такой возможности, строит догадки, одна чудовищней другой…

Вот только предусмотреть, что президент может действительно скрыться из поля зрения, они не могли. В ГКЧП определенно существовало несколько центров влияния, а в каждом из них – еще по паре мини-центров. В итоге все решалось по воле случая, а также по инициативе людей, чьи настоящие имена обычно никогда не становятся достоянием общественности.

Средние чины в Форосе спохватились, отправились в погоню, но время было упущено. Большие начальники с виду проявляли растерянность, однако знающие их люди заподозрили неладное: видеть растерянным Генералова не приходилось еще никому и никогда.

Ближе к закату майор Черняев с группой захвата ворвался в домик лесника, но никого не застал. На столе в горнице стоял заварочный чайник с недопитым чудодейственным зельем. Черняев грязно выругался, со всей мочи ударил кулаком в стену и взвыл от боли – переусердствовал, похоже…

Появись Горбачев в эту минуту здесь, майор, не задумываясь, уложил бы его очередью из автомата. Но если бы в жизни все было так просто… Тем более, убить президента. Такие вещи не подчиняются обычным законам жизни… Кажется, вот он, рядом, в соседнем помещении или даже на расстоянии вытянутой руки. А попробуй что-нибудь сделать…

И все-таки кто же в действительности отдал приказ о ликвидации? Неужели Крючков? Черняев прошел суровую оперативную школу, не был сентиментален, мог человека голыми руками ликвидировать. То есть не принадлежал к числу кабинетных чекистов, но не был лишен любознательности, житейской мудрости и способности читать между строк «Правду». Он был уверен, что во главу угла Председатель всегда ставил партийную дисциплину.

Крючков все-таки больше коммунист, чем чекист или путчист. Его стихия – подчиняться, писать докладные, выступать на собраниях, но не совершать перевороты и не убивать своих товарищей по партии, даже заблудших. Опять же всю жизнь человек провел на дипломатической работе.

Кто же тогда?

Черняев вдруг застыл на месте, как вкопанный.

«Кто, кто!? Горбачев сам, вот в чем штука. Он главный, но никто понять не может, чего он на самом деле добивается. Вот и растерялись. Привыкли, что за всех все решает «первый». Двинули машину, а «первый» сидит себе и молчит. Эх, как все просто… Обманули, суки, нашли пешку»…

Он сел на лавку, хлебнул чайку прямо из чайника.

«Что делать? Не стреляться же?».

– Еще чего – стреляться, – произнес он вслух. – Ради чего? Все катится в тартарары, и что с того? Мы еще поживем, хлеб пожуем. С маслом да с икрой. Будет и на нашей улице праздник.

Глава тринадцатая. РАЗГОВОР СТАРЫХ ТОВАРИЩЕЙ

Вова лежал в кровати и глядел в потолок. Так прошло часа два, не меньше. Проклятая бессонница наведалась так некстати! Рядом спала Надя. На самом краешке постели – трогательный рыженький комочек, их любимая кошка Дуся.

Он отчего-то вспомнил школу и свою первую наивную любовь. Записочки, улетавшие в черноту ночи за окном… Любовные послания, сочиненные нетвердой рукой под диктовку воспаленного разума. Послания для нее. И вот она рядом.

А он в который раз сегодня уйдет от Нади, не зная точно, вернется ли к вечеру домой целым и невредимым.

Мир. Счастье. И больше ничегошеньки не надо. Не уходить бы отсюда никуда и никогда! Каждый раз покидая уют своего дома, Вовка обещал себе дожить до того дня, когда придет его черед оставить опасное дело, которым он занимался последние годы, чтобы прожить остаток дней в благодарных молитвах за дарованное ему семейное счастье. Честно говоря, оно было не совсем даровано. Ему пришлось изрядно постараться, чтобы отбить Надю у навязчивых претендентов на ее руку и сердце.

Отбил и в награду получил годы сумасшедшего счастья и страсти. Спецназовец Владимир Щедринский очень хорошо помнил, как сгорал от любви. Поверил тогда в нее всерьез и навсегда. Теперь он счастлив даже больше, чем в день свадьбы, когда, следуя традициям, их веселый кортеж курсировал по московским свадебным местам.

А сегодня страсти уже не было. Были любовь и нежность. И еще какое-то странное чувство… Словно он боялся переступить некую черту, за которую завела их исключительная привязанность. Уважение друг к другу? Он не знал. Но понимал, чувствовал, что за этой чертой есть спокойное море взаимопонимания и взаимозависимости. Больше нет и не будет страсти, но любовь все ж таки росла, и крепло с каждой минутой невиданное доселе желание быть с Надей рядом всегда, никогда не расставаться, пожить бытом нормальных гражданских семей.

«Пора менять образ жизни. Но не сейчас, не сегодня. Сегодня неподходящий день для подобных размышлений»…

Вовка медленно, аккуратно, чтобы не разбудить жену, встал с постели, на цыпочках вышел из спальни, плотно закрыл дверь.

Попив прохладной водицы из-под крана, он оторвал листок календаря и прочел по привычке, чем знаменателен этот день в истории.

«Ага, 19 августа 1919 года провозглашена независимость Афганистана… Черт бы побрал его, этот Афганистан!»

Взяв со стола карандаш, Вовка корявым почерком написал на календаре: «19 августа 1981 года создана группа специального назначения КГБ СССР «Вымпел». С днем рождения!».

Открывая дверь, он случайно уронил ключ от старой отцовской «двадцать первой» «волги». От шума проснулась жена.

– Уже уходишь? – спросила она.

– Угу.

– Позавтракал?

– Не успел.

– Как всегда. Долго сегодня, не знаешь?

– Надеюсь, что нет. Обычная работа.

– Обязательно позвони, хорошо? А то я буду волноваться.

Кивнув в ответ, он поцеловал супругу, вышел, пешком сбежал вниз по лестнице, отсчитав привычное количество ступенек, сел в припаркованную вплотную к мусорному ящику машину и двинулся на «точку», радуясь, что Надя не столь внимательно, как другие, следила за новостями.

У метро «Академическая» случился затор. Перекресток переезжала колонна армейских «Уралов», из-за чего движение перекрыли на целых пятнадцать минут.

Вова терпеливо ждал. Стараясь восполнить пробелы в образовании, а также борясь с косноязычием, веселящим друзей и приводящим в ярость его самого, он теперь тратил свободное время на чтение трудов величайших умов человечества. Почти все они учили смирению и терпению.

Следуя заветам мудрецов, Вова терпеливо дождался, когда последний грузовик пересек площадь, названную в честь нашего вьетнамского товарища Хо Ши Мина. Урча моторами, поток машин нетерпеливо тронулся с места, все старались наверстать потерянные минуты, кроме темно-зеленого «москвича», намертво застрявшего в самом центре перекрестка. Из-под капота машины струился плотный серый дым.

Вова объехал бедолагу слева, успев увернуться от УАЗа-«буханки»: водитель, округлив от возмущения глаза, что-то прокричал и надавил на клаксон, яростно привлекая внимание наглой «волги».

Следуя заветам Конфуция и Кришнамурти, Вова остался безучастным к попытке водителя «уазика» вступить в контакт. Зато обратил внимание на водителя заглохшего «москвича». Дедушка, совсем старенький, в пиджачке с орденской планкой… Растерянный, посреди перекрестка, где никому нет до него никакого дела.

«А до тебя здесь кому-нибудь дело есть? Или что, всем им тоже сегодня идти на штурм Дома Советов?», – строго спросил Вову рациональный внутренний голос, стоило лишь притормозить, повинуясь привычке приходить на помощь.

Бросив взгляд на часы и сообразив, что есть небольшой резерв по времени, Вова кое-как припарковал «волгу» у подземного перехода и поспешил к дедушке.

– Давай-ка помогу, отец, – предложил он. – Ты поставь на нейтралку и рули к бордюру.

Дедушка закивал, переключил рычаг и обхватил руль двумя руками. Редкие машины объезжали их слева и справа. Дотолкав «москвич» до обочины, Вова направился к своей машине и тут, будто в замедленном кино, увидел, как облепленный грязью грузовик протаранил его «волгу». Шофер пытался затормозить, но не успел…

– Ты что творишь!? – закричал Вова, подбегая к водительской двери грузовика. Дверь открылась, из машины вывалился растерянный виновник аварии.

– Елки зеленые, командир, тормоза, елки зеленые… – только и смог он произнести, до смерти перепугавшись свирепого вида и угрожающей комплекции капитана Щедринского.

– Козел, – прошипел Вова и бросился к машине.

Слава Богу, ущерб оказался невелик: «повело» бампер, лопнуло заднее стекло и смяло багажник, заблокировав замок. Последнее расстроило Вову больше всего, так как именно в багажнике находилась сумка с жизненно-важными деталями боевого снаряжения.

Кляня себя за свою доброту и ругая водителя грузовика, Вова пытался проникнуть в багажник из салона. В конце-концов ему это удалось, правда, он слегка порезал руку. Рядом стоял подоспевший на место происшествия спасенный им дедушка – водитель «москвича». Он качал головой и давал советы.

Между тем время шло, опоздать на сбор было равносильно дезертирству Володя с трудом вытащил сумку из «волги», записал номер протаранившей его машины, закрыл дверь и побежал к метро.

В вагоне яблоку негде было упасть. Пассажирская масса неравномерно колыхалась, мрачная, неприветливая. Вова прижимал к себе сумку и поминутно смотрел на циферблат «командирских» часов.

«Успеть должен», – успокоился он и стал от нечего делать читать газету, заглядывая через плечо гражданина в кепке, который ухитрялся в этой тесноте аккуратно переворачивать огромные страницы.

Поздно вечером с полным комплектом спецсредств, экипированный под завязку Владимир Щедринский, капитан группы специального назначения, вместе с тремя десятками своих товарищей в тепловом пункте гостиницы «Украина» готовился к штурму Дома Советов.

Нельзя сказать, что бойцы были настроены решительно. Ведь предстояло иметь дело не только с вооруженными защитниками, но и с гражданскими. Вспоминалась некстати злосчастная операция в Вильнюсе, к тому же, тут не Прибалтика, а Москва, Россия…

Но все без исключения были готовы, если потребуется, работу выполнить «как учили». Ждали только приказа. Еще утром каждый из них соглашался, что с анархией в стране пора кончать, но именно в этот час бойцы надеялись, что штурм отменят.

Переключая частоты на рации-сканере, Вова услышал переговоры. По содержанию он понял, что настроился на частоту «демократов». Те, кто готовился к штурму и те, кто намеревался его отражать, использовали одни частоты.

– Прием, – вышел на связь Вова.

Через несколько секунд рация отозвалась:

– Не понял, повторите.

– А что повторять? Привет вам, смертники, с другого берега.

– С какого такого берега? Ваш позывной?

– Не скажу. Ты кто, братишка?

– А ты сам кто?

– Я же сказал – товарищ твой с другого берега. Слушай, бросай эти игрушки, иди домой и людям скажи, чтоб расходились. Не дело это.

– Товарищи мои все либо здесь, либо далече… Командуешь знатно. Где научился?

– В колхозе.

– В поле?

– В лесу.

– Да ладно…

– Точно, в зеленых домиках в позапрошлом году.

– Какое совпадение.

– Какое совпадение?

– Я тоже грибы собирал неподалеку.

– То-то слышу, голос знакомый.

– А у тебя сплошной треск. Видно, в подвале или в коллекторе сидишь? Слышь, брат, ты в канализацию не лезь – тесновато там и крысы. Да и вообще, против кого воевать собрались?

«Голос точно его, но быть того не может. Он ведь сейчас не должен быть здесь», – Володя внимательно вслушивался в речь собеседника.

– Скажи, а в лесу папа с тобой грибы собирал? – спросил Вова.

Рация замолчала, но вскоре вновь ожила:

– Грибы-то? Да, батя одного в лес не пускал. Да потом смирился…

– Пашка, ты что ли? – спросил Вова осторожно.

– Не понял. Повторите вопрос.

– Пашка, это я, Володя.

– Вовка?!

– Да я, я, старик.

– Ну и дела! И что ты там делаешь? Где ты?

– Так я тебе и сказал. Ты мне лучше скажи, что ты там делаешь?

– Кофе пью и сосиски кушаю. Бесплатно дают. Приходи к нам с миром и друзей приводи.

– Ты что, с этими?

– С этими, ага. А с кем мне быть? Ты вот на стороне этого козлины с трясущимися руками… Получается, ты тоже с ума сошел? Мы же присягу с тобой принимали, у нас президент один, это еще никто не отменял. Только, смотрю, у вас там крыша поехала!? Герои, с гражданскими воевать решили?

– Ты у нас очень гражданский. Говорят, там таких гражданских пруд пруди. И никто пока ничего не решил… Что ты орешь? Успокойся!

– Сам не ори! Понимаешь, я не хочу больше смотреть на это дерьмо, не желаю, чтобы наши дети жили на скотном дворе. Вова, очнись, брат, сколько можно?

– Полегче с открытым текстом…

– Да пошел ты со своим открытым текстом! Уже завтра, независимо от исхода «концерта», всем будет наплевать на условности. Проснитесь там у себя в трубе, выйдите на улицу, хотя бы послушайте, что люди говорят. В конце-концов, за кого собираетесь умирать, товарищ капитан?! За кого, я тебя спрашиваю, дурашка! Дай сказать! За Янаева? Или за «папу», за Крючкова? «Хороший мужик, хороший мужик»… Это не профессия! Что ж он так опростоволосился? Или, может, ты хочешь за Стародубцева?.. Твои друзья, соседи, девки, с которыми ты целовался по скверам, они тут все, а ты на другой стороне.

– Пашка, не преувеличивай. Тебе мозги запудрили Ельцин с Руцким. Вся страна сидит тихо и не выступает. И только здесь…

– Вова, мне до Ельцина дела нет, я тут за людей стою, за будущее, за детей… И вообще за президента СССР. За президента, которого вы свергли.

– Мы свергли… Что ты несешь? Какое ты им будущее хочешь дать? Вот с этой шпаной?! Павел, окстись! Если их не схватить за руку, они все растащат по своим углам, от страны останется только воспоминание. А потом будете охать, возмущаться: «Как же так, мы Белый дом защищали, а они себе «волги» покупают и детей в МГИМО устраивают».

– Хорошо… Хорошо, Володя. Мы друзья, мы-то должны друг друга понять… Эх, жалко, нет с нами Олега… Куда он запропастился? Вот кто тебя точно бы образумил.

– Паш, иди ты на хрен, у меня приказ. Ладно, давай лучше о другом поговорим, но очень лаконично. Мне уже нельзя с тобой продолжать этот треп. Все, кто нас сейчас слушает… В общем, у них, наверное, уже уши завяли от попытки расшифровать нашу беседу. Давай, если… Мало ли, как все пойдет… давай встретимся…

– Где и когда?

Вовка задумался. В рации что-то сначала потрескивало, а после воцарилась тишина. Пашка даже подумал, что связь прервалась.

– Вспомни пиццерию на Чернышевского. Мечты наши… – наконец отозвался Вовка.

– Пиццерию помню. Мечты – нет.

– Старик, тут уже не могу помочь, напрягись. Вы еще очень умничали тогда по поводу моих знаний по истории. Про полководцев великих речь шла.

– Постараюсь вспомнить… Дата?

– Когда? Да вот хотя бы первого мая! Понял меня?

– Хорошо, я тебя понял. Какого года?

Рация в руках Павла «сдохла». Села чертова батарея.

– Вова, прием!

Бесполезно…

– Эх, Вовка, – вздохнул Павел. – Я-то понял, а понял ли ты меня, дурья башка?

«Если не увидимся сегодня с ним – а я бы очень хотел избежать такой встречи – придется первого мая как-то оказаться в Лондоне на Трафальгарской площади».

Он положил рацию на стул, поднял автомат, подошел к краю крыши. Там, в окнах гостиницы «Украина», появились первые отражения рассвета нового дня, 21 августа 1991 года.

По внутренней связи Дома Советов голосом Александра Любимова пугали людей предстоящим штурмом: «Призываем всех защитников Белого дома не подходить близко к окнам, выходящим на реку Москву. По неподтвержденным данным, в здании гостиницы «Украина» заняли позиции снайперы…».

«Женщинам рекомендовано покинуть здание и прилегающие территории…».

«Во избежание кровопролития и ненужных жертв, призываем граждан отойти на пятьдесят метров от Дома Советов и не вступать в столкновения с военными».

«Будьте начеку: агенты хунты проникли в Белый дом. Их приметы: люди высокого роста, коротко стриженые…».

– Е-мое… нет, ну что за идиоты! – вырвалось у Павла.

Видимо, получилось громко. Два десантника, смолящие сигареты одну за другой, метнули в его сторону вопросительные взгляды.

Павел махнул рукой, дескать, внимания не обращайте…

«Будет штурм, не будет штурма… Главное, в коллекторе, в подземном переходе или под мостом Вовка. А с ним еще человек двести лучших в мире бойцов, его братьев. Как же так!? И патроны у них не учебные. По телеку показывали какого-то майора спецназа. Он демонстрировал пустые магазины. А корреспондентка, дура, на всю страну вещала, мол, смотрите, ребята не вооружены и не станут стрелять в своих сограждан. Могла бы попросить расстегнуть карманы разгрузки да поглядеть запасные магазины…».

Тут же, в штаб-квартире российской власти, собралась хоть и очень интересная компания, впору автографы брать у каждого второго, но Пашке совсем чуждая. Журналисты, иностранцы, все носятся по коридорам, суетятся с важным видом, преисполненные сопричастности к историческим событиям.

«Видел сегодня в буфете Ростроповича… Того и гляди уронит автомат или ненароком нажмет на что-нибудь не то. Но вид геройский. Похоже, думает, будут штурмовать и не боится. Одним словом, мужик, хоть и музыкант. Режиссер и актер Никита Михалков, бравый с виду, а тоже пороху не нюхал. А ну как убьют известного человека? Пули-то они хоть и «исторические», но ни чинов, ни званий, ни любви народной не признают – губят всех без разбору. Срикошетит какая-нибудь от стены – и нет вам всенародного любимца. И почему их никто не образумит? Я и эти парни из ВДВ будем их всех защищать от своих бывших товарищей. Были бы мы все вместе сейчас, на одной стороне – я, Вовка, Олег. Тогда, глядишь, можно было рассчитывать на лучшее. А так на что рассчитывать? Такая махина против смешного анклава!»

Павел слез с крыши, прошел по перекрытию чердака, спустился по лестнице ниже, в самый верхний вестибюль Дома Советов. Какой-то человечек раздавал торжественно-тревожным тоном опасные рекомендации. Стоящие вокруг него «ополченцы» внимали, то и дело кивая в знак согласия.

– Надо раздать людям оружие, – говорил человечек. – Если начнут штурм – нас тепленькими возьмут, а со стволами мы еще повоюем! Кто знает, может они дрогнут, если у защитников будет не арматура, а пистолеты и автоматы…

Павел не хотел вмешиваться в бессмысленный разговор, однако пришлось. Увидев офицера, оратор окликнул его, попросил присоединиться к их компании. Павел нехотя согласился.

– Как вы считаете, штурм будет? – спросил один из ополченцев.

– Не знаю, – угрюмо ответил Павел.

– Вы будете защищать Белый дом до конца? Александр Руцкой приказал открывать огонь по нападающим без предупреждения!

– Как получится… Извините.

– Вы слыхали, что со стороны Краснопресненской набережной к нам идет Кавказский спецназ?

– Это еще что за зверь? – изумился Пашка.

– Да, да! Все точно. Хунта специально пригнала в Москву солдат из дальних гарнизонов – им не жалко будет убивать нас саперными лопатками. Скажите, ведь разумно раздать всем оружие? Защитники уже давно разделились на взводы, роты… В конце концов, это революция!

– В конце концов, это полная бредятина, а не революция, – Павел больше себя не сдерживал. – Если ты, ненормальный, хочешь покончить жизнь самоубийством, выкинься из окна, а этих-то за что? Против кого и как ты собираешься обороняться, вояка? Ты что, до сих пор не понял, что тут все очень серьезно? Да если начнется штурм, тебе и стрельнуть даже не дадут. Я б на вашем месте, товарищи, бежал отсюда без оглядки, срочно, сейчас, без промедления, потому что перещелкают вас тут как зайцев… Здесь достаточно тех, кого учили стрелять. Вы только мешаете.

Воинственный человечек недовольно поморщился.

– На чьей вы стороне? На нашей или на стороне путчистов? – набравшись смелости, спросил он Пашку.

– Пошел ты на х…. – отчеканил тот в ответ и, круто развернувшись, ушел.

– Вот они, защитники, – услышал он за спиной. – Надеяться надо только на себя.

Павел толкнул ногой дверь в первый попавшийся кабинет. Он был пуст. Не зажигая свет, он нащупал кресло и с удовольствием опустился в него, надеясь полчасика подремать.

«Может, в последний раз», – подумал Павел без тени страха.

Теперь, после такого странного общения с Вовкой по рации, он вспомнил своих ребят, и сердце сжалось. Так захотелось чуда – чтобы случилось это еще раз, когда они все вместе, на природе, с винцом и шашлычком…

«Как Вовка-то разговорился, а? Вот-вот дадут приказ о штурме, а он треплется в открытом эфире. Щедринский любил всю эту детективную лабуду».

Закрыв глаза, Павел улыбнулся, вспомнив забавную историю. За месяц до поступления на службу в органы госбезопасности Вовка решил произвести впечатление на одну свою знакомую, попросив у одноклассника отцовскую «шестерку». Папа у одноклассника был по тем временам «крутой мэн», бывал за границей, привозил разные заманчивые иностранные всячины. Одну такую диковину Вовка обнаружил в бардачке. Это был беспроводной телефон, точнее, трубка, как положено – с антенной. При включении она издавала солидные шипящие звуки. Вовка тогда пристроил телефон на «торпедке» и поехал со своей девушкой купаться на знаменитый песчаный карьер близ Лыткарино.

Девушка куда-то отлучилась, а Вовка остался в машине слушать радиоприемник. Тут-то к нему и подошли два люберецких качка.

– Эге… Слышь, а что это там у тебя? Телефон, да? – спросил один, указывая на телефонную трубку. – Ну-ка, дай я маме позвоню!

– Мамуле! – протяжно подхватил спутник примерного «сына», и оба разразились раскованным, недобрым смехом.

Парни были крепкие, скорее всего, привыкшие к контактному выяснению отношений. Вове эта встреча была ни к чему. Он не боялся качков, сам не робкого десятка. Но прямой конфликт не принес бы победу. Опозориться перед девушкой на первом же свидании стало бы верхом невезения. Но Вовка не был бы Вовкой, если бы не собрался и, проявив незаурядный актерский талант, не процедил, пренебрежительно глядя будто сквозь парней, спокойно и уверенно:

– Не положено.

Бугаи напряглись, но на всякий случай решили не развивать процесс общения. Мало ли кто сидит в машине с телефоном.

Мысли о прошлом успокоили Павла, и он задремал. Вспомнилась Америка, его самый первый американский день, когда самолет «Аэрофлота» доставил его в нью-йоркский аэропорт имени Джона Кеннеди.

Глава четырнадцатая. НЬЮ-ЙОРК-СИТИ

Подобно ребенку, который не спешит разворачивать вожделенные свертки и коробочки, сложенные под елкой накануне праздника, Павел Семенов откладывал свой первый поход в американский магазин. Он предвкушал. Ему было позволено тратить на себя не скупясь, а он и не представлял, как это вообще возможно – покупать, не считая денег. В голове зрели варианты очередности приобретений дефицита.

«Сигареты. Это первое, – размышлял Семенов, бреясь в ванной комнате своего номера в гостинице «Милберн», выходящей фасадом на Семьдесят шестую улицу. – Сигареты… Кассет надо купить тоже и, кстати, новую бритву. Кофе банку с ореховым ароматом… Брюки. Или джинсы? Джинсы – брюки, брюки – джинсы…»

Да… мучительное это было дело. И еще совесть время от времени стучалась в ворота души, напоминая о действительной цели пребывания в Соединенных Штатах. Но совесть совестью, а себя не обманешь – Пашке хотелось в магазин. Наедине с собой он мог чистосердечно признаться: для него эта миссия была в первую очередь престижной загранкомандировкой, пределом мечтаний советского человека. И уже потом шпионской романтикой, служебным долгом, интересами Родины.

На дворе стояла зима 1990 года, и даже в Москве на прилавках… как корова языком, а уж в других городах и говорить нечего – пожилые граждане узрели признаки надвигающейся голодухи и закупались впрок, сея раздражение, удивление и панику.

Пашка, наконец, решился и, не забыв прихватить с собой карту города, вышел из отеля, завернул за угол и оказался на Бродвее. Первый попавшийся «универсам» произвел на него такое же сильное впечатление, какое корабли Колумба должны были произвести на американских туземцев.

Прилавки «Ирландского дома» на Калининском проспекте тоже выглядели соблазнительно, но им было окончательно и бесповоротно далеко до этого изобилия. А запахи, эти неповторимые фирменные ароматы… Павел Семенов тут же ощутил зверское желание перекусить. Не в силах противостоять ему, он подошел к витрине, заваленной ветчиной и колбасами невиданных сортов и умопомрачительной аппетитности.

За такое можно продать родину. Но, разумеется, рассуждая теоретически, и если бы речь шла о какой-то другой, не советской родине.

– Я могу вам помочь? – обратился к Пашке пышущий здоровьем краснощекий продавец в халате и белой шапочке.

Несмотря на великолепные результаты всевозможных экзаменов и претендующих на аутентичность тестов по английскому языку, Пашка, скорее, догадался о сути вопроса, чем понял скороговорку продавца. Вместо сказанного «Can I help you?», Пашка услышал нечто наподобие «аухэуе йа». Ему стало неловко, он даже слегка покраснел. Но, собравшись с силами, с горем пополам попросил нарезать ветчины.

– Какой? – поинтересовался продавец.

«Да любой», мысленно ответил Пашка, и указал на «богатый» кусок «Jamon de bellotta».

– Oh, good choice, – продавец, преисполненный уважения к знающему толк в испанских продуктах покупателю, принялся нарезать ветчину.

Наверное, хорошо, что он не знал всей правды: Пашка пробовал испанскую ветчину впервые в жизни.

По итогам самого первого американского шопинга Павлом Семеновым были куплены: блок сигарет «Мальборо», упаковка пива, пять банок кока-колы, много разного хлеба и зачем-то конфеты. Банка вишневого джема, чай в пакетиках, а также, из любопытства, какой-то холодный чай в бутылочке, мороженое, открывалка для пива, упаковка шоколадок, упаковка игрушечных «индейцев», литр виски и бутылка ликера «Калуа». Еще, от жадности и в волнении, он купил замороженный гамбургер. Картинка на упаковке выглядела сочно и очень аппетитно, но сам продукт попробовать так и не довелось. Разогреть его было негде, и он так и остался нераспакованным в мини-баре.

Нью-Йорк впечатлял, с лихвой оправдывал ожидания и ломал стереотипы.

Март радовал солнцем и теплом. На Бродвее было чересчур многолюдно, и Пашка решил рискнуть и пойти прогуляться в Центральный парк, за которым в Союзе закрепилась дурная слава, а заодно пройти мимо знаменитого «Дакота хаус» – дома, где в последние годы жизни обитал Леннон и где до сих пор жила его супруга Йоко Оно. В парке прогуливались молодые мамы с колясками, курсировали запряженные лошадками нарядные кареты, от которых не очень противно пахло зажиточной деревней, много разного народу бегало трусцой.

Семенов прибыл в Штаты в составе делегации Комитета молодежных организаций – КМО, под крышей которой проработал четыре месяца в Москве, изучая специфику – и в первый же день «исчез».

План действий состоял в том, чтобы, избежав просьбы о политическом убежище, попытаться затеряться в Нью-Йорке, провести тут положенный срок в качестве праздно шатающегося эмигранта, постараться не привлечь внимание властей, а уж после, получив инструкции из Москвы, выполнить возложенную на него миссию. Это могло быть все что угодно: от составления обзоров бульварных газет или сбора информации, свидетельствующей о кризисе в американском обществе и наличии в нем активной оппозиции властям, до участия в планировании ликвидации сбежавшего сотрудника «ящика», отказавшегося образумиться и вернуться в родные пенаты.

Перед отправкой на работу в Штаты он услышал от Бати занимательный рассказ о том, как благодаря слаженной работе сотрудников ПГУ и сочувствующих гражданских помощников СССР удалось убедить полмира в том, будто распространение СПИДа на планете стало прямым результатом опытов американской военщины по созданию нового бактериологического оружия в Форт-Детрик. Однако, успешный результат так называемых «активных мероприятий» был сведен на нет практически публичным признанием в распространении дезинформации, инициированном советским руководством в 1987 году…

Новые документы Пашка получил в условленном месте в день прибытия в город. В машине сотрудника резидентуры КГБ была произведена нехитрая операция по изменению внешности (были выброшены очки, сбриты заблаговременно выращенные в СССР усы, и из блондина Пашка вновь превратился в жгучего брюнета), после чего был предоставлен самому себе.

Правда, до того как это случилось, с ним произошло забавное приключение.

В районе Бэтгери-парк, на набережной реки Хадсон, машина резидентуры заглохла и начала дымить. Через несколько секунд загорелся двигатель. Это событие вызвало у сотрудника нездоровую, с точки зрения Пашки, реакцию. Он искренне веселился, срываясь на смех. Оказалось, посольство, при котором состояло данное транспортное средство, в деле экономии средств дошло до абсурда и, пользовавшиеся автомобилем советские люди, ежедневно желали ему взорваться, развалиться на части или сгореть. Выплата по страховке должна была покрыть приобретение новой автомашины.

Небо услышало мольбы несчастных совслужащих и, наконец, сжалилось над ними. Пока ждали пожарных и эвакуатор, Пашка получил странные и неожиданные для себя инструкции: «Не высовываться, устойчивых связей не устанавливать, осмотреться, привыкнуть и ждать. Даже если ждать придется год или даже два».

Он удивился, но… приказ есть приказ. Да и коллегу расспрашивать не станешь, тот ведь только передал распоряжение руководства. Однако легко сказать – «устойчивых связей не устанавливать». Пролетел месяц, и молодая кровь требовала приключений.

Ну и что, что он – советский разведчик, да еще и нелегал? Неужели Штирлиц так и прожил двадцать лет в Германии без женщин?

«Эх, – размышлял Пашка, – надо было жениться еще в Москве. Тогда, по крайней мере, меня бы сдерживали любовь и супружеские обязательства. А так… Хотя Батя говорил, свинья грязь найдет. Но я же не свинья, я советский человек! Но с другой-то стороны, где сказано в наших уставах, что я не имею права. Как это вообще без связей?»

В итоге у Пашки случился самый первый и очень серьезный американский роман.

Впервые он увидел ее в ирландском пабе. Это было в самом начале командировки, когда еще его тянуло к более-менее знакомым названиям и символам. Ирландский паб он посетил в Шереметьево перед вылетом в США. Пашке там очень понравилось, вот он и ходил первое время в похожее заведение в Нью-Йорке.

Она хлопотала за стойкой, очень симпатичная, при определенной игре света в баре ему даже казалось, что красивая, улыбчивая, недвусмысленно и порой жестко пресекающая вольности со стороны особенно горячих посетителей. А их было предостаточно, и вели они себя не менее агрессивно и предсказуемо, чем наши доморощенные гопники в привокзальном буфете на маленькой станции типа Бологое. Самое противное, что у каждого второго здесь теоретически под балахоном мог оказаться очень добротный и мощный револьвер тридцать восьмого калибра.

Пашка уже понимал больше половины тарабарщины, которую здешние жители использовали для общения. Он пообещал себе, что в своем рапорте по возвращении домой всенепременно укажет на тот факт, что между английским языком, преподаваемым у нас, и наречием, на котором разговаривают даже очень образованные жители США, общего мало.

Он заказал кружку пива «Сэмюэль Адамс». К тому моменту Пашка знал, что стараться произносить марку напитка полностью нет необходимости, да и сразу могут не понять, что тебе надо. Поэтому он использовал сокращение:

– Samadams, please.

Ловко у него получилось – «сэмэдэмс». Начинал уже привыкать общаться как местный, тем более, что в Нью-Йорке понятия «иностранец» не существует.

В баре было немноголюдно, у стойки вообще расположился только он, сотрудник ПГУ КГБ СССР.

– Вы откуда? – спросила девушка.

Пашка как раз собирался сделать первый глоток, столь необходимый сейчас: накануне он в полном одиночестве, подобно Штирлицу в известном эпизоде знаменитого кино, уговорил бутылку «джека» в честь дня рождения Бати – любимого наставника. И как было не уговорить, если только благодаря ему удалось Пашке добиться перевода в оперативный отдел. Случилось это сразу после истории с Катей… А еще он всегда мысленно выпивал с друзьями – Вовкой и Олегом. Где они теперь? Вроде расстались недавно, а ему казалось, будто прошли годы.

Проще простого – позвонить каждому домой, а вот нельзя.

«Вы откуда?» – типичный американский вопрос. Можно ответить все, что в голову взбредет: например, что ты из Танзании или с Фиджи. Тебе поверят. Главное, не медлить с ответом и не темнить.

– Я приехал с Украины, – сказал Пашка, следуя своей «легенде». – Это в Советском Союзе. Буду учиться в Америке.

Из подсобного помещения выплыла дородная темнокожая женщина.

– Круто! – воскликнула она и, насыпав в стакан льда и разбавив его водой, уселась напротив. – Советский Союз – это интересно. А я здоровалась за руку с Горбачевым, когда он к нам приезжал.

– Он был у вас в баре? – неуклюже пошутил Пашка.

Неожиданная собеседница рассмеялась – шутка пришлась ей по душе.

– Нет, это было в Вашингтоне, кажется в декабре, три года назад. Я тогда еще не была хозяйкой этого бара. Он такой сладкий! Не is so sweet.

– Сладкий? Горбачев? Вот уже не знаю. В Америке его любят, а у нас недолюбливают, – заметил Пашка, чувствуя целебный эффект пива на его исстрадавшийся похмельем организм.

– Поразительно, – удивилась хозяйка. – Но ведь он такой классный (he is so cool), великий просто (just great). Здесь его все обожают. Моя бабушка говорит, что впервые за пятьдесят лет не боится «красных».

– Извините за «красных», – барменша неодобрительно взглянула на хозяйку бара.

– Ну и правильно, как еще нас называть? – спокойно отозвался Пашка. – Мы ведь пьем много, из-за этого наши лица краснеют.

Все рассмеялась. Американцы легки на смех чрезвычайно. По-первости это может даже обескураживать. Пашка со временем привык и понял, что уныние тут не в чести, да и заподозрить неладное могут.

– Почему у вас не любят Горбачева? – поинтересовалась хозяйка.

– Не то что не любят… Скорее, дело в безразличии. У нас в СССР сейчас полная неразбериха.

– Вы поэтому сюда приехали?

– Можно сказать, да. Надоели грязь и сараи. Охота пожить по-человечески. У вас тут просто супер (it is so cool here).

– У нас хорошо, согласна с вами. Но надо много работать. Мне мои восемь долларов в час очень тяжело даются. Это сейчас я сижу и разговариваю с хорошим парнем, а обычно все по-другому, – барменша тяжело вздохнула.

– Ничего себе! Восемь долларов ей мало! – с негодованием воскликнула хозяйка. – Мне в ее возрасте и того не платили. И ничего, жива-здорова.

Из подсобки донеслась телефонная трель, и тучная хозяйка проворно исчезла за ширмой.

Словосочетание «с хорошим парнем» Пашке понравилось. Он уже собрался предложить девушке продолжить общение после окончания ее смены, но она первая нарушила молчание и, внимательно посмотрев на него, спросила на чистом русском:

– С Украины, говоришь?

– Вы русская, что ли?

«Как я сразу-то не понял?»

– Да, – спокойно ответила она. – И ты ведь тоже?

– Верно. Насчет Украины – сам не понимаю, почему…

– Ничего страшного. Американцам все равно. Ответишь, откуда ты родом, и они через пять минут забывают. Никаких предрассудков. Не важно, кто ты по национальности, важно, хватает ли у тебя сил направо и налево твердить, что все «окей».

– Согласен. А вы давно здесь?

– На «ты» лучше будет.

– Не против.

– Уже три года.

Они помолчали. В бар вошел затрапезного вида посетитель, попросил шот виски, выпил и, расплатившись, покинул помещение.

– А ты какими судьбами в Нью-Йорке? – поинтересовалась девушка.

– Именно что судьба занесла.

– Ну после расскажешь.

Он вопросительно взглянул на нее и, когда их взгляды встретились, понял, что краснеет.

– Кстати, зовут меня Павел.

– Это я уже поняла. Я Настя. Местные кличут Anastasia. Всем нравится это имя. А мне иногда хочется, чтобы называли, как я привыкла. Страсть как иногда надоедают американцы. Все предсказуемо, корректно до тошноты. Так бы и пнула. – Девушка рассмеялась, продемонстрировал белоснежные зубы.

«Хорошая ты, Настя» – подумал Пашка, наблюдая за ее работой.

Их непринужденная беседа спровоцировала Пашку на поступок. Точнее, на прямое нарушение инструкций начальства. Он выведал у девушки время окончания смены и несказанно удивил ее своим появлением у входа в бар. После непродолжительных сомнений она позволила проводить себя до дома.

Настя жила в Ист-сайде, пришлось брать такси. Выскочив из машины, она помахала ему рукой и скрылась в подъезде высотки.

Пашка снимал комнату у бывшего соотечественника, иммигрировавшего из Союза еще в начале семидесятых. Тот постоянно отсутствовал, так как работал представителем страховой фирмы и по долгу службы вынужден был проводить большую часть времени в командировках и на нескончаемых корпоративных семинарах. Таким образом, Пашке за полцены досталась вполне приличная квартирка на Манхэттене, на углу Бродвея и Восемьдесят восьмой улицы.

Соотечественника товарищи по работе «пробили» по всем возможным архивам – выходило, мужик абсолютно чист по линии Конторы.

В тот вечер, вернувшись в квартиру бывшего земляка, Павел Семенов впал в непривычную меланхолию, поминутно сменявшуюся навязчивым беспокойством. Так бывает, когда человек, идущий на вечеринку, где его давно ждут, вдруг попадает в дорожный затор или застревает в лифте. Облом на пике предвкушения.

Пашка налил себе виски, выпил. Не помогло. Налил еще – получил опять отсутствие эффекта. Из головы не выходила Настя. Пожалел, что не попросил у нее номер телефона. Походил из угла в угол по комнате, постоял у окна, барабаня пальцами по стеклу.

– Настя, Настя… – повторял он.

Пашка включил телевизор, но не получилось сконцентрироваться ни на одной программе. Аппетита тоже не было. Виски больше не хотелось, он лишь курил уже ставшие привычными фирменные американские сигареты и поминутно вздыхал.

Павел и сам не понял, как оказался на улице. Поймал такси, попытался объяснить водителю, судя по зеленым флагам и колоритному внешнему виду – ирландцу – куда ехать. Наконец они договорились искать многоэтажный дом в Ист-сайде по Пашкиной памяти.

Чудо произошло. Дом нашли быстро. Расплатившись и получив вдогонку согревающее «гуд лак», Пашка направился к подъезду. У двери было очень много кнопок с разными фамилиями. Но как среди этого списка отыскать ее квартиру? Фамилии-то он не знает…

Его заметил консьерж и отворил дверь.

– Я могу вам помочь? – поинтересовался он.

– Я ищу девушку, ее имя Настя. Anastasia. Она недавно вернулась с работы. Мы приехали вместе, но я потом уехал… А теперь мне нужно с ней поговорить.

– A? Anastasia? Нет проблем, сэр, подождите, пожалуйста.

Сняв трубку, он набрал номер.

– Как ваше имя?

– Пол.

– Его зовут Пол. Ок, мэм. Поднимайтесь на восьмой этаж. Квартира тридцать пять.

Девушка встретила его на пороге квартиры.

– Павел? Что-то случилось?

Пашка глядел на нее во все глаза, и волна головокружительных ощущений будто подхватила его на руки и вознесла над узорчатой плиткой межквартирного пространства. Он предчувствовал счастье, до него было рукой подать, надо только не колебаться, не смущаться и не врать. Ну, почти.

– Я бы и рад тебе что-то наплести, Настя, но не могу, – с напускной грустью в голосе, но вполне решительно заявил Пашка. – Я хочу еще немного побыть с тобой сегодня. В общем, домой приехал, а места себе не нахожу. Вот, выпил немного – не помогло. Поэтому я тут. Короче, тебя мне на сегодня не хватило. Давай посидим немного, поговорим, а после я уйду. Ок?

Она смотрела на него, будто изучая. Теперь они глядели друг на друга.

«Гляжусь в тебя, как в зеркало, до головокружения», – вспомнилось Павлу.

– Да ну тебя с этим «окей»! Хоть ты-то не говори со мной по-английски. Страсть как надоело. Ну-ка, давай, заходи в квартиру, – скомандовала девушка. – А то я всем нутром чувствую, соседи уже в «глазки» пялятся.

«Сейчас или выговор сделает и выгонит или будем пить чай и общаться, – подумал Пашка, переступая порог. – И то, хорошо бы».

Лишь только он оказался на ее территории и за ними захлопнулась хлипкая нью-йоркская дверца, Настя бросилась ему на шею и, приближаясь своими губами к его губам, со страстью в голосе прошептала на великолепном английском:

– No more words, darling, no more words…

Оказавшись в крепких объятиях Насти, Пашка понял, что погибает от безумного счастья, а еще – что ему в который раз повезло.

* * *

Его отношения с барменшей крепли день ото дня. Это была обоюдная любовь с первого взгляда. А может, просто выброс страстей двух одиноких людей, по разным причинам оказавшихся на чужбине, да еще и как-то уж слишком, до пронзительной тоски, далеко от дома.

Они проводили вместе все свободное время. Пашка частенько оставался у нее ночевать. В общем, чего греха таить, он хорошо устроился, как сказал бы Олег.

Он часто вспоминал друзей. До командировки Пашка поддерживал связь с Вовкой и Олегом. Они встречались, выпивали, ездили на природу. Друзья переживали за Павла, считая, что его правда навсегда «списали на берег». Потом он просто исчез, никого ни о чем не предупредив. Улетая в Штаты из Шереметьево, не сдержался, позвонил Вовке – сообщил, что едет в командировку по линии КМО.

Похоже, именно его отъезд нарушил устоявшийся порядок вещей. Вовке, видать, захотелось побегать по лесам и горам – он подался в спецназ. А вот чем занимался Олег, Пашка не знал.

Однажды, еще до отбытия в логово потенциального противника, им намекнули, что история с часами американского «дон Жуана» вышла для всех боком. Партийный босс обещания свои подзабыл, а те, кто не был связан обещаниями или чувством благодарности, решили служебный рост «мушкетеров» притормозить.

Вовкина карьера могла быть куда стремительней и перспективней. Но их с Пашкой решили упрятать подальше от высокого начальства. Хорошо еще, что дело кончилось так… Пашке вообще повезло – загранкомандировка, нелегальная работа. Мечта любого советского человека. Кабы не перестройка, да не борьба Горбачева с железным занавесом, все было бы еще круче. Атак, конечно, имелись у него сомнения, не в ссылку ли отправили его старшие товарищи, когда теперь стало в миллион раз проще путешествовать по миру?

Олега репрессии не коснулись. Ему вроде как удалось отмазаться. Не было его с ними на Арбате при похищении племянника Рейгана, поскольку он дежурил в аэропорту. Формально привязаться было не к чему.

Вечерами попивая виски с колой в нью-йоркской квартире, он размышлял про их дружбу, вспоминал Вовкину свадьбу и бегство на моторной лодке от речной милиции, другие похождения, Батю, подарившего молодоженам песню с ансамблем. Но никогда он не думал о судьбе Родины, о том, что происходит сейчас в руководстве и как дальше будет развиваться его карьера. Он привык к образу жизни американского рантье.

Контора напомнила о себе неожиданно и жестко. В магазине «Zabars», что на Бродвее, к нему подвалил восточного вида мужик в кожаной куртке и, толкнув в бок кулаком, на чистом русском предложил выйти на улицу поговорить. Пашка сделал удивленное лицо, но не сумел испугаться и, отставив в сторону корзинку, проследовал за ним.

Миновав аппетитные прилавки с фруктами и овощами, незнакомец остановился у газетного киоска.

– В почтовом ящике на авеню Колумба возьмешь конверт. Прямо сейчас. Потом соберешь вещи и отправишься на вокзал, где сядешь в поезд до Вашингтона. В корпункте ТАСС спросишь Анатолия Сергеевича Хоботова. Он сообщит, что делать дальше. И еще: девке своей не звони, не пиши, прощаться даже не думай. Забудь. Все ясно?

Очень странно он говорил, почти не открывая рот.

Не понравился он Пашке сразу. Захотелось удушить. На занятиях по общению с агентами все обращались друг с другом подчеркнуто корректно, беззлобно, а этот… Настроение испортилось, охватило невиданное ранее ощущение тоски. Справившись с приступом ярости, Пашка сказал в ответ видимо то, что должен был сказать:

– Вы, очевидно, обознались. Сегодня это уже не первый случай, когда меня принимают «не за того парня». Похоже, внешность у меня чересчур ординарная.

– Простите, обознался. В последнее время стало садиться зрение. До свидания.

Мерзкий тип как ни в чем ни бывало откланялся и, посвистывая, следуя дурацкой привычке, присущей здешним неудачникам, бодро зашагал прочь.

«Где же я видел этого урода?» – думал Пашка, лихорадочно копаясь в памяти.

В мучительных размышлениях прошла показавшаяся ему целым часом минута и, наконец, его осенило: под Москвой, на Десне! В каком это было году? Неужто тот самый предводитель деревенских?

– Эй, товарищ! – громко крикнул вслед удалявшемуся вверх по Бродвею связному Пашка.

Тот остановился, обернулся. В глазах читалось непритворное удивление.

– Товарищ, подойди-ка сюда.

Связной не спешил, видимо, раздумывая, как реагировать на столь нахальное предложение. Но долг победил возмущение и обиду, и он вернулся.

– Я тебе что, собачка? – прошептал он, буравя Пашку взглядом.

– Теперь я уверен: это ты. Ну, здорово, колхоз!

– Чего? – Парень опешил.

– Помнишь палаточный городок на Десне, городских, своих бухих друзей, сражение у реки? Вспоминаешь, вижу. Я и не знал, что к нам берут таких неандертальцев. В общем, привет тебе из прошлого, и в следующий раз с коллегами душевней общайся, не повредит.

Круто развернувшись, Пашка зашагал прочь, посмеиваясь, воспоминая о том, с каким выражением лица оставил «товарища по оружию».

В Вашингтоне ему на словах сообщили, будто существует некий план комплексных мероприятий по дезориентации советского руководства в политическом пространстве. Одним из главных врагов СССР был назван Рис Эрлих, профессор политологии, якобы приближенный советник американского посла в Советском Союзе. Он содержал целый штат аналитиков, объединенных в «Фонд геополитических исследований Риса Эрлиха», или сокращенно «EF» – «Фонд Эрлиха». Среди этих ребят было немало выходцев из нашей страны, в основном ученых, аналитиков, людей, прекрасно ориентирующихся в ситуации в СССР, способных с максимальной точностью расшифровывать эзопов язык нашей партийной элиты и улавливать логику исторических процессов в нелогичных с виду действиях руководства.

В свое время, еще при Рональде Рейгане, через подобные фонды финансировались противостоящие мировому коммунизму силы наподобие никарагуанских «контрас», а также осуществлялись поставки оружия Ирану в обмен на американских заложников. Американскому правительству было не с руки открыто сотрудничать с террористами и бандформированиями, да и поставлять оружие в какую бы то ни было страну президент США без одобрения Конгресса не имел права. Так что без проправительственных «частных» фондов вершить великие политические дела было бы затруднительно.

Фонд Эрлиха, поначалу вполне безобидный, был взят на заметку «большими» людьми из Вашингтона, что дало ему шанс сыграть немаловажную роль в реализации «идеи фикс» господина Рейгана, решившего, что перспектива победы над «империей зла» оправдывает любые средства.

В либеральных кругах репутация шефа Фонда была испорчена, особенно после скандала с американским оружием в Иране, когда Рейган сдал своих бывших помощников общественности – дескать, было дело, но я ни при чем… Однако Рис Эрлих на эту тему долго не комплексовал. Надо было всего лишь освежить круг общения, сменить партнеров по игре в гольф и теннису, взять в привычку посещать клубы и рестораны, куда не ходят политические белоручки. «Красношеи», или консерваторы-патриоты, приняли Эрлиха как родного, а он, наконец, окончательно обрел себя в системе непримиримых борцов против всего коммунистического и вообще всего не американского.

Павлу Семенову надлежало проникнуть в эту систему и принять участие в ее разрушении. Способ проникновения – рекомендация от сотрудника советской разведки, столь изящно втершегося в доверие к господину Эрлиху, что тот всерьез рассматривал возможность дать свое благословение на законный брак советского нелегального товарища со своей единственной дочерью. Не ясно было, действительно ли Пашкин коллега влюбился в американку, но вероятность такую исключать неразумно. Это раньше, в Москве, все иностранки, а уж тем более гражданки США, представлялись ему инопланетянками. На поверку оказалось, ничего особенного в них нет. Пытаются казаться более эмансипированными, чем наши, но по сути все желают одного: семьи, стабильности, любящего мужа. Правда, о детях начинают говорить чуть ли не на первом свидании.

Пашка переехал в округ Колумбия. С Настей пришлось расстаться. Он даже ни разу не позвонил ей. Его долго мучила совесть, и он сделал вывод, что разведчик из него никудышный, если не сдал свою совесть в камеру хранения еще в день отъезда с родины.

Вопреки законам конспирации, требующим не хранить переписку ни в каком известном виде, он сохранил записку, оставленную Настей после их первой ночи: «Ты невероятный. Правда… Целую». И губами приложилась к листку. Вот так просто… Русские девчонки, ну кто на свете может сравниться с ними?

Первое знакомство с Рисом Эрлихом состоялось у него дома. Советских в те времена вообще принимали с распростертыми объятиями, но приглашение незнакомого человека домой для собеседования – это даже тогда, в период «медовых месяцев» в советско-американских отношениях, считалось экстравагантным.

Предварительно они несколько дней плотно общались с Савелием Романченко, тем самым гением разведки, давшим Пашке рекомендации, будущим зятем американского профессора. Пашке предстояло детально изучить прошлое и настоящее господина Эрлиха, вернее, легенды о его прошлом и настоящем, известные его близким. Для них Пашка и Савелий были закадычными друзьями.

Рис Эрлих принял «друзей» на теннисном корте в своем поместье. В центре огромной территории расположился особняк – типично американское одноэтажное строение, скорее характерное для Среднего Запада или центра Калифорнии. Кроме корта в поместье были бассейн, место для барбекю, хозяйственная пристройка и небольшой домик для гостей из материала чуть толще картонной коробки для телевизора.

– Hi! Nice to meet you, – приветствовал Пашку господин Эрлих. – Добро пожаловать на мою dacha, ребята. Может, для начала пару сетов сыграем? Или, если хотите, угощу вас кофе?

Голос у хозяина был глубокий, насыщенный почти бас. Пожав Пашке руку, он крепко обнял Савелия, будто они уже близкие родственники.

– Здравствуйте, я тоже рад с вами познакомиться, – приветствовал Пашка хозяина поместья.

– Отличный английский. Где учили? Впрочем, можете не отвечать… На Lubyanke!?

Все дружно рассмеялись, а громче всех – агент-нелегал Семенов. Американцы шутки про КГБ выдавали при первом же разговоре с советским человеком. С поразительной предсказуемостью.

– Кофе выпью с удовольствием, – отозвался Пашка, усаживаясь к столику у бассейна.

– Еще бы! – пробасил Эрлих. – У меня самый лучший в округе кофе. Савелий знает.

– Это кофе с ореховым ароматом, – кивнул Савелий. – Ты такой не пробовал еще. Действительно, best in the county.

– В Нью-Йорке пробовал с орехами, и не раз, – заметил Пашка, но негромко, так, чтобы это мог услышать только Савелий.

– Ну и молчи, – шепнул он в ответ. – Старик любит удивлять.

Хозяин отложил в сторону теннисную ракетку, вытер лицо и шею маленьким оранжевым полотенцем. Пашка успел прочесть надпись: «Seaside Tennis – Mauna Кеа Beach Hotel Hawaii», – и ненадолго покинул гостей.

Из дома он вернулся с подносом, на котором стояли три большие кружки – coffee mugs. Аромат у кофе действительно был чудесный, и Пашка искренне объявил:

– Господин Эрлих, такой кофе я пробую впервые. Удивительный аромат!

– Что я говорил? – хозяин расплылся в улыбке. – Кстати, Павел, называйте меня Рис, а то я чувствую себя стариком.

– Ничего себе старик, – с деланным возмущением воскликнул Савелий. – Не далее как позавчера, играя в теннис с этим, с позволения сказать, стариком, я потерял веру в себя.

– Ладно, Сэвви, не преувеличивай. Хотя, должен признать, игра была что надо. Как тебе мой бэкхенд во втором сэте?

– Принять его можно было бы, только я не угадал направление. И потом, вы придали мячу вращение.

– Это потому, Сэвви, – назидательно прокомментировал Эрлих, – что ты остался в no man’s land. Я тебе сколько раз советовал работать или за базовой линией, или ужу сетки. И надо всегда контролировать мяч. Всегда!

– Учту, Рис. – кивнул Романченко. – Но почему вы, кстати, ничего не говорите про мои смэши?

– Это было неплохо, верно. Кое-чему ты научился.

Пашка терпеливо слушал, не пытаясь вникать в суть разговора. Он знал, что хозяин разыгрывает хрестоматийную психологическую комбинацию, в стремлении не дать гостю почувствовать себя уверенно. Видимо, понял, что для Пашки теннис – это спорт, который еще только предстоит освоить.

– Скажите мне, Павел, – обратился, наконец, Эрлих к Семенову после того, как за столом, помимо тенниса, обсудили все возможные темы, не относящиеся к причине его появления в доме, – как вы понимаете основную миссию «Фонда Эрлиха»?

– Нетрудно предположить, что речь идет о политологических исследованиях, прежде всего, об изучении ситуации в СССР и странах социалистического лагеря в целях прогнозирования ее дальнейшего развития…

– Браво! Но это вы слово в слово процитировали наш буклет. А как вам кажется, что на самом деле мы делаем?

– Не уверен, Рис, что мне стоит делать догадки, ведь я еще не работаю в Фонде…

– Мне нравится, когда человек способен на дерзости. Жизнь коротка, и не стоит тратить время на сожаление о несделанном. Лучше пожалеть после о том, что ты совершил. Вы способны на дерзкие поступки, которые большинству могут показаться глупостью, мальчишеством?

Пашка сделал вид, будто задумался. Савелий начал барабанить пальцами по столу. Накануне, в самом конце финального инструктажа, он сообщил:

– Запомни хорошенько: старик Эрлих по типу абсолютно не похож на офисную крысу – неординарен, смел, стремителен в принятии оперативных решений. Он, скорее, полюбит человека за дерзость, чем за рассудительность и вежливость. А нерешительных просто ненавидит.

Пашка вышел из-за стола и тут же, не снимая одежду и обувь, прыгнул в бассейн. Поплавав пару минут, вернулся за стол. С него стекала вода, но ему было очень хорошо. Солнце в этот день палило нещадно.

Эрлих смеялся от души, то и дело хватаясь за живот. Савелий чуть заметно кивнул Пашке в знак одобрения и тоже засмеялся.

– Павел, это самый точный, лаконичный и аргументированный ответ на мой вопрос из тех, что я ожидал. Поздравляю, вы приняты в Фонд. Испытательный срок я сокращаю с трех месяцев до одного. Вы заплатили за это своей одеждой. Сейчас в бассейне проводится химическая обработка, и ваши джинсы и рубашка придут в негодность.

– Спасибо, Рис, – поблагодарил Пашка.

– На здоровье. Сейчас вам принесут халат. Переоденьтесь.

У стола почти мгновенно материализовалась горничная и предложила Пашке пройти в дом. Проводив его в дальнюю комнату, горничная протянула ему халат, но выходить не спешила. Неловкий момент затянулся, и она, видимо сообразив, что пора его оставить, неохотно удалилась.

Переодеваясь, он обратил внимание на стену комнаты, увешанную образцами стрелкового оружия. Здесь было все: охотничьи карабины, двустволки, автоматы, в том числе родной «Калашников».

– Интересная коллекция у вас, однако, – заметил Пашка, вернувшись к бассейну.

– Вы про оружие? Да, люблю. Пришлось однажды близко познакомиться. С тех пор не могу отвыкнуть.

– Рис был во Вьетнаме, – уточнил Романченко.

– Интересно.

– Не очень, – задумчиво проговорил хозяин дома. – До сих пор кошмары снятся. Когда-нибудь за бокалом бурбона расскажу вам пару эпизодов, если интерес сохранится. Но мы отвлеклись. Помните, Павел, я спросил, чем, на ваш взгляд, занимается мой Фонд?

– Конечно.

– Вам знакомо понятие «равновесие силы»?

– Дайте подумать… Ничего в голову не приходит, кроме фильма «Звездные войны».

– Гениально! Вы сразу попали в точку. Главная задача Фонда – давать правильные рекомендации Белому дому, каким образом мы можем добиться равновесия силы в мире.

– Насколько я понимаю, ядерный паритет и является гарантией стабильности и равновесия на Земле?

– Бросьте вы. С таким же успехом эталоном стабильности можно считать ситуацию, когда двое держат у виска друг друга пистолеты с взведенными курками. Достаточно комару укусить одного из участников сцены, чтобы случилась беда. Равновесие силы есть недостижимое лидерство одной стороны. В случае с Советским Союзом мы имеем дело с перспективой окрашивания всего мира в красные цвета различных оттенков. Если в России пока ограничиваются гонениями на диссидентов, то камбоджийская модель коммунизма предполагает концентрационные лагеря и массовые убийства. А вот моя страна – совсем другое дело. Мы достигли такого уровня эффективности экономики, управления в сферах производства и услуг, а также столь прозрачного демократизма в обществе, что США способны взять на себя функцию мирового лидера.

– И поэтому… – Пашка удивился столь дальнему прицелу собеседника убийственной в своей примитивности логике.

– И поэтому моя задача максимально ускорить процесс разрушения Советского Союза и, впоследствии, дезынтеграции России.

Пашка, конечно, привык к американскому комфорту и, действительно, о родине вспоминал только по служебной необходимости, но ему вдруг очень захотелось дать Эрлиху в морду. Скорее всего, такой поступок Рис оценил бы не меньше, чем идиотскую выходку с бассейном.

Но Пашка не поддался искушению, а Эрлих прямо-таки театрально уставился на него немигающим взглядом. В этот момент, впервые за все время их беседы, разведчик обратил внимание на неприятное сочетание голубизны его маленьких проницательных глаз и неестественно белых бровей. Цель его фонда не стала открытием для Семенова, хотя, услышав такое от Эрлиха, он подумал, что ему и правда было бы абсолютно несложно утопить этого гада в бассейне или свернуть ему шею. Он решил на всякий случай не забывать своих нынешних ощущений – авось пригодится.

– Окей, – наконец среагировал Пашка, а то пауза затянулась.

– Окей? Окей?! – удивился Эрлих. – Я открываю вам страшный секрет, а вы ограничиваетесь лишь этим словом?

– Даже и не словом вовсе, – встрял Романченко, напряженно взглянув на Пашку.

Эрлих усмехнулся.

– Верно, – согласился он. – Даже и не словом вовсе.

– А что такого? Никому не нужна новая Российская империя, – заметил Семенов, окончательно придя в себя, – в том числе и самим россиянам. Держать на иждивении феодальные окраины, навязывать свой образ жизни тяготеющим к вам западным республикам, сдерживать распространение воинствующих течений ислама на Кавказе – откуда средства и силы на это? Считаю, – добавил он со страстью, которая даже его самого удивила, – что настоящий патриот моей родины не пожелает ей такой перспективы. Получается, я на вашей стороне.

Эрлих и Романченко быстро переглянулись.

«Неужели перегнул?» – пронеслось у Пашки в голове.

– В общем, так, – проговорил Савелий. – Есть дело для тебя. Надо бы встретиться с человеком из Советского посольства здесь, в D.C. В СССР скоро случится серьезная заваруха, и очень важно, чтобы мы имели возможность предсказывать действия различных групп в советском руководстве, а также влиять на них. Другого шанса реализовать стратегию, в которую тебя посвятили, история нам не предоставит.

Глава пятнадцатая. НОЧЬ НА 21 АВГУСТА

Владимир Щедринский не хотел прекращать общение со своим лучшим другом Пашкой, которого непостижимым образом угораздило связаться с авантюристами из Дома Советов. Но в коллекторе, где они уже несколько часов изготавливались для проникновения в здание, происходили странные, непонятные события, и именно на этих событиях сконцентрировалось все его внимание.

Командир группы битый час разговаривал с разными «большими» людьми, требуя от них хотя бы какого-нибудь приказа. Изначально штурм был назначен на три часа ночи. План мероприятия разрабатывался непосредственно генералами Ачаловым, Грушко, Агеевым, Громовым, Лебедем, Карпухиным и Варенниковым, а также Борисом Бесковым, командиром учебного центра КГБ «Вымпел».

Бойцы продрогли, оголодали и потому были опасно злы.

Но никто в верхах не желал отдавать четких и понятных распоряжений. Наконец, видимо, добившись от руководства ГКЧП вразумительного ответа на свои запросы, командир в чем-то засомневался.

Такого от него никто не ожидал. Бойцы ждали приказа, вопросительно глядя на своего, как правило, предсказуемого в своей решительности начальника.

– Ребята, история такая… – начал он. – Там на площади народу несколько десятковтысяч.Это значит, мы с вами будем воевать с гражданским населением. В самом здании еще тысячи три. Много вооруженных. Есть и бывшие наши коллеги.

При этих словах командира Вовка невольно вздрогнул.

– Если начать операцию, будет кровь, – продолжал офицер. – Защитники здания многочисленны и настроены решительно, баррикады за последние два дня существенно выросли и укреплены не по-детски. Предвижу, что в результате штурма погибнут сотни наших же с вами сограждан, включая самого Ельцина и находящихся в здании артистов: Михалкова, Ростроповича… Плюс иностранные корреспонденты. А еще, ребята, вас терять не хочется. Как я уже говорил, там засела десантура и некоторые из наших бывших сотрудников. Помимо нас, есть еще несколько групп. Они все предпочитают дождаться политического решения вопроса. Поэтому я приказываю: вернуться на место дислокации и ожидать дальнейших распоряжений там. Вопросы есть?

Бойцы переглядывались, переминались с ноги на ногу. Наконец, один со вздохом произнес:

– Хорошо, чайку горяченького попьем. Извините, товарищ подполковник, а генерал Карпухин – он что?

– Считайте, что это его приказ. И товарищ Бесков тоже за отмену штурма.

Вовка был и рад и не рад такому повороту. С одной стороны, надо же было нейтрализовать очаг сопротивления. С другой стороны, там ведь Пашка…

Но что здесь происходит, если командир группы «А» Карпухин не подчинился приказу?! А приказывать такому человеку мог только сам председатель КГБ… И как быть с тем, что тот же Карпухин накануне уверял, что у Белого дома собрались какие-то сосунки, которых его ребята быстро раскидают? Такие люди не могут в одночасье менять собственное мнение. Щедринский понимал: дело нечисто, но приказ есть приказ. А его отсутствие – это руководство к бездействию.

Уходили молча, не спеша, деловито, хотя растерянность и непонимание витали в воздухе как дым от сигарет, выкуренных бойцами спецназа после получения неожиданной команды «отбой».

* * *

В Москве светало. Наступало утро нового дня, 21 августа 1991 года. Были уничтожены все запасы чая, печенья и карамели, найденные на базе. Бойцы дремали. Только Щедринский не мог расслабиться. Так и просидел всю ночь с открытыми глазами, вглядываясь в пустоту. Наутро их отпустили по домам.

Правда, не все альфовцы остались в тот день без дела. Командир «Альфы» все же решился отдать один-единственный приказ. Часов в восемь утра он пообщался со своим сотрудником Анатолием Савельевым, после чего тот выехал с оперативной группой на улицу Демьяна Бедного и обеспечил прекращение вещания радиостанции «Эхо Москвы».

Вовка же, взяв попутную машину, почему-то поехал в центр, поближе к Белому дому. Выйдя на улицу, решил позвонить тестю из телефона-автомата.

– Владимир Иванович, здравствуйте, это Володя, – проговорил он в трубку, услышав голос тестя.

– Привет. Ты что же, не на работе? – Владимир Иванович не смог скрыть удивления.

– Нет, отбой у нас. Я к вам собирался заехать. Надя просила кое-что забрать. Да и вообще, давно не виделись…

– Погоди ты, Володя! Какой там забрать чего-то, – Владимир Иванович в раздражении перебил зятя. – Как отбой? У Карпухина был четкий приказ… Черт! Ты откуда звонишь?

– Из таксофона. Мне к вам ехать или как?

– Володя, был же приказ штурмовать!

– Нет. Такого приказа не было.

– Но я видел собственными глазами…

– Владимир Иванович, мне домой ехать? Я весь день под землей. Хочу душ принять.

– Делай что хочешь…

Щедринский повесил трубку, вышел на свежий воздух и закурил. Утром ему потребовалось немало сил, чтобы покинуть родной дом. Сейчас он был совершенно свободен, а возвращаться к Наде не торопился. Абсолютное ощущение растерянности нахлынуло и, подобно снежной лавине, закрыло от света и воздуха, оставив его наедине с самыми смелыми догадками, страхами и собственной беспомощностью.

Он вдруг понял: приказ о штурме непременно должен был появиться, однако что-то помешало. Так и стоял он в задумчивости неподалеку от гостиницы «Украина», наблюдая, как на противоположной стороне реки трепещут триколоры, доносится рев толпы, которая становилась все многочисленней и, как ему казалось, опасней для спокойствия любимого города.

– Сволочи, – прошептал Вовка и снова закурил.

Возмущало народное ликование, флаги – в его сознании, как патриота Советской Родины, они ассоциировались исключительно с шевронами на шинелях солдат и офицеров Белой гвардии. И все же он решил перейти мост и разведать обстановку.

В районе Белого дома яблоку негде было упасть. Больше ста тысяч человек собрались на площади со стороны Горбатого моста, но люди продолжали стекаться сюда со всех прилегающих улиц. Незаметно толпа привела Вовку почти к самому зданию. Он мог отчетливо видеть всех, кто собрался на балконе. По всему было видно: демократы готовятся к митингу. Он узнал Хазбулатова, Бакатина, Силаева, который, только подойдя к микрофону, стал, с точки зрения Щедринского, нести полную ахинею о возрождении дореволюционных орденов и награждении ими всех участников сопротивления путчу.

На глаза попадались самодельные плакаты: «Кошмар на улице Язов», «Забил снаряд я в тушку Пуго», «Хуже ига Мамаева правление Янаева» и много других в том же духе, разве что без мата.

Кто-то больно наступил ему на ногу. Обернувшись, он одарил обидчика свирепым взглядом и тут же об этом пожалел. Перед ним стоял ангельского вида парень в стройотрядовской штормовке и улыбался так, словно встретил родного брата после многолетней разлуки.

– Извините, пожа… – крикнул он, но его голос утонул в реве толпы.

На балконе появился Ельцин. Он вышел туда прямо из открытого заблаговременно окна, в сопровождении группы товарищей, предположительно, телохранителей.

Вовка осмотрелся и с удивлением обнаружил, что покусившийся на его ногу «ангел» – не одинок среди защитников Белого дома. Практически у всех участников этого незаконного сборища было почти забытое в последнее время романтическое выражение глаз. Все люди в этой компании показались Вовке на удивление красивыми. Такое чувство, будто некие враги государства специально подготовили к будущей бойне весь цвет исторической общности, как партийные вожди с недавних пор стали величать многонациональный советский народ.

И еще в толпе он не заметил пьяных, а ведь говорили, будто «защитники Белого дома» сплошь и рядом подогреты водкой. Щедринский смутился и, прогоняя вредные догадки, сосредоточился на выступлении Ельцина.

Охрана устраивала показуху, прикрывая бронежилетом торс свердловского великана, и Вовка не удержался от соблазна произвести предварительную оценку возможности поражения объекта в голову из «стечкина».

Боевым мыслям мешала окружающая обстановка. Странные чувства вдруг нахлынули с невиданной силой. Мощь и единение толпы, одухотворенные лица людей, так поразившие его, – все это заставляло мозг усиленно искать ответы на коварный вопрос: на той ли он стороне? Ему стало стыдно за мысли о «стечкине» и возможности ликвидации человека, которого боготворит столько народу. И, справедливости ради, не мог Вовка не признавать, что впервые Ельцин не вызывает у него отвращения. Наоборот, острое зрение Щедринского позволяло хорошо разглядеть российского лидера, а звуки его мощного баритона завораживали, заставляли прислушиваться…

Выбравшись из толпы, Вовка направился к баррикаде, перегородившей путь к гостинице «Мир», где он собирался поймать машину, чтобы отправиться домой, к Наде. На баррикаде сидел счастливо пьяный парень в полевой «афганской» форме, с медалью на груди и, прихлебывая из горлышка «Сибирскую», приговаривал:

– Люди, родные мои, ребятки, как же хорошо, как же я вас всех люблю!

Слезы текли по его щекам, а Вовка наконец понял, что означает словосочетание «слезы радости».

Напоследок бросив взгляд на балкон, Вовка вздрогнул. Ему почудилось, что рядом с Геннадием Бурбулисом, одним из главных соратников Ельцина и, по версии КГБ, основным врагом народов СССР, стоит… Пашка Семенов.

– Вот и свиделись, Пашка, – пробормотал он и покачал головой.

Глава шестнадцатая. МОСКВА, КРЕМЛЬ, 21 АВГУСТА

Генералы Лебедь и Грачев ехали в Кремль, где без перерыва заседали члены Комитета по чрезвычайному положению и другие официальные лица. Они застали временную советскую власть в не самой лучшей форме.

На лицах «комитетчиков» отражалась целая палитра чувств. Причем, все они были негативного свойства: крайняя усталость, озабоченность, растерянность, тревога, страх, неприятное удивление, расстройство. События развивались далеко не по тому плану, какой они еще два дня назад считали вполне осуществимым, вступив в рискованную борьбу.

Ситуация выходила из-под контроля. Прибывшие генералы только усугубили ее, сообщив, что не готовы воевать с мирными гражданами, что народ и армия едины. Их гражданское мужество, бесспорно, подкрепил жалкий вид чиновников, решившихся на государственный переворот…

Уехавший за полчаса до их появления командир «Альфы», поначалу настроенный чрезвычайно решительно, также не получил четких указаний о проведении штурма Дома Советов. Выругавшись тихо, но достаточно, чтобы присутствующие узурпаторы услышали, он покинул помещение, да так сильно хлопнул дверью, что премьер-министр схватился за сердце. Он понял: теперь уж точно все пропало.

А ведь операция была тщательно подготовлена и спланирована. В успехе штурма не было причин сомневаться. Помимо шестисот сотрудников специальных подразделений, в нем должны были участвовать бойцы дивизии имени Дзержинского или «дикой дивизии», как «любовно» прозвали ее в народе, части милиции и даже авиация. В общей сложности против защитников Белого дома в ночь с 20 на 21 августа готовы были действовать около пятнадцати тысяч лояльных ГКЧП войск. Это не считая десятков оперативных сотрудников, проникших в Белый дом под разными предлогами, а также растворившихся в толпе у здания агентов и спецназовцев.

Но вот что удивительно: никто не хотел брать на себя ответственность, коллективная воля заговорщиков была скована. Крючков поначалу рвал и метал, а потом, что называется, впал в ступор. Павлов готов был отдать Богу душу, несчастный министр внутренних дел Пуго вроде как застрелился…

Коллективнй орган управления страной отчего-то оказался без явного харизматичного лидера во главе. Анатолий Лукьянов, которого в Белом доме считали главным идеологом переворота, не спешил выползать на большую сцену. Янаев, Крючков, остальные члены ГКЧП страдали синдромом «второго лица». Пустившись в самостоятельное плавание, они то ли переоценили свои возможности, то ли на что-то рассчитывали, например, на поддержку президента. И не получили ее в самый решающий момент.

Уходило время, с каждой минутой таяли в вечности надежды на установление порядка, возвращение старой системы. Центр влияния и власти постепенно смещался к восставшей Краснопресненской набережной. Там был сильный, решительный, лишенный комплексов и, что немаловажно, высокорослый уралец Борис Николаевич Ельцин, его молодые, не на шутку амбициозные соратники, общественные деятели, популярные актеры и музыканты. К Ельцину стала тяготеть и часть интеллигенции «горбачевского призыва», увидев в нем фигуру, призванную исторической судьбой страны довершить дело, начатое последним советским генсеком. Это рождало миллион надежд и иллюзий, создавая критическую массу, способную творить чудеса из ничего.

Как и в далеком 1917 году, имея все шансы, правительство теперь уже советской империи, будто опутанное чарами, упустило их все и за считанные дни бесповоротно потеряло страну.

В столице был объявлен комендантский час, однако, несмотря на массовые его нарушения, ни один человек так и не был арестован.

Быть может гэкачеписты надеялись на решительность командования спецподразделений «Альфа» и «Вымпел», что те в решающие минуты проявят инициативу и, тем самым, в случае неприятных последствий, примут на себя груз ответственности за пролитую на улицах Москвы кровь? Ничего подобного не случилось. Бойцам спецподразделений не хотелось вновь, как в Вильнюсе, отвечать за ошибки партийных боссов и потом ожидать предательства вместо наград.

Уже начиная с утра 19 августа, когда блокировавшие резиденцию Бориса Ельцина сотрудники «Альфы», не получив никаких распоряжений от руководства, выпустили кортеж президента РСФСР из Архангельского, а потом еще и обедали с охраной Бориса Николаевича в столовой, это подразделение не могло считаться до конца надежным.

Танки на улицах уже не убеждали народ в силе путчистов. Тем более, кто-то умело пустил слух, будто блокировавшие Дом Советов стальные машины перешли на сторону «революции». Глава российского правительства Иван Силаев якобы даже проинспектировал войска, охраняющие Белый дом, и остался доволен диспозицией и моральным духом бойцов. Армейское начальство, услышав об этом по радио, только посмеивалось: дескать, если этой «охране» будет дан приказ атаковать оцепление Белого дома, она его выполнит. Но приказа такого от ГКЧП не поступило.

Танкисты способствовали своим поведением укреплению уверенности толпы в истинности слухов о переходе регулярных подразделений на сторону России, так как с удовольствием принимали от народа в дар сигареты, печенье, чай и бутерброды, болтали с девчонками.

Если ГКЧП имел шансы на победу, все они были последовательно упущены, и к середине дня 21 августа заговорщики это прекрасно понимали.

– Что будем делать, товарищи? – поинтересовался Крючков.

Ответ пришлось ждать долго. Тишину нарушали лишь вздохи и шуршание одежды. Наконец, заговорил Геннадий Янаев.

– Я предлагаю отправить делегацию в Крым.

– Зачем?! – воскликнул Стародубцев.

– К Горбачеву.

– Ты с ума спятил? Хочешь вернуть его? Да он нас расстреляет!

– И будет за что, – проговорил Янаев. – В апреле я не поддался, а тут мне просто выкрутили руки. Тебе, товарищ Стародубцев, все нипочем, а мне первому голову на плаху придется положить…

– Товарищи, успокойтесь, – встрял в разговор Крючков. – Гена прав. В Крым действительно надо поехать.

Несмотря на то, что он предусмотрительно ничего не подписывал накануне, Михаил Сергеевич Горбачев, законный Президент СССР, наш с вами единственный шанс. Вы все должны понимать, что я имею в виду. Иначе… человек он не злой в общем-то…

Услышав от председателя КГБ – «законный Президент СССР», Янаев горько и понимающе усмехнулся, а Стародубцев с присущей ему крестьянской прямотой хотел уже поинтересоваться, отчего вдруг шеф госбезопасности переменил отношение к нынешнему статусу Горбачева, но в дверь постучали, и в помещение вошел помощник Крючкова.

– Владимир Александрович…

– Что стряслось? Доложите, – приказал Крючков.

– Докладываю: начался вывод моторизованных частей из Москвы и Ленинграда.

В помещении произошло замешательство. Кто-то схватился за голову, Янаев заломил руки, Стародубцев подскочил к Крючкову.

– Владимир Александрович, – прошептал он. – Что за шутки, кто мог дать такой приказ?

– Это не шутки Вася, это конец. – спокойно произнес Крючков. – Всем нам конец. Нас предала армия – вы ж сами видели этих с позволения сказать генералов. Язов на службе стихи, говорят, пишет, когда ему армиями-то командовать? И главное, нас не понял народ. Не понял… Не дали объяснить, конечно, но, впрочем, какая теперь разница. Не поддержал президент. Товарищи, я вам скажу: надо искать контакт с Михаилом Сергеевичем и, забыв обиды, совместно спасать Союз. Наши с вами жизни дороги близким, но это не в счет. Потомки не простят развала страны. Он должен понимать, что никак нельзя открывать Ельцину столбовую дорогу к власти. Надеюсь, поезд еще не ушел. Промедление смерти подобно…

– Вот-вот, прямо как восемнадцатого числа, – мрачно прокомментировал Янаев. – Вы то же самое говорили в Теплом Стане. Может, стоит на этот раз все тщательней обдумать, чтобы снова дров не наломать?

– Гена, – в крайнем раздражении проговорил Стародубцев, – определись уже. Ты же сам предлагал ехать в Форос. А теперь на попятную пошел? Владимир Александрович, решайте. Я вас поддержу.

Ничего не ответив, Крючков вышел из комнаты, той самой, где обычно в последние годы проходили заседания Политбюро. Пройдя по коридору, он оказался у неприметной двери, за которой, казалось, должно было скрываться подсобное помещение. Отперев дверь, Владимир Александрович переступил порог и нащупал выключатель на стене.

В глубине небольшого и очень уютного кабинета располагался массивный письменный стол, покрытый традиционным зеленым сукном. Крючков прошел к столу, открыл один из ящиков и извлек оттуда лист бумаги. Потом сел за стол, достал авторучку и с ходу вывел на бумаге:

«Дорогой Михаил Сергеевич! Я не в силах описать все душевные муки, боль и страдания, которые выпали на мою седую голову. Правду говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Вот и я, старый дурак, хотел взять на себя всю ответственность, отвести от тебя удар и тем спасти твой авторитет. А ведь вышло так, что не осталось у нас с тобой никакого авторитета. Преступная клика Ельцина, поощряемая продажными журналистами, состоящими на содержании у иностранных спецслужб, окончательно погубили веру народа в нашу с тобой родную партию. Я знаю: ты сейчас в безопасности. Поверь мне, что я, твой настоящий товарищ, сделал все для того, чтобы с головы твоей не упал ни один волос, и вот теперь я должен оправдываться. Нет горше участи, чем, приближаясь к закату жизни, осознавать, что не сумел довести начатое дело до конца, что не оставил потомкам процветающую и сильную страну. Как коммунист, как офицер я обязан принять единственно правильное в этой связи решение. Надеюсь, ты простишь меня и поймешь. Перед своим уходом заклинаю тебя всей ответственностью перед будущими поколениями русских, украинцев, белорусов, казахов, всех народов, населяющих нашу великую страну – спаси СССР! Иди на сговор с Ельциным Б. Н., хоть с чертом, но сохрани страну. Прости меня, я не сумел то, что не сумел. И последнее: будь осмотрителен и не ослабляй охрану».

Крючков вздохнул, достал миниатюрный пистолет. В эту минуту в дверь бесцеремонно постучали.

– Кто? – раздраженно крикнул Крючков.

Дверь открылась, и в комнату вошел его помощник Немезов.

– Что вам надо?

– Владимир Александрович, – в голосе Немезова отчетливо прозвучала обида. – Вы просили подготовить рапорт о результате операции «Застава»…

– Немезов, тебе правда кажется, что это сейчас имеет значение?

– Не могу знать. Я ваше распоряжение… Могу доложить позже. Извините. – Помощник круто развернулся к двери.

– Стой. Володя. Мне кажется… Есть мнение об ошибочности наших действий. Именно поэтому я не отдал приказ о захвате штаб-квартиры… противников ГКЧП! Члены Комитета все еще заседают?

– Так точно. Только Павлова нет. Причина отсутствия уважительная – он болен.

Немезов был ошарашен. Еще пару часов назад Крючков требовал решительных действий и безоговорочно поддерживал бесновавшегося в зале заседаний Лукьянова. И все же Немезов решил во что бы то ни стало сообщить председателю КГБ о развитии событий вокруг операции. Но тут увидел пистолет.

– Извините, Владимир Александрович, что у вас в руке?

– А?.. – рассеянно переспросил Крючков. – Это? Пистолет. А что?

– Ничего. А зачем?

– Зачем? Застрелиться вот желаю.

Сюрреалистичность ситуации придала Немезову решительности.

– В ходе операции «Застава» выявлено скрытое пособничество объекту со стороны ответственного сотрудника, главного исполнителя вашего поручения. В процессе выполнения поставленной перед ним задачи он, скорее всего, при попустительстве генерала Степанова, вступил в сговор с объектом и, нарушив приказ, уже 20 августа тайно доставил объект предположительно в Москву.

– Что? Горбачев уже в Москве? – спокойно уточнил Крючков. – Неплохо.

– То есть как?

– А так. Слушай, Немезов, – Крючков вплотную приблизился к помощнику, так близко, что тот чувствовал его прерывистое дыхание на своей щеке. – Ты про какое сейчас «мое поручение» говорил? Не было никакого поручения. Тебя что, бес попутал?

Немезов деликатно отстранился, взглянул в глаза шефу, понимающе кивнул и, не спрашивая разрешения, удалился. Крючков устремился следом, окликнул его, заставил вернуться.

– Я хотел написать письмо Горбачеву..

Немезов вопросительно взглянул на своего начальника.

– Хотел, чтобы его нашли после моей смерти. Просто испугался за своих, понимаешь?..

– Да, Владимир Александрович, я все прекрасно понимаю, – отозвался Немезов, не принимая ничего.

– Ты вот что, – вздохнул Крючков. – Напиши президенту что-нибудь за меня. Надо объяснить наши мотивы. И обязательно нужно сделать так, чтобы он поверил хотя бы частично…

– Хорошо, Владимир Александрович.

– В мою искренность поверил…

«Да как же я за тебя напишу? У меня получится слишком грамотно»…

Немезов не успел отвести от Крючкова взгляд, и ему почудилось, будто шеф прочел его мысли.

В коридоре раздались тяжелые шаги, и к беседующим подбежал фельдъегерь. Лихо козырнув, протянул Крючкову пакет. Председатель КГБ, видимо решив, что его пришли арестовывать, застыл как вкопанный. Было заметно, как трясутся руки. Пакет принял Немезов. Вскрыл, протянул Крючкову лист бумаги.

– Прочти, – попросил тот.

– Хорошо… Так, значит вот: «По сообщению нашего резидента в Бейруте, Первый только что вылетел в Москву из аэропорта города Пафос рейсом неустановленной авиакомпании. Возможно, речь идет непосредственно о борте Президента СССР. По данным нашего информатора, президента сопровождала группа лиц из пяти человек, которую удалось зафиксировать с помощью скрытой фотосъемки. Фотоматериалы прилагаются. Герман».

– Пафос на Кипре? – спросил Крючков, ни к кому не обращаясь.

– Так точно, – подтвердил Немезов. – Кипр.

Посыльного отпустили.

– Чепуха. Товарищ Немезов, – проводив взглядом офицера, констатировал Крючков. – Срочно мне на стол краткую справку про этого Германа.

– Не послать ли на Кипр спецгруппу, Владимир Александрович?

– А если тебе завтра скажут, что Горбачев высадился на Луне, ты тоже будешь мне давать такие же мудрые советы? Кипр – это, к твоему сведению, даже не Литва…

– Понял, товарищ Крючков.

– Я рад. И некого посылать, нас никто уже не слушается. Ты еще вот что: узнай срочно местонахождение президентского борта.

– Уже, Владимир Александрович. Из двести тридцать пятого авиаотряда сообщают, что самолет до сих пор в Крыму.

– Так о чем же тогда мы толкуем? Какой тогда, к шуту, Кипр?

– Дело вот в чем… Они не могут дозвониться до экипажа. Все как сквозь землю провалились.

– Как так?! Там ведь железная дисциплина всегда была… Помню, года три назад… впрочем, это сейчас неважно.

– Совершенно верно. Всегда была дисциплина. Вот я выписку даже взял из их инструкции: «Дежурным экипажам и бортпроводникам, находящимся в суточном резерве в профилактории или дома, разрешается, как исключение, кратковременное отсутствие вне профилактория или дома только с разрешения ответственного дежурного или дежурного штаба…»

– И что?

– Нет ни дежурного офицера, ни дежурного штаба.

Крючков нахмурился. Молчание продлилось не меньше пяти минут.

– Ты вот что, – сказал он, наконец, в который раз удивив Немезова спокойствием, – попроси Плеханова ко мне.

Немезов стоял, не шелохнувшись.

– Ты чего, к полу примерз? – хмыкнул Крючков.

– Владимир Александрович, как вы себя чувствуете?

– Хочешь спросить, не застрелюсь ли в твое отсутствие? Нет, не застрелюсь. Передумал. Еду на работу. Жду Плеханова у себя в кабинете максимум через час. На минуту опоздает – подпишу приказ об увольнении.

Начальник охраны президента СССР Плеханов явился к председателю КГБ с опозданием в тридцать секунд. Крючков провел его в смежное помещение, где обычно обедал сам или с доверенными лицами.

– Юрий Сергеевич, выпьешь чего-нибудь? – предложил Крючков.

– Пожалуй, выпью. Спасибо, Владимир Александрович.

Крючков вынул из шкафа бутылку армянского коньяка.

– Что вы, я сам налью, – Плеханов чуть ли не силой вырвал бутылку из рук Крючкова.

Они чокнулись. Главный кагэбист пригубил коньяк и поставил рюмку на стол. Плеханов выпил до дна.

– Юрий Сергеевич, какие сведения у тебя имеются о местонахождении президента?

– Ничего нового, товарищ Крючков, – невозмутимо ответил Плеханов. – Михаил Сергеевич Горбачев временно изолирован на объекте «Заря» в Форосе.

Крючков протянул ему пакет с донесением от Германа. Плеханов извлек письмо из конверта, пробежался по тексту и тут же вернул Крючкову.

– Деза, товарищ Крючков.

– Тебе видней…

– Извините?

– Ладно, об этой информации поговорим чуть позже. – Плеханов… – глядя в окно, поинтересовался Крючков, – помнишь, как в июне на Пленуме ЦК Горбачев в отставку подавал?

– Конечно.

– Тогда все, как у нас в России принято, стали просить «царя-батюшку» остаться, никто не желал брать на себя ответственность за бардак. И ведь он, хитрец, сумел тогда получить под шумок практически неограниченные права. Чтобы свою, так сказать, реформаторскую деятельность продолжить. А ведь это был шанс сместить его законным путем.

– Да, верно. Но и сейчас вроде бы тоже законно, так что…

Крючков промолчал.

– А знаешь, – задумчиво произнес он наконец, – Михаил Сергеевич после того заявления в перерыве попросил меня заглянуть к нему в кабинет, тот, что прямо за сценой находится. Был очень взволнован. Ходил от стены к стене, будто волк в клетке, жестикулировал, спросил, что я думаю по поводу его заявления. А я ему тогда сказал, что он опрометчиво поступает, потому что участники пленума вполне могут его просьбу удовлетворить. То есть он не скрывал, что его заявление – лишь ход игрока. А на кону судьба государства, Союза…

– И народов. Ведь в марте-то семьдесят шесть процентов населения высказались за сохранение СССР.

– Это понятно. И за ГКЧП народ вроде бы тоже высказался – с мест так рапортовали. А вот я не возьму в толк, почему у нас ничего не вышло? А Горбачев думает одно, говорит другое, делает третье. Проблему не решает, а думает, как уйти от нее. Поэтому хочу у тебя уточнить одну вещь… Скорее, из любопытства, для общего развития. Ты ведь присутствовал на встрече нашей делегации с Горбачевым 18 августа?

– Я был в делегации, но во время разговора ждал за дверью.

– Скажи мне как на духу: что сказал тебе Болдин или кто там еще, когда они вышли от Горбачева? Что в действительности ответил президент на наше предложение поддержать Комитет?

– Владимир Александрович, не понял вопрос, извините. Вам разве не доложили сами товарищи Болдин, Варенников?

– Юра, я спрашиваю у тебя: что ты, именно ты услышал от них, когда они от него вышли?

– Это сейчас так важно?

– Ну, ты не забывайся уж совсем! Конкретный вопрос тебе задает начальник. Напоминаю: я все еще председатель КГБ СССР. Может, я приступаю к написанию мемуаров, какая тебе разница? Хочу углубиться в изучение вопроса о роли личности во власти.

Плеханов задумался и, медленно, делая акцент на каждом слове, произнес:

– Если для мемуаров… Тогда Горбачев сказал им что-то вроде: «Что ж, валяйте, действуйте, шут с вами, я вам тут не советчик и не участник».

Крючков покачал головой и вдруг, глядя на Плеханова с умиротворенной улыбкой будущего пенсионера, улыбкой, в которой если и была грусть, то лишь самая малость, изрек:

– Если бы он еще оформил свое напутствие в письменном виде, да с подписью, это было бы похоже на отпущение грехов по всем правилам. Авансом.

– Емкая фраза, точно соответствует сути момента…

– Это Дюма. «Три мушкетера», – уточнил Крючков.

– А… не читал, – признался генерал.

Крючков удивленно вскинул брови.

– Иными словами, я согласен, – добавил Плеханов, – согласен на все сто, Владимир Александрович. Только церковь после исповеди покаявшихся и вставших на путь истины прихожан за грехи не преследует.

– Положим, и у них хватает перегибов. Но вы правы: нам придется сполна ответить за нашу доброту.

– А если мы встанем на путь истины?

Крючков промолчал, но его взгляд был выразителен и красноречив, чтобы Плеханов вдруг осознал: председатель принял решение сдаться на милость победителя. Только кто же выйдет победителем из интриги последних трех дней?

Странное творится в государстве: никто не в курсе о местонахождении Горбачева. Хуже того, из поля зрения непостижимым образом пропал президентский лайнер.

Плеханов очень надеялся на информацию от Генералова, но выйти с ним на связь не мог уже несколько часов. Тот как сквозь землю провалился. Чиновники, военные, отдельные части, да и целые министерства теперь вольны были выбирать, кому подчиняться, а чьи распоряжения блокировать или игнорировать. Плеханов понимал, что ситуацию может спасти очень жесткая диктатура воли. Но такого человека на советском политическом подиуме он не наблюдал.

Генералу вдруг привиделся фантастически смелый образ: некий симбиоз Горбачева и Ельцина, формирующий из этих двух товарищей одну личность. Как бы замечательно они друг друга дополняли! Но генерал всегда пресекал досужие рассуждения, поэтому единственным способом сохранить державу посчитал формирование правящего тандема, где Михаил Сергеевич, как лицо все еще авторитетное в интеллигентских кругах и вполне уважаемое на уровне республиканских правительств не говоря уже о любви к нему на Западе, мог быть при Ельцине кем-то вроде английской королевы. Плеханов и сам удивился живости своего воображения и думал даже поделиться им с начальником, но Крючков дал понять, что аудиенция закончена.

Он вознамерился все же доложить Крючкову о пропаже президентского самолета, но так и не решился. Забыл, что для председателя КГБ даже в ситуации полураспада страны сюрпризов не бывает. Известная Крючкову абсурдная ситуация с самолетом Горбачева для Плеханова не была загадкой.

Глава семнадцатая. КИПР

21 августа 1991 года сотрудники аэропорта округа Пафос были не на шутку взволнованы. С раннего утра территорию аэропорта оцепили полиция и войсковые подразделения. Изумленные европейские туристы, прибывающие на остров, и завидующие им отъезжающие были несказанно удивлены таким антуражем. Особо впечатлительные осмеливались с ужасом предположить, что на острове случился переворот и к власти пришла военная хунта, или же Турция снова объявила Кипру войну Ни начальник аэропорта, ни представители полиции и спецслужб не были осведомлены о причинах, которые побудили руководство республики отдать приказ о столь чрезвычайных мерах по обеспечению безопасности.

И только к вечеру стало понятно, в чем дело. Приблизительно в два часа пополудни произвел посадку самолет Кипрских авиалиний. На стоянке самолет встречали несколько полицейских машин, три джипа и лимузин «мерседес». Близ аэропорта барражировала пара боевых вертолетов Ми-24.

По трапу самолета спустилась группа лиц, они распределились по автомобилям, и кортеж на бешеной для этих вальяжных мест скорости покинул зону аэропорта. После его отбытия оцепление снимали будто бы нарочито неспешно. Солдаты и полиция все еще контролировали периметр, когда на полосу № 29 приземлился реактивный лайнер Ил-62 с бортовым номером 87612. Это был самолет Президента Советского Союза Михаила Сергеевича Горбачева.

К трапу также была подана машина, однако никакого сопровождения не наблюдалось. Из самолета вышли четверо, сели в небольшой японский автобус и отбыли в неизвестном направлении.

Среди пассажиров автобуса были Олег Додельцев и Леонид Антонович Батя. Проехав город Пафос, они двинулись через перевал в сторону северо-западной части острова. Живописная дорога вилась вдоль небогатых поселений, спящих под сенью древних оливковых деревьев. На одном из подъемов автобус долго двигался на минимальной скорости, не решаясь обогнать пожилого киприота на ослике. То и дело встречались небольшие церквушки в классическом византийском стиле. Здесь, за несколько тысяч километров от Москвы, казалось, что развернувшиеся там события происходят в другой галактике, хотя именно в Москве решалась судьба не только СССР, но и остального мира и, в какой-то степени, даже этого райского местечка, поставляющего в Союз огромные партии цитрусовых и фруктовых соков.

– Жара какая, елки-моталки, – проворчал Батя, вытирая платком лоб. – По такому случаю могли бы машину с кондиционером прислать.

Олег кивнул.

– Как правильно живут, – мечтательно произнес Батя, глядя в окно. – А ведь такие же люди, даже православные, как мы.

– Интересно слышать такое от полковника КГБ, – хмыкнул Олег.

– Да ладно тебе… Дело не в религии и не в вере, а в культурном пространстве, в бытовых привычках. Эх, ехать бы самому сейчас так же, как тот мужик на ослике! И все заботы твои понятны: урожай, неурожай, жена, детишки, свое вино. Утро, вечер, сувлаки, сиртаки. Хорошая погода каждый день, до тошноты. Самогонка опять же.

– Зивания, – уточнил Олег.

– Да, точно, так местный самогон здесь кличут. Сегодня попробуем, а, Олежка? – Батя ткнул Олега кулаком в плечо.

– С удовольствием, Леонид Антонович. Вам стоит только приказать…

– Хотя, – с грустью продолжил полковник, – наша белорусская самогонка местной даст фору. У меня в Вискулях самогонка что роса в Беловежской Пуще. Скажу тебе: нет в эсэсэсэре места краше и чудесней, чем Беловежская Пуща… Поросята у нас свои, колбаса кровяная. Своя! Ты пробовал когда-нибудь?

– Нет, – признался Олег, отметив про себя, что наконец-то узнал, откуда родом бывший наставник.

– Ее на сковородке разогрел, с хлебушком, на масле. Потом, короче, берешь луковицу, но обязательно целую, ни в коем случае не резать, а как яблочко ее погрызть! Дух потом на километр от тебя, безусловно. Зато есть все это – сплошное здоровье.

– Вкусно вы так рассказываете, товарищ полковник, прямо аппетит разыгрался. Я согласен даже просто на бутерброд с «докторской». Или с «любительской». Она с жирком, а мне нравится.

– Э, отставить. Нашел о чем мечтать. Здесь рыбка свежая, прямо из моря. Ее на костре пожарить, с солью да с оливковым маслом – объедение. У меня тут капитан знакомый есть, зовут Родис… Помню как-то, еще когда в Греции случился переворот, а сюда полезли турки, мы с ним… Впрочем, пока тебе рано про это слушать. Да и задача у нас с тобой серьезная. Вот на место приедем, разместимся, тогда и устроим вечер воспоминаний.

Вдруг автобус подбросило. Олег автоматически отметил, что как на кочку налетели. Только откуда на этой ровной дороге взяться кочке? Высоко взлетев, автобус описал полукруг и врезался в скалу, нависшую над трассой.

Водитель, погибший то ли от удара, то ли от взрыва мины, уткнулся лицом в руль, а нога его застряла между педалями газа и тормоза. Двигатель отчего-то не заглох и ревел во всю свою самурайскую мощь. Олег выбрался из автобуса и, не чувствуя тела, попытался оценить обстановку. Он успел увидеть Батю, отметить про себя, что тот вроде бы тоже жив и даже не ранен, но на оценку состояния двух других пассажиров сил уже не хватило. В глазах поплыли круги, потом в них поскакали какие-то всадники на красных лошадях, и все исчезло…

* * *

В тот день, когда автобус с Олегом и Батей подорвался на мине, путч в Союзе окончательно провалился. В армии и правительственных кругах царил разброд. Наступал опасный период безвластия. На первый взгляд, законному руководителю государства сам Бог велел объявиться в этот самый момент в столице и, карая за нарушение присяги и награждая за лояльность, незамедлительно приступить к реализации экстренных мер по спасению государства.

Такое решение было столь очевидно, столь понятно и логично, что именно эта его очевидность заставила преданное окружение президента перестраховаться. Они рассудили так: в настоящий момент живой и здоровый Горбачев, триумфально возвращающийся в Кремль, не устраивает никого из противоборствующих на политической сцене сторон. Надо подождать еще пару дней, пока ситуация не разрешится окончательно, и уже на самом краю схватить под уздцы несущуюся к пропасти тройку…

Ельцинцы, напротив, решительно и даже нахально использовали неосведомленность о настроениях в стране и недальновидность путчистов для того, чтобы ускорить процесс захвата власти в системообразующей республике Советского Союза. Они же обращали себе на пользу положение в других «братских» республиках, стремящихся к суверенитету, где эмоциональный подъем и идеализм упростили общественное сознание до примитивизма и напрочь лишили народы коллективной мудрости. Там они торговали территориями СССР в обмен на правопреемственность России в отношении богатств и оборонной мощи Советской империи. И тут же, довеском, не задумываясь, принимали на себя и будущие поколения все обязательства обанкротившейся державы.

Старые партийцы опасались мести смещенного ими президента. Поскольку в истории Советского государства это был первый неудавшийся переворот, они могли только гадать, во что выльется гнев их патрона. Любые намеки на возможную причастность Горбачева к заговору вряд ли спасли бы их седые головы от народного возмездия. Еще 19 августа, когда лояльные ему охранники с помощью каких-то проводочков наладили телевизор и удалось посмотреть пресс-конференцию Янаева и компании, он встревожился не на шутку.

«Теперь они будут подгонять действительность под сказанное, под ложь. Если я себя на самом деле чувствую прекрасно, не считая проклятого радикулита, то теперь им надо, чтобы я заболел или даже помер», – подумал Горбачев в ту минуту.

Наконец, имелась информация о якобы готовящемся на президента СССР покушении в случае его несвоевременного появления в Москве или, наоборот, пассивного ожидания на территории резиденции в Форосе. Горбачев, больше доверявший в те дни западным спецслужбам, чем родным чекистам, имел возможность ознакомиться с донесениями, то ли перехваченными его людьми, то ли специально подброшенными. Они лишь подтверждали самые худшие опасения преданных ему людей.

Оставаться в Форосе он и до этого не считал безопасным. Лишь незадолго до путча с интересом прочел любопытный сборник очерков о легкомысленных правителях – от английского Карла Первого до нашего Николая Второго, чье бездействие и вера в собственную неприкосновенность погубили их самих и их семьи. Книга укрепила уверенность Горбачева в необходимости последовать советам преданных соратников и на время удалиться со сцены.

Еще накануне у Горбачева не было достаточно оснований предполагать скорый конец ГКЧП, просуществовавший менее трех суток. Но, уже находясь на аэродроме, он получил любопытнейшее сообщение: Крючков выдал секретное распоряжение соответствующему управлению КГБ ввести в действие систему спутниковой связи на борту самолета президента СССР и включить связь на объекте «Заря».

Что это означало, Горбачеву было невдомек: то ли очередную провокацию со стороны шефа Комитета, то ли признак внезапного прозрения. Михаил Сергеевич слабо представлял ситуацию в Москве и, тем более, в других крупных центрах Советского Союза. Поскольку никто, кроме присланного генералом Степановым офицера и его коллег не спешил восстановить «государя» на троне, дела пока обстояли неважно. Так думал Горбачев и теперь, уже после того, как к нему вернулись привычные средства связи. Наоборот, теперь он чувствовал себя еще менее неувереннее – спутниковая система позволяла с точностью до метра определить местоположение его самолета…

Еще более непонятным было бездействие бойцов морской пехоты, которые по приказу члена ГКЧП генерала Варенникова, переданному через командующего Черноморским флотом адмирала Хронопуло, контролировали взлетную полосу аэродрома «Бельбек». Задачей сорока хорошо обученных бойцов, в чьем распоряжении имелись бронемашины, было не допустить высадки в районе Фороса группы захвата, которая теоретически могла попытаться освободить Горбачева.

Однако никакой группы захвата быть не могло. Российские власти занимались устройством своего будущего, а гэкачеписты жили прошлым и страхом за свою жизнь. Авторитет президента СССР в рядах спецслужб был настолько невысок, что надеяться на добровольное самопожертвование с их стороны не приходилось. Никто не хотел его выручать.

Горбачев вдруг оказался помехой для всех. По этой или по иной причине, но он согласился с предложением сопровождающих отдать приказ о направлении президентского борта за границу, на Кипр. Но сам в тот самолет не сел, в последнее мгновение сообщив офицерам, что желает вернуться в Форос, чем, разумеется, их предельно озадачил.

Позвонив в Москву, Батя получил инструкции сопровождать борт до Кипра и по прибытии действовать согласно первоначально разработанному плану. Олегу было предписано лететь с ним. Тот удивился, но… приказы не обсуждаются.

Поднявшись на борт лайнера, Олег обернулся и проводил взглядом «волгу», увозящую президента на объект, откуда они сбежали накануне. У него защемило сердце.

– Давай, Олег, проходи, – поторопил Батя. – Не дрейфь.

– Ни в коем случае. Задумался просто, – пояснил Олег, проходя в салон.

– О чем это?

– Да так, глупость. Вдруг подумал: не вернемся больше на родину. И жутко стало.

– Это ты верно подметил – глупость. Выкинь дурь из башки. Вернемся и еще повоюем. Выше нос, как-никак в загранку летим!

Глава восемнадцатая. НЕ «ПЛАН МАРШАЛЛА»

Незадолго до форосских событий в резиденцию генерального секретаря ЦК КПСС пригласили американского посла Джека Мэтлока. Он приехал в сопровождении референта, то есть не в составе делегации дипкорпуса. Такой индивидуальный подход в Москве и Вашингтоне восприняли по-разному. За океаном его сочли проявлением неслыханного уважения со стороны советского лидера к послу сверхдержавы. В Москве насторожились. В Политбюро и в ЦК чесали затылки. На площади Дзержинского напряглись, приписав авторство идеи такой встречи агентам влияния, к которым здесь решительно причисляли соратникам. С. Горбачева Александра Яковлева.

Но помешать встрече никто не смог, даже если бы очень захотел, и она состоялась дождливым июньским вечером в Ново-Огарево. Мэтлок, бодрый и энергичный, как всегда, бросился навстречу вышедшему на крыльцо Горбачеву, но тут же, обуздав свою американскую фамильярность, остановился на почтительном расстоянии. Президент протянул ему руку для приветствия. Посол США горячо ее пожал.

– Здравствуйте, товарищ посол, – приветствовал Горбачев, лукаво улыбаясь. – Рад, что нашли время. Я вот подумал, было бы неплохо прогуляться на свежем воздухе. А после угостим вас чайком с печеньем домашнего, советского производства.

Мэтлок отвечал, что готов с Горбачевым идти хоть в разведку, о домашнем печенье много наслышан, ему льстит обращение «товарищ». Горбачев ловко парировал: дескать, коль скоро в Америке его называли господином президентом, он может себе позволить «алаверды».

Разговор происходил в окружении охраны, в присутствии помощника президента и переводчика, в услугах которого сейчас не нуждались – Мэтлок славился как знаток русской разговорной речи.

Горбачев сделал чуть заметный жест, и их с послом тут же оставили наедине.

Они прогуливались по живописной аллее резиденции. Говорили на светские темы, о погоде например, да еще Мэтлок поведал Горбачеву о том, что сын президента Америки, Джордж Буш-младший, наконец-то стал радовать отца успехами в карьере и, что особенно важно, совершенно отказался от выпивки.

Горбачев удивленно взглянул на собеседника: не принято у нас запросто обсуждать столь интимные подробности жизни детей руководителей государств.

Впрочем, американцы частенько шокировали Михаила Сергеевича отсутствием запретных тем и излишней, с его точки зрения, раскованностью. Во время визита в США разве что горничная в Белом доме удержалась от того, чтобы не похлопать генерального секретаря по плечу.

– Джек, – сказал Горбачев, – у меня есть подозрение, что вы приехали не для того, чтобы сообща порадоваться успехам сына Джорджа.

– Вы правы, как всегда. Господин президент, вчера я получил от Джеймса срочную шифровку. Речь идет о судьбе СССР, о вашей судьбе в том числе…

– Правда? И что сообщает господин Бейкер?

– В ближайшие дни в Москве произойдет государственный переворот. Планируется смещение президента СССР и формирование специального комитета, который возьмет власть в стране. Президент будет интернирован и помещен в один из следственных изоляторов, где с ним, как понимаете, может случиться неприятность.

– Неприятность?

– Да, его могут ликвидировать. Физически устранить.

Мэтлок остановился, чтобы взглянуть на Горбачева. Его поразила реакция советского лидера. Горбачев был абсолютно спокоен. Более того, Мэтлоку почудилось на мгновение, что губы Михаила Сергеевича скривились в саркастической ухмылке. Горбачев продолжал молчать, чем ставил Мэтлока в положение еще более затруднительное, чем изначально сложившееся, когда он решился первым, как ему казалось тогда, информировать президента СССР о страшной опасности, нависшей над страной и над ним лично.

Мэтлок давно отметил удивительное свойство Горбачева уходить в себя в трудные моменты – в критических ситуациях он на некоторое время замыкался, словно мысленно беседовал с кем-то невидимым или… советовался с космическим разумом о том, как правильней поступить. Сейчас казалось, будто Горбачев не придает значения словам Мэтлока.

– Джек, хотите чаю? – поинтересовался Горбачев и, не дожидаясь ответа, взял посла под локоть и повел к беседке, установленной в живописном уголке резиденции.

Стол оказался накрыт довольно скромно, «по-горбачевски», то есть без алкоголя, осетровых и всяких иных деликатесов. В тарелочках лежало печенье «Юбилейное», вкус которого Мэтлок не переносил. В центре стола стояли два заварочных чайника и корзина с фруктами.

– Что говорят ваши деловые круги о расширении экономической помощи Советскому Союзу? – спросил Горбачев, взяв печенье.

Мэтлок сделал глоток, поставил чашку на стол, вытер салфеткой губы.

– Господин президент, увеличение помощи до двенадцати миллиардов в год, о котором вы просили в недавней беседе с президентом США и которое обещали вам в Вашингтоне, сейчас невозможно.

– Шутите? – Горбачев нервно засмеялся. – Вы понимаете, что все наши разговоры о новом мышлении и демократизации общества смешны на фоне пустых прилавков?

– Михаил Сергеевич, плана Маршалла для СССР не будет. Вы это прекрасно понимаете… Вы знаете, я ваш друг. Могу говорить откровенно, без протокола?

Горбачев чуть заметно кивнул. Было видно, что его уверенность пропала безнадежно, как колбаса, сахар и соль из провинциальных магазинов.

– Благодарю. – Мэтлок замешкался, подбирая в уме подходящие русские слова. – У вас теперь несколько центров власти. И у меня дома не понимают, кому конкретно мы помогаем. К тому же нет уверенности, что средства, полученные от реализации продовольственной помощи, будут инвестированы в экономику. Скорее всего, осядут на счетах определенных влиятельных лиц в зарубежных банках. Ведь вы не допускаете полного международного контроля на вашей территории?

– Да, – усмехнулся Горбачев. – Это у нас присутствует. Спесивость… И мне приходится изворачиваться.

– Я вас понимаю. Но и это не главное. Многие у нас используют нестабильность в Советском Союзе как повод, чтобы отсидеться, не рисковать деньгами, пока ситуация не прояснится окончательно.

– Интересное получается дело! Они понимают вообще, что промедление смерти подобно? – вскричал Горбачев.

Мэтлок заметил, как побагровела шея советского лидера.

– Извините, они все понимают, – продолжал посол. – Плана Маршалла не будет, потому что никто на Западе – слышите, Михаил – никто на Западе, в первую очередь в Европе, не желает посадить себе на голову новую Российскую империю.

– При чем здесь Российская империя, Джек? Мы говорим о судьбе Союза.

– При всем уважении, господин президент… Америка заинтересована в сохранении статус-кво. Распад Союза приведет к такому перераспределению точек приложения политических, военных и материальных сил, что лет через двадцать придется спасать Соединенные Штаты. Очевидно, однако, что шансов сохранить СССР в прежнем виде уже нет. Вы готовы пролить реки крови? Нет. Вы готовы передать Ельцину полномочия фактического лидера страны, основанной на новом варианте Союзного договора? Нет. В таком случае нам остается ждать столкновения двух концепций развития государства, а под государством я сейчас понимаю, прежде всего, Россию, часть Украины и Белоруссию, поскольку остальные республики непременно покинут вашу сферу влияния. Ельцин попытается возродить империю. Вы и ваши соратники будете строить плюралистическое, демократическое общество, но тогда не удержите Украину и Белоруссию, а также, возможно, Татарскую АССР и Кавказ, за исключением Северной Осетии и…

– Джек, вы в своем уме? Это невероятно на тысячу процентов! Знаете, я только сегодня утром разговаривал с Шушкевичем, а тот сообщал о беседе с Кравчуком. Все готовы идти на подписание нового договора, никто не желает дезынтеграции. Если кому-то очень хочется, то я могу сказать однозначно: мы не для того избавили мир от страха перед войной, чтобы потом не рассчитывать на вашу помощь в сохранении целостности государства! Дело вообще идет к участию «семерке», к реальному выходу СССР во внешний мир экономически! Я…

– Михаил Сергеевич, роль вашей страны в войне невозможно переоценить. Я ни в коем случае не умаляю заслуги СССР. Подвиг вашего народа велик. Но поверьте, никому на Западе нет дела до ваших прошлых заслуг.

– Господин посол, вы забываетесь, – Горбачев повысил голос. – Вы говорите о святых для советских людей вещах в доме советского руководителя! Мне очень не понравилась терминология, которую вы позволили себе использовать. Какие еще заслуги? Наш народ выиграл войну не в расчете на похвалу вероятного противника, которым, кстати, для нас была Америка вплоть до провозглашения нами политики нового мышления. Воистину это была благороднейшая во всей известной истории человечества миссия, самопожертвование на благо мировой цивилизации!

– Михаил Сергеевич, извините, – Мэтлок тяжело вздохнул. – Но ведь должен, согласитесь, хотя бы кто-то говорить вам правду в глаза. А то, что я сообщил, даже не военная тайна…

Мэтлока разочаровал приступ агрессии со стороны Горбачева. Постоянное бравирование миллионными жертвами, ценой которых СССР освободил Европу от фашизма и потом установил там коммунистическую тиранию, возмущало его, но он не мог позволить себе выражать эмоции даже в присутствии самого популярного на Западе русского.

– Господин президент, – продолжал посол, – я скоро уезжаю домой. Ни один американец больше не станет разговаривать с вами на эти темы так откровенно. Тем более, мой преемник в Спасо-Хаусе, Страус… Я считаю, нет ничего страшного в том, что Россия станет меньше, чем она есть сейчас. Экономически я имею в виду. Это путь к ее спасению и вечной жизни, если хотите. Раздираемая внутренними конфликтами, ваша страна сможет просуществовать еще лет сто, но потом все равно дезынтегрируется, подобно Римской империи. Но историки России запишут в государственные преступники тех, кто допустил такое расчленение, и в церквях их будут проклинать, и петь это, как его…

– Анафему.

– Спасибо. И еще одно. Простите, кстати, я вас не сильно задерживаю?

– И этот вопрос мне задает человек, решивший предупредить о государственном перевороте? Что вы, Джек, говорите, я внимательно слушаю.

– Господин президент, в 1922 году вашей стране удалось совершить невероятное – вы сумели возродить Российскую империю. Но для этого большевистской власти потребовалось использовать насилие в беспрецедентных масштабах. Перед чудовищностью этого геноцида меркнут инквизиция, французская революция и все природные катаклизмы вместе взятые. И ваша историческая заслуга, господин президент, заключается в том, что вы довели начатое Хрущевым до конца, открыли людям глаза на эти злодеяния. Перед вашими мужеством и последовательностью я снимаю шляпу. Но никакая идеология, никакие внутренние связи, кровные или экономические, не в состоянии в свободном обществе удержать Украину в составе империи. Она интегрирована сюда искусственно.

– Джек, здесь наши позиции полностью расходятся. Простите, но Украина и Россия связаны между собой так же, как Калифорния и Аризона.

– Не знаю… Ленин, по крайней мере, думал иначе. В годы диктатуры Иосифа Сталина Владимир Ильич был бы осужден за антисоветскую агитацию за слова, сказанные им в октябре 1914 года. Цитирую по памяти: «Украина для России – то, чем для Англии всегда была Ирландия. Она нещадно эксплуатировалась, ничего не получая взамен».

– Господин посол, эти слова могли быть вырваны из контекста. К тому же Ленин наверняка имел в виду, что при царизме она эксплуатировалась, а при новом строе будет на равных созидать общее будущее для всех славянских народов. Иначе и быть не могло.

Мэтлок заметил, что Горбачев с трудом преодолел приступ зевоты. Тогда он встал из-за стола, аккуратно отодвинул стул и, протягивая президенту руку, сказал:

– Я уполномочен сообщить… При любых обстоятельствах, Михаил Сергеевич, мы будем поддерживать вас до того момента, пока вам самому хватит сил бороться.

– Вы лично в мои шансы на успех не очень верите, я прав?

Мэтлок промолчал, сделав вид, что обдумывает его слова.

– Было интересно с вами беседовать, – не дожидаясь ответа посла, проговорил Горбачев. – Кстати, Джек, задумайтесь на досуге вот о чем: за всю историю наших отношений американская администрация ни разу не угадала, как будут развиваться события в Советском Союзе.

– Господин президент, – Мэтлок тяжело вздохнул. – Я сообщил вам важное известие, и оно, похоже, не произвело впечатления. Уверен, двери посольства США в Москве всегда открыты для вас.

«И что мне от ваших дверей?» – с досадой подумал Горбачев, провожая взглядом американского посла. – Как ты себе представляешь меня, бегущего к вам за помощью с голым задом? Или англичане тоже… Дают советы все, кому не лень, а расхлебывать кашу все равно потом придется Горбачеву. Гайдар еще этот со своими заумными аналогиями…».

Президент слушал выступление Егора Тимуровича на Госсовете, где тот эмоционально доказывал невозможность и, что самое отвратительное, пагубность идеи сохранения Союза даже в границах 1939 года. Ему не давала покоя история испанской империи, поэтому он отсылал аудиторию к словам фламандца Юстуса Липсиуса, сказанным чуть ли не четыреста лет назад некоему знатному испанцу: «Завоеванный вами мир завоевал вас, ослабил и исчерпал вашу прежнюю храбрость».

Американское золото, выкачиваемое конкистадорами из Нового Света, и огромные займы развратили «корону». Власти метрополии решились на безумные поступки, стоившие империи жизни. Они вооружались и безоглядно финансировали дорогостоящие войны. Но к началу XVII века ресурсы колоний истощились, однако обязательства платить никто не отменял. Испания объявляла о дефолте не меньше семи раз. В стране наступили мрачные времена реакции. Студентам запретили учиться за границей, повысили пошлины и экспортные налоги – все для того, чтобы продолжать финансирование военных авантюр, в которых королевство увязло по уши.

«Имперские обязательства легко принять на себя, но трудно их выполнить, – вещал Гайдар. – Надо спросить самих себя, по силам ли нам продолжать искусственно поддерживать жизнеспособность колосса и тем самым подрывать экономику ее центра – РСФСР?».

Члены Госсовета перешептывались, поглядывая на Гайдара, а некоторые, уже и не считая нужным проявлять тактичность, в полный голос беседовали, игнорируя его крамольную, даже по перестроечным стандартам, речь. Егор Тимурович вспотел от волнения и возмущения, но выступление свое закончил. Умный мужик – кто ж спорит? Да вот только на Руси от ума чаще всего только горе бывает.

Глава девятнадцатая. ВОЗВРАЩЕНИЕ

В самолете царила рабочая обстановка. Усатый красавец, боевой летчик, вице-президент России Александр Руцкой и председатель российского Совмина Иван Силаев давали предполетные распоряжения охране и экипажу. Сотрудник личной охраны, один из пяти, бывших с Горбачевым все время его отпуска в Форосе, принес стакан чая. Помощник президента, Анатолий Сергеевич Черняев, преданный, надежный товарищ, хлопотал возле Раисы Максимовны. Горбачев с семьей устроился в одном из небольших отсеков. Было тут очень тесно. Даже внучкам пришлось расположиться на полу.

Пока все складывалось хорошо, только лишь поясница стреляла нещадно при резких движениях, да чувство тревоги не покидало Михаила Сергеевича. Как-то встретят его в Москве? Руцкой и Силаев уверяли, что все будет замечательно, что народ в Москве ликует… Делились разными подробностями событий последних дней, много шутили, подбадривали. Кто-то сказал: «Ну вот, наконец-то произошло воссоединение России и Центра без всякого Союзного договора!».

Михаил Сергеевич пил чай и благодарил ангела-хранителя за то, что уберег его от роковой ошибки.

«И как это я догадался не улететь из СССР с теми авантюристами? Знал давно, что нельзя верить гэбэшникам, да уж больно симпатичным показался тот паренек… Олег, кажется. Искренний такой, правильный. И командир его тоже произвел прекрасное впечатление. Настоящий служака, простой, от сохи, как говорится. Такой не предаст. Вопрос только, кому он служит, кто их подослал? Степанов-то, генерал, получается, оказался врагом? Или просто старым дураком, чей идеализм ловко использовали?»

Горбачев сразу понял, что Крючков втайне от своих подельников по ГКЧП вел хитроумную игру, когда его так легко выпустили из «Зари», а потом еще и включили правительственную связь на борту. Понял «старый лис», что дело не выгорело, пора шкуру спасать.

Когда часов в пять вечера после благополучного возвращения президента в Форос через контрольно-пропускной пункт, где дежурные отдавали ему честь так ретиво, словно это было Второе Пришествие, на поклон к большому начальнику прибыли «ЗИЛы» с заговорщиками, Горбачев возликовал. Победа!

С той самой минуты, когда ему доложили, что путчисты, как побитые собаки, дожидаются его у входа в резиденцию под дулами автоматов, ему показалось, будто приходит лучшее время его правления. В Москве ждет народ, Борис Николаевич, проявивший чудеса отваги в эти нелегкие дни. Настоящий уральский мужик! Вот за кого надо было держаться с самого начала, а он тогда на пленуме довел его до инфаркта… Не верил ему Горбачев, считал: у Ельцина не все нормально с головой, особенно после демонстративного выхода из партии… Кто ж мог знать? Век живи, век учись.

А теперь, с Божьей помощью, может получиться неплохой тандем! Только бы Борис Николаевич не упирался, согласился спокойно сесть и поделить полномочия Центра и России. Ведь теперь главное – не потерять достигнутое в борьбе последних дней. Сегодня, когда «пыжиковым шапкам» наступил конец, надо срочно подписывать Союзный договор.

«Экономика… Тут все более-менее понятно, – думал Горбачев, наблюдая в иллюминатор, как убирают трап от «тушки». – Американцы убедились, во что вылилась их выжидательная позиция. Не провались эти подонки со своей затеей, пришлось бы ковбоям несладко. А теперь нам нужна помощь: продовольствие, технологии, медикаменты. Отменить поправку Джексона-Вэника. Свободная торговля. Концессии на разработку естественных ресурсов…».

Близилась полночь. Командир доложил, что отправление рейса намечено на 00.04.

Горбачев вновь прокручивал в памяти события уходящего дня. Он не принял у себя заговорщиков. Изголодавшись по общению с внешним миром, он звонил в разные инстанции… Велел коменданту Кремля взять объект полностью под свою охрану и никого из причастных к путчу не пускать за кирпичную стену ни под каким предлогом. Даже приказал подозвать к телефону командира кремлевского полка и дал ему указание поступить в полное распоряжение коменданта. Потом, подумав немного и поговорив с Черняевым, вызвал к телефону главного по правительственным коммуникациям и после уже – министра связи и потребовал в срочном порядке отключить связь у путчистов. Потом Черняев сообщил, будто бы в «ЗИЛах» у Крючкова и Лукьянова имеется автономная связь. Тогда президент попросил парня, приносившего в самолете чай, «отсоединить пассажиров от машин…».

Быть может, в те часы и минуты Михаилу Сергеевичу требовалась уверенность в том, что нити управления системой, как и прежде, концентрируются в его руках, и потому он искал все новые поводы для раздачи распоряжений…

Наконец, самолет вырулил на взлетную полосу. Последние секунды перед стартом. Взревели двигатели, и «тушка» стала стремительно набирать скорость.

– Летим в новую страну! – воскликнул Горбачев.

Совсем близко, в соседнем салоне туда же летел и председатель КГБ Владимир Крючков. Там, на даче, Горбачев отказался его принять, передав ему через некого Стерлигова, бывшего сотрудника органов, а в то время помощника Руцкого, что побеседует с ним по дороге в Москву, в самолете.

Ни сил, ни желания разговаривать с Крючковым у Горбачева не было. Но Руцкой настоятельно просил его взять председателя с собой и, если получится, пообщаться по дороге в Москву. Первым желанием Горбачева было отвергнуть это предложение, показавшееся ему нелепым, но потом он передумал, не желая сходу спорить со своим спасителем.

Руцкой был симпатичен Михаилу Сергеевичу. Нравился он и Раисе Максимовне, наверное, за солдатскую прямоту и искренние порывы. Горбачев невольно сравнивал Руцкого со «своими» генералами, и ему становилось тошно от такого сравнения. Всматриваясь через иллюминатор в ночную пустоту, он хмурился. Первый восторг растворился в рациональности, которой требовало от него ближайшее будущее.

В очередь выстраивались вопросы, один сложнее и неприятнее другого. И главный: как они теперь будут делить с Ельциным власть в Союзе. И каким образом он, первый его президент, будет управлять необъятной территорией после подписания нового Союзного договора, если рядом не окажется людей, столь же преданных ему, как Руцкой предан Борису Николаевичу?

Наконец президент задремал и даже погрузился в чудные сновидения. Ему приснилась мама, потом дача в Форосе, затем Ставрополье, причем во сне это было вроде как вовсе и не Ставрополье, а итальянская Ривьера. И тут, как назло, кто-то осторожно дотронулся до плеча. Горбачев вздрогнул так сильно, будто душа плюхнулась в его большое и крепкое тело, не завершив своего путешествия по миру фантазий.

– Ну, в чем дело? – недовольно прошептал помощнику Горбачев, поглядев в сторону Раисы Максимовны и других членов семьи, чтобы убедиться, не разбудило ли их это неожиданное вторжение.

Все спали.

– Михаил Сергеевич, товарищ Руцкой хочет поговорить. Не могли бы вы пройти со мной в другой салон, чтобы не разбудить….

Горбачев приложил палец к губам и кивнул.

– Что-то случилось? – спросил Горбачев с улыбкой.

– Михаил Сергеевич, – Руцкой засмущался. – Тут дело такое… Есть приказ арестовать Владимира Александровича во Внуково. Он это, видимо, понимает, ну и настаивает на разговоре с вами. Мне кажется, в интересах следствия стоит с ним пообщаться.

Воцарилось молчание. Монотонно гудели двигатели самолета. Из кабины пилота доносились обрывки радиообмена.

– Как вы считаете? – Руцкого, похоже, тяготила пауза в разговоре. – Вы будете с ним говорить? Есть такая возможность, Михаил Сергеевич?

– Товарищ Руцкой, – Горбачев, заметно побледнел. – Кем принято решение арестовать Крючкова? Указ об интернировании членов Комитета я планировал подписать сегодня. Это все должно быть централизованно. Вы сами понимаете, как важно сейчас сохранить процедуры и порядок. Я не позволю раскачивать опять…

– Михаил Сергеевич, но уже подписан ордер на арест Крючкова.

– Кем?

– Прокурором. Генеральным. Степанковым в смысле… Российским.

Желваки заиграли на лице Горбачева. Руцкой примирительно заулыбался.

– Михаил Сергеевич, мы думали, так лучше, чтобы время не терять. Вам же проще будет.

– Думали так лучше? А какие еще указы и распоряжения вы дали, имеющие отношение к компетенции союзных органов? Быть может, мне уже нет резона возвращаться в Москву?

Руцкой ничего не ответил, только потупился. Крайняя степень раздражения Горбачева его не удивила, поскольку была, с его точки зрения, вполне объяснима. Он и сам не до конца понимал скоропалительность решений, принимаемых российской властью, однако Ельцину верил и, сделав выбор, с дороги не сворачивал.

– Где я могу поговорить с Крючковым, но так, чтобы никто из пассажиров, а я гляжу, вы и журналистов тоже пригласили, чтобы никто нас не видел и про эту беседу не знал? – наконец решился Горбачев.

– Есть одно местечко…

Горбачев удивился, как сразу постарел Крючков. Обычно бодрый и решительный, теперь он выглядел ужасно. В глаза старался не смотреть, коленки сводил вместе…

«Вот ведь как ломаются люди», – подумал Горбачев, дивясь переменам, произошедшим с Крючковым.

Казалось, можно было на вполне законных основаниях торжествовать, лицезрея поверженного врага, но он почему-то испытывал жалость и угрызения совести.

– Владимир Александрович, – сухо произнес президент, – с тобой все в порядке? Доктора позвать? Ты бледный…

Крючков вздохнул, да так громко, что вздох его был отчетливо слышен даже при работающих двигателях самолета.

– Все нормально, Михаил Сергеевич.

– Так, ну, о чем хотел погутарить?

– Я понимаю, что говорить не о чем. Меня наверняка арестуют уже во Внукове. Я просто хотел, чтобы вы знали: я сделал все, чтобы не пролилась кровь, чтобы с вами ничего не случилось недоброго.

Михаила Сергеевича так и подмывало съязвить, но он лишь отметил про себя что-то наподобие: «Да что ты говоришь?!», а вслух сказал:

– Не очень верится в последнее.

– Отчего? – искренне удивился Крючков.

– Слышал я, будто мой самолет, что вчера утром отбыл в сторону Средиземного моря, не должен был долететь до пункта назначения, будь я на его борту.

– Чепуха. Я был в курсе ваших намерений и с самого начала все делал, чтобы ни один волосок не упал с вашей головы. Что же до басен о заговорах с целью физического устранения первого лица, то это именно басни для дурачков. Я знал и про бегство из «Зари», и про песни у костра, даже про домик лесника. У меня в Бельбеке было несколько десятков бойцов, которые и мухе не дали бы взлететь, будь на то моя воля, однако я… Прошу это учитывать.

– Володя, скажи мне, какого хрена вы начали всю эту заваруху?

– Михаил Сергеевич, насколько мне помнится, мы с вами обсуждали такую вероятность и в 1990-м году, и этой весной… Да и уезжая в Крым, вы сказали Язову, что…

– Я подписывал какие-то распоряжения? Я давал вам прямые указания? О чем ты говоришь? Хочешь все с больной головы свалить на здоровую?

Будто не услышав, Крючков продолжил:

– А еще кое-кто хотел сбить самолет, на котором мы сейчас летим. Причем одни считали, что надо сделать это на маршруте Москва – Крым, а другие – как раз сейчас, на обратном пути.

Мурашки побежали по спине Горбачева, но он испугался по-настоящему только когда взглянул в глаза Крючкова. Те были холодны и пусты, как два маленьких кусочка льда. Горбачев понял – это правда.

– Что же не сбил? – он пытался показать, что эта новость его мало трогает. Но тут же вспомнил, как Руцкой, рекомендуя взять с собой в самолет Крючкова, а остальных заговорщиков отправить бортом, на котором они прибыли для переговоров в Крым, сказал: «С Крючковым на борту нас точно не собьют».

Председатель КГБ пару минут смотрел в иллюминатор, потом заговорил:

– Прогонят они тебя, Михаил Сергеевич. Надо было нас поддержать. И Союз мы просрали вчистую. У меня и слова даже другого для этого акта вандализма в отношении великой, нашей собственной страны нет. Ты слышал, что вчера Латвия провозгласила независимость? А что Украина готова затеять территориальные споры с Россией? Как ты собираешься со всем этим поступать? Лекции читать в Верховном Совете? Звонить, ругаться? Шанс упущен. В Москве тебя, вот увидишь, никто не ждет. Волки уже делят добычу. Глядишь, в кабинет свой войти не сможешь. Дали бы вещи забрать. Это тебе не мы с Янаевым, ангелы небесные, тут церемониться не будут…

Они сидели друг напротив друга, и тягостное молчание висело в воздухе. Монотонный шум реактивных двигателей лайнера усугублял возникшее напряжение, давил на уши, заставлял напрягать связки, поэтому президент охладел к продолжению бессмысленной беседы.

Горбачев не верил Крючкову, не разделял его страхи. Просто находился в другой системе координат, созданной его собственным представлением о положении дел в стране и в эшелонах различных ветвей власти распадающегося геополитического колосса.

– А «спасибо» я от вас так и не дождался, – печально вздохнул Крючков.

– За что спасибо, Володя? Ты же свою задницу подстраховывал, когда понял, что фокус не удался. Ладно, разговор наш закончен, до свидания.

Крючков усмехнулся.

– Факир был пьян и фокус не удался, – прошептал он.

– Что? – строго переспросил Горьбачев. Он уже разговаривал с низложенным председателем КГБ как с арестованным, даже забыл, что арестовать его собирались даже не по его приказу.

– Михаил Сергеевич, знаете во что трансформировался комплекс задач нашего выступления с точки зрения некоторых наших коллег, после того, как вы пошли на попятную и отказались нас поддержать? – вместо ответа спросил Крючков.

Президент молчал, глядя в сторону. Председатель КГБ пожал плечами и сам ответил на собственный вопрос:

– Убить Горачева. Например, при попытке несанкционированного пересечения воздушной границы СССР. Мне достаточно было одного слова, да что там – жеста… Но я бы не сделал этого никогда. Другое дело, у нас теперь такая вопиющая децентрализация… Кто знает, сколько их и где они бродят, те самые, кому кто-то отдавал какие-то приказы? Кстати, в который раз вы меня удивили вашим даром предвидения, когда отказались лететь на Кипр. Жаль, что этот дар просыпается только когда дело касается вашей собственной жизни, а не судьбы страны.

Горбачев сверкнул глазами и сделал еле заметный жест рукой, дескать, аудиенция закончена. Крючков встал, протянул Горбачеву руку для рукопожатия и тот, на удивление, пожал ее крепко. Рука у президента была сильная.

«Еще всех нас переживет», – подумал Крючков.

– Ну, давай, – кивнул Горбачев.

– Михаил Сергеевич! – Крючков постарался перекричать шум двигателей. – Вы знаете, мне стыдно за все, что произошло.

– Наконец-то, – прошептал Горбачев.

– У меня просьба: не обижайте моих родных. И если можно, помогите избежать позорной старости в тюрьме. Поговорите с Борисом Николаевичем…

– И ты туда же, Володя, – Горбачев взорвался. – Как я решу, так и будет! Мне не надо отпрашиваться у Ельцина, чтобы в сортир сходить или советоваться, кого подвести под амнистию. До свидания.

Когда самолет шел на посадку, Руцкого попросили пройти в кабину пилотов для сеанса экстренной связи с Москвой. На линии был Борис Николаевич Ельцин.

– Подлетаете? – спросил он.

– Так точно. Скоро будем. Расчетное время прилета – через тридцать минут, – отрапортовал вице-президент РСФСР.

– Александр Владимирович, что там Михаил Сергеевич решил: поедет к Дому Советов?

– Пока не понял его намерения. Думаю, поедет. Там же народ ждет, да мы и договаривались.

– Ну, понятно. Он, наверное, отдохнуть захочет. Ну, вы решайте по обстановке. Думаю, острой необходимости нет…

Руцкой почувствовал: Ельцин явно не договаривает.

– Какие-то еще вводные будут, Борис Николаевич?

– Нет, у меня все. Жду тебя, Саша. Все распоряжения по Внуково даны. Мягкой посадки.

* * *

После беседы с Крючковым Горбачев застал жену бодрствующей, с чашкой кофе в руке. Его успокаивающий аромат укрепил хорошее настроение президента, вселив в него оптимизм, который своими угрожающими намеками пытался испортить шеф Комитета.

– Ты где ходил? – поинтересовалась Раиса Максимовна.

– Прогуливался по салону, с Руцким беседовал. Говорит, надо ехать сегодня к Дому Советов. А я думаю, незачем – ночь на дворе, толпа, скорее всего, рассосалась, а вот завтра днем…

Раиса Максимовна поставила кофе на стол и твердо сказала:

– Миша, о чем ты? Тебе обязательно надо быть там! Тебя ведь люди ждут, они за тебя три ночи стояли под открытым небом!

Горбачев задумался.

– Не уверен, что они стояли только за меня. Скорее, за демократию, перестройку, против возвращения в прошлое, в застой, в маразм этот.

Он заметно помрачнел. Раиса посмотрела на него с грустью:

– Миша, народ у нас все видит и все понимает – его не обмануть. И я уверена, он тебя теперь в обиду не даст.

– Рая, знаешь, по-моему Крючков и компания хотели меня ликвидировать, – президент нервно усмехнулся.

– Чушь! Даже эти старперы понимают, что это привело бы к конфронтации с целым миром, к блокаде…

– Мы не преувеличиваем с тобой значимость моей персоны в текущей ситуации?

– Миша, ты очень устал за эти дни, я ведь все вижу. Спинка твоя как? А я ужас как по дому соскучилась. Так что действительно, поедем-ка лучше домой. На твой век еще политики хватит.

* * *

В 03.50 утра с балкона Белого дома Руцкой и Силаев отчитались перед защитниками о проделанной работе. На словах «мы привезли Горбачева в Москву» толпа взорвалась аплодисментами. Но тут же над ней понеслась, впиваясь в восторженные, опьяненные победой сердца, неожиданная, ошеломляющая новость, предательская и окончательная: Михаил Сергеевич устал и отправился на дачу, то есть у Белого дома сегодня он не появится. И никто не услышит от него слов благодарности за проявленные солидарность и мужество.

Площадь огласилась свистом и улюлюканьем. Гримасы разочарования и презрительные улыбки наполнили пространство перед Белым домом. Таким образом, за четыре месяца до добровольного ухода Горбачева из Кремля народ стихийно и по воле коллективного разума и коллективной души сам отправил первого и последнего президента СССР в отставку.

Испугавшись реваншизма, республики стали одна за другой объявлять о независимости. Тем самым косвенно они предали своего освободителя, лишь только он, вернувшись из Крыма, вновь расположился в своем кабинете…

Трагедия на этом не заканчивалась. Горбачева, человека, избавившего мир от страха перед советской угрозой, в те дни фактически оставили даже его союзники и друзья на Западе. Только американский президент еще пытался лавировать между двумя центрами влияния.

21 августа, около семи часов вечера по московскому времени, Джордж Буш позвонил Ельцину.

– Мой друг, очень рад слышать ваш бодрый голос! – он впервые назвал Бориса Николаевича другом.

– Приветствую вас, господин президент, – с достоинством произнес Ельцин. – Как вы себя чувствуете?

– Отлично, Борис, спасибо! Несмотря на возраст, я в хорошей форме. Не хочу, как у нас говорят, сидеть в углу и пускать слюни.

– Это мне по душе.

– Я даже решил заняться экстремальными видами спорта, например, попрыгать с парашютом. У вас же, мой дорогой друг, экстремальности хватает в жизни.

– Это вы верно подметили. Но ваша поддержка и в дни переворота и, я надеюсь, в будущем, для нас очень важна.

– Борис, это именно вы были на передовой, стояли на баррикадах, а мы лишь дистанционно поддержали вас. Хочу сообщить вам, что ставки ваши здесь чрезвычайно выросли. Можно сказать, до небес. Вы проявили уважение к закону, отстояли демократические принципы. Мои поздравления!

Слушая Буша, Ельцин не совсем понимал, к чему тот клонит.

– Вы вернули Горбачева невредимым, – продолжал американец. – Вы восстановили его на посту. Вы завоевали тем самым множество друзей в мире. Мы поддерживаем вас в этом, восхищаемся вашим благородством. Позвольте дать вам дружеский совет: отдохните хоть немного, поспите…

«Понятно все, – подумал Борис Николаевич. – Дудки! Один уже отдохнул в Крыму. Мне пока рановато».

– Спасибо вам, господин президент. Вашу моральную поддержку молодой российской демократии трудно переоценить. Надеюсь, отношения между Россией и США ждет счастливое будущее, – ответил он Бушу.

Обменявшись еще несколькими общими фразами с американским лидером и пожелав тому напоследок всерьез подумать, стоит ли подвергать свою жизнь и здоровье риску, занимаясь парашютным спортом, Ельцин с ним попрощался.

Он сидел в просторном кабинете в Белом доме. С улицы доносился шум митинга, звуки музыки. Хотя на дворе был канун осени, из открытого окна почему-то пахнуло весной.

В дверь постучали, и в кабинет вошел шеф охраны Коржаков.

– Чего, Саш? – поинтересовался Ельцин.

– Бурбулис просил передать проекты указов, – Коржаков положил на стол объемистую папку.

– Посмотрим сейчас… – Ельцин взял папку, открыл ее и углубился в изучение бумаг. – Понятно… Пусть меня с Геной соединят.

Через минуту Бурбулис был на линии.

– Ты понимаешь, я тут с Бушем говорил, – сообщил Ельцин. – Мы эти бумаги должны публиковать, если я их подпишу?

– Безусловно, Борис Николаевич, – ответил Бурбулис. – Новости, как минимум, должны появиться в свободном доступе.

– А подождать нельзя? Это, понимаешь, некоторым образом вступает в противоречие… Мы договорились с Горбачевым.

– Борис Николаевич, действовать надо решительно, пока они не опомнились.

– Гена, получается, мы тащим одеяло на себя, а республики, глядя на Россию, последуют примеру. К чему это приведет? Не время сейчас. Двадцать четвертого планируется встреча руководителей девяти республик, мы тоже присоединимся, будем обсуждать дальнейшие экономические связи. Короче, Гена, я подумаю. Все.

Ельцин еще раз открыл папку. В ней лежали проекты указов о передаче компании «Останкино» в ведение РСФСР, о реорганизации Телеграфного агентства Советского Союза и передаче его в ведомство Минпечати России. Наконец, самое важное: Указ «Об обеспечении экономической основы суверенитета РСФСР».

«Да, – подумал Ельцин, – а вот это уже конкретный гвоздь в крышку гроба для Союза».

Зазвонил телефон.

– Борис Николаевич, – сообщил помощник, – на связи Михаил Сергеевич Горбачев.

– Соединяйте…

Голос Горбачева звучал бодро и весело:

– Привет, Борис Николаевич! Хочу выразить тебе слова признательности и благодарности. Мужеством твоим восхищен и удивлен приятно. Руцкому, конечно, отдельное спасибо.

– Это наш долг – демократию защищать, Михаил Сергеевич. Вы начали, мы – продолжим.

На линии повисла тягостная пауза. Горбачев кашлянул в трубку.

– Нам надо сплоченнее и быстрее идти по пути радикальных реформ. Через два дня у меня будут Кравчук, Дементей, Каримов, Назарбаев, другие товарищи. Вы подтягивайтесь тоже, Борис Николаевич. Поговорим, обменяемся, назначим дату подписания Союзного договора, – проговорил Горбачев, правда, теперь в тоне его уже не было того оптимизма, как в самом начале беседы.

– Зайдем, Михаил Сергеевич, – ответил Ельцин. – Вы помощникам сообщите, где заседание, договорились?

И опять неловкая пауза и долгое молчание. Однако самообладания Горбачеву было не занимать.

– Борис Николаевич, – наконец сказал Горбачев, – есть силы, которые и без ГКЧП раскачивают лодку… Нам с вами надо очень ответственно подойти… Да и не только нам. Украина, Казахстан, Белоруссия – оплот единства государства. Даже американцы, да и Коль со мной говорил, все высказываются в пользу сохранения Союза, понимая, какими последствиями может обернуться иной сценарий. Вам там подсовывают всякие указы, но ведь это нелегитимные действия. Нельзя забирать полномочия явочным порядком. Говорят, люди в кожанках ходят по Останкино и на Пятницкой, в Гостелерадио, берут власть в свои руки от имени РСФСР. Это, скажу я вам, методы времен продразверстки. Вы их там как-то остепените, но действуйте твердо, чтобы на корню пресекать.

– Я разберусь, Михаил Сергеевич. – пообещал Ельцин, попутно удивившись осведомленности президента. – Это все творчество масс. Стихия. Уляжется потихоньку. И торопиться, конечно, не будем. Посоветуемся, определимся, что российское будет, что к центру отойдет.

Закончив с Горбачевым, Ельцин вернулся к папке с проектами указов, вновь открыл ее и немедленно все подписал.

Глава двадцатая. ВАШИНГТОН, ЗА ДВА МЕСЯЦА ДО ПЕРЕВОРОТА

Рис Эрлих уже несколько раз встречался с Майклом Бернсом, доверенным лицом пула самых консервативных сенаторов Америки, однако ни Павел Семенов, заслуживший доверие добросовестной работой на Эрлиха, ни даже Савелий Романченко, будущий зять начальника, до подобных бесед не допускались. Это казалось странным: раньше Эрлих всегда брал русских консультантов на все важные встречи, проводившиеся в рамках деятельности его фонда.

Наши разведчики понимали: речь идет о чем-то чрезвычайно серьезном. Неспроста, возвращаясь с этих встреч в офис, Эрлих отказывался от бесед, предпочитая работать с документами в своем кабинете в полном одиночестве. Как говорят в Америке – something was cooking.

Однажды, когда Романченко и Семенов уже готовы были решить, что вышли из доверия руководителя антисоветского фонда, что пора менять направление деятельности или же возвращаться на родину, Рис пригласил их к себе домой. Они сочли это хорошим знаком, поскольку в последнее время он редко бывал столь демократичен.

– Парни, – поведал он с важным видом, развалившись в кресле и любуясь через наполненный виски со льдом стакан чудесным июньским закатом. – В России грядут интересные события.

Гости с неподдельным интересом уставились на своего шефа. Однако тот не спешил выступать с развернутым докладом.

– Пол, ты почему сегодня с нами не выпиваешь? – вдруг спросил он Пашку.

– Он за рулем, – ответил за него Савелий.

– А на черта ты приехал ко мне домой за рулем!? – с деланным возмущением воскликнул Рис. – Ты что ведешь себя как нерусский?

– Скорее всего, ему сегодня ехать на свидание, – предположил Савелий. – Гляди, какой нарядный. Ну, это дело правильное. В его-то возрасте чем еще заниматься, правда? А вот на твоем месте, Пол, я бы не стал завязывать устойчивые отношения.

«И ты туда же… – подумал Пашка. – Так я тебя и послушал».

– Почему? – тем не менее спросил он.

– Тебе предстоит командировка в Советский Союз в качестве представителя моего фонда.

Пашку потрясла новость. Он испытал необыкновенную радость от предвкушения небывалой авантюры и тревогу, к которой предательски примешивалось нежелание покидать чудесную страну изобилия и возвращаться к пустым прилавкам и нервным очередям.

– В Советском Союзе готовится к реализации план чрезвычайных мер по стабилизации обстановки. По нашим сведениям, даже любимый нами Горбачев готов пойти на введение комендантского часа на всей территории страны. Как вы сами понимаете, нам это только и нужно, потому что любые чрезвычайные действия на данном этапе развития советского общества приведут к распаду СССР. Приплюсуем к этому активное стремление Ельцина перетянуть одеяло на себя и получим то, чего не удалось еще ни одному внешнему противнику Советского Союза, да и России в целом. И все было бы хорошо, если бы в Конгрессе и Белом доме у нас сидели люди, способные видеть дальше границ их любимых гольфовых полей в Пеббл-Бич! Они, видите ли, считают, что развал СССР приведет к всемирной катастрофе…

– Но они где-то правы, – заметил Савелий. – А кто будет контролировать ядерные арсеналы, химическое и бактериологическое оружие? А границы? Европа не сумеет защититься от афганской дури.

– Во-первых, – надменно парировал Эрлих, – мне нет никакого дела до Европы. Во-вторых, наркотики помогут еще больше ослабить Россию. Господа, вы меня простите за прямоту, но большая политика подчиняется людям, способным говорить правду, в первую очередь, самим себе, готовым мужественно называть вещи своими именами.

«Все-таки тебя надо прибить, тварь», – подумал Пашка и улыбнулся Эрлиху.

– Рис, так что насчет моей командировки? – поинтересовался он.

– Все просто. Мне необходимо, чтобы в июле и в августе в Москве было как можно больше моих людей. Ты работал журналистом, знаешь многих своих коллег. Будешь агентом Фонда в Москве, пока все не разрешится.

– Ничего себе, – Пашка сымитировал растерянность. – Шпионом мне еще быть не приходилось…

– Тебе понравится, – заверил Эрлих. – Кстати, рекомендовал тебя твой один очень хороший друг. Может, выпьешь все-таки?

– Нет, спасибо… Какой друг?

– Придет время, узнаешь.

– Заинтригован.

– Этого я и добивался, – Эрлих рассмеялся. – Кстати, как ты относишься к Ельцину?

– А какова позиция Фонда Эрлиха в отношении российского президента?

– Э, парень, ты ж не на партийном митинге, отвечай прямо, от души.

– Нормальное. Сильный, целеустремленный, популярный в народе.

– Верно. Только избегает активных контактов с Западом. Вот и думай теперь, на кого ставить, если Горбачева сместят.

Романченко и Семенов переглянулись.

– А что, есть такая информация? – спросил Савелий.

– Даже если и нет, дни Горби в большой политике, к моему глубочайшему сожалению, сочтены. Мы, конечно, тоже поспособствовали такому положению вещей, слишком много прилюдно дружили с ним, а у вас, как мне известно, дружба с вероятным противником не прибавляет рейтинга политикам. Но мы говорили о Ельцине. Надо, чтобы в окружении этого человека, которого я считаю одним из наследников русского трона, появились люди, исповедующие западные ценности, близкие нам как духовно…

– Так и материально? – подхватил Савелий.

– Правильно.

– Это похоже на формирование «пятой колонны», – заметил Пашка.

– Если хотите, именно так.

– И, насколько я понимаю, мое возвращение в США не предусмотрено?

– Почему? Я же тебе помог оформить грин-карту…

– Но выездных советских виз еще никто не отменял, мне придется получать разрешение на выезд.

– Пол, – снисходительно улыбнулся Эрлих, – когда придет время возвращаться, никаких разрешений на выезд из СССР тебе не понадобится. И произойдет это значительно раньше, чем ты думаешь.

Пашку стали тяготить полунамеки и недомолвки.

– Рис, вы рассуждаете так, будто моей страны больше нет на политической карте мира, – выпалил он в сердцах и почувствовал строгий взгляд Романченко.

– Странно, – проговорил Эрлих, – мне казалось, своей страной ты считаешь будущую Россию или хотя бы Соединенные Штаты.

Семенов понял, что дал маху, но отступать, оправдываться было неразумно.

– По-моему, моя реакция вполне нормальна. Я родился в СССР, у меня там остались друзья, в том числе среди журналистов, как вы справедливо заметили. В конце концов, там могилы родителей, любимые места…

– Браво! – Рис театрально захлопал в ладоши. – Мне такой ответ по душе – сразу видно, человек не кривит душой. Я сразу понял, что не ошибся в выборе, спасибо Савелию. Предлагаю обсудить план твоего возвращения и список поручений. На подготовку и сборы три недели.

* * *

Этим вечером Пашка вызвался отвезти Романченко домой. Тот снимал таунхаус в тихом районе Вашингтона, недалеко от городского зоопарка.

– Что ты обо всем этом думаешь? – спросил Пашка, когда они ехали по «белтвею» – окружной дороге.

– Думаю, это великолепный шанс доказать свою лояльность американцам. Теперь тебе, товарищ Семенов, светят сплошные загранкомандировки. А ты сидишь напряженный и потерянный. Грех жаловаться.

– Это понятно… Но что за странное поручение – внедриться в журналистский пул российской власти?

– Нормальное поручение. Старику повсюду требуются источники информации. Он ведь у нас что-то типа независимого ЦРУ. Как видишь, правительство его поддерживает, по крайней мере, ястребы точно, а если что пойдет не так, они крылышками взмахнут да и отлетят в сторону, будто и не было никакого Риса Эрлиха. Ладно, не переживай – пока рано. Москва еще должна дать «добро».

Это самое «добро» было стремительно получено, более того, Пашкиной информацией, накопленной за время общения с сотрудниками Фонда, заинтересовалось руководство их Управления. Романченко даже намекнул, что вероятна встреча с самым главным шефом.

Отведенные на подготовку три недели пролетели быстро. Пашка зарезервировал последний день для покупок. Возвращаться из Америки без сувениров, джинсов, фирменных кассет и всякой другой мелочи было неразумно даже для советского разведчика.

Как-то в магазине он увидел девушку, очень сильно напоминающую его подругу из Нью-Йорка. Пашка так внимательно вглядывался в ее лицо, что девушка отреагировала очень по-американски: остановилась перед ним и, подбоченясь, строго спросила, не может ли она чем-нибудь помочь.

– Нет, спасибо, я обознался. Принял вас за свою знакомую, которую давно не видел и потому соскучился.

Однако ни искренность, ни обезоруживающая улыбка не помогли.

– You'd better not stare at strangers like that! – отрезала американка и, круто развернувшись, отчалила от него походкой властительницы мира.

– Спасибо, мадам, – прошептал ей вслед Пашка по-русски. – Теперь мне еще больше захотелось домой. Там ждут меня мои ребята. Как они, интересно? Олежка, Вован… Прилечу, сразу отыщу вас и мы еще хлопнем по рюмочке.

Перед самым отлетом в Москву Романченко проинструктировал Пашку категорически воздерживаться от любых контактов с сослуживцами. У Фонда Эрлиха глаза и уши повсюду, и ставить под угрозу чистоту устоявшейся легенды было бы верхом непрофессионализма…

Когда они, стоя на улице у зала вылета аэропорта имени Даллеса в Вашингтоне, курили одну сигарету за другой, Пашка, щурясь на солнце, мечтательно проговорил:

– Конечно, даже думать нельзя о том, чтобы передать весточку одной девушке, что работает в ирландском пабе в Нью-Йорке, верно я понимаю?

– Паш, ты хороший парень, только детства в тебе человек на десять. – вздохнул Савелий. – Ты еще вспомни сцену свидания Максима Максимовича Исаева и его жены в Берлине! Забудь. Напишешь ей письмо, когда выйдешь на пенсию.

Пашка задумался, провожая взглядом беззаботно идущих на свои рейсы граждан нормальных стран. Позавидовал их буржуйской жизни, простым человеческим радостям и, как искренне верил, их абсолютной свободе, которой сам-то был лишен в Советском Союзе, а после и вовсе ограничил ее до предела, став разведчиком. Он опять вспомнил друзей, Настю, людей, с которыми не имел права общаться, потому что так кому-то было угодно…

«Да, похоже, не годен я для службы, с которой когда-то связал свою судьбу с легкой руки Николая Николаевича».

Он представил, как было бы замечательно послать куда подальше Савелия, приставленного следить за каждым его шагом, арендовать какой-нибудь кабриолет и махнуть в Нью-Йорк, где в антураже свободного и комфортного мира, доставшегося не тем, кто этого достоин, ждет его простая русская девушка Настя.

– Свободы захотелось, товарищ Семенов? – хитро прищурился Романченко.

– Нет, – соврал Пашка. – Домой охота, на самом деле. Но… просто я думаю, как там у нас в Союзе? Наверное, что-то изменилось пока меня не было…

– Тебе пора, – Савелий пожал плечами. – В Шереметьево не очкуй, проблем на паспортном контроле и таможне не будет. Ну, бывай, турист…

Они пожали друг другу руки на прощание. Когда Пашка уже был у входа в терминал, Савелий его окликнул:

– Погоди. – Он подошел к нему и, оглядевшись по сторонам, быстро проговорил: – Очень скоро Горбачева не станет. Придет время – развалится Советский Союз. У себя дома мы никому не будем нужны. А у Эрлиха и его друзей столько денег и связей… В общем, ты найди меня, если что. Не пропадешь.

Романченко хлопнул Пашку по плечу. Тот резко отстранился и прошептал:

– Ты серьезно? Служить этому фашисту? Да он ведь не только СССР, но даже России отказывает в праве на будущее! – Пашка решительно вошел в здание терминала.

– Семенов! – крикнул вдогонку Савелий.

– Что еще? – недовольно буркнул тот.

– Сдашь меня теперь?

Подумав несколько секунд, Пашка вспомнил свою первую проверку, Николая Николаевича и уверенно ответил:

– Обязательно.

Глава двадцать первая. КИПР, ПРОДОЛЖЕНИЕ

Лишь только невыносимо жаркое солнце скрылось за вершиной горы, венчающей оконечность полуострова Акамас, на побережье стало значительно комфортней. И все же лишь на контрасте с дневным пеклом эту милость от природы можно было назвать вечерней прохладой. Против августовской жары местной широты были бессильны и морской бриз, и вентиляторы, и даже кондиционер, установленный в таверне, выходящей фасадом на причал для рыбацких лодок, катеров и яхт, в основном принадлежащих туристам из Великобритании и Скандинавских стран.

Заново родившиеся Батя и Олег за обе щеки уплетали свежеприготовленное жаркое из даров Средиземного моря. Преодолевая жгучее желание принять по сто грамм чего-нибудь покрепче по случаю пережитого стресса, они уже несколько дней, до выяснения дальнейшей диспозиции, ограничивались кока-колой со льдом, а также крепким, сладким до приторности кипрским кофе.

– Леонид Антонович, – Олег поддел вилкой салат из свежайших овощей, приправленный оливковым маслом, вкуснее которого он ничего не пробовал. – Вот вы рассказывали на днях про зиванию… А из чего ее делают?

– Полагаю, из того, чего тут много. Например, из винограда. Но не из оливок, точно. А к чему ты спрашиваешь? Накатить желаешь?

– Желаю, – признался Олег.

– Понимаю. Нельзя. Кушай пока витамины и пей кока-колу.

Официант, киприот в майке типа «алкоголичка» с портретом Боба Марли, подошел к столику. Справился, не желают ли господа еще чего-нибудь. Батя на умопомрачительно правильном английском попросил еще кофе и десертное меню.

– Леонид Антонович, – Олег указал на вывеску таверны. – Вы заметили, как это место называется?

Батя поглядел на вывеску.

– «Фарос»… Символично, – проговорил он.

Олег и Батя решили прогуляться по набережной. Делая вид, будто изучает очередную яхту, Леонид Антонович очень тихо, не глядя на Олега, произнес:

– Я сегодня звонил напрямую Степанову, домой. Трубку никто не взял. На службу звонить опасаюсь. Скажу прямо: мы с тобой в полной заднице.

Олег поежился, словно от холода, хотя жара и влажность все еще царствовали над рыбацкой деревушкой.

– Может, с генералом случилось чего? Арестовать не могли? – спросил он.

– Нет, в такое развитие событий я не верю.

– Я тоже. Но в Союзе сейчас вакханалия. О чем правительство думает? И где КГБ вообще?

– Не твое дело рассуждать.

– Слушаюсь, товарищ полковник, больше не буду, виноват.

Батя метнул осуждающий взгляд на Олега, но тут же сменил гнев на милость. Перед ним был офицер особого подразделения военной разведки, прекрасно обученный всем известным в мире секретам и тонкостям профессии, прошедший огонь и воду в Афганистане. И при этом остался удивительно чистым, тонко чувствующим человеком, спокойным и покладистым, в общем, настоящим русским мужиком… Батя думал и о недоброй судьбе, и о воле сильных мира сего – они забросили этого парня, верой и правдой служащего своему Отечеству, спасающего самого президента от опасности, на верную погибель в чужую страну. Именно в эту минуту Батя осознал, что нет у парня иной опоры и защиты, кроме него и, понимая, сколь много сейчас зависит от правильного действия, он решился на поступок, который еще несколько дней назад посчитал бы изменой Родине…

Леонид Антонович который день пытался установить связь с этой самой Родиной, которую в данной ситуации представляло его непосредственное руководство. Однако, выходила несуразица. Специальный человек, аккредитованный при нашем консульстве в Никосии, был отозван в Союз. Нового пока не назначили. Да и некому было назначать… Объяснить кому бы то ни было, с какой целью Батя и Олег оказались на Кипре, мог, видимо, только генерал Степанов.

Батя, конечно, задавался вопросом, почему генерал не связался с ними. Тем более, что он был чуть ли не единственным человеком в Союзе, осведомленном об их местоположении и миссии. Коварная мысль тревожила Батю: а вдруг Степанов замешан в неудавшемся покушении на дороге из аэропорта в эту Богом забытую деревню? Многое говорило в пользу неприятной догадки, но, главным образом, молчание, которое вот уже несколько дней хранил генерал… Ликвидация ликвидаторов – обычное дело. Но как быть с тем, что приказа убить Горбачева так никто и не отдал? Значит, просто хотели убрать свидетелей. И коль скоро не удалось сделать это теперь, скорее всего, окончательно вопрос решат дома.

Кто бы ни стоял за взрывом на горной дороге, возвращаться в Союз было смерти подобно.

«Оставаться на Кипре тоже нельзя, – думал Батя. – Полиция рано или поздно начнет разбираться, почему с автобусом, на котором мы ехали, случилась такая неприятность. Хорошо еще, что местные медлительны, как сонные мухи. Американцы бы приняли нас еще тепленькими. Кстати, остров замечательный. Рай для русского человека. Такое повсюду трогательное, жизнеутверждающее раздолбайство… Вот бы когда-нибудь приехать сюда в отпуск. Эх, мечтать, как говорится, не вредно. Ездить тебе, полковник, в Сочи да в Симеиз».

Внимательно следя за новостями по телевидению, Батя, мягко говоря, недоумевал от фантастических перемен в СССР. Это вызывало у него печаль, но разум требовал трезвой оценки и тщательно обдуманных действий.

«В такой сумятице проблематично достучаться до здравомыслящих людей. Тем более, таких в Союзе не осталось. Мы с Олегом не могли обратиться даже к председателю КГБ, если бы это стало возможным технически, поскольку его арестовали как заговорщика… Как связаться с его помощниками? Ведь операцию курирует один из них».

Оставалось надеяться только на кадры, которые, согласно операции «Застава», должны были обеспечивать работу группы из Москвы. Эти кадры Батю устраивали.

Некто капитан Зорбас являл собой образец типичного представителя местной портовой элиты. Прекрасным дополнением к его перепачканному машинным маслом гардеробу мог бы служить ящик с инструментами или даже целый моторный отсек корабля. Однако мудрость человечества учит нас, что внешность обманчива. Еще кардинал Ришелье любил повторять: «Не судите опрометчиво».

В первый же вечер, когда Батя и Олег, несколько уставшие и напряженные от пережитого, разместились, как было условлено, в квартире «капитана», он устроил им культурное мероприятие в виде исполнения национальных кипрских песен. Виртуозно аккомпанируя себе на бузуки, он попутно поведал про редкий успех, который имел возглавляемый им музыкальный коллектив на гастролях по греческим островам.

Батя расстроился, узнав, что человек, которому досталась чрезвычайно важная роль капитана судна, легкомысленно концентрируется на своей музыкальной карьере. Он даже порадовался в душе, что с ними нет Горбачева. Уж больно несерьезно выглядел этот капитан…

Первого сентября Батя наконец дозвонился до Москвы. Вернулся на квартиру мрачнее тучи. Приказал Олегу оперативно собраться и быть готовым к смене места дислокации.

– Неужто домой, товарищ полковник? – поинтересовался Олег.

– Нет. В порт.

На причале их ждали капитан и незнакомец в строгом костюме – в такую-то жару. Правда, без галстука.

– Кристос, – представился он. – Кристос Кристодулу. Мне необходимо передать вам этот портфель.

– Спасибо, – поблагодарил Батя, принимая компактный «дипломат». – Это все?

– Думаю, вы знаете, что делать. Расписываться в получении не надо. Моя миссия завершена. Всего доброго.

В конце причала маячила линялая голубая бейсболка Зорбаса – он готовил к отходу сорокафутовую моторную яхту.

– Welcome aboard! – весело пригласил Батю и Олега на борт капитан.

Они не заставили себя ждать. Отдав концы, Зорбас ловко вывел судно из гавани и взял курс на северо-запад.

– Мы далеко? – поинтересовался Олег у Бати.

– Олег, – спросил он, проигнорировав вопрос, – ты рыбак?

– Не успел пока, товарищ полковник. Хотя однажды, в Афгане это было, рыбу пытался голыми руками поймать. Так жрать хотел… Малька проглотил, помню. Холодный он, скользкий и противный.

– Ладно, у тебя все впереди. А я вот, знаешь ли, рыбак заядлый. Обычно мы в отпуске с товарищами, ну, с которыми служил там и тут, на Волгу мотались. Есть один островок неподалеку от Тольятти. Рыбалка там… – Батя мечтательно вздохнул. – Ты стерлядь полуметровую видал когда-нибудь?

Олег покачал головой.

– А я видал. Потом, уже вечерком, разожжем костерок. Ветер огонь раздувает, угольки быстро образуются. Водочку достанешь из сетки – она весь день в Волге пролежала, подпиталась духом великой русской реки… А после уже песни под гитарку. У меня друг поет похлеще Юрия Гуляева. Голос такой же по тембру, но сильней, я полагаю. Высоцкого, Визбора… «Милая моя, солнышко лесное…».

– Леонид Антонович, – перебил его Олег. – А вы знаете, Горбачев неплохо поет.

– Тфу ты, Олег, – расстроился Батя. – Что ж ты рассказ мой своим Горбачевым испортил?

– Извините, вспомнил, как выводил его из «Зари». И вот, думаю сейчас, что напрасно.

– Зря думаешь, капитан. Был приказ. Ты приказ выполнил. Сиди и не вякай.

– Товарищ полковник, скажите, мы что делаем? Куда идет катер? Когда домой-то уже?

Батя вздохнул.

– Ну, чего тут говорить, Олег? Не полетел с нами Горбачев, и хорошо. Это поступок. Теперь он опять президент, опять сидит в Кремле. Всех перехитрил, и нас с тобой тоже. А те, кто должны были его здесь ожидать, свою работу выполнили. И враги, что мину под нашим автобусом взорвали, и друзья: капитан этот, мой товарищ, и господин Кристодулу, да и все остальные. Потому что других приказов им не поступало, понимаешь? Знаешь, почему? Некому их отдавать! Все остались как бы посередке, в том числе мы с тобой. Для всех лучше, если бы нас не было, поскольку, во-первых, слишком много знаем, опять же, ты еще и слышал, как Горбачев поет… Во-вторых, не питай иллюзий, будто за спасение президента тебе скажут спасибо. Наоборот. Ты был замешан в заговоре с целью сам знаешь, какой. А может, мы хотели его тут укокошить, за границей? Кстати, логично: президент ликвидирован при попытке к бегству за кордон с целью формирования правительства в изгнании! Да еще и на острове, считающимся форпостом британской разведки. Хорошая мысля. Только приходит опосля. – Батя скверно выругался.

Ошеломленный, подавленный слушал Олег своего наставника и не мог поверить. С мостика спустился капитан Зорбас.

– Господа, – сказал он, – мы скоро будем за пределами двенадцатимильной зоны. Прошу вас временно перейти в каюту.

– А что такое? – спросил его Батя.

– У меня инструкции, – ответил капитан. – В любом случае, так будет лучше. Паракало… Пожалуйста.

Пожав плечами, Олег и Батя спустились в небольшую уютную каютку со всеми удобствами.

– Здорово как! – воскликнул Олег. – Вот это оснащение! Тут тебе и кофе-машина, и даже плита есть. И спальня… Вот бы Пашка порадовался. Как специально для него сделано, чтобы поражать воображение девчонок.

– Ты про какого Пашку? Про Семенова?

– Ага. Где он сейчас? Не знаете, случайно?

– Не имею понятия, – соврал Батя.

– Жалко. А лодка классная. Эх, мне такую никогда не купить!

Олегу послышалось, будто к ровному гулу двигателя яхты добавились посторонние звуки. Первое, что он увидел, из любопытства поднявшись из каюты на палубу, было напряженное лицо Зорбаса.

– В чем дело? – спросил он капитана.

– Мы в нейтральных водах, – бесстрастно ответил тот, внимательно наблюдая за поведением волны. – За нами идет катер без опознавательных знаков. Я думал сначала – турецкий патруль. Нет. Требуют остановиться.

– Что собираетесь предпринять?

– Воды нейтральные. Флаг он не выбросил. Надо защищаться. В каюте в кровати под матрацем два автомата и запасные магазины.

– А вот это дело! – воскликнул Олег по-русски и ринулся в каюту.

И минуты не прошло, как они с Батей заняли оборону на корме.

– Я буду маневрировать – крикнул Зорбас, – чтобы им было трудней попасть в двигатель, если начнут стрелять. Но лучше, если вы их опередите.

Вместо ответа раздались две короткие очереди. Преследователи ушли резко влево, после вправо, открыв часть кормы. Олег дал длинную очередь. Мотор чихнул и заглох. Зорбас же дал полный газ, стараясь подальше уйти от места столкновения.

– Стоп машина! – крикнул вдруг Батя.

Олег взглянул на него вопросительно.

– Хочу узнать, кто за нами гонится, – пояснил полковник. – Капитан! Давай к лодке!

Зорбас пожал плечами и, развернувшись, начал подходить к судну преследователей. Приблизившись, они увидели человека, повисшего на руле. Видимо, его намертво срезала автоматной очередью. Из лодки доносились приглушенные стоны.

– Товарищ полковник, разрешите перейти на лодку и попытаться допросить раненых?

– Давай, – кивнул Батя, – только осторожно. Похоже, там еще есть каютка. Гляди, чтоб не пальнули.

– Не переживайте, Леонид Антонович, в кишлаках пострашней было, так что я привык спину оберегать. А тут пространство маленькое совсем. Где им спрятаться-то?

Зорбас искусно пришвартовался к лодке преследователей. Пока он колдовал с веревками, Олег уже был на борту. Убедившись, что рулевой мертв, Олег приступил к проверке раненых. Их оказалось двое. Рядом лежали автоматы советского производства.

– Who are you! – прорычал Олег, приставив автомат ко лбу раненого. – You tell me the truth – you live! You lie and you die, sucker!

– Олег!!! Сзади! – прокричал полковник.

Олег обернулся и увидел, как откуда-то левее кокпита, где, видимо, действительно находилась каюта, выныривает человек с пистолетом. Он уже готов был пустить пулю в спину Олега, но крик Бати отвлек его, и он несколько раз выстрелил на этот крик, в сторону лодки капитана Зорбаса.

Олег выпустил в него длинную очередь из автомата.

Вернувшись к раненому, он увидел, что тот потерял сознание. Попытки привести его в чувство успеха не имели. Олег проверил его карманы и ничего не нашел. В это время с лодки раздался тихий голос полковника:

– Товарищ капитан… не мог бы ты подойти…

То, что Олег увидел, когда вернулся на катер, повергло его в шок. Леонид Антонович полулежал на палубе. Его белоснежная рубашка постепенно окрашивалась в красный цвет. Капитан заглушил двигатель и молча наблюдал за происходящим. Лодку изрядно покачивало на волнах.

– Олег, – прошептал Батя. – Я ж тебе говорил: осторожней. А ты мне со своим Афганом… Эта бравада ваша… Елки-палки! Больно-то как. Значит, возможно, буду жить.

– Сейчас, товарищ полковник, сейчас перевяжем, все будет хорошо. Капитан! Есть какие-нибудь бинты? Перекись, аптечку тащи!

– Слушай меня, сынок, – тихо проговорил поковник. – В каюте саквояж. Там есть немного денег, наличные. На первое время хватит. Еще в нем конверты специальные. Ну, тебя учили… куда кредитные карточки кладут. Помнишь?

Олег кивнул.

– В них так называемые корпоративные карточки. Они привязаны к счетам разного рода организаций… Ты только, Бога ради, не забудь на карточках расписаться. Странно… Теперь не больно совсем и очень хорошо.

– Держитесь!

– Олег, – строго сказал Батя, – ты запоминаешь все, что я говорю?

– Так точно…

– Сколько денег на этих счетах, я не знаю. Еще есть акции на предъявителя. Но и это для меня темный лес. На эту тему поговоришь с моим давним американским другом. Он живет в Нью-Йорке. Адрес и телефон вот. – Батя извлек из кармана брюк бумажник и достал визитку. – Мужика зовут Аллан Торри. Он первоклассный финансовый консультант. Знает меня как Георгия Крассовского, эмигранта в третьем поколении, ясно? Скажешь, ты мой племянник. Они проверять не будут. Верят всему на слово. Как дети…

Батя начал бледнеть. Перевязывая рану, Олег попытался оценить степень ее тяжести. Но не сумел. Видя, что наставник близок к тому, чтобы потерять сознание, Олег взял его за руку, нащупал пульс.

– Леонид Антонович, а что это за счета такие и акции?

– Золото партии, – ответил Батя и, сделав над собой усилие, улыбнулся.

– Что?

– Шучу я. Ну, а как ты думаешь, если бы Горбачеву пришлось сбежать, на какие шиши он бы существовал?

– Товарищ полковник, – не унимался Олег, – мы сейчас вернемся на Кипр и вас в больницу определим.

– Поздно, капитан… Я знаю, что со мной.

– Мне-то что делать?

– Жить!

– А домой как попаду?

Батя закрыл глаза и впал в забытье. Олегу показалось, наступил конец. Но тот снова пришел в себя. Взяв Олега за руку, он прошептал:

– Капитан, сынок… Ты живи. Бери эти деньги и живи. Из принципа. Ради себя. Ради меня. Потому что заслужил. А они не заслужили. Бросили, как котят слепых, и делай что хочешь… Я помру сейчас, но с того света буду следить за тобой. Чтобы жил счастливо, понял меня? – Батя погрозил ему пальцем. – Да, и последнее… Генерала Степанова не ищи. Нет его больше. А значит, и нас с тобой больше нет.

Глава двадцать вторая. ЕДИНСТВЕННОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО

На рассвете 22 августа в своей квартире был найден мертвым генерал Степанов. Криминалисты и прибывшие одновременно с ними сотрудники КГБ зафиксировали факт самоубийства. Рядом с телом обнаружили, как водится в подобных трагических случаях, наградной ствол и записку в почтовом конверте.

Несмотря на протесты оперативных сотрудников милиции, старший по группе чекистов, представившись помощником председателя КГБ, изъял записку и отбыл на площадь Дзержинского.

В конторе он узнал об аресте Крючкова. По инструкции положено было записку сдать куда следует, однако Немезов решил для начала ознакомиться с ее содержанием. Уединившись в туалете, он открыл конверт и пробежался глазами по тексту.

В записке не содержалось ничего стоящего. Генерал потратил последние минуты жизни на то, чтобы просить коллег передать руководству его последнюю волю: позаботиться о семье. Это нормально. Удивляла приписка с просьбой не преследовать по закону какого-то сотрудника, действовавшего исключительно по его приказу и в настоящий момент выполняющего задание генерала в одном из государств Средиземноморья. Далее указывалась фамилия. Больше ничего в записке не было.

– Что еще за новости? Генерал перед тем, как пустить себе пулю в лоб, просит за какого-то сотрудника?

Повторно изучив каждый миллиметр бумаги, он с досадой швырнул записку в урну. Однако спохватившись, извлек ее, спрятал обратно в конверт и отправился в свой рабочий кабинет, намереваясь передать улику в МВД, рассудив, что коль скоро бумага не содержит существенной информации, во избежание ненужных сплетен лучше вернуть ее ментам. Поначалу он хотел переписать в свой блокнот фамилию офицера, о котором упоминал Степанов, но рассудив, что в нынешней заварухе заниматься судьбой греющегося на Средиземноморском солнце оперативника никто не станет, махнул рукой.

Поступок Степанова озадачил его и расстроил. Однако новость про арест шефа привела помощника в замешательство. Он не мог найти в себе силы пошевелить рукой, чтобы дотянуться до селектора и вызвать дежурного. В таком состоянии он пребывал почти час. Потом стал прислушиваться к каждому звуку в коридоре, в ожидании, вдруг явятся и за ним, чтобы сопроводить в изолятор временного содержания.

Наконец он словно что-то вспомнил, встал и подошел к сейфу. Открыл его, достал два листочка, исписанных его безукоризненным почерком.

«Уважаемый Михаил Сергеевич!

Огромное чувство стыда – тяжелого, давящего, неотступного – терзает постоянно. Позвольте объяснить Вам буквально несколько моментов.

Когда Вы были вне связи, я думал, как тяжело Вам, Раисе Максимовне, семье, и сам от этого приходил в ужас, в отчаяние. Какая все-таки жестокая штука, эта политика! Будь она неладна. Хотя, конечно, виновата не она.

18 августа мы последний раз говорили с Вами по телефону. Вы не могли не почувствовать по моему голосу и содержанию разговора, что происходит неладное. Я до сих пор уверен в этом. Короткие сообщения о Вашем пребывании в Крыму, переживаниях за страну, Вашей выдержке (а чего это стоило Вам!) высвечивали Ваш образ. Я будто ощущаю Ваш взгляд.

Тяжело вспоминать об этом. За эти боль и страдания в чисто человеческом плане прошу прощения. Я не могу рассчитывать на ответ или какой-то знак, но для меня само обращение к Вам уже стоит чего-то.

Михаил Сергеевич! Когда все задумывалось, забота была одна – как-то помочь стране. Что касается Вас, никто не мыслил разрыва с Вами, надеялись найти основу сотрудничества и работы с Б. Н. Ельциным.

Кстати, в отношении Б. Н. Ельцина и членов российского руководства никаких акций не проводилось. Это было исключено. В случае необходимости полагали провести временное задержание минимального числа лиц – до двадцати человек. Но к этому не прибегли, посчитали, что нет нужды. Было заявлено, что в случае противостояния с населением операции немедленно приостанавливаются. Никакого кровопролития.

Трагический случай произошел во время проезда дежурной БМП по Садовому кольцу. Это подтвердит следствие.

К Вам поехали с твердым намерением доложить и прекращать операцию. По отдельным признакам уже в Крыму мы поняли, что Вы не простите нас и что нас могут задержать. Решили доверить свою судьбу Президенту. Войска из Москвы стали выводить еще с утра в день поездки к Вам. Войска в Москве просто были не нужны.

Избежать эксцессов, особенно возможных жертв, было главной заботой и условием. С этой целью поддерживали контакты. У меня, например, были контакты с Г. Поповым, Ю. Лужковым, И. Силаевым, Г. Бурбулисом и, что важно, многократно с Б. Н. Ельциным. Понимаю реальности, в частности, мое положение заключенного, и на встречу питаю весьма слабую надежду. Но прошу Вас подумать о встрече и разговоре со мной Вашего личного представителя.

С глубоким уважением и надеждами В. Крючков».

Письмо было написано складно, но… не было под ним подлинной подписи Владимира Александровича. Немезов не знал, как быть в такой ситуации, но желание помочь шефу, который сам никогда не бросал в беде своих подчиненных, заставило его предпринять отчаянный шаг. Он вызвал дежурного и попросил связаться с помощником Горбачева Черняевым, отдав ему также записку Степанова для последующей передачи следователю, ведущему дело о самоубийстве.

* * *

Прошло полчаса, а Черняев на связь не вышел.

Вдруг Немезов побледнел, стукнул себя ладонью по лбу, вскочил с кресла и нажал кнопку вызова:

– Дежурный.

– Письмо! – крикнул помощник. – Конверт, который я передавал тебе, где он?

– Приказ выполнен, конверт отправлен туда, куда вы просили.

Немезов силился вспомнить фамилию офицера, но так и не мог. «Неужели это один из сотрудников Степанова, которым он поручил выполнить его задание?!», – думал помощник, проклиная себя за ошибку.

Он стал звонить в следственное управление, в Министерство внутренних дел, знакомым, но чем больше времени проводил за этим занятием, тем отчетливее понимал, что случилась катастрофа. Никто не желал помогать помощнику председателя КГБ. Более того, с ним не хотели даже разговаривать!

Когда отчаяние и одиночество достигли предела, зазвонил телефон. На линии был помощник Горбачева. Они договорились пообщаться в Кремле.

Немезов шел по улицам Москвы и не узнавал любимый с детства город. Повсюду он видел толпы праздно шатающихся граждан. Несмотря на разгар рабочего дня, множество людей шли по улицам, собираясь на площадях, обмениваясь мнениями, митингуя. То здесь, то там взвивались вверх трехцветные флаги Царской России…

Дойдя до Красной площади, Немезов остановился, пропуская колонну экзальтированных сограждан, что-то дружно декларирующих. Он прислушался и остолбенел: чеканя шаг по брусчатке, по которой в сорок первом бойцы Красной Армии уходили на фронт умирать за свободу и независимость Советского Союза, в виду мавзолея, на площади, где он сам неоднократно мерил шаг в колоннах демонстрантов по случаю Первомая, эти люди скандировали невиданную, невозможную в этой географической точке фразу: «Долой КПСС!».

Он прислонился к стене здания ГУМа и, не шелохнувшись, стоял, пока колонна не скрылась из виду.

– Вам плохо, дяденька? – услышал он участливый голос.

Обернувшись, увидел девочку-школьницу с добродушным лицом и наивным взором.

– Мне – нормально.

– Слава Богу, – облегченно вздохнула девушка. – А я думала, вы вот-вот сознание потеряете. Хотела помочь, потому что все люди – братья. Вы берегите себя. Сейчас болеть нельзя – жизнь только начинается. Хунту скинули, они теперь все по очереди застрелятся, наверное.

– Какую хунту?

– Фашистскую! Гэкачепистов!

* * *

Пробежавшись по тексту доставленного помощником Крючкова покаянного письма арестованного председателя КГБ, Черняев спросил:

– Действительно записали с его слов?

– Можете мне доверять, – не моргнув глазом, ответил Немезов.

– А зачем он так, от страха что ли? – Черняев усмехнулся.

– Он мне не докладывал.

– Хорошо, постараюсь передать Михаилу Сергеевичу. Только вам лучше было бы это письмо переслать в секретариат Ельцина. Боюсь, теперь там решается судьба членов ГКЧП.

Спустя некоторое время письмо Крючкова оказалось у журналистов. Оно стало косвенным доказательством полной непричастности президента Горбачева к путчу 19 августа 1991 года.

Единственным доказательством.

Глава двадцать третья. РЕСТОРАН В БРИТАНСКОМ ЗАЛИВЕ. 2010 ГОД

Как обычно спьяну, он принялся разговаривать сам с собой. Опять изрядно перебрал, и ему, таки оставшемуся совестливым человеком, с оглядкой идущим по жизни (лишь бы никому не помешать), стало сейчас до неприличия безразлично, как оценят его поведение окружающие. Тем более, это ведь в основном туристы – нынче здесь, завтра там. Он их больше никогда и нигде не встретит, вот и отпустил вожжи, перестал сдерживать эмоции, отметив попутно, что за это ему ничего не будет.

«Вот снобы, ишь, только косятся, многозначительно молчат в мою сторону, – подумал он. – Подошли бы и дали в морду… Так нет, будут просто сидеть и фыркать».

Он стукнул кулаком по стойке бара. В зале стало неестественно тихо.

– Че, кончился праздник? – нарочито громко и по-русски обратился он к группе португальцев, заказавших непомерное количество устриц.

Те лишь покачали головой и принялись за еду.

Ему стало немного жаль их. Португальцы в целом хорошие ребята. Они ведь не виноваты, что ему сейчас необходимо выпустить пар, расслабиться, обратить на себя внимание. И возможностей для этого здесь предостаточно.

Что ни говори, а хорошо в Канаде – бармены не делают замечаний, не вызывают местных ментов, не выкидывают на улицу. Коль скоро ты платишь, не задираешься и не шибко донимаешь посетителей, пей, сколько влезет – копы не повяжут.

Да и «менты» тут нереально добрые. Будто пороху не нюхали никогда. Видимо, их ни в пионерлагерях, ни в армии, ни в училищах никто не обижал. Вот и они не мстили за это окружающим их гражданским лицам.

Он пил беспробудно уже десять дней. И все удивлялся, ставя над собой этот безжалостный псевдонаучный эксперимент, когда всякий раз после попойки вновь просыпался живой и даже относительно здоровый. Шел к своей лодке, что-то там все время чинил и латал, иногда выходил в море катать туристов или рыбачить, но в бар возвращался ежедневно. Уже целая рота барменов, барменш и официантов с официантками сменилась, а он так и оставался главным завсегдатаем, достопримечательностью, талисманом ресторана с уютной стойкой по центру зала.

Знали его не только в округе. Во всем городе нашлось бы не меньше трех тысяч человек, которые припомнили бы странного господина с неплохими манерами, хорошо одетого, выдумщика разных историй. В городе рассказывали, будто он чем-то насолил русским властям, за что и был изгнан из страны. Эта негромкая слава мученика нового режима здесь служила ему дополнительной защитой.

Его же все устраивало. Не то что очень нравилось жить за границей. Он просто привык к Ванкуверу. Город тихий, чистый, живущий своими традициями и привычками. Ничего его здесь не раздражало и не беспокоило. До тех пор, пока не наступал вечер, и он не оказывался за стойкой и не выпивал свои дежурные триста грамм ирландского виски.

Он не переставал восхищаться уникальностью этого города. Не оказавшись здесь однажды, нелегко до конца понять, что значит, когда образец современной цивилизации существует посреди дикой природы, наподобие той, что была воспета Фенимором Купером и Джеком Лондоном. В пяти минутах езды на катере от опрятного даунтауна с его банками, торговыми центрами и тротуарами, столь чисто вымытыми, что в них отражается небо, наступает территория абсолютной власти океанской воды и дикой природы. Киты и дельфины сопровождают лодки, как по заказу появляясь из морских глубин. Да что там говорить – прямо в городской черте дорогу переходят медведи.

Неподалеку, в долинах, скрытых за цепью суровых гор, все еще живут предки четырех племен-первопроходцев. Их единение с природой передалось большому городу и, быть может, потому жители Ванкувера столь спокойны, улыбчивы, словоохотливы и покладисты. По крайней мере, на первый взгляд. Такой представляется наивному ребенку атмосфера типичной индейской деревни. Новичкам не верится, что здесь кто-нибудь знает, что такое тяжелый физический или интеллектуальный труд. Люди пьют свежевыжатый сок и едят лучшие в мире роллы, бегают вдоль набережной и с рук кормят енотов в парке Стэнли. Вот и вся жизнь.

«И все-таки здорово было бы получить сейчас в морду, – мечтательно подумал он, не сводя глаз с самого крупного португальского туриста. – Сразу бы протрезвел чуток, освежился, а потом – два по пятьдесят и отметелить этого козла…».

– Вы русский? – услышал он вдруг.

Обернувшись, увидел за стойкой мужчину лет тридцати.

Внешность показалась ему знакомой. Видел он где-то этот нагловатый прищур глаз, глядящих не по возрасту строго из-под очков, черные волосы, отдающие блеском, словно набриолиненные…

– Русский, – он из последних сил пытался вспомнить, как зовут этого парня. – А вы?

– Я? Русский. Хотя, какая разница? А вот, предположим, я еврей… А, ну да, я ведь сам первый начал, спросил у вас, кто вы и….

– Плохо, – он не дал парню договорить и, отвернувшись, сделал вид, будто увлечен созерцанием ассортимента бара.

– Почему это? – не унимался молодой человек.

– А какой толк оттого, что вы еврей?

– Не слышу логики в вопросе.

– Точно – еврей. Выражаетесь слишком стройно. Откуда логика, юноша? Это у меня девятая двойная. – Он поднял свой стакан и поймал в него оконный свет. Потом мотнул головой и, придвинув стул к собеседнику, предложил: – Послушай, еврей, выпьем за русских?

Молодой человек молчал, пытаясь увернутся от ужасного запаха, исходящего от собеседника. Похоже, дышать даже перестал.

– Не хочешь за русских, давай за евреев…

– Простите, мне надо идти, – попытался ретироваться юноша. – У меня назначена важная встреча…

– Шарлотта! – прокричал «пьянчужка». – Еще два двойных, нет, тройных!

Барменша проворно исполнила просьбу.

– Встреча, говоришь? Часом, не со мной?

– Нет, думаю, не с вами. Но тот человек тоже русский.

– Чудесно. Пока его нету, давай выпьем за Россию.

– Ну, давайте, – кивнул молодой человек.

– Лицо знакомое… Ты кто вообще? То есть ты с телевидения? – спросил его гостеприимный завсегдатай, когда они выпили вновь «за встречу».

– Нет, я не работаю на телевидении. Меня все путают с Малаховым. А моя фамилия Пташечкин. Я журналист Интернет-издания. Аккредитован здесь, в Олимпийской деревне.

– Точно! Малахов! Как я сразу не догадался? – Мужчина хлопнул себя по лбу. – А чего ж ты говоришь, что еврей? Какой же Малахов еврей?

– Так я и не еврей.

– Зачем же меня вводишь в заблуждение?

– Я ведь сказал «предположим».

– Ну черт с тобой. Я и так вижу, ты наш. В смысле нормальный…

– Извините… Объясните мне, что ненормального в евреях? У меня куча друзей из этого племени. И что? – Молодой человек покраснел то ли от обиды за друзей, то ли от приступа мотивированной агрессии.

Видимо, что-то произошло в сознании этого националиста и он, встрепенувшись, вздохнул:

– Ты не обращай внимания… Это я шучу так. Здесь не пошутишь на эти темы, а с нашими можно.

– Шутки странные…

– Да брось ты! Давай выпьем. Я ведь и правда думал, что ты русский. Да я ихнего брата, наоборот, уважаю, причем больше, чем иного нашего. Нашему ведь что надо? Выпил, закусил, поспал. Лишь бы не работать. А потом обижаются, что полстраны чеченцы захватили. Тебя как зовут?

– Ну, Евгений.

– Нуевгений – странное имя. По маленькой?

– Мне вообще-то не рекомендуют доктора…

– Женя, не нервируй меня. Если хочешь знать, я тут человек авторитетный, и подружиться со мной было бы очень полезно.

Они выпили. Евгений оказался легким в общении и выпивке парнем.

«Может быть, это судьба. Парень вроде нормальный», – подумал он и заказал еще один «раунд» напитков.

Он так и сказал Шарлотте:

– Another round, please.

– Женя, а как ты здесь оказался? Не в Ванкувере – это понятно, ведь сейчас у всех, кроме меня, Олимпийские игры, а в этом ресторане как очутился?

– Друзья из местных рекомендовали. Говорят, тутошний лосось на гриле идет замечательно под шардоне. Но вино пить уже поздно. Из-за вас. Кстати, вас я раньше нигде не мог видеть?

– Откуда, Женечка, откуда? Я сто лет здесь живу. Уже не помню, как в моем московском дворе пахнет. Хотя, наверное, там до сих пор пахнет помойкой… Ладно, Женя, надоело мне морочить тебе голову. Я тот самый Олег, с которым у тебя здесь назначена встреча. Можешь звать меня просто Олегом или дядей Олегом – дело твое… Слушай, сейчас вот эти итальянцы… португальцы уйдут, и мы сядем на самое козырное место. Ты будешь кушать свой лосось, а я тебе кое-что расскажу интересное, идет?

Евгений с трудом скрывал возмущение, но говорить ничего не стал, претензий не предъявил – любопытство, наверное, победило.

– Идет, ладно. Только не надо было эту проверку устраивать – зря время потеряли.

– Не зря, поверь.

– Теперь я могу со спокойной совестью заказать лосось, чтобы все было по уму, – облегченно вздохнул Евгений.

– Разумно. Ум в нашем деле – самое главное. А потом уже честь, совесть…

Вскоре их пересадили за стол. Уходя, португальская тусовка недовольно морщилась и бросала строгие взгляды в их сторону.

– Как жизнь вообще в России, Женя? – спросил Олег, когда заказ был сделан, а на столе появилась новая порция виски и две бутылочки колы.

– Ничего нового. Хотя… Вы когда уехали?

– Предположим, в 1991-м году, летом.

– Предположим? Интересно. Ну, если предположить, что вы покинули Россию в 1991 году, то с тех пор многое изменилось.

– В лучшую сторону? – он не сдержался и ухмыльнулся.

– Трудно сказать. Колбаса появилась повсеместно. Отечественных машин в крупных городах стало меньше. Сервис пробивает дорогу. По Арбату разве что теперь гулять противно – как на вокзале. Или на рынке. Погиб революционный Арбат.

– И все?

– Практически.

– А идейно?

– То есть?

– Какая идея у страны? У тебя, у детей? У тебя дети есть?

– Есть. Трое.

– Они чего хотят?

Евгений задумался, но было видно – не из-за незнания ответа на данный вопрос, а, скорее, для приличия.

– Денег, – наконец проговорил он.

– Твою мать… Я так и думал. После простой колбасы захотелось колбасы получше, обычная машина не нравится – подавай «Мерседес». И все, точка. Впрочем, быть может, после «Мерседеса» – «Астон Мартин»… Но вот дальше уже ничего, пустота. Вот теперь и спорь с вашим новым дедушкой.

– С кем?

– С вашим бывшим будущим президентом.

– А почему дедушкой?

– Этот уйдет из Кремля дедушкой. Такие власть не отдают. Да и традиции нельзя нарушать. Это он, кажется, сказал, что развал Союза…

– …Величайшая геополитическая катастрофа.

– Что-то в этом роде. Не согласен?

– Нет. В той форме, как н произошел, – это не катастрофа.

Ему показалось, что во взгляде Евгения промелькнуло нечто, на мгновение кардинально изменившее не просто выражение его лица, но даже внешность в целом. Списав это странное видение на виски, Олег продолжал:

– Не согласен, значит? Это поправимо. Согласишься. Дети подрастут, новое поколение начнет рулить – согласишься.

– Вы хотели о чем-то рассказать…

– Конечно. У меня столько всяких историй, не на один роман с продолжением хватит.

– Рассказать тебе я хотел вот что, – Олег уставился на только что принесенного аппетитного лосося. – Может, мне тоже его заказать? Давно не пробовал.

Он вдруг осекся. Почему-то окончательно разонравился ему юный собеседник. Было в его поведении что-то подозрительное, настораживающее. И раз уж он почувствовал это в таком состоянии, с переходом к стадии откровенности следовало повременить. Поэтому решил для начала разговорить парня, насколько это возможно.

– Ты книжки, случайно, не пишешь?

– Нет, – покачал головой Евгений. – Но… но у меня друг пишет…

– Да ладно! Как удачно. О чем?

– Ну, о треккинге, о выживании в экстремальных условиях. Вышло несколько книжек.

– Это все чепуха. Все, что у него вышло – полная чепуха.

– Вы же не читали.

– Нет. И что? Сейчас писать о треккинге? Жизнь наша такие сюжетцы порой подкидывает, что эти самые советы как не подохнуть в тайге – лишь школьные сочинения на свободную тему. Лосось-то ничего?

– Супер. Не обманули.

– Конечно. Они не обманывают. Этим промышляют, в основном, наши бывшие граждане. Тем и живут.

– Все так ужасно?

– Абсолютно. Месть народов бывшего СССР всему остальному миру за развал страны.

«Все же странный парнишка, – подумал он, в который раз приглядываясь к собеседнику. – Или я мнительный стал. Посмотрим его реакцию, а там уже… По обстановке».

– Итак: у меня есть для вашего друга, Евгений, неплохой сюжет. По-моему, сногсшибательная информация. Но беда в том, что у нас, то есть у вас в России, сейчас сенсацией никого не удивишь. Пресса перестала сотрясать общественное мнение. Можно писать о чем угодно, приводить какие угодно документы и факты. Время, когда печать была коллективным организатором, кануло в лету. Но как рассказать людям правду? Только через литературу. Вот ведь поверили Дэну Брауну, да так, что Ватикану пришлось специальные циркуляры рассылать по упомянутым в «Коде да Винчи» церквям, чтоб их служители вели разъяснительную работу с товарищами, путешествующими по местам действия романа.

– Да, я даже видел в церкви Сен-Сюльпис в Париже объявление о ложности некоторых выводов нашего товарища.

– Нашего товарища?

– А?

– Женя, ты сказал: «нашего товарища». Про Дэна Брауна?

– Да я просто… Вышло так. Мы его дома с супругой всего прочли, да не по одному разу. Он для нас родной. Товарищ, в общем. А в чем дело?

– Ни в чем, ни в чем… – Он громко рассмеялся.

Несколько посетителей ресторана, люди пенсионного возраста, с любопытством покосились на них.

– Все нормально?

– Ага. Женя, у меня есть дома один манускрипт. Хочешь, дам почитать? Единственный экземпляр. Только не забудь в гостинице спрятать в сейф, а когда полетишь в Москву, ни в коем случае не сдавай в багаж.

– Спасибо, но я бы хотел получить разъяснения. А то странно как-то…

– Да ничего странного. – Олег усмехнулся, допил виски. – Скажем так: у меня тоже есть друг, и он в некотором роде писатель. Вот, попросил пристроить одну свою работу. А тут ты подвернулся со своим другом-писателем. Большая удача. Судьба.

– Какая судьба?

– Друг этот… он ведь майор госбезопасности в отставке… Есть одна история… А держать в себе я больше это не могу. Он… больше не может. Потому как прошлое бессовестно переписывают! Погоди, я еще попрошу виски. Будешь?

– Нет, мне хватит.

Олег заметно расстроился.

– Ладно, давайте, поддержку компанию, – сдался собеседник.

Лишь только принесли очередную порцию виски со льдом, Олег, уже без стеснения, в один присест осушил свой стакан.

– На чем я остановился? – решил уточнить он.

– Говорили о переписывании истории.

– Да, историю переписывают. Особенно бессовестно – в годовщины разных событий, в которых и мой друг принимал участие… Внимайте! Предположим, в 1991 году он входил в состав специально созданной оперативной группы, задачей которой было физическое устранение Михаила Сергеевича Горбачева.

– Что? Как это? – Евгений закашлялся.

Как-то очень не к месту прозвучало столь сильное откровение в этом канадском раю.

– Косточка попалась? – заботливо поинтересовался Олег. – Ты осторожней. А то с одним моим знакомым приключилась жуткая история. Мы вот так же, примерно, говорили, никому не мешали, ни людям, ни богам, а он взял, подавился, да и помер.

– Как это?

– Что именно?

– Ну, друг ваш, знакомый. Прямо умер?

– Да, к сожалению. К счастью, другом он мне не был.

– Ужас… А почему вы так разоткровенничались?

– Нравишься ты мне. К тому же я выпил. Когда прочтешь то, что я тебе дам… В общем, все чистая правда. Только не оставляй пакет на виду, помни мое предупреждение. Ну, так… Ведь задание это было бы выполнено, если б кое у кого хватило смелости дойти до конца.

Олег вдруг почувствовал, как начала отключаться система самоконтроля. Еще секунду, и он бы признался Евгению, что нет никакого друга, на самом деле именно он руководил спецгруппой КГБ летом 1991 года. Он поведал бы фактически первому встречному, что никогда не был трусом, но тогда испугался и так же, как сегодня, ослабил контроль над собой. А ведь держал жизнь президента и судьбу всей страны в кулаке.

Он взял бумажную салфетку и разорвал ее на мелкие клочки.

Евгений барабанил пальцами по столу. Явно ждал продолжения.

«Все, парень, тебе не повезло. Или повезло? Будешь и дальше жить спокойно, путешествовать по миру, на олимпиады ездить».

В голове шумело. День сегодняшний, воспоминания, окружающая обстановка и напряженное лицо нового знакомого слились в сознании в одно целое. Он опять подумал, что в те роковые августовские дни случилась беда. А что, если бы он тогда решился? Вдруг все пошло бы по-другому, и сохранилась бы огромная страна? Вновь и вновь ему казалось странным, что до сих пор никто даже не представляет, что в чудовищном преступлении перед народами Советской Родины виноват никому не известный несчастный капитан уже несуществующего Комитета Государственной Безопасности СССР.

«Моя исповедь – это главное, что мне осталось сделать на этой земле, – думал он, рассеянно глядя на Евгения. – Кому ее вручить? Этому? Может быть… Какая разница. Мне бы сейчас голову на плаху положить на Лобном месте, но кому это нужно! Живу здесь, как червяк. Жру, пью… Добропорядочный гражданин. Враг народа…».

Он взял в руки стакан и допил перемешанные с талой водой остатки виски. Прошло несколько минут. Евгений уже успел расплатиться за обед. Между тем, его собеседник вроде как повеселел.

– У тебя сигарет нету? – спросил он Евгения.

– Есть. Пожалуйста. – Евгений протянул ему пачку «Парламента».

Олег закурил. Этой вольности работники заведения вынести не смогли.

– Сэр, вы же знаете, здесь курить нельзя, – с сожалением произнесла официантка Шарлотта.

– Очень даже можно, – дерзко ответил нарушитель порядка. – Вот ведь курю.

– Сэр, я вас прошу, курите на улице. Это же так просто.

Евгений примирительно улыбнулся официантке и обратился к курильщику:

– Действительно, может, выйдем? Счет я оплатил…

– Ну ладно, хрен с ними. Пошли.

– Сигареты свои не забудьте.

– Твои сигареты.

– Можете забрать, я все равно бросаю.

– О, это ты молодец. Это правильно.

По дороге к двери его сильно шатало, но он успел перекинуться ничего не значащими фразами с официантами и послать Шарлотте воздушный поцелуй. Та в ответ только махнула рукой и укоризненно покачала головой.

– Здорово тут, – заметил Евгений, любуясь причалом и очередным самолетом, заходящим над заливом на посадку. – Летают себе, на лодках ходят…

– Да, это у них в чести: авиация и морское дело. У нас, конечно, такого теперь не будет.

– Да и раньше не было.

Услышав это, пьяница вроде как даже протрезвел на минуту, круто повернулся к Евгению и, одарив его очень странным, вроде как даже полным ненависти взглядом, чеканя слова, произнес:

– Раньше мы жили в стране, которая представляла собой не только территорию и ресурсы, но и систему ценностей, ориентиров, тактических и стратегических задач. Не все эти задачи и цели были достижимы, но они были. Теперь мы, то есть вы, живете на территории, населенной дезориентированным и вымирающим народом. А доступность благ только ускоряет окончательную гибель.

– Мне кажется, вы преувеличиваете…

– Я не хочу больше говорить на эту тему.

Некоторое время они стояли молча, и каждый не понимал, что дальше делать. Наконец пьяница-философ почувствовал, что на него неотвратимо наступает высшая стадия опьянения.

– Женька, давай я тебе покажу свою лодку, – предложил он, словно они были знакомы не один год.

В ответ он услышал то, чего совершенно не ожидал, принимая во внимание редкую покладистость, которую до сего момента демонстрировал Евгений:

– Везет вам, у вас есть лодка. Я бы с удовольствием ее посмотрел, но мне очень надо бежать – работа. Вы говорили про рукопись… Я бы все-таки взглянул на досуге. Мало ли что? Она с вами или у вас дома?

– Рукопись? – Олег продемонстрировал интонацией и мимикой непонимание, о чем речь.

– Ну да, рукопись вашего друга. Вы говорили в ресторане.

– Вот что… Мне пора отдыхать. Бывай здоров, – Олег протянул Евгению руку.

Тот нехотя ее пожал, пребывая в замешательстве от неожиданной перемены настроения собеседника. Наконец, развернулся и пошел прочь.

Когда он удалился, Олег похлопал себя по карману брюк, нащупал пачку сигарет, вынул ее, достал сигарету и закурил. Глядя вслед удаляющемуся в полумрак соотечественнику, он вдруг почувствовал небывалый прилив счастья. Оно буквально пронзило его, разбудило сердце, зашумело в ушах, заставило улыбнуться и полной грудью вдохнуть экологически чистый воздух этой местности.

– Да пошел ты куда подальше! Работа у него, понимаешь! – воскликнул он в сердцах. – Как же хорошо жить, просто жить, мать вашу, без этого самого якоря под названием «Родина» на душе! Все, отпускаю тебя навсегда, Родина. Иди своей дорогой, я пойду своей. Я еще совсем молодой мужик, найду себе другую, а ты давай-ка лучше займись такими щенками, как этот дурак Евгений!

Он почувствовал в себе столько нового оптимизма и здоровья, что решил по такому случаю выкурить еще одну типа «Smoking kills».

«Значит, пачку эту он привез из России. А Олимпиада уже заканчивается… Что же, он такой идиот тащить из Москвы запас левых сигарет? Секунду… Что здесь такое?»

Он обнаружил между сигаретами посторонний предмет, оказавшийся запиской: «Канада не так далеко, как может показаться. Однако, всегда можно договориться. Кстати, какое подходящее слово рифмуется с «договориться»?

«Делиться», – подумал он и почувствовал, что окончательно протрезвел.

– Я знал… Я почувствовал. Только поздно. Идиот! Сам ему все рассказал, про рукопись наплел. Чертова выпивка – все зло от нее. Расслабился. И все же… елки-палки, как же получилось, как нашли? Кто мог сдать? Некому ведь…

Нахлынувшие было счастье и беззаботность как рукой сняло. Одного только не мог он понять: отчего Евгений не заинтересовался рукописью? Ведь именно в ней содержалось многое из того, что так могло интересовать авторов записки. То ли это простой внештатник, использованный в качестве курьера, то ли парнишка оказался полным профаном и дураком.

Впрочем, не это сейчас важно. Олег устремился к причалу и ловко, словно ему все еще двадцать лет, запрыгнул на корму своей сорокафутовой яхты, проигнорировав трап с перилами. Теперь он был сосредоточен и максимально собран. От пьянчужки, завсегдатая портового заведения, допускающего мелкие нарушения закона, не осталось и следа.

В ожидании загрузки компьютера Олег сосредоточенно анализировал возможные варианты развития ситуации, пытаясь также угадать автора нахальной записки.

Как же они его нашли в этой тихой гавани? Его быт устоялся, тяготила только рукопись, написанная на досуге, большей частью под влиянием виски, а, точнее, беспокойство, что ее никто никогда не прочтет. Он уже привык к новому образу жизни, даже позволял себе путешествовать по миру, избегая визитов в Россию.

А ведь на самом деле было чего опасаться.

Драматическая ситуация, в которой они в августе 1991 года оказались с Батей на Кипре, имела неординарное развитие. Очутившись на острове на нелегальном положении, без средств и в растерянности, наконец, без Горбачева, которого должны были сопровождать и оберегать, они приняли решение выйти на связь с генералом Степановым, используя открытый канал. Проще говоря, позвонить ему на служебный номер.

Однако, по известной причине, ответить им тот уже не мог.

В начавшейся заварухе, когда на карту были поставлены судьбы целых народов, о двух офицерах спецслужб все забыли. Наверняка таких забытых в те дни и месяцы набралось бы на полк, а то и дивизию. Леонид Антонович и Олег, однако, вопреки самым худшим опасениям и пессимистическим прогнозам относительно собственной судьбы, оказались в привилегированном положении.

Кто-то очень тщательно готовился к приему на острове президента СССР. Более того, этот кто-то предполагал, видимо, что Горбачев проведет за границей не один день. Батя, решивший действовать по инструкции, словно и не было попытки их ликвидации, принял решение продолжать следование в пункт назначения – маленькую рыбацкую деревушку на северо-западе Кипра. Как оказалось, там их ждал поистине сказочный сюрприз…

Наконец, почтовая программа загрузилась, и Олег написал Пашке короткое сообщение: «Они проснулись. Будь готов». И дописал для конспирации: «Привет семье».

– Бьюсь об заклад, наш Пашка до сих пор еще орел! Наверняка прямо сейчас охмуряет очередную красавицу, – проговорил Олег, улыбаясь. И нажал кнопку «отправить».

Глава двадцать четвертая. РИМ

Внизу, слева, справа и впереди до самого горизонта был Рим. Он окружал и впитывался в тело и сознание, будоражил воображение, перестраивал с делового на созерцательный лад все движения. Столько лет минуло с тех пор, как Павел Семенов впервые оказался здесь, в этом городе, который отчего-то зовут вечным, хотя все знают – ничего вечного на земле нет. Люди обожают давать всему многозначительные определения. Риму это звание помогает оставаться величественным и загадочным городом, а не просто большой земной столицей.

Огни города, не столь яркие, повсеместные и кричащие, с вездесущими рекламными конструкциями, светящимися или подсвеченными, как в Москве, тусклостью своей скорее напоминали зажженные на балконах факелы, и это городу было очень к лицу.

Павел стоял и глядел в даль, где сотни окон то зажигались, то гасли, и за ними в этом далеко неординарном месте кипела обычная итальянская жизнь: радость, счастье, любовь, досада, злость, неприятности, невыученные уроки, строгие нотации, семейные ссоры и восторги.

Едва лишь гасла сигарета, он уже тянулся за другой. Начатая бутылка «Тиньянелло» 2001 года на столике и небрежно брошенный на спинку плетеного стула пиджак дополняли окружающий пейзаж.

Сорок лет столь насыщенной жизни, что ее хватило бы на два десятка полноценных детективных сюжетов, и вдруг – тишина. Тишина уже три года. Он не испытывал недостатка в средствах и даже в дружбе. Точнее, в приятельских отношениях. Его до сих пор не побеспокоили те, кто должны были это сделать еще при Ельцине. Он ни разу не был объявлен в международный розыск и потому, свободно владея английским языком и имея на руках паспорт гражданина США (спасибо Эрлиху), мог даже позволить себе путешествовать по всему свету.

Его сотрудничество с фондом Эрлиха прекратилось так же стремительно, как и началось.

Дело было в Белграде, накануне операции НАТО по расчленению ненавистной Западу Югославии, что в итоге привело к формированию в центре Европы потенциально опасного для ее стабильности промусульманского анклава в Косове.

Эрлих давал обед на вилле, расположенной в двадцати километрах к югу от югославской столицы. Скрытая от посторонних глаз территория патрулировалась вооруженными охранниками. Американцев в Белграде в те дни, мягко говоря, недолюбливали, и Рис справедливо опасался за свою безопасность. Эх, знали бы еще сербы, что делает здесь этот седовласый, с виду очень приличный и миролюбивый господин!

Гости, в числе которых, главным образом, были дипломаты западных держав и несколько лояльных политике НАТО и Евросоюза сербов, изрядно подогретые горячительным, откровенничали. За столом строились планы по созданию на месте Югославии «демократического» и «предсказуемого» государства, призванного из опасного «подбрюшья Европы» стать оплотом интересов США и Европы в Балканской зоне региона.

По-хозяйски развалившись в плетеном кресле, Рис самоуверенно и витиевато вещал:

– Я понимаю сербов, когда они обвиняют русских в том, что те их оставили. Неужели в Кремле не видят, что достаточно двух-трех боевых кораблей и нескольких бомбардировщиков стратегической авиации, чтобы заставить нас сбавить обороты? У русских тут есть десантники, которые служат в миротворческих силах. Будь я на месте командования, дал бы им поручение занять какой-нибудь стратегический объект, чтобы вывести его из-под удара нашей авиации. Ну, а если дело не выгорит, можно, в конце концов, списать все на самодеятельность тупых вояк… Нерешительность России, безусловно, нам на руку, и многие, очень многие всячески старались подбрасывать дрова в тот самый костер, на котором, подобно свинцу, плавилась внешнеполитическая воля Ельцина и его команды…

– А как же поступок Евгения Примакова? – поинтересовался кто-то из присутствующих, продемонстрировав редкостную осведомленность.

– Ха-ха-ха! – Эрлих рассмеялся от души. – Это эмоциональная реакция, только и всего. Мы, американцы, не понимаем эмоций, когда дело касается большой политики. Примакову надо было продолжить полет в Вашингтон и на месте постараться хоть как-то повлиять на ситуацию, а не устраивать демарш. Президент бы обязательно его принял. Примаков пользуется уважением в Администрации. Кстати, каково отношение к нему в самой России? Давайте спросим Пола.

Пашка был тут как тут. За весь вечер он не проронил ни слова. Лишь изредка, когда беседующие теряли всякий стыд, рассуждая о его стране, он бледнел и пристально, с вызовом разглядывал собравшихся. Ему действительно стоило титанических усилий сохранять самообладание. В какой-то момент, в самый разгар югославского кризиса, он перестал понимать, где же теперь на самом деле находятся свои. То, что Эрлих был заклятым врагом России, не требовало доказательств. Старик подтверждал это словом и делом ежедневно. Но как быть с действиями наших дипломатов, сотрудников службы внешней разведки, ГРУ? Наконец, официальной российской власти?

Если бы кто-то сказал тогда Пашке, что все руководство страны находится под влиянием психотропных средств, парализующих волю, он бы, наверное, поверил и в такую небылицу.

Он тщетно искал среди работавших в Югославии россиян решительно настроенных граждан, которые бы осознавали, что потеря СССР для России будет означать перечеркивание вековых завоеваний, не считая падения авторитета государства до нулевой отметки. Более того, он, проживший в Штатах несколько лет и успевший полюбить эту страну и, за редким исключением, ее свободный и открытый народ, понимал: агрессия Запада против Югославии, вопреки воле народа шестой части суши, не просто надолго испортит отношения между Россией и Америкой. Хуже того: в глазах нашего народа будет создан новый образ врага, а это уже всерьез и не на один год…

– Пол? – Эрлих проявлял нетерпение, и Пашка понял, что совершенно забыл вопрос, с которым тот обратился к нему минуту назад.

– Извините, Рис, задумался.

– Как у вас относятся к Примакову?

– Он принадлежит к старой когорте. – ответил Пашка. – А ее представители сейчас в фаворе.

* * *

После вечеринки Пашка не мог сомкнуть глаз. Ему не давала покоя фраза Эрлиха:«.. достаточно двух-трех боевых кораблей и нескольких бомбардировщиков стратегической авиации, чтобы заставить нас сбавить обороты».

В ту же ночь в Москву ушла информация, подтверждающая очевидные догадки большинства людей, принимающих там ответственные решения: американцы пойдут на эскалацию в Югославии исключительно при полном попустительстве со стороны России. Мускулистая риторика Москвы не в счет. Нужны не пустые слова, а боевые корабли в Адриатическом море и особый план дежурства стратегической авиации в регионе.

Получивший донесение сотрудник отнес его своему начальнику и тот, прочитав расшифровку, скомкал листок и выбросил в мусорную корзину. А Павлу Семенову посоветовали знать свой шесток и не лезть куда не следует.

«Засиделся я на одном месте, – рассудил Пашка, получив столь расплывчатую инструкцию. – Не пора ли принести пользу стране?»

На следующее утро он навел справки о дислоцированных на территории Югославии российских миротворцах. Не предупредив Эрлиха, отправился в одну из частей. Прибыв на место, нашел командира и поговорил. Когда они вышли из палатки, служащей полевым штабом подразделения, бойцы отметили фантастическую метаморфозу настроения их начальника. Он был энергичен и, казалось, впервые за долгие месяцы понимал свой следующий маневр.

Спустя месяц, когда самолеты альянса бомбили Югославию, именно этот командир совершил исторический марш на бронетранспортерах, итогом которого стал захват нашими десантниками аэродрома в Приштине. Эта история наделала много шума, но главное, сумела в нужный момент поддержать самоуважение россиян и бальзамом легла на души истерзанных конфликтом сербов.

Вернувшись в Белград, Пашка не застал Эрлиха. Решив подождать от него инструкций, он продлил проживание в отеле на двое суток – правда, пришлось переселиться в другой номер. На следующий день с ним встретился посыльный нашего резидента в Белграде и в жесткой форме дал понять, что Москва ждет объяснений.

– На какую тему? – искренне удивился Пашка.

– Вы правда не понимаете?

– Нет.

– Ваш визит к командиру российских миротворцев стал известен вашему патрону, и у меня есть сведения, что он вас уволил за утрату доверия… Это было последней каплей.

– А первой?

– Первой – ваши занятия в Москве в 1991 году, когда вы почему-то отправились в Дом Советов демократию защищать и пропали из его поля зрения на две недели. А вы, между прочим, штатный сотрудник фонда.

– Так… Поразительная осведомленность. Работали бы так же хорошо по югославскому вопросу – вам бы цены не было. Что еще?

– Москва недовольна вашей самодеятельностью. И еще. Кому-то очень не понравилось донесение, которое вы недавно направили домой. Хотя я считаю, что вы правы. Другое дело, не нам с вами решать… Большая политика.

– Знаете что, – Пашка почувствовал неуместный прилив жизненных сил и оптимизма, – если это большая политика, то я тогда даже не гений дипломатии, а просто сам господь Бог. Потому что выходит: я лучше, чем все наше руководство, понимаю, что нужно предпринять в конкретных обстоятельствах.

– Не преувеличивайте. И потом, они все равно скинут Милошевича. Рано или поздно. Ладно… Возвращайтесь в Москву. Все будет хорошо.

– По каким документам?

– Что?

– У меня нет российского паспорта. Я гражданин Соединенных Штатов.

– Хм, не подумал. Хорошо, будьте в отеле, мы все устроим. Только на этот раз, пожалуйста, рекомендую без ребячества. Никуда не отлучайтесь.

«Нашел идиота», – подумал Пашка.

Он вернулся в номер, быстро собрал вещи. Спустившись в лобби, рассчитался за проживание и вышел на улицу ловить такси. Вспомнил, как напрягся, когда за ним бросился какой-то человек с криками:

– Мистер! Мистер!

Пашка тогда приготовился к экстренному покиданию местности, проще говоря, к бегству, но все оказалось банально: он забыл расплатиться за воду, которую накануне брал из мини-бара…

Много воды с тех пор утекло. Пашка много путешествовал. Пару раз приходилось всерьез скрываться, когда контора лениво пыталась его прижучить. Настал, однако, момент, когда о нем, видимо, забыли.

Он продолжал путешествовать, открыл свое небольшое дело – Эрлих в свое время щедро платил, так что удалось кое-что поднакопить. И все шло замечательно, только домой Пашка побаивался совать нос. Иногда сильно тосковал по России. Прихватывало что-то в груди. До боли хотелось домой, но кто знает, что ждет там? Ведь для всех он – предатель, беглец, потерявший контроль над собой профессионал. Опасный и неугодный.

У него не было ни семьи, ни детей. Он никого не любил. Уже почти забыл всех женщин, с которыми когда-то хотел дожить до старости и умереть в один день. Определенно ни с одной из них Пашка уже не мог представить себе романтического времяпрепровождения в Риме, трепета сердца от осторожных прикосновений, ощущения счастья и страсти, возникающей из ниоткуда.

Но сердце все же не остыло, и он не знал – радоваться этому открытию или наоборот, горевать.

Три месяца назад он побывал на помолвке дочери знакомого сицилийского «авторитета». Парень оказался что надо, со связями, хотя и сильно обижался, когда Павел шутил на тему местных мафиози, и в отместку интересовался, ходят ли до сих пор по московским улицам нетрезвые бурые медведи в обнимку с пьяными цыганами.

Поначалу все шло прекрасно. Сицилия ему понравилась, и даже обшарпанность окружающей действительности не смутила, наоборот, подкупила этой естественностью.

Сицилийский приятель разместил его на вилле, размерами не сильно уступающей Большому Кремлевскому дворцу. Они потягивали просекко, курили сигары, обменивались тостами и очень много смеялись.

В России иногда говорят, что много смеяться – не к добру.

Так и вышло. С первого мгновения, когда Пашка, точнее Пол, увидел невесту, он понял, что пропал. Правила приличия, совесть, чувство ответственности, страх пали жертвой любви с первого взгляда. К своей нездоровой по силе радости и к своему же удивлению, он заметил, что обмен взглядами с девушкой происходит при явном попустительстве с ее стороны. В какой-то момент оставшись буквально на полминуты наедине с невестой, он получил от нее номер мобильного телефона.

В тот день отец девушки ничего не заподозрил. Помолвка состоялась, гости разъехались. Обнявшись с хозяином и посвятив его в таинство пить «на посошок, стременную, забугорную и в морду коня», Павел отбыл «на родину», в город Нью-Йорк. Если он и испытывал угрызения совести, то было оно наилегчайшим, поскольку совершенно растворилось в жажде авантюры и гордости за собственные таланты.

По возвращении домой бывший сотрудник советской разведки Павел Семенов впал в непривычную для своего зрелого возраста меланхолию, поминутно сменявшуюся навязчивым беспокойством. Он налил себе виски, выпил. Не помогло. Налил еще – получил тот же результат. Из головы не выходила итальянка.

Через двенадцать дней они встретились в Риме.

Стоя на балконе, он ждал, когда она, наконец, разберется с платьями и выйдет к нему сюда, в пьянящую римскую ночь.

Наконец, она пришла – все еще в гостиничном халате, идущем ей не меньше, чем иной даме самый дорогой вечерний туалет.

– Мария, cara mia, мне показалось, тебя не было целую вечность, – он отложил сигарету.

Она медленно подошла к нему, откинула прядь густых темных волос и нежно обняла за шею. Мария глядела на него в упор, будто изучала.

– Какой ты нетерпеливый, родной мой, – наконец прошептала она.

Ее английский был очень далек от идеального, она то и дело вставляла в свою речь итальянские слова, путалась, все забывала, но от этого еще больше волновала его.

Он притянул ее к себе, осторожно, нежно, как не делал уже тысячу лет.

– You are so beautiful, Maria, Maria… Машенька ты моя.

– Che cosa? – удивилась она.

Он ничего не ответил, а просто поцеловал ее в губы.

Они целовались в ночи, в Риме, далеко от Москвы и Нью-Йорка, и не так уж близко от Сицилии, авторитетные обитатели которой имели теперь все основания закатать его бренное и нахальное тело в бетон.

Внизу жил своей жизнью Вечный город, но Пашка знал: ничего не бывает на свете вечным, даже любовь. Ведь если любовь и может быть вечной, то только тогда, когда все отпущенное влюбленным время растворится вот в таком мгновении.

– Раньше я не знал, зачем этому миру нужен Рим, – прошептал счастливо Пашка.

– Я знаю. Он ждал нас, – торжественно заявила Мария, мечтательно глядя на небо.

Они пили вино, разговаривали, шутили. Она смеялась и не отпуская его руку.

Пашка вглядывался в ее лицо, в источающие любовь глаза и не верил своему счастью. Он уже сто раз взвесил варианты, но все сходилось к тому, что случилось то самое чудо, которое происходит на планете довольно редко – взаимная любовь с первого взгляда. Он абсолютно не беспокоился о реакции сицилийской братвы, не боялся навсегда потерять своего знакомого – отца девушки. Но и голову терять не желал, хотя это было очень непросто. Он уловил в своей душе странное смешение чувств: страстную любовь к красивой, пышущей неуемной чувственностью, женщине и некое подобие отеческой заботы. Марию ему хотелось обнимать и целовать, но в то же время оберегать от возможных неприятностей.

Он понимал: будущее их туманно, даже, скорее, нет никакого будущего. Поэтому с легким ощущением тревоги и отчетливо проявляющимся чувством вины он наблюдал, как девчонка по уши влюбляется в «американца». Однако и сам уже обманывался, уговаривая себя, что сумеет найти силы остановиться.

Они были вместе уже неделю. Он даже не поинтересовался, под каким предлогом ей удалось улизнуть из традиционно организованного семейного клана в такую даль и на такой длительный срок. Это ее дело.

«Впрочем, надо бы спросить», – подумал Пашка, но тут же, взглянув в ее влюбленные глаза, обо всем позабыл.

На следующий день, сидя в ресторане напротив отеля «Бернини», он вдруг принял решение, от которого даже сам опешил. Мария поняла, что в его душе происходит нечто неординарное, и поинтересовалась, здоров ли он.

– Я в порядке, не волнуйся. Мария, сейчас очень внимательно слушай и не перебивай. Мария… Я прошу тебя стать моей женой. Мы уедем туда, где нас никто не побеспокоит. У нас будет все. Ты даже не представляешь, как счастливо мы будем с тобой жить и среди какой красоты! А главное, среди каких чудесных людей! Они будут ходить к нам в гости, женщины станут обсуждать с тобой не миланские распродажи, а русскую литературу! Я люблю тот мир, и ты полюбишь его, дорогая моя. Но тебя я люблю больше жизни. Я знаю, что говорю, поверь мне, я ведь почти в два раза старше тебя.

Девушка уронила на пол вилку. Услужливый официант тут же принес новую, но и эту она не смогла удержать. Ему показалось, она вот-вот встанет и уйдет от него навсегда. Ожидание ответа было томительным и показалось ему вечностью. Наконец Мария заговорила.

– Я согласна, – произнесла она дрогнувшим голосом.

Пашке почудилось, будто потолок ресторана раскрылся, и сверху донеслось пение ангелов.

– Правда, с твоей стороны неприлично напоминать девушке о ее возрасте, – добавила Мария.

Он рассмеялся.

– Куда едем? – спросила она.

– В Москву.

* * *

Он спустился в лобби-бар один. Мария задержалась в номере переодеться. Пашка сидел в лобби и внутренне ухмылялся, дескать, вот началась семейная жизнь… Но ему такая жизнь очень нравилась. Он готов был сутками дожидаться, пока она перемеряет все свои платья, кофточки, джинсы, маечки. Потому что знал: он ждет свою женщину.

В лобби появилось несколько необычно для здешних туристов одинаково одетых мужчин. Двое задержались у дверей, двое прошли мимо Пашки, а еще трое мастерски скрутили его и защелкнули на запястьях наручники.

Лицо одного из непрошеных гостей показалось Павлу знакомым. Приглядевшись, он узнал своего бывшего коллегу майора Черняева.

– Привет, старик, – сказал тот, подавая знак остальным выводить задержанного из гостиницы. – Не везет тебе с бабами, бедолага. Ну, поехали за границу. Декларацию заполнил? Сало, яблоки, бананы в багаже имеются?

Глава двадцать пятая. CAP FERRAT

Предупреждение, отправленное Олегом в адрес Пашки, опоздало на неделю. Через минуту после того, как письмо было отправлено, его прочитал автор записки, полученной Олегом от Евгения. Теперь он мог легко и в любую секунду перлюстрировать все сообщения, поступающие на почтовый ящик Павла Семенова, поскольку сам владелец передал ему логин и пароль, а также раскрыл свое местонахождение.

Нет, Пашка не стал предателем. Просто в арсенале похитителей его римского счастья имелись столь эффективные препараты, что при необходимости могли бы, наверное, разговорить памятник Карлу Марксу на Театральной площади в Москве. Как известно, в реальной жизни чудеса встречаются редко, и потому Пашка не стал тем невероятным исключением из правил – победить симптомы действия «эликсира правды» его сильный организм не сумел.

Он рассказал всю правду, какую знал, но вот беда: ее было недостаточно, чтобы считать миссию по его экстрадиции из Италии в Россию до конца целесообразной. Конечно, с его помощью удалось выйти на Олега и подослать к нему агента для передачи сообщения, которое должно было заставить объект почувствовать себя не в своей тарелке. Но больше узнать от Павла Семенова ничего не удалось. Все известные ему номера счетов, пароли, коды, названия банков имели отношения исключительно к его персональной бухгалтерии, где дела шли не очень… Его же тюремщиков интересовали вещи куда более серьезные, чем личные дела задержанного, суммы, более существенные, чем среднестатистические остатки на счетах Пашки.

Поздним вечером на балконе виллы на Кап-Ферра, скрытой от посторонних высоченной живой изгородью, столь характерной для богатых домов южной Франции, бывший майор Черняев и человек, которого Черняев безоговорочно признавал за старшего, чрезвычайно озадаченные, решали дальнейшую судьбу задержанного. Наконец, у старшего зазвонил телефон.

– И ты не смог уговорить его отдать тебе рукопись?! – прокричал в трубку старший, не дав собеседнику закончить доклад.

– У меня не было инструкций насчет документов, – возразил Евгений. – Это могла быть провокация. Задание я выполнил: записку-предупреждение передал. Поначалу он хотел отдать мне рукопись, потом передумал почему-то. Я не стал настаивать, чтобы не вспугнуть…

– Парень, у тебя с головой все в порядке? Он уже наверняка прочитал записку, и теперь никому и ничего добровольно не отдаст. Он понял, что ты не журналист.

«Кто только берет в контору таких уродов!!!».

Старший негодовал. Ему было с чем сравнивать, ведь в свое время он принимал самое деятельное участие в подборе кадров для КГБ СССР. Теперь же, будучи фрилансером, не мог влиять на кадровую политику ведомства, наследовавшего деятельность Комитета. Его человек в Ванкувере прослужил оперативником несколько лет, пока не уволился, и должен был усвоить элементарные правила. Но, по всему видать, не усвоил.

Дав волю эмоциям, он, наконец, взял себя в руки.

– Какая, к шуту, провокация? Действуй согласно запасному плану. Немедленно.

– Но я совершенно не готов.

– Отставить и молчать, дубина! Сам виноват. Отправляйся в «Русский дом» и жди. Тебя найдут и всем снабдят. О выполнении доложить.

Старший в сердцах швырнул аппарат на мраморный столик и негромко выругался, увидев, как от него со звоном отлетела золотая крышка вместе с батареей. Собрав телефон и положив его в карман куртки, он нервно забарабанил пальцами по столику. Его собеседник, худощавый господин, одетый так, будто собрался в казино «Метрополь» в Монако, совершенно европейской наружности, абсолютно седой, в очках в недешевой оправе, заметил на чистом русском языке:

– Да, отец, вижу, расстроился ты в натуре. Что так?

– Кирилл, твое панибратство и жаргон абсолютно неуместны. И будь повежливей со старшими.

– Хорошо, постараюсь повежливей, могу даже говорить на английском языке, так проще избежать жаргонных слов, что мне чрезвычайно трудно, блин. Что ж, тут не моя вина.

Это меня долг забросил солнцевским общаком рулить, а не мои личные детские мечты.

– Давай, мне нужна практика.

И они перешли на английский.

– Что случилось, Николай Николаевич?

– Наш сотрудник мог уже сейчас получить то ли рукопись книги, то ли дневник объекта, что, сам понимаешь, нам бы очень помогло.

– Он пишет книгу?

– Откуда я знаю? Только что этот… Motherfucker… Дурацкий язык, даже слов нормальных нет, чтобы охарактеризовать качество персонала в наши дни. Кого они вообще берут на работу?

– А пусть платят им нормальные деньги, и все будет окей.

– Ты что, из-за денег в свое время? Или я?

– Частично – да. Подъемные на форму помнишь? Тысяча рублей по меркам начала восьмидесятых – это была сумма, аргумент. И все остальные блага. Не обманывай себя. Вопрос: зачем этот бывший капитан вообще вам понадобился? Отомстить решили за трусость? За то, что в свое время не убрал кое-кого и мне помешал? А я вот ему очень благодарен. Лежать бы мне тогда на дне моря к цепи привязанным, если бы удалось порешить объект…

– Во-первых, он не трус. Во-вторых, мы такой чепухой как месть не увлекаемся, чай, не дети гор. Думаешь, все могло произойти случайно?

– А почему нет? Наверняка они из тех редких экземпляров, что руководствуются идейными соображениями.

– Ты сам себя опровергаешь. Говоришь, деньги всем правят, и здесь ты прав. Потому что принять решение, которое принял объект в тот день, когда не стал ликвидировать сам знаешь кого, возможно, было только, если… имел место сговор с жертвой.

Николай Николаевич замолчал, прислушиваясь к ночным звукам. Легкий прохладный ветерок дул с залива. Застегнув молнию на куртке, он набросил на плечи плед и придвинул столик с бутылкой кальвадоса и стаканчиками. Кирилл разлил напиток в стаканчики, они чокнулись и выпили.

– О чем я говорил? – рассеянно спросил Николай Николаевич.

– О мотивах поступка объекта. Кальвадос отличный.

– По сто пятьдесят евро за бутылку. Лучший в стране… Ты сам-то не догадываешься, почему мы его целый год искали по всему миру? Почему столько денег потратили?

– Думаете, он в курсе, где спрятаны «золотые медвежата»?

– Тихо, тихо… Зачем вслух такие вещи произносишь?

– Ну, хорошо, скажу «золото партии», «сокровища политбюро»….

– Сокровища Серебряного озера… Лучше так. Золота партии не было никогда как такового. Это пусть пресса жонглирует красивыми словами – наше с тобой дело докопаться, что они знают и к каким ресурсам у них есть доступ.

– А я не верю в сговор. Да, какие-то деньги ему достались по случаю: яхту купил, в Канаде живет… А может, его фонд Горбачева финансирует… А что? Очень даже правдоподобно. Узнал Горбачев, кому обязан своим чудесным спасением, и решил назначить герою пожизненную пенсию. Впрочем, нет, в такое я не поверю никогда. И, тем не менее, ты же знаешь, о каких суммах могла идти речь, если они планировали финансировать изгнание президента. Капитал Абрамовича и иже с ним вкупе – это, цитируя любимое кино, мелочь по карманам тырить.

– Иных мотивов, кроме материальных, я не вижу. По идейным соображениям кадровый спец, чекист или грушник должен был желать только одного: убить Горбачева, но уж никак не спасти…

– А как же генерал Степанов?

– А что Степанов? – Николай Николаевич насторожился.

– Говорят, была записка предсмертная… Может, он как раз и приказал не трогать, или, не приказал трогать, я не знаю.

– Была записка, не было – какая разница? Будь что-то стоящее – узнали бы непременно. Из газет. Ты ведь помнишь, какое общество тогда было? Что сито…

– Николай Николаевич, как собираетесь поступить с Семеновым? Сдадите Москве?

– А на хера он Москве сдался?

– Так вроде говорили, двойной агент… Можно уже переходить опять на русский?

– Можно. Двойной агент? Чепуха. Нормально работал, честно. Просто запутали его, и он сам в какой-то момент запутался, стал переигрывать. Так бывает. Свой среди чужих, чужой среди своих. Я его давно знаю. Он не предатель. – Николай Николаевич вздохнул.

– Так может, представление напишете бывшим коллегам на награду? – язвительно предложил Кирилл.

– Черняев, шутить сейчас не время, – с грустью огрызнулся Николай Николаевич. – В Москве он никому не нужен. И нам не нужен.

– И что? Моментом в море что ли? Столько работы насмарку. Одну Марию пришлось обрабатывать два месяца!

– Кирилл, мне это все не доставляет удовольствия. Он мне симпатичен, я его на работу принимал. Но выбора нет. Речь идет о больших деньгах и очень больших людях. Или самому сдаваться, или его, как ты говоришь, моментом… Впрочем, – задумчиво произнес Николай Николаевич, – возможно, есть шанс. Мне только нужно с ним поговорить. Где он у тебя?

– Как из Италии привезли, так и лежит, спит в автобусе в гараже. Привести в чувство?

Николай Николаевич кивнул.

– И куда потом?

– Куда, куда… Сюда пригласи. Только будь поблизости. И наручники не снимай.

Когда Черняев удалился, Николай Николаевич налил себе очередную порцию кальвадоса, сделал глоток и с удовольствием вдохнул средиземноморский воздух. Над виллой сияли южные звезды, доносился аромат свежеприготовленного буйябеза, волны бились о прибрежные камни невдалеке. В это чудесное мгновение он в который раз определился: такая жизнь стоила тех огромных усилий, всего, что довелось пережить.

Страна развалилась, и под ее завалами погибли завоевания поколений и, главное, идеалы и вера. Но для умных и дальновидных, таких как Николай Николаевич, вскоре открылись невиданные ранее перспективы. Повернись дело иначе, сидел бы он сейчас почетным пенсионером на лавочке в подмосковном пансионате… ну, хорошо, пусть даже в Алуште, в ведомственном санатории. И думал бы, на что потратить деньги: купить телевизор или починить сильно подержанный автомобиль. Нет, Горбачеву надо сказать «спасибо» за счастливый быт для полпроцента населения, которому повезло.

Николай Николаевич поежился то ли от холода, то ли оттого, что живо представил Алушту, обшарпанную лавку на набережной и кирпичный гараж с потрепанной иномаркой. Нет, жизнь, которой он живет теперь, безусловно, стоит его усилий, но, к сожалению, требует жертв. Сегодня, возможно, придется принести еще одну, как бы ни было неприятно…

– Николай Николаевич!

Он вздрогнул и обернулся, услышав взволнованный голос Черняева.

– Что? – шепотом спросил он, предчувствуя неладное, но в глубине души надеясь, что самого неприятного не случилось.

– Сбежал, – сокрушенно развел руками Черняев и опустился в кресло рядом.

– Как?! А, черт… – Николай Николаевич прижал руку к груди. – И для чего вы все здесь?!

– Николай Николаевич, я не знаю, как это случилось. Выбрался из автобуса и из гаража, скотина. Мои ребята ничего не видели. Да и не выставили там… Он же после укола был да в браслетах.

– Кирюша, твою мать, он же спец, а не мальчишка с улицы. Я сам его рекомендовал и прекрасно знаю, чему и как его обучали.

– Научили на свою голову, теперь житья нету…

– Чего? Полегче на поворотах. Можно подумать, я его упустил. – Николай Николаевич взял со стола бутылку кальвадоса и с силой грохнул ее о мраморный пол террасы. – Кирилл, ты давно Марию нашу видел?

– Вы думаете она могла…

– А ты, дурачок, считаешь, если она повелась на твои чары, то в Семенова ни за что на свете не могла бы влюбиться по-настоящему!? Крайняя степень самоуверенности, молодой человек.

На террасе воцарилось гробовое молчание, прервавшееся неожиданным грохотом от фейерверка, запускаемого с борта вошедшей в залив яхты.

Черняев больше всего не любил в Николае Николаевиче необъяснимые простой логикой переходы от одной манеры общения к другой. А уж «молодой человек» ему не понравилось настолько, что он сжимался, подобно мощной пружине.

Николай Николаевич, демонстративно отвернувшись, делал вид, будто любуется пейзажем, центральным элементом которого без сомнения была лунная дорожка и качающаяся в ее свете внушительных размеров яхта.

«Вернемся в Москву, сменю этого придурка на хрен. Одеваться научился, а вести себя цивилизованно не умеет. Голову явно не включает, – думал он, силясь определить, флаг какого государства реет на мачте судна. – Проблема только, что Кирилл прекрасно информирован о моей цели. Хорошо бы со временем ее с повестки дня снять».

Эта мысль прозвучала как приговор. Он даже почувствовал прилив снисходительной жалости к своему младшему партнеру и уже намеревался сменить гнев на милость.

За секунду до этого Черняев, напряженно вглядывающийся в лысину патрона, приблизился к нему вплотную. Ему стоило огромного труда удержаться от соблазна ловким привычным движением, доведенным до автоматизма еще в горах Афганистана и усовершенствованным в братоубийственных разборках криминальных боев на родине, убить старика, сломав шейные позвонки. Затем можно было бы обыскать Николая Николаевича, извлечь из карманов куртки все, что там прячется, включая бумажник, записную книжку и мобильный телефон в золотом корпусе.

– Ты чего завис, Черняев, – проревел Николай Николаевич. – В погоню! Ищи его, Марию ищи, на уши поставь мне всю Европу, твою мать! Работать будешь!?

– Есть, – мрачно произнес отставной майор.

Глава двадцать шестая. ЗАМОК

Виноградники, виноградники, виноградники… Насколько хватает глаз – одни виноградники. А между ними каменные малоэтажные постройки и созданные искусственно перелески. Все ухоженное, до безобразия чисто и никаких тебе комаров даже летними вечерами – сказывается специфика региона, где за урожаем следят, тщательно оберегая, удобряя, обрабатывая. У новичка отсутствие кровососущих тварей вызывает двоякое чувство: с одной стороны, тебе чрезвычайно комфортно, сидишь себе с голыми ногами и в ус не дуешь. С другой же, есть что-то ненормальное в том, что посреди сельской местности, где пахнет не только цветами, но и сеном, а время от времени ветер приносит «аромат» коровника, отсутствуют комары и мухи. Такое ощущение порой возникает, что ты или спишь или уже в раю, ну, или где-то рядом. И становится вроде бы даже не по себе.

Помогают вино и сыр, сыр и вино. Такого вина, как здесь, определенно нет нигде в мире. Предположим, если купить бутылку прямо тут и распить ее дома в Воронеже или Питере, даже в Сан-Франциско, будет совсем не то. Потому что воздух и окрестности созданы для смакования, потому что – сочетание условий.

Прошла неделя с тех пор, как Павел Семенов приехал сюда, а противоречивые ощущения от этого места не проходили. Ежедневно, поднимаясь с постели, причем, непременно с легким похмельным синдромом – накануне обычно выпивали – он задавался одним и тем же вопросом: смог бы он тут жить? Не месяц и даже не год, а вот так взять, да и остаться навсегда. И не находил ответа. Тут, как говорит Олежка, важно принять решение и тупо следовать ему.

Почему Олег оказался именно здесь, Пашка понял сразу, лишь только узнал адрес его нового жилища. Они все приблизительно из одного теста слеплены, словно от рождения были братьями, только встретились поздно. Но все же… А как же море? Лодка? Рыбалка? Sex on the beach, коктейль то есть, да и в буквальном смысле тоже?

Здесь же все так однообразно, а когда дождь идет – вообще депрессняк.

За месяц до приезда в этот деревенский рай он получил зашифрованное простым электронным ключом послание: «Дорогой Пашка! Шлю тебе адрес, по которому ты сможешь меня найти. Я живу тихо и спокойно в собственном доме (наконец-то в доме, а не на лодке!), от души радуясь каждому прожитому мгновению. Здесь спокойно и тепло, но ночам слышны цикады, точь-в-точь как когда-то у нас в Крыму. Только тут чисто и сортиром воняет не от каждого строения. Еще тут нет комаров и до неприличия много винища. Я один столько не выпью. Приезжай, раздели со мной кров и трапезу, а то я сопьюсь. Если захочешь, сможешь остаться тут жить. Места у меня много. Зная тебя, сразу предупреждаю – с женщинами тут напряг. Привози с собой кого хочешь, если еще есть потребность».

– Сволочь! – выпалил Пашка с любовью, прочитав последнее предложение.

Глотнув кофе, он прочел адрес и чуть не поперхнулся: «Франция, Гасконь, Сент-Этьен, Замок Д’Артаньяна».

– Это шутка такая, что ли? – недовольно проговорил он, перечитывая письмо.

Но другого адреса не было, поэтому он отправил Олегу сообщение с просьбой дать разъяснения. Вместо этого на Пашкину почту пришла фотография с изображением старинной каменной постройки, утопающей в листве деревьев. К постройке примыкала солидная башня, из чего, видимо, следовало, что речь действительно идет о замке. Покопавшись в Интернете, Пашка понял, что его дружок на самом деле прикупил замок прототипа героя романов Дюма, выставленный на продажу в кризисные годы…

При встрече на расспросы ушло не так много времени. Они с полуслова понимали друг друга.

– Сам подумай, – Олег говорил почти каждый вечер все то, что и в самый первый день их встречи, – я только увидел это объявление, у меня крышу окончательно и бесповоротно снесло.

– Понимаю, – кивнул Пашка, подливая в бокалы чудесное местное вино.

Прошла неделя, а ему казалось, что тот самый первый ужин у камина в замке все еще продолжается, словно не было ни последующих сытных обедов, ни встреч с соседями, ни экскурсий по местным винодельням.

– Ну как еще объяснить тебе? Замок Д’артаньяна!!! – горячился Олег. – И сколько-то там сотен бутылок вина в год дает местный виноградник! И это все мое! Нет, вру. Это, брат, все наше. Знаешь, почему?

– Почему? – рассеянно поинтересовался захмелевший Пашка.

– Потому что не хрена! – Олег рассмеялся.

– Батину приговорку вспомнил? – Пашка улыбнулся.

– Его, родного, – погрустнел Олег и, взявшись рукой за висок и слегка скривившись словно от спазма, встал с табурета средневековой работы.

Пашка все понял и тоже поднялся. На столе горели свечи, в углах висели масляные светильники. Пашке нравилась аутентичность обстановки. По стенам прыгали тени и казалось, будто в комнате они не одни, и что это вовсе не часть жилого, вполне современного дома с горячей водой и канализацией, а какой-нибудь трактир при постоялом дворе, перенесшийся из средневековья в наши дни…

– Давай за Батю, – очень тихо предложил Олег. – Сколько отмерено мне топтать эту грешную землю, я буду тебя помнить, дорогой товарищ, друг, командир. Пухом земля тебе, офицер.

– Советский офицер… – прошептал Пашка. – Царство ему небесное.

Они выпили, не чокаясь.

– Мы когда с Кипра с ним уходили, он мне жизнь спас. Как говорю, так оно и есть. Я и до того знал, что такие аномалии вроде бывают – когда один человек другого спасает ценой своей жизни. Но для меня все это была теория. Почему аномалии? Потому что по сути это ненормально и невозможно, противоречит основному инстинкту человека. И это, братишка, не то что ты думаешь, а инстинкт самосохранения. Если бы не он, мы бы все давно попадали с мостов, утонули бы или элементарно разбили голову о косяк…

– Олег, твои рассуждения очень любопытны, – заметил Пашка, – но я ни черта не знаю, какого рожна вы с Батей делали на Кипре и почему оттуда надо было уходить?

– Что ж, резонно, Пашка, – Олег усмехнулся. – Плесни мне винца и слушай.

Олег поведал другу о том, что происходило с ним в августовские дни 1991 года. О том, как сопровождал Горбачева и при каких обстоятельствах повстречался с Батей. О том, как они планировали вывезти президента из страны, согласно приказу неких высших сил, к которым прямое отношение имел застрелившийся генерал Степанов. И как президент в последнее мгновение отказался лететь и вернулся на объект «Заря»…

– Понимаешь, – рассказывал Олег, запивая вином чуть ли не каждую фразу, – меня, как сейчас сказали бы, все время держали в режиме «stand by». Мозги кипели от непонимания конечной задачи. То ли надо объект ликвидировать, то ли спасти. А может, надо спасти, вывезти и уже ликвидировать, но на чужой территории. Интересно, что Батя тоже ничего не понимал, но придерживался правила доводить дело до конца согласно приказу, действующему на конкретный момент. Наверное, это нас и спасло. А еще чудо. Потому что когда мы подорвались на заряде направленного действия – это уже на Кипре – то выползли с Леонидом Антоновичем из автобуса как новые. Без единой царапины и с очень большой любовью к жизни…

– А кто мину-то наладил?

– Почем я знаю? Нам даже некогда было на эту тему разговаривать. Какой толк был бы от нашей гибели и кому? Понятия не имею. Конечно, приказа от Степанова мне не поступало. Да, я знал, что вроде как планировалось покушение… Короче, Пашка, лучше я тебе не буду всех подробностей рассказывать, от греха подальше. Еще втяну в какую-нибудь историю.

– Да, вот так история. Ты книгу не планируешь написать?

– Угадал! У меня есть кое-какие наброски. Вот хочу пристроить какому-нибудь приличному писателю. Желательно из малоизвестных.

– Почему так?

– Чтобы шуму было поменьше. Потомкам останется, а этого, как его,пиарамне не надо.

– Разумно.

– Кстати, Паша, ты ни о чем спросить у меня не хочешь? – вдруг произнес Олег после небольшой паузы.

– О чем? – спросил Пашка.

– Например, откуда «бабки» – это же сейчас самый популярный вопрос в России, да и в мире, наверное.

– Нет, не хочу. – спокойно ответил Пашка. – Надо будет, сам расскажешь.

– Кому надо?

– Олег, ты чего бычишься?

– Ничего, прости, Паш, колбасит меня. Батю вспомнил.

– Олеж, – предложил несмело Пашка, – может, по такому случаю не вина надо было?

– Без разницы, брат, – покачал головой Олег. – И потом, я слово дал себе, что крепкого больше пить не буду. Дурею я от крепкого. Становлюсь невменяемым.

– Давно это с тобой? – с тревогой спросил Пашка.

– Не знаю, – Олег пожал плечами. – Наверное, в Канаде началось. Спиваться я там стал конкретно от безделья.

– Ну и ладно, – Пашка потянулся к бутылке, чтобы освежить бокалы.

Олег остановил его.

– Погоди. Меня одна мысль беспокоит. Скоро уж будет двадцать лет, как случилась история с Горбачевым в Форосе, а я места не могу себе найти. Понимаешь, дело в том, что…

– Олег! – перебил Пашка. – Число сегодня какое?

– Число… Не припоминаю, а что?

– Догадайся.

– Ну тебя, старик, в чем дело-то? Я с тобой сокровенным делюсь, а ты меня про число спрашиваешь… Перебивать нехорошо. Хотя, погоди… Блин, да ведь сегодня 19 августа! Вот оно что… 19 августа 2010 года. Ровно девятнадцать лет минуло.

Посидели в тишине, каждый думал о своем. Собравшись с силами, Пашка первым прервал молчание:

– Олег, меня тяготит одна вещь… Короче, я хочу тебе кое в чем признаться.

Олег удивленно посмотрел на друга сквозь бокал, на дне которого осталось вина еще на глоток-другой…

– Странно, я тоже, – сказал он.

Но Пашка был уверен, что его правда значительно важней и неприятней, поэтому замечание проигнорировал.

– Это я тебя сдал ребятам Черняева, – проговорил он. – Потому и отыскали тебя в Канаде так легко. Прости, если можешь…

– Я знаю, – Олег улыбнулся. – И брось эту свою патетику: «если сможешь…». Ты сам-то в курсе, какими таблетками тебя напичкали? Не парься, брат. Нет худа без добра. Признаться, достала меня Канада, тихий Ванкувер. Я там с ума бы сошел, не появись так кстати Евгений.

– Кто? – переспросил Пашка.

– Засланный казачок от Черняева.

– А, понятно. Ты знаешь, кто его начальник теперь? Николай Николаевич.

– Не может быть! Кадровик? Тогда я ему сочувствую.

– Причина? – Пашка бросил взгляд на стеллаж с бутылками.

– Намек понял, сейчас новую откроем, – весело сообщил Олег. – Причина проста: потерял он напарника, потому что на днях в Испании взорвали «мерседес» с двумя господами. В одном из них следователи из Марбельи сумели опознать Кирилла Мироновича Черняева, между прочим, гражданина Греции, в прошлом сотрудника КГБ СССР, однофамильца помощника Горбачева, а в недалеком прошлом вроде как даже одного из держателей общака одного московского преступного сообщества. Так что нашего майора больше нет. И предлагаю его не поминать.

– Вот так новости, – произнес задумчиво Пашка. – То есть нам с тобой остается беспокоиться только о Николае Николаевиче?

Олег ничего не ответил, увлекшись процессом откупоривания бутылки. Наконец, пробка подалась и с приятным для слуха профессионала хлопком извлеклась из горлышка.

– Олег, ты знаешь, я ведь в августе девяносто первого поперся в Белый дом демократию защищать. А ты в это время, получается, был в Крыму с Горби? Вот как сложилась жизнь…

– Не говори. Нет, мне реально обидно за людей, которые повелись на тему с путчем. Большая игра шла, за власть, потом уже – за «бабки».

– Интересно, а вот наш Крючков Владимир Александрович, он ведь, получается, не за власть и не за «бабки», Олежка. Верил старик, что можно Союз сохранить.

– Так и я верил, Паша. И сейчас верю.

Пашка промолчал. Он вспомнил, как в ноябре 2007 года узнал о смерти Крючкова. Тихо ушел последний председатель Комитета. Написал пару книжек… Для потомков так сказать. По большому счету, хороший был человек. Хотя бы тем, что руки кровью не обагрил, не отдал приказ атаковать Дом Советов. А ведь реально только он мог это сделать. Вообще он вспомнил, как в чекистской среде, главным образом в ПГУ, о Владимире Александровиче хорошо говорили… Дескать, мужик добрым нравом отличался, своих не сдавал и, в общем-то, никого по-настоящему не обидел.

– Ты чего задумался? – поинтересовался Олег.

– Так, о Крючкове.

– Да ну… Нашел о ком. Ты лучше, как защитник Белого дома, подумай о том, что Лужков два года назад вообще запретил памятные мероприятия по случаю годовщины путча. Потому что типа улицы надо перекрывать, и народ будет возмущаться. Вот тебе и революция, о которой все хотят забыть.

– А чего вспоминать, Олег? Лужкова тоже запретили. У нас и правда все время разная, и люди со временем становятся только хуже. И их в итоге арестовывают.

– Семенов, блин, пошел у нас, как я погляжу, пьяный базар. Не пойти ли нам поспать? Тем более, женщины должны скоро вернуться…

Пашка подумал о Марии.

«Вот ведь странная штука – любовь. Правду говорили издревле на Руси: сердцу не прикажешь. Вот что нашла она во мне, уже не первой свежести мужчине? Да еще рисковала, из плена вызволяя?»

Под влиянием выпитого вина думалось ему не о том, как вернется она с очередной экскурсии на винодельню, подогретая дегустациями, обнимет его, тоже не совсем трезвого, и будут они любить друг друга под песни цикад и шум французского ветра. Он представлял, как лет через десять, а то и раньше, начнет он постепенно превращаться в старичка, и будет ему жутко неудобно выходить с любимой в свет, и каждый раз ловить на себе взгляды окружающих, сочувствующие, но чаще осуждающие…

«Как долго я смогу мириться с этим? А она?»

Чтобы отвлечь себя от противных размышлений, он обратился к Олегу:

– Старичок, а ты как свою француженку охмурил?

– Паш, заметил, что мы с тобой от дискуссий по истории постепенно перешли на нормальную тему?

– А как иначе? – улыбнулся Пашка.

– Правильно. Ну, что тебя интересует?

– Во-первых, имя. Это случайность, что ее зовут Мари Мишон или ты специально подбирал, типа как этот замок?

Олег рассмеялся.

– Пашка, полезли на башню, а?

– Окей.

Прихватив с собой по бутылке вина, друзья преодолели довольно крутой подъем по винтовой лестнице, ведущей наверх прямо из винного погреба через гостиную, и оказались наверху. Свежий ветер трепал воротники рубашек, освежал, воздух пьянил похлеще вина.

* * *

Утром Пашка проснулся от невыносимой головной боли. Открыл глаза, огляделся по сторонам. Шикарная кровать, шикарная спальня…

«А, да, я в замке Олега».

Было самое лучшее время суток, птицы завели свои райские трели, встречая ласковое южное солнце. Марии рядом не было. Пашка отметил с сожалением, что накануне лег спать в одежде. Хорошо еще, успел скинуть ботинки. Только вот где – непонятно. Постепенно возвращалась память, и центральное место в ней занял странный сон про генерала Щедринского и симпатичных немцев в национальной тирольской одежде, с аппетитом поглощающих вместе с их товарищем белые мюнхенские колбаски в ресторане. Пашка быстро встал с кровати, подошел к окну и выглянул во двор. Погода чудесная. Как всегда…

За спиной скрипнула дверь, и на пороге спальни появился бодрый, вовсе не заспанный Олег.

– Паша, – прошептал он, – нам пора на рыбалку.

Внизу, на просторной террасе, откуда хорошо просматривались окрестности и ведущая к замку дорога, Пашка обнаружил накрытый стол. Здесь было несколько сортов порезанной тонкими ломтиками колбасы, сырная тарелка, графин апельсинового сока и ведерко со льдом, в котором томилась бутылка шампанского.

– Откушайте, Павел, чем Бог послал, – предложил Олег, занимая место во главе стола.

Рассеянно «поклевав» колбасу, Пашка вынул бутылку из ведерка и ловко ее откупорил. Налив себе и Олегу, спросил:

– Олег, мы с тобой на каком моменте расстались? После того, как на башню лазили?

– Какую башню, брат? Ты чего? – искренне изумился Олег. – Туда нельзя пока, ступеньки гнилые – можно навернуться, мало не покажется.

– Но мы ведь лазили… – задумчиво пробормотал Пашка.

– Ты чего? – Олег засмеялся. – Не было этого!

– Ничего, – с грустью произнес Пашка. – Очень похоже, что с твоим вином надо завязывать и переходить на другие напитки.

– А, понятно. Ну, у меня тоже голова с утра немного болела.

– Олег, у тебя не было никогда такого чувства, что ты – вроде бы не ты? Что живет в тебе два человека, а? У меня такой сон был вчера, от яви не отличишь! Вовку видел во сне.

– Раздвоение личности? Вроде не было. Впрочем… Я вчера пытался тебе рассказать про свои угрызения совести, но ты слушать не стал. Вот они беспокоят меня не всегда. Иной день все хорошо, а иногда так прихватит, будто это и не я.

– Какие угрызения? Из-за денег что ли?

– Нет. Из-за Горбачева.

– Не понял.

Олег задумался, взял в руки бокал с шампанским и залпом его опрокинул.

– Хорошо пошло… Еще плесни, силь ву пле. В общем, я иногда думаю, как все повернулось бы, будь я решительней тогда в Крыму. Вот ликвидировал бы Горбачева и, глядишь, победил бы этот самый ГКЧП, и Союз бы сохранился…

Пашка взял бутылку, наполнил бокал Олега.

– Олежка, брось. Вот представь себе на минуточку, что сейчас все еще есть Союз. И мы с тобой, два офицера предпенсионного возраста, сидим и жрем водку: заметь, не «Рюинар» твой, а водку у тебя на шести сотках. Нет… жру водку я один, ну, может, еще со Щедринским. А тебя нет.

– Почему?

– А тебя, дурака, ликвидировали как исполнителя политического убийства и важнейшего свидетеля.

– Это понятно. – Олег поежился. – Но получается…

– Получается, не будь Горбачева и его перестройки – не было бы возрождения страны через испытания. И он, кстати, был за Союз. Пусть даже и на словах. В то время как остальные и словом, и делом страну разрушали.

– Фигню городишь, брат. Никогда не поверю, что развал Союза – не дело рук Горбачева и его команды.

– Олег, хорош рассуждать про развал Союза, сидя в собственном замке и жуя французский сервелат. Мне интересно, сколько вас еще таких сидит по миру и посыпает голову пеплом?

– О чем ты? – удивился Олег.

– Ни о чем. Думаешь, один такой?

– Какой? – спросил Олег настороженно.

– Такой. Слушай, я тебя про заговоры, в которых ты принимал участие, не спрашиваю, а ты меня не тревожишь, за что тебе отдельное мерси.

Олег задумался, а потом, махнув рукой, дотянулся до бутылки и разлил остатки ее содержимого по бокалам.

– В общем, если следовать твоей логике, я – герой, а Горбачеву надо сказать спасибо за нашу счастливую пенсию?

– И за сервелат.

– Ладно, уговорил и на время убедил. Давай выпьем.

– За что? – спросил Пашка.

– За Горбачева.

– За Горбачева, и дай Бог ему здоровья!

Друзья выпили.

– Олежка! – крикнул Семенов, – У меня такое чувство, что ради этого момента я родился и не смирюсь, если мне кто-то скажет сейчас, что я никогда больше не испытаю подобного чувства! Я, блин, в натуре хочу в нем застыть навеки… Мы тут с тобой во Франции бухаем вино с твоего виноградника, а там, внизу, нас ждут наши красавицы. И пусть ждут! Будем предвкушать. Ну колись, почему Мари Мишон? Почему зовут как подругу Арамиса, почему кликуха госпожи де Шеврез!?

– Паша, – Олег светился абсолютным счастьем, – у меня такое чувство, что похмелье – твое любимое состояние, и ты пьешь только ради того, чтобы утром снова его пережить. И только попробуй возразить мне! Во-вторых, не Мишон, а Мишо! И не Мари, а Корин. Я ж тебе говорил. И клянусь честью, не я ее выбирал, а она меня. Просто из местных французиков никто не умеет так бухать, как я. А она – сомелье и гид по хозяйствам. Ей со мной интересно. Я зараз могу продегустировать столько вина… На армию хватит. И с твоей Марией, похоже, ей тоже нормально. Гляди, вон они, возвращаются. Смотались уже за свежими круассанами. Спелись. Или спились.

По узкой дороге к замку медленно ехал «ситроен» подруги Олега.

– Олежка, – внимательно всматриваясь вдаль, проговорил Пашка, – часто к тебе такие эскорты наведываются?

Олег взглянул туда, где заканчивался его виноградник и начиналось шоссе, и увидел три одинаковых фургона, поворачивающих в сторону замка д’Артаньяна…

– Неприятная ситуация, – процедил он. – Кто бы это мог быть?

– Кто бы ни был, – протянул Пашка, – нам надо эвакуировать дам. Ты можешь позвонить Мари и попросить увезти мою к себе? На время…

– Могу, Паша, но дорога-то одна. И автобусы ее блокировали.

Стремительно сбежав вниз, они оказались в гостиной в ту минуту, когда женщины вошли туда. Дамы были, очевидно, не готовы к приключениям, и предложение Олега ретироваться в дальние помещения восприняли как шутку. Особенно недоумевала госпожа Мишо. Мария, имеющая некоторый опыт, увидев серьезный взгляд Пашки, поняла: случилось нечто непредвиденное и явно неприятное. Олег поспешил закрыть все двери, а Пашка попытался успокоить Корин. Не вышло. Француженка не желала ничего понимать, тем более, не хотела прятаться и вообще покидать гостиную, все еще принимая происходящее за дурацкую русскую шутку.

* * *

Фургоны въехали во двор замка. Олег вернулся в гостиную, вооруженный карабином с оптическим прицелом. При виде оружия госпожа Мишо вскрикнула, Мария побледнела еще сильней.

– Если это жандармы, лучше пустить их в дом, – проговорила Корин Мишо. – Сопротивление – дерьмовая идея.

– Конечно, милая, – прокомментировал Олег. – Если это жандармерия, я так и сделаю. А ты пока уйди в дальние комнаты и нашу гостью с собой забери, хорошо?

Корин не подумала подчиниться. В дверь постучали еще настойчивее.

– Итак, товарищ Семенов, что будем делать? – усмехнулся Олег. – Пришли в мой дом. Может, смоешься, пока не поздно?

– Олег, ты че, дурачок? – Пашка покрутил пальцем у виска.

– Ясно. Паша, а помнишь это: типа нас будет двое и вдобавок две дамы, а скажут, скажут, что нас было четверо?!

– Помню, брат! Но отступить…

– Это невозможно. Эх, было бы нас трое…

Мария и Корин с недоумением разглядывали своих возлюбленных, пытаясь догадаться, о чем говорят и почему смеются эти ненормальные, если за дверью полиция. А визит полиции, как известно, почти никогда не предвещает ничего хорошего. Тем более, если полиция прибывает на место действия в трех больших фургонах.

Стук в дверь усилился. Потом их очень сурово попросили по-французски не делать глупостей и прекратить сопротивление. Будто бы они сопротивлялись…

– Эх, Паша, знал бы господин Д’Артаньян, покидавший этот дом в середине семнадцатого века, что какие-то полицейские будут так бесцеремонно ломиться в его жилище… – задумчиво произнес Олег.

– Верно. Но все же, что будем предпринимать?

Олег проверил магазин карабина и дослал патрон в патронник.

– Зачем? – поинтересовался Пашка.

– А вдруг бандиты? Откуда я знаю, что это полиция? А может это наш кадровик бьется в дверь? Николай Николаевич!

– Брат, ты напился, – покачал головой Пашка.

– Господа, – раздался из-за двери спокойный уверенный голос, говорящий по-русски, – есть необходимость с вами побеседовать. Это совместная операция российских и французских правоохранительных органов. Рекомендую не оказывать сопротивления.

Олег и Пашка переглянулись.

– Слыхал? – прошептал Пашка.

– Ага. Но этого не может быть. Провокация. Нет оснований: я повода не давал. Может, по твою душу?

И Олег еще крепче сжал в руке карабин.

– Олеж, брось ты свою винтовку. Вдруг там спецназ? Увидят оружие – «замочат» без предупреждения.

Отложив в сторону карабин, Олег направился к двери, отодвинул щеколду и повернул ключ, после чего предусмотрительно отскочил в сторону. Дверь с грохотом распахнулась, и за считанные секунды гостиную наводнили вооруженные люди. На них не было опознавательных знаков, которые свидетельствовали бы о принадлежности непрошенных гостей к органам власти. Однако их действия отличались слаженностью и четкостью. Скорее всего, эти люди когда-то носили форму и ходили строем.

Попытки положить хозяина и его гостей на пол, лицом вниз, неожиданно пресек некто в бронежилете. При любых других обстоятельствах этого человека можно было бы даже назвать элегантным.

– Говоришь, взорвали Черняева? – тихо проговорил Пашка.

– Кто кого взорвал? – Черняев достал из кармана брюк платок и вытер вспотевший лоб. – Надеюсь, вас только двое бойцов на объекте? Можно уже броник скинуть? А то жарко очень.

Олег сделал шаг к прислоненному к стене карабину и тут же получил мощный удар в локтевой сустав.

– Гляди-ка, – Черняев любовно погладил телескопическую дубинку – Не разучился еще работать с предметом…

– Еще раз меня ударишь – убью, – прошипел Олег, с трудом превозмогая адскую боль.

Черняев расхохотался.

– Храбришься? – издевательски поинтересовался он. – Зафиксируйте мне этих героев, только держите на прицеле, – скомандовал он своим людям. – И баб их тащите в гостиную. Начинаем мероприятие.

Связанных по рукам и ногам, друзей бросили на пол, женщин под прицелом автоматов усадили на диван. Черняев разместился в кресле, а его банда заняла позиции по периметру помещения.

– Гляди, брат, как боится нас этот козел, – прошептал Пашка, с ненавистью глядя на Черняева. – Тут полтора взвода клоунов, не меньше.

Услышав это, Черняев встал с кресла, медленно, вразвалочку подошел к Пашке и с силой ударил ногой в солнечное сплетение.

– Больно? Это тебе для начала, падла. Впрочем, конец уже близок, потому что как раз от тебя никакого толку нет. Я бы тебя сразу порешил, да нужно у твоего дружка кое-что выспросить. А вдруг при виде твоих ужасных физических страданий он смягчится и расколется. Поведает нам, куда, сука, девал сокровища, ему не принадлежащие. А, Олег?

– Господа! – раздался с дивана голос Корин. – По какому праву вы врываетесь в частное жилище и так себя ведете? Здесь скоро будет полиция и вам не поздоровится…

– Мадам! – издевательским тоном, на хорошем французском отвечал Черняев. – Или мадемуазель? На вашем месте я бы молчал. До вас еще дело дойдет. Так что сидите смирно и наслаждайтесь последними минутами вашей никчемной жизни. Тут мужской разговор.

Корин затряслась от страха – настолько спокойно и уверенно пугал ее этот странный русский. Не поверить в реальность самой страшной перспективы было очень нелегко. Мария же, узнав Черняева, побледнела и была на грани потери сознания.

– Ты чего пугаешь девушек? – прошипел Олег. – Если надо говорить со мной, отпусти женщин. Пока они у тебя, хрен я тебе чего расскажу!

Черняев усмехнулся.

– Эдик, – спокойно обратился он к высокому грузноватому парню с лицом деревенского увальня, – возьми теток и отведи в подвал. В этом доме с привидениями хотя бы один подвал должен быть. Сторожи их там, можешь даже немного похулиганить, если приспичит…

Олег и Пашка безуспешно попыпытались освободиться от веревок и наручников.

– Если через час не пришлю за тобой, пристрели их, – завершил инструкции Черняев и повернулся к Олегу и Пашке. – Ну-с, что будем делать, придурки?

– Представляешь, Олежка, – проговорил Пашка негромко, однако достаточно, чтобы его услышали Черняев и его люди, – этот человек тоже когда-то учился в советской школе, потом работал в Конторе, а такое чувство, будто он всю жизнь провел у телека за просмотром дешевых боевиков. Коллега, не понимаю, как получилось, что ты до сих пор жив, если такой тупой?

– Ну-ну, – спокойно среагировал на оскорбление Черняев, – продолжай. Чего это я тупой? Вроде как не я тут связанный валяюсь на полу, а ты.

– Понимаешь ли, контра, тут дело такое, – объяснял Пашка. – Сейчас я на полу, а через минуту, глядишь, ты.

– Это кто контра? – с удивлением спросил Черняев. – Я контра? А кто ты такой? Ты же перебежчик! Гражданин США, блин. А дружок твой, так тот вообще народные деньги похитил. Хочешь, расскажу, откуда у него «бабки»?

Пашка отвернулся, дав понять, что знать ничего не желает.

В руке у Черняева оказался пистолет.

– «Глок»? – с искренним интересом спросил Олег, прищурившись.

– Ага, вещь супер, правда? Ты стрелял? Один браток с такими двумя от двух взводов ОМОНа отбивался два часа на рынке в Измайлово, прикинь? Броники пробивает… – ответил Черняев, и тут же в гостиной раздался выстрел.

Пашка взвыл от боли. От бедра на пол стекала тонкой струйкой его кровь…

– У вас мало времени, – громко и отчетливо проговорил Черняев. – Следующая пуля попадет ему в голову, Олег. Потом случится беда с твоей француженкой. Марию я оставлю на закуску, тут имеют место личные счеты.

– Что тебе надо? – буркнул Олег.

Он тяжело дышал – не от волнения или страха, а от невероятного прилива адреналина, вызванного нарастающим чувством ненависти. Ему даже показалось, что металл наручников стал растягиваться, а веревки вот-вот лопнут. Если бы удалось освободиться в это мгновение, он, вероятно, сумел бы перегрызть Черняеву горло, разорвать его на куски.

– Что мне надо? – переспросил Черняев. – Банковские реквизиты, логины, пароли доступа к счетам на предъявителя, которые тебе достались по случаю двадцать лет тому назад.

– О чем это он? – пробормотал сквозь боль Пашка.

– А я почем знаю? – ответил, пожимая плечами Олег. – Бредит, наверное.

Черняев усмехнулся и приставил пистолет к Пашкиному лбу. Олег почувствовал: еще секунда, и раздастся выстрел. И он не простит себе смерть товарища. Впрочем, им все равно умирать, так что главная задача теперь сделать все, чтобы это произошло как можно позже.

– Стоп! – воскликнул Олег. – Есть деловое предложение. Ты меня уговорил. Я все рассказываю тебе, но только тогда, когда мой друг и женщины окажутся в безопасности. И твое дело, как ты это обеспечишь.

– Слушай, ты меня уже достал, – сокрушенно проговорил Черняев. – Предложение такое: ты все выкладываешь прямо сейчас, и я убиваю вас обоих быстро. Умрете без мучений. Насчет девок… Я подумаю, но, в принципе, можно их пока оставить тут. А через день-другой меня никто не найдет.

– Ну и зачем нам все это надо? – поинтересовался Олег.

– Затем, земляк, что так у ваших дам есть хоть какой-то шанс, а вы умрете здоровенькими, не калеками. Если будете упрямиться, я вас буду резать по кускам. Как стейки. Кстати, проголодался я что-то. Ребята, принесите чего-нибудь. Я так понимаю, наши друзья как раз завтракали.

Двое с автоматами отделились от стены и пошли рыскать по дому. На веранде увидели накрытый стол.

– Елки-зеленые! – Черняев хлопнул себя по лбу. – Час не прошел еще? А то мой боец мог уже ваших подруг порешить. Они у меня ребята надежные, но очень простые и прямолинейные. Если сказали – «замочить» через час, значит через час.

Олег тяжело вздохнул. В глазах его одновременно читались и глубокая тоска, и уверенность человека, принявшего важнейшее решение.

– Ладно, Черняев, – прошептал он. – Есть у меня кое-какие новости. Только одно условие: отошли своих архаровцев. Я не уверен, выдержит ли их психика то, что я сообщу. И я хочу видеть наших женщин. Пусть их приведут сюда. Это мое последнее слово. Или валяй, убивай нас.

Через несколько минут в гостиной появились Мария и Корин, живые, но напуганные до смерти. Приказав своим людям покинуть помещение, Черняев подошел к Олегу и, сев на корточки, наставил на него пистолет.

– Говори, – приказал он.

Вместо ответа Олег подался вперед и, не ожидавший такой прыти от связанного пленника, Черняев на мгновение застыл на месте. Олегу этого было достаточно, чтобы повались его на землю мощным лобовым ударом. Он попытался избавиться от веревок, но не получилось. Привлеченные шумом и возней, в гостиную вбежали сообщники Черняева. Одновременно с улицы послышался вой полицейской сирены.

– Дом окружен! – раздалось снаружи. – Всем выходить на улицу с поднятыми руками! Это совместная операция французской полиции и ФСБ! При малейшей попытке к сопротивлению или бегству открываем огонь на поражение!

– Не много ли совместных операций для одного замка, пусть даже если это и замок Д’Артаньяна? – вздохнул Пашка.

Глава двадцать седьмая. ГОРНЫЙ

– Мои документы в спальне, в сейфе, – сказал Олег.

– Мои тоже, только в моей спальне, – вторил ему Пашка. – Моя невеста может принести…

– Хорошо. Полицейские проводят вас, после чего нам предстоит разговор, – сообщил друзьям сотрудник российской ФСБ. – Меня зовут Артем Владимирович. Постарайтесь быть со мной откровенными. И без экспромтов, пожалуйста.

– А оказать моему товарищу медицинскую помощь ты считаешь не стоит? – со сталью в голосе спросил Олег и кивнул на Пашку.

Сотрудник мельком осмотрел рану.

– Царапина. По касательной прошла. Перевяжем.

Изучив документы, Артем Владимирович обратился к Пашке:

– Господин Семенов, вижу, у вас паспорт гражданина США. Но, насколько мне известно, вы родились в России?

– Я родился в СССР, – ответил Пашка.

Артем Владимирович наклонился к полицейскому и что-то прошептал ему на ухо. Тот отстранился и удивленно взглянул на него.

– Мне необходимо допросить их одному. Это дело государственной важности. Вы же получили инструкции. Прикажите своим ребятам покинуть помещение. Пусть охраняют меня, но на улице. Все равно им некуда бежать.

Полицейский, скорее всего командир французской группы захвата, нехотя удалился. Они остались втроем. Пашка и Олег угрюмо разглядывали Артема Владимировича. Лицо его казалось Олегу знакомым.

– Ну, привет что ли? – проговорил тот, протягивая руку.

Друзья не спешили отвечать на рукопожатие и хранили молчание.

– Да ладно вам…

– А вдруг вам руку пожмешь, а вы – цап, и браслеты намерите? – язвительно произнес Олег.

– Поддерживаю, – кивнул Пашка. – Вы кто такой, Артем Владимирович, откуда, почему мы задержаны?

– Кто сказал, что вы задержаны? У меня есть инструкции действовать по обстановке. Минимум – это подписка о невыезде для одного из вас. Максимум – арест. По многим обвинениям, – со вздохом проговорил Артем Владимирович. – А виделись мы с вами знаете где крайний раз?

Олег вопросительно поглядел на сотрудника ФСБ.

– Кутузовский проспект, ресторан «Хрустальный», мероприятие по случаю выпуска из Института имени Андропова, товарищи. Я – близкий друг Владимира Владимировича Щедринского. Теперь его заместитель в управлении в звании полковника. Так что зовите меня просто Артем.

Друзья в изумлении переглянулись.

– А фамилия твоя, часом, не Горный? – поинтересовался Олег.

– Горный.

– Точно! Это мы с тобой и с Вовкой в деревню ездили в клуб?

– Верно. Потом драка еще была, и мы от ментов удирали.

– Помню. Ну тогда действительно, привет.

Олег протянул офицеру руку.

– Ребята, не знаю, что вы натворили, – прошептал тот, – но, слава Богу, шефу удалось самому принять на себя командование операцией. А то вас уже давно забросали бы шумовыми гранатами. Наши в Москве принялись, что называется, собирать камни, по миру долги подчищать. Вот и вы попались под гребенку. Как вас угораздило обмениваться имейлами? К вам на самом деле столько вопросов, что… Один почти двадцать лет назад как в воду канул. Другой был на великолепном счету, начальство души в нем не чаяло, и вдруг в Югославии взял да и сбежал. Причем, ладно бы, оказался простым предателем, сдал бы агентуру, еще чего совершил нехорошего… Но ничего такого не случилось. Зачем тогда скрылся?

– Час от часу… – Олег сел на край дивана, потирая освобожденные от наручников запястья. – То Черняев, то теперь свои.

– Черняев? – переспросил Горный.

– Да, а вы его что, не взяли? – с тревогой поинтересовался Пашка.

– Там только несколько вооруженных быков. Разберемся. Кстати, а что они делали в вашем доме?

– Так вы упустили Черняева? – злорадно констатировал Олег.

– Какого Черняева? – задумчиво поинтересовался Горный. – Я знаю только одного, того, что был помощником Михаила Сергеевича Горбачева.

– Это другой, однофамилец. Ну, брат, какие дальше действия? Нас в «Матросскую тишину», полагаю? – с деланным безразличием спросил Пашка.

– Я здесь чтобы помочь, – ответил Горный. – У меня инструкция от начальства… Я ж понимаю, вы не просто так здесь, да и про Югославию – это я для проформы. Понятное дело, просто так не теряются наши люди, тем более, замки во Франции не покупают…

– И как ты поможешь? – перебил его Олег. – Будешь уходить от полиции вместе с нами? Кстати, как дела у Владимира Владимировича?

– Вот это разговор, я понимаю. – усмехнулся Артем. – У него все ок. Живет один. Детей нет.

Олег присвистнул.

– А жена?

– Ушла вроде бы.

– А была ведь любовь, а весна ведь была…

– Случается, и любовь проходит, брат, – вздохнул Пашка.

– Говорят, вроде там не без помощи ее родителей получилось. Что-то у него с ее отцом не заладилось. Разлад. На почве политики и идеологии. В общем, дело не мое. Курить хотите?

Некоторое время сидели в полной тишине. Молчание тяготило всех. Ситуация требовала скорейшего разрешения.

– Вас собирались экстрадировать в Россию. С Олегом все просто – у него вид на жительство. А вот с Семеновым повозятся изрядно: как никак, американский гражданин.

– А какие обвинения?

– Не знаю… Измена Родине. Присвоение государственных средств. Это к вам относится, Олег. Я не в курсе подробностей. Понятно, что легенда, но кому сейчас это докажешь?

Олег еле сдержался, чтобы не улыбнуться.

«Вот молодец Вовка – как мозги запудрил своему сотруднику», – подумал он и, бросив короткий взгляд на Пашку, понял, что его друг тоже обо всем догадался.

– Так что тогда, вещички паковать? – угрюмо спросил Пашка.

– Не спешите. Не за тем я сюда приехал, чтобы товарищей по оружию арестовывать. Ограничимся подпиской для Олега. А вам, Павел, я бы настоятельно рекомендовал немедленно ехать в аэропорт и возвращаться в Нью-Йорк.

– Ну что ж, – кивнул Олег, – спасибо и на этом. Все тогда?

– Еще шеф просил передать вам привет.

Олег засмеялся.

– Привет? Какой-то он шутник стал, прямо!

– Привет и не только, – строго сказал Горный. – Я должен сообщить вам, что «место встречи не меняется, а время подскажет жизнь». Вот вроде бы все. Я зову полицию, а вам удачи, братцы!

Глава двадцать восьмая. У АДМИРАЛА

На улице Уайтхолл есть довольно примечательное здание, чудом уцелевшее после ужасного пожара, уничтожившего весь центр Лондона несколько столетий назад. Это часть так называемого Банкетного зала, прямо из окна которого в XVII веке ступил на эшафот король Карл Первый.

Павел Семенов долго стоял напротив этого окна, на противоположной стороне улицы, где пожилые японские туристы с детским азартом фотографировались возле невозмутимых королевских гвардейцев, облаченных в живописные наряды. В который раз Павел Семенов искренне посочувствовал этим бравым парням и подивился их выдержке.

На извилистых дорогах своей жизни Пашка умудрился не растерять романтизма. Словно мальчишка, он во всех деталях, рисуемых его живым воображением, представлял себе зловещее утро 30 января 1649 года, последний туалет короля, исповедь и финальный выход к любопытствующему народу и парламентариям, жаждущим крови небожителя. Палач в красном колпаке, дрожь то ли от холода, то ли от страха, и последние слова, сказанные Карлом перед тем, как топор пролил благородную кровь на обитый черным сукном эшафот: «Несчастные, как вы можете не видеть:подданные и государь – это совершенно различные понятия».

Действительно ли говорил король эти слова или их приписали ему в последствии историки, Пашка точно знать не мог. Вряд ли, конечно, до красивых фраз человеку, который вот-вот должен расстаться с головой… Пашка подумал в тот момент о правителе с более счастливой судьбой – о том, что накануне отметил свой восьмидесятилетний юбилей здесь, в Лондоне… И даже сама Ее Величество Королева Великобритании планировала почтить своим визитом это событие. Однако не почтила.

Какие удивительные вещи порой происходят в жизни… В Роял-Альберт-Холле чествовали человека, которому просто повезло занять место кучера тройки взбесившихся лошадей, которую стала напоминать советская страна во второй половине восьмидесятых. Он держал в руках вожжи не так крепко, как требовалось. Вот и вынесла его тройка к пропасти, за которой были дезынтеграция страны, односторонний выход из холодной войны, много новых проблем, немыслимых коллизий, бед для бывших наших республик и для всего мира.

Пашка не считал разумным судить о том, насколько исторически оправданным было крушение советской империи. Он давно уже стал гражданином мира и только иногда, под водочку, посещали его думы о былом величии СССР и становилось обидно за свою страну. На трезвую голову он чаще думал о другом: стране и каждому ее гражданину был дарован шанс на обновление, открыты невиданные десятилетиями, а то и веками, перспективы… Жаль только, что далеко не всем удалось воспользоваться этим шансом.

Павел Семенов подумал о Горбачеве и тут же вновь вспомнил своих друзей – Вовку и Олега. Первый – генерал, «большой» человек. С ним он не виделся почти два десятка лет… С Олегом же расстался накануне при очень странных обстоятельствах.

В начале зимы Пашка услышал новость про благотворительный концерт в честь Михаила Сергеевича в Лондоне и тут же решил оказаться здесь. А вдруг… Ведь в жизни Олега Горбачев сыграл любопытную роль. Чутье подсказало, что в этот день ему лучше оказаться в Лондоне, в самом центре главного события предпоследнего дня марта 2011 года.

Вчера он гулял в этом районе целый день, пил пиво в пабе на углу Уайтхолла у Трафальгарской площади и ждал.

– Конечно, все это бред, – думал он вслух, возвращаясь от места казни Карла Первого к площади. – Сегодня погуляю тут немного, схожу на концерт и завтра же уеду к себе домой. Мария, наверное, заждалась.

Сев за столик у окна, Пашка заказал кофе и жареную картошку с рыбой, абсолютно классический набор. Смеркалось. По окружающим памятник адмиралу Нельсону изваяниям львов ползали детишки. Вот встретились влюбленные. Он, похоже, индус, принес букет цветов. Парочка поцеловалась и быстрым шагом направилась куда-то, скорее всего, в ресторан на романтический ужин.

В Лондоне сегодня тепло. Ароматы цветущих деревьев, густые и терпкие, смешивались с аппетитными запахами из ресторанов и кафе. Воздух был вкусным, наполненным весной, свободой, чистотой и любовью. Он подумал, что именно так пахло когда-то в Москве, где-нибудь в районе Патриарших, когда они с Лешкой, купив портвейн, сидели на лавочке и поджидали знакомых девчонок.

Пашка вспомнил свое последнее посещение родного города. Было это в самом начале нового века. Он ехал на машине мимо Белого дома… Переехал перекресток, что называется, на «розовый», то есть в момент переключения с желтого на красный. Тут его и «приняли». Старший лейтенант, розовощекий крепыш, подплывал к машине с достоинством, но бодро. Пашка приоткрыл окно, но потом передумал и все же вышел из машины подышать воздухом, да и просто проявить уважение к постовому. Лето заканчивалось, явно ощущалось дыхание осени. Он подивился тому, что пахло в этих окрестностях точно так же, как и тогда, в девяносто первом. Тогда тоже был конец августа.

– Куда торопимся? – устало поинтересовался инспектор, принимая комплект документов.

– Что? – спросил Пашка, и получилось у него это самое «что» строго, по-учительски.

Во взгляде инспектора промелькнула тень любопытства. Но не более того. Местных постовых строгостью не проймешь – почитай в день по несколько раз этот инспектор «министров видит, дипломатов видит, Путина видит».

– Выпивали сегодня? – поинтересовался милиционер.

– В смысле? Я же за рулем.

– Шутите?

– Почему?

– Так… в трубочку подышим. – Инспектор стал рыться в планшете.

– Интересная штука жизнь, лейтенант, – проговорил Пашка, с удовольствием вдыхая богатый, пропитанный запахами цветущей воды, пропущенных через катализаторы выхлопов и надвигающегося бабьего лета, воздух Москвы.

Лейтенант перестал рыться в планшете и с подозрением уставился на Пашку.

– Я говорю, – продолжал Павел невозмутимо, – интересная жизнь у нас. Вот, стоим на том самом месте, где двадцать лет назад я дозором, как тот дед Мороз, обходил Белый дом и охранял нарождающуюся демократию. А сегодня тут – забор. Меня за него не пустят. И вас поставили у забора тестировать меня на алкоголь. Кстати, помню, в те ночи ни у кого и мысли не возникало выпить, не то что нажраться или там еще чего…

Милиционер снова поглядел на Семенова непонимающе и достал рацию.

– Десятка ответь четыреста седьмому, – проговорил он в нее, косясь на задержанного.

– Вы пока разговаривайте, а я поеду, – сказал Пашка и направился к своей машине.

– Эй! Куда, ну-ка стоять! – милиционер убрал рацию и произвел попытку схватить его за рукав.

Пашка остановился и поглядел инспектору прямо в глаза. Бывает такое с ним. Внутри все вдруг закипело от нестерпимого и праведного возмущения.

– Что смотришь? Сейчас вызову наряд, а то умный ты очень, – злобно буркнул сотрудник ГИБДД.

– Слушайте, инспектор, – Пашка не сдержал улыбку. – Вам сколько лет? Впрочем, подождите, попробую отгадать… Двадцать пять? Двадцать семь? Получается, в 1991 году вам стукнуло пять или семь лет. А я в том году примерно в это же время стоял на той крыше и ждал штурма. И было мне немного страшновато. А сейчас мне не страшно, потому что, сынок, я знаю, что такое жизнь. И понимаешь ли, в чем дело? Поговорить на эту тему мне не с кем. Но тут подворачиваешься ты…

– Я таких защитников Белого дома в день по сорок штук останавливаю, – с ухмылкой перебил инспектор. – Почему-то именно здесь все норовят вспомнить свое, блин, героическое прошлое… Героическое прошлое! Ваше племя прое…ло великую страну! Вместе с вашим Горбачевым и вашим Ельциным. Вашего Горбачева вообще убить мало.

* * *

Пашка вздохнул, отогнал воспоминания о том эпизоде, допил пиво, встал из-за стола и вышел на улицу. Он не хотел возвращаться в Москву. С его точки зрения, там теперь правили бал эгоизм и зло. И главное, не было больше дома.

Вечером, сидя в Альберт-Холле, в ложе № 19, он вглядывался в лица людей, прибывших поздравить Горбачева. Где-то ближе к середине праздника он обратил внимание, как в соседней ложе один мужчина поднялся и стремительно проследовал в фойе.

Пашка незамедлительно покинул ложу, спустился на первый этаж и, никого не обнаружив, решил проверить туалетную комнату. Здесь было пусто и подозрительно тихо. Одна кабинка оказалась запертой. Недолго думая, Пашка решил провести разведку боем.

– Здорово, Олежка! Выходи строиться!

Дверь кабинки отворилась, и взору Семенова действительно предстал его друг, облаченный в элегантный смокинг, белоснежную рубашку и бордового цвета бабочку.

– Армани? – поинтересовался Пашка.

– Они, «Армяни». А что, есть другие фирмы? – Олег засмеялся.

Пашка никогда не слышал, чтобы друг его смеялся столь напряженно и неестественно.

– Ты откуда нарисовался? – Олег не спускал с друга проницательных глаз.

Пашка улыбнулся.

– Может, поздороваемся, как положено? Ты так и будешь стоять в кабинке?

Олег шагнул навстречу, и они обнялись. Пашка сразу нащупал скрытую кобуру под пиджаком у друга. Тот попытался отстраниться, но Пашка мертвой хваткой вцепился в рукоять пистолета.

– Как пронес ствол?

– Випов после красной дорожки не досматривали, – угрюмо ответил Олег.

– А вдруг бы досмотрели? Дурак ты, брат…

Олег пожал плечами.

– Выброси.

– Нет.

– Старик, не дури.

– Отвяжись. Это не твое дело.

– А чье? Погибнешь и меня подведешь… Ну давай, доставай ствол.

Олег напрягся до предела. Тело превратилось в пружину, и Пашка почувствовал: еще мгновение, и ему несдобровать.

– Ладно, – пробормотал Пашка, – до меня тебе, похоже, дела нет, а как же Корин? Кстати, хотел у тебя еще в замке спросить, чего такого ты в ней нашел?

– Страсть, – Олег ослабил хватку.

– Здорово, – вздохнул Пашка. – Я сразу это почувствовал, когда глазами с ней встретился. И фигурка статная. Опять же грудь точь-в-точь как ты любишь.

– Полегче, а то в морду дам, – пригрозил Олег, однако голос его звучал уже миролюбиво.

– Извини, не знал, что ты такой ранимый.

Пашка отпустил Олега как раз в тот момент, когда в туалетную комнату заглянул тучный мужчина. Подозрительно покосившись на друзей, он достал расческу, сделал вид, что наводит порядок на голове, где волос-то почти не осталось, и стремительно ретировался.

– Описается теперь, – сочувственно хмыкнул Пашка.

Олег засмеялся. Теперь его смех звучал естественно, привычно. Он тряхнул головой, будто стремясь очнуться от наваждения. Затем, не говоря ни слова, достал кобуру, извлек из нее пистолет, вынул обойму и даже отсоединил затвор.

– Куда все это девать теперь? – он огляделся по сторонам.

Пашка с облегчением вздохнул.

– Слава Богу. И как тебе в голову только пришло – с пистолетом сюда притащиться? Слава Фельтона не дает покоя?

– Имел намерение выполнить задание, отомстить за Батю. Не люблю я Горби все больше и больше. Еще этот праздник, блин… Все во мне перевернулось, когда узнал где, как, кто будет… Спать не мог. Есть не мог. Только бухал и представлял в красках, как выскочу на сцену и пристрелю его, чтобы весь Запад увидел, как мы в действительности «любим» их кумира. Даже Корин от меня ушла, зараза, на третий день. Не понравилось, видите ли, что я водку с утра пил. Вещи собрала… Ты, гад хитрый, купил меня на Корин!

– Вернется, – махнул рукой Пашка. – Русские мужики во французских деревнях на дороге не валяются.

– Хорошо бы. Привык я к ней, да и годы… Я ведь не такой бравый гусар, как ты. Молодая твоя как поживает?

– Не поверишь, как скучаю… Вот угораздило! Единственный плюс: высыпаюсь без нее.

– А с ней – нет?

– Нет. А какие у меня варианты?

– Понятно, дело стариковское.

– Паш, – предложил Олег. – Может, ну его к черту, именинника этого? Пойдем по сто пятьдесят?

– Олег, – остановил его Пашка, – могло быть такое, что тебя запрограммировали на это дело в свое время… ну, на его убийство? Иначе и объяснить нельзя твои маниакальные действия. Вроде все есть, даже к «бабкам» партии каким-то боком приложился… Тебе чего не хватает, дурилка?

– Кто его знает? Могли, конечно, психотропным… Слыхал про Кольку Матвеева из РД?

– Нет, а что такое?

– Память отшибло. Он рапорт написал об увольнении, пара недель прошла, а он ни хрена не помнит. Не то что начальников своих, а даже товарищей по оружию, названия отделов забыл. Меню в столовке…

– Круто! Не знал…

– Ладно, ты мне вот скажи: тебя разве не возмущает, что он празднует свой юбилей в Лондоне? Как будто Лондон – это его дом. А в Москве чего, боится кого, что ли?

– Брось ты, Олег. Он и в Москве отмечал. Только в более узком кругу. И потом, это же благотворительная история. Оставь его. Я тебе скажу больше: Горбачев, по моему мнению, вообще ни при чем. Он, скорее, свидетель, чем обвиняемый.

– Да, – улыбаясь, заметил Олег. – Ну и разговорчики мы с тобой ведем в туалете.

– Олежка, давай избавляться от ствола и кобуры. Не забыл еще устройство канализации?

– Хотелось бы забыть, но с тобой, видать, не получится.

На выходе из туалетной комнаты их задержали сотрудники охраны Роял-Альберт-Холла. Оказалось, безволосый господин с расческой не преминул доложить о подозрительной парочке, которую принял за извращенцев нетрадиционной ориентации. Проверив у Олега с Пашкой билеты и документы, охранники препроводили подозреваемых в служебное помещение.

Там, в комнате с давящим на психику низким потолком, их ждали двое: господин, отдаленно напоминающий бывшего премьер-министра Великобритании, и генерал ФСБ Владимир Щедринский. Владимир сделал друзьям еле заметный знак не подавать виду, что они знакомы.

Пашку удивили изменения, произошедшие в их товарище за те годы, что они не виделись. Он и Олег находились в отменной физической форме, Щедринский же являл собой классический образ советского генерала. Даже неплохо подогнанный под его комплекцию смокинг не мог скрыть внушительных размеров брюшко. Лицо тоже стало одутловатым, но взгляд Вовкиных глаз не изменился. Во взгляде этом было еще что-то – похоже, тревога и сильное беспокойство.

– Что вы делали в туалете?

– А это, Паша, уже совместная операция российских и британских спецслужб, – прошептал Олег.

– Што фы сказали? – переспросил англичанин по-русски.

– Представьтесь, пожалуйста, – спокойно попросил Пашка.

– Я – генерал ФСБ Щедринский, – сообщил Вовка. – А это сотрудник Скотланд-Ярда Чарльз Стэнли.

– Хорошо, – ответил Пашка. – Мы простые вип-гости. В туалете были по малой нужде. С вашего позволения, мы пойдем концерт досматривать. – Развернувшись, он направился к двери.

– Стойте! – строго приказал Щедринский. – Давайте хотя бы чаю попьем, тем более, что объявлен перерыв.

– Товарищ Семенов, – усмехнулся Олег, – чаю предлагают, бесплатно. Не будем отказываться. Неудобно.

– Ладно, – согласился Пашка.

Они сели за стол.

– Не жарко? – поинтересовался Вовка. – Пиджачки снять не желаете?

– Отчего же? Можно.

Олег и Пашка повесили смокинги на спинки стульев. Приблизившись, Чарльз Стэнли быстро проверил содержимое карманов.

– По какому праву?! – пытался возмутиться Пашка, но Щедринский остановил его жестом.

– No guns, – констатировал англичанин.

– Сам вижу, – Вовка облегченно вздохнул.

– Господа, вы можете идти. Прошу прощения за доставленные неудобства.

– Чарльз, – произнес Щедринский, – я бы хотел переговорить с господами наедине. Могу я воспользоваться этим помещением? Мне надо пять минут.

– Как вам будет угодно, – согласился англичанин и, кивнув реабилитированным подозреваемым, вышел из комнаты.

Некоторое время друзья сидели в тишине. Молчание нарушил Олег:

– Ну ты и толстый, Вова! Как так можно?

– Ничего, – с улыбкой произнес Щедринский. – Зато я генерал, а вы без пяти минут арестанты.

– Чего это? – почти искренне удивился Олег, вспомнив, как запихивал в трубу детали «браунинга».

Вовка усмехнулся недобро.

– Когда в списке гостей появился ты, Олег, я сразу понял: дело плохо, надо спешить. Потом еще ты, Пашка, под своей фамилией. Вы, ребята, совершенно безбашенные. Хорошо еще, что англичанин подслеповат. Олег, ты на рубашку свою погляди в районе ремня. Она ж вся в масле. Колитесь, куда дели ствол!

– Выбросили, – признался Пашка. – Такое приняли решение, даже без твоего вмешательства.

– Вовремя, – констатировал Вовка. – Эх, знал бы Михаил Сергеевич, какой опасности ему сегодня удалось избежать! Который раз спасаете его в итоге, имея изначально намерение убить – просто парадокс на парадоксе.

* * *

Спустя два часа трое друзей сидели в пабе на углу Трафальгарской площади и Уайтхолла.

– Сколько времени прошло, Паш? – поинтересовался задумчиво Вовка.

– А? А-а-а… в смысле, после того разговора в пиццерии на Чернышевского?

– Ага.

– Сто пятьдесят лет, – проговорил Олег.

– И мне кажется, лет сто, – согласился Пашка. – На несколько жизней хватит.

– Ребят, а ведь я сюда приходил несколько раз, – признался Пашка. – Ждал вас, в разные даты. И первого мая, как договаривались, и на день выпуска нашего, и еще когда-то, точно не помню…

– И я, – сказал Олег.

– И я тоже, – сообщил Щедринский, немного подумав.

От автора. Вместо послесловия

Друзья музыкантов «Машины времени» собрались по случаю сорокалетия нашей любимой группы в доме на Рублевке. Нанятые гостеприимным хозяином женщины, напоминающие дородностью, опрятностью и скупостью на улыбки буфетчиц Кремлевского дворца, где доводилось бывать, раскладывали по пластиковым тарелкам шашлык из свинины, разносили ностальгические закуски: селедку с луком, бутерброды со шпротами, оливье и что-то еще в этом роде. Одноразовая посуда абсолютно не вязалась и с помпезностью сооружения, на крыше которого была устроена вечеринка, и с общим пафосом места. Впрочем, тем самым хозяин давал возможность спутницам известных и малоизвестных персон в будущем посплетничать и на эту тему тоже.

Однако, вот ведь и я не преминул об этом написать…

Когда музыканты в охотку устроили «джем», приехал предприниматель Михаил Прохоров и, инвестировав в мероприятие двойной магнум великого бордосского вина, встал в стороне, пританцовывая в такт песне «Кого ты хотел удивить». Приехали режиссер Лунгин и продюсер Владимир Матецкий, Максим Леонидов и Алексей Кортнев, помощник президента Аркадий Дворкович, юмористы Аркадий Арканов и Клара Новикова.

За столом произносили тосты, а один гость, лица которого я со своего края стола не разглядел, умело пародировал голос Михаила Сергеевича Горбачева.

Нам с Александром Кутиковым понадобилось секунд тридцать, чтобы понять, наконец, что никакой это не пародист, а самый что ни на есть настоящий Президент СССР, бывший Генеральный секретарь ЦК КПСС. Здесь, на крыше дома простого русского парня!

Андрей Вадимович Макаревич дал всем возможность изумиться, а после попросил поставить альбом с русскими романсами в исполнении Горбачева.

«А ведь он действительно здорово поет! – пронеслось у меня в голове. – Выходит, я ничего не приукрасил».

Диск Михаила Сергеевича был издан в единственном экземпляре и продан на аукционе за сто тысяч английских фунтов, которые были переведены в помощь больным детям.

Я подошел к Горбачеву.

– Михаил Сергеевич, здравствуйте!

Он протянул мне руку, улыбнулся:

– О, привет!

– Михаил Сергеевич, мы с вами виделись в Сан-Ремо, в конце девяностых, а еще, помните, в 2003 году, мы вручали вам медаль «Звезда «Авторадио»…

– Хорошее радио…

Горбачев обознался. Поначалу он принял меня за другого. А нашу встречу в Сан-Ремо, очевидно, забыл. Хотя тут же упомянул пятнадцатиминутную овацию, устроенную ему публикой в театре «Аристон», и несчетное количество цветов, преподнесенных Раисе Максимовне эмоциональными итальянцами.

Глаза Горбачева увлажнились.

– Я пишу книгу. Она называется… «Горбачев», – язык у меня не повернулся произнести подлинное название. Я надеялся, что впоследствии смогу все объяснить ему при личной встрече. – Вы не могли бы уделить мне час времени? Мне очень надо с вами пообщаться… Без этого разговора все, что написано в книге касательно ваших чувств, мотивов поступков, останется результатом моих догадок и авторской фантазии.

– Позвоните в приемную, упомяните это мероприятие. Что-нибудь придумаем… – произнес президент совершенно безучастным к моей просьбе тоном и переключился на общение с кем-то из музыкантов.

Встреча так и не состоялась.

Москва, 18 апреля 2011 года

Content

Юрий Алексеевич Костин
Убить Горби

Глава первая. 30 АПРЕЛЯ 2011 ГОДА

Глава вторая. 18 АВГУСТА 1991 ГОДА

Глава третья. СЕРЕДИНА ВОСЬМИДЕСЯТЫХ

Глава четвертая. СЕМЕНОВ

Глава пятая. ЧЕРЕЗ ДВА ГОДА

Глава шестая. ЩЕДРИНСКИЙ

Глава седьмая. ЗАЛОЖНИК

Глава восьмая. РЕСТОРАН «ХРУСТАЛЬНЫЙ»

Глава девятая. КАТЯ

Глава десятая. ГОРБАЧЕВ

Глава одиннадцатая. 19 АВГУСТА 1991 ГОДА. ФОРОС

Глава двенадцатая. ОПЕРАЦИЯ «ЗАСТАВА»

Глава тринадцатая. РАЗГОВОР СТАРЫХ ТОВАРИЩЕЙ

Глава четырнадцатая. НЬЮ-ЙОРК-СИТИ

Глава пятнадцатая. НОЧЬ НА 21 АВГУСТА

Глава шестнадцатая. МОСКВА, КРЕМЛЬ, 21 АВГУСТА

Глава семнадцатая. КИПР

Глава восемнадцатая. НЕ «ПЛАН МАРШАЛЛА»

Глава девятнадцатая. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава двадцатая. ВАШИНГТОН, ЗА ДВА МЕСЯЦА ДО ПЕРЕВОРОТА

Глава двадцать первая. КИПР, ПРОДОЛЖЕНИЕ

Глава двадцать вторая. ЕДИНСТВЕННОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО

Глава двадцать третья. РЕСТОРАН В БРИТАНСКОМ ЗАЛИВЕ. 2010 ГОД

Глава двадцать четвертая. РИМ

Глава двадцать пятая. CAP FERRAT

Глава двадцать шестая. ЗАМОК

Глава двадцать седьмая. ГОРНЫЙ

Глава двадцать восьмая. У АДМИРАЛА

От автора. Вместо послесловия