Теодор Гладков, Михаил Смирнов

Менжинский

История ВЧК−ОГПУ — это концентрированная история всей нашей великой революции. Все, что было высокого, победного, крепкого в нашей революции, все это было в наших ЧК и ГПУ…

С. М. Киров

Часть I

Духом окрепнем в борьбе!

Глава первая

Вячеслав Рудольфович Менжинский, человек, которому суждено было сыграть особенную роль в истории Советского государства, родился в Санкт-Петербурге, столице тогдашней Российской империи, 19 августа 1874 года, что по нынешнему стилю соответствует 1 сентября.

Дед Вячеслава Менжинского, по происхождению из обрусевших поляков, был хоровым певчим. Работа эта требовала известной грамоты, считалась «чистой» и почтенной, а на самом деле была тяжелой и изнурительной. Правда, позволяла делать небольшие сбережения. Все певчие копили денежки на черный день (а ну как сядет голос?) или по старому обычаю тяжело, немилосердно пили горькую.

Игнатий Менжинский не пил и денег на домик не копил. Стремления его шли по пути совсем другому — дать образование сыну Рудольфу. Желание не только дерзкое, но и трудновыполнимое, так как требовало денег, много денег.

Но своего добился. Сын его Рудольф Игнатьевич получил сперва среднее образование, а в 1865 году даже закончил весьма успешно Петербургский университет по Словесно-историческому факультету. После положенных Испытаний была ему присуждена степень кандидата исторических наук и место преподавателя в Петербургском кадетском корпусе.

От многих сослуживцев Рудольф Игнатьевич Менжинский отличался тем, что видел в своих питомцах не только будущих офицеров армии Российской империи, но живых людей, мальчишек, хотя и затянутых в узкие кадетские мундирчики. Видеть в воспитаннике живого человека, а не просто объект для внушения определенной программами дисциплины в строго уставной форме, официальная педагогика не рекомендовала. Ее позиция на этот счет была прямо противоположна и укладывалась в короткую формулу «ать-два!».

Рудольф Игнатьевич, будучи человеком добрым и честным, однако же твердо придерживался своих принципов. В любимой своей истории видел, кроме учебного предмета, и определенное мировоззрение, почему и беседовал с юными кадетами и о великих сражениях прошлого и о смысле жизни.

Начальство как-то не очень вникало в педагогическую деятельность Менжинского, так как главными предметами, естественно, считало маршировку, а потому ученики Рудольфа Игнатьевича покидали корпус значительно более образованными людьми, чем другие кадеты. Скромной карьере Рудольфа Игнатьевича это, однако, не повредило. Более того, за стенами корпуса, в среде гражданских коллег, даже университетских, он приобрел со временем репутацию знающего историка и прогрессивного педагога.

Случилось так, что тесть Рудольфа Игнатьевича — Александр Венедиктович Шакеев, служивший инспектором в школе подпрапорщиков и юнкеров, также был историком и, более того, тоже любил историю.

Это совпадение интересов вызывало между тестем и зятем как долгие взаимно-уважительные беседы, так и горячие споры.

— Вам, как человеку молодому, решившему посвятить себя истории средних веков, — покровительственно говорил зятю Александр Венедиктович в своем домашнем кабинете, — надлежит хорошенько познакомиться с историческими исследованиями Ранке и Шлоссера.

— Но почему Ранке и Шлоссера? — возражал, хотя и почтительно, Рудольф Игнатьевич. — Ведь это представители совершенно разных школ. Ранке — это объективист. А Шлоссер — прогрессист, хотя и кантианец. Нет, мне больше по душе Грановский. Это наш российский гугенот.

— Скорее, уважаемый, он монтаньяр, чем гугенот, — ответствовал Шакеев. — Мне он не нравится. Его лекции — это не историческая наука, а пропаганда историей.

— Вот-вот. Это-то мне и нравится. Мне нравятся его независимый образ мыслей, его утверждение, что задачей исторической науки является служение общественному прогрессу.

— Вы, молодой человек, так говорите о Грановском, что завтра начнете рекомендовать его своим кадетам, — с ноткой сожаления в голове проговорил старик.

— А я уже рекомендую и считаю, что в этом ничего плохого нет.

— Не рановато ли? Я бы на месте вашего инспектора не разрешил. Сегодня порекомендуете Грановского, завтра Чернышевского.

Их очередную беседу прервала Мария Александровна, приглашая отца и мужа к чаю.

Если Рудольф Игнатьевич очень мало походил на заурядного преподавателя военного учебного заведения, то Мария Александровна еще менее походила на жен таких преподавателей. Мария Александровна была одной из образованных женщин своего времени и все свободное время посвящала кружку передовых, демократически настроенных женщин. Организатором этого кружка еще в дореформенное время была Надежда Васильевна Стасова, а его душой Мария Васильевна Трубникова, дочь декабриста Василия Петровича Ивашева. С ней-то в молодые годы и была особенно дружна и близка Мария Александровна. «Это все были, — по словам Вл. Стасова, — женщины сильного ума, сильной воли, сильной энергии и сильного характера».

Кружок образовался в годы, когда в России складывалась и нарастала революционная обстановка.

Крестьянская и некоторые другие реформы начала 60-х годов, конечно, не дали настоящей свободы народу. Но для демократически настроенных интеллигентов несравненно большая, чем при Николае I, свобода печати, слова все же открыла довольно широкое поле просветительной деятельности. Возможность просвещать народ, вчерашних рабов помещиков в деревне и «свободных рабочих», задыхающихся в тисках капиталистической эксплуатации, в стольном граде Питере — это было увлекательно для многих и многих, в том числе и для образованных женщин из демократического кружка Надежды Стасовой и Марии Трубниковой.

По их инициативе было создано филантропическое «Общество дешевых квартир», чтобы подыскивать недорогое жилье для бедных семей, определять детей в учебные заведения и устраивать на работу в мастерские. Естественно, что в тогдашних условиях эта утопическая идея не могла осуществиться. И много лет спустя, в 1895 году, Мария Александровна Менжинская с горечью писала: «Рвения у всех в нашем обществе было много… Еще до учреждения устава были наняты квартиры и помещены в них бедные семейства… Детей устраивали по мере возможности в разные учебные заведения, мастерские, нашли двух бесплатных докторов, и общество начало действовать. Едва оно основалось, со всех концов Петербурга посыпались просьбы о помощи… Много было сделано в смысле филантропии, но цель общества — давать за дешевую плату помещение и доставлять работу… не достигалась».

Неудача с «Обществом дешевых квартир» не обескуражила энергичных женщин, стремившихся как-то облегчить тяжелую жизнь простых петербургских людей. Члены кружка, как вспоминала впоследствии Мария Александровна Менжинская, часто собирались, чтобы поговорить, в сущности, об одном и том же: что делать? Вопрос этот был самым волнующим для всех демократически и революционно настроенных людей того времени. Царизм уже переходил в контрнаступление на куцые послереформенные «свободы». Первым это увидел Чернышевский и ударил в набат.

Заточенный в Петропавловскую крепость Чернышевский дал и прямой ответ на вопрос «Что делать?», написав в крепости свой знаменитый роман.

Жаркие споры вокруг «Что делать?» шли и в женском кружке Стасовой и Трубниковой. Под бесспорным влиянием романа Чернышевского в кружке родилась идея создания женской артели по изданию книг и устройству мастерских.

«Мы собирались, — вспоминала М. А. Менжинская, — чтобы потолковать, нельзя ли устроить такое женское общество или товарищество на паях, которое дало бы нам право заводить различные мастерские, как-то: швейную, переплетную, иметь издательскую контору для перевода и издания детских, научных и литературных книг. Решили устроить женскую артель».

Устройство этого товарищества относится к 1863 году.

Члены кружка часто собирались то у Стасовых, то у Менжинских, то у Бекетовых. В ту пору Мария Александровна Менжинская особенно тесно сдружилась с Поликсеной Степановной Стасовой.

В целом издательская артель была тесным и дружным женским кружком, а впоследствии и кружком передовой интеллигенции, в котором главную роль стал играть прогрессивный профессор университета Андрей Николаевич Бекетов.

Именно в этом кружке зародилась идея о высшем образовании для женщин. В итоге долгих обсуждений родилось коллективное прошение ректору Петербургского университета Кессееру с просьбой открыть при университете женские курсы. Под прошением подписалось более четырехсот человек. В их числе — Мария Александровна и Рудольф Игнатьевич Менжинские.

13 мая 1868 года уполномоченные от кружка вручили прошение Кессееру.

Обер-прокурор синода Д. А. Толстой, совмещавший с 1868 года эту должность с управлением министерством просвещения, только спустя полтора года (в декабре 1869 года) под нажимом общественного мнения был вынужден дать разрешение на открытие публичных лекций для женщин. Но не в стенах университета.

Первая публичная лекция для женщин состоялась 20 января 1870 года в помещении, ничего общего ни с университетом, ни с идеей женского образования не имеющем, а именно: в помещении министерства внутренних дел. Тем самым правительство недвусмысленно указало, какое из двух сиих учреждений — университет или министерство внутренних дел — следует считать истинным органом народного просвещения.

Устройством лекций занимался женский комитет. Лекции читали виднейшие профессора университета ботанико-географ А. Н. Бекетов, ботаник М. С. Воронин, физиолог Ф. В. Овсянников, под руководством которого начинал свою научную деятельность будущий академик И. П. Павлов. С лекциями по истории выступал профессор К. Н. Бестужев-Рюмин.

Первоначально лекции были рассчитаны на 300 человек. «Но вскоре, — вспоминала М. А. Менжинская, — пришлась раздавать более билетов — таков был наплыв слушательниц».

У комитета было много хлопот, трудов и забот. Не только по приглашению лекторов, но главным образом по изысканию средств. Средства собирались со слушательниц — 25 копеек за лекцию, 2 рубля 50 копеек за каждый предмет на полугодие. Сбор за слушание лекций был недостаточен, а деньги нужны были тотчас. «Поэтому, — вспоминала М. А. Менжинская, — решено было устроить в пользу лекций концерт, литературное чтение, лотерею».

Только благодаря настойчивости передовой русской интеллигенции развитие женского образования в России шло значительно быстрее, чем во многих странах Западной Европы. В результате общественного движения 60-х годов в России с 1862 года стали открываться формально бессословные женские учебные заведения открытого типа в противоположность закрытым дворянским учебным заведениям вроде Смольного института. В 1863 году были созданы Высшие женские педагогические курсы, которые готовили учительниц для гимназий.

Лекции для женщин, начатые в январе 1870 года, вместе с Высшими педагогическими курсами положили начало высшему женскому образованию в России.

Уже в начале 70-х годов царизм переходит в контрнаступление, которое началось прежде всего на поприще народного просвещения.

Кадетский корпус, в котором преподавал Р. И. Менжинский, еще в 1863 году был реорганизован в кадетскую гимназию. После «реформ» графа Д. А. Толстого программа кадетской гимназии приблизилась к программе классической гимназии. Главное место в ней заняли древние языки и закон божий. Теперь о каких-либо вольностях в преподавании истории не могло быть и речи.

Лекции для женщин были запрещены.

Кружок прогрессивной интеллигенции, возглавляемый профессором Санкт-Петербургского университета А. Н. Бекетовым, не мог примириться с этим фактом. Он продолжал борьбу за высшее женское образование в России. В 1878 году кружку удалось добиться разрешения на открытие в Петербурге Высших женских курсов в составе словесно-исторического и физико-математического факультетов.

Объявляя об этом высочайшем решении, министр просвещения Д. А. Толстой заявил: «Открытие курсов состоится при условии, если они будут учреждены на имя одного из профессоров». Таковым стал профессор русской истории К. Н. Бестужев-Рюмин, по фамилии которого курсы и стали в дальнейшем называться Бестужевскими.

Преподавателями курсов были прогрессивные профессора. В частности, лекции по истории средних веков читал профессор Рудольф Игнатьевич Менжинский.

Разрешив открыть Высшие женские курсы, министр Д. А. Толстой в то же время запретил иметь какой-либо устав этих курсов. Курсы без устава царское правительство могло закрыть в любое время, по любому поводу. Так оно и произошло. В 1886 году был запрещен прием на первый курс. Не разрешили прием и в последующие годы. К лету 1889 года на курсах уже не осталось ни одной курсистки. Лишь в 1890 году после настойчивых усилий прогрессивной интеллигенции удалось вновь возобновить деятельность курсов.

Борьба за высшее женское образование была длительной и трудной. Одни, слабые духом или запуганные царизмом, отходили от борьбы. Другие продолжали ее до конца.

Борьба эта Марии Александровне стоила здоровья, она тяжело заболела и в 90-е годы уже отошла от общественной деятельности. «Болезнь, — говорила впоследствии ее старшая дочь Вера Рудольфовна, — не позволила ей непосредственно принять участие в борьбе (с царизмом), но взгляды ее оказали сильное влияние на слагавшееся мировоззрение детей».

Вячеслав Менжинский был третьим ребенком в семье. У него был еще брат Александр, почти на 10 лет старше. С братом Вячеслав не дружил ни в детстве, ни в зрелые годы. Получив образование, Александр стал экономистом, работал в банке, впоследствии занимался финансовыми вопросами.

Кроме брата, у Вячеслава были еще две сестры: Вера — старше на два года и младшая — Людмила, родившаяся в январе 1876 года.

В раннем детстве Вячеслав был задумчивым, не любившим шумных игр мальчиком. Он очень дружил, с сестрами, особенно с Людмилой. Младшие дети (Саша уже считался взрослым) вместе играли, вместе слушали по вечерам детские сказки, которые рассказывала им мать. Мария Александровна была любящей матерью. Такой же была и ее близкая подруга Поликсена Степановна Стасова. Они всю жизнь дружили, не могли и трех дней прожить, не увидевшись, не поговорив о детях, об общих делах. Не удивительно, что и дети их были очень дружны между собой. Частые встречи и совместные игры, чтение книг у Стасовых или у Менжинских, а летом — прогулки, купания сдружили детей. Дочь Стасовой Лена учила маленького Вячеслава плавать. Дружба Вячеслава с сестрами, с Еленой Дмитриевной Стасовой прошла глубокой бороздой через всю их жизнь.

Когда дети немного подросли, Мария Александровна читала им басни Крылова, произведения Пушкина. На материнском столике всегда была какая-нибудь книга русских сказок или русских классиков, которые она по вечерам пересказывала детям. Это она внушила им первые понятия о добре и зле, о честности, о любви к людям.

И если кто-либо из подруг или знакомых замечал, что не много ли она возится с детьми, — можно в конце концов взять няню, гувернантку, — она в ответ любила повторять слова Гёте: «В первое время важнее всего материнское воспитание, ибо нравственность должна быть насаждена в ребенке как чувство».

Мария Александровна научила детей читать, писать и считать. Сама готовила их в гимназии. Она нередко упрекала отца в том, что он недостаточно внимания уделяет воспитанию своих детей. Хотя, может быть, была и не права. Рудольф Игнатьевич был человеком образованным, деятельным я хорошим отцом. Он оказал большое влияние на воспитание детей и своими беседами и своими книгами.

У Рудольфа Игнатьевича была хорошая библиотека. В ней было много книг — исторических, философских, по естественной истории, беллетристики: Плутарх и Юлий Цезарь, Соловьев и Карамзин, Грановский и Шлоссер, Пушкин и Лермонтов, Герцен и Белинский, Добролюбов и Чернышевский. Эти книги сыграли огромную роль в умственном развитии и образовании детей Менжинского. Любимым занятием Вячеслава, как только он научился читать, стало чтение книг, особенно исторических. Он забирался куда-либо в укромный уголок и, позабыв обо всем на свете, с упоением читал Плутарха и Тацита, «Историю государства Российского» H. М. Карамзина, «Капитанскую дочку» и «Историю пугачевского бунта» Пушкина. Интерес к событиям дней минувших вызывался также и постоянными беседами отца и деда. История осталась любимой наукой Вячеслава до конца жизни.

Однажды, когда Вячеслав был совсем маленьким, только еще учился писать, отец завел с гостями разговор о декабристах. В то время это была запрещенная тема, о декабристах тогда ничего не писали, да и говорили с опаской.

— А декабристы хотели управлять страной без царя, — вмешался в разговор Вячеслав. — Пестель, Рылеев, Ивашев — они хотели освободить крестьян от крепости, ввести новое правление, по конституции.

Гости слушали мальчика сначала со снисходительной улыбкой, потом с удивлением. А маленький Вячеслав продолжал рассказывать о декабристах такое, что было известно далеко не всем образованным людям того времени.

— Они хотели поступить с царем так, как поступили Брут и Кассий с Цезарем.

— Откуда ты все это знаешь? — строго спросил отец.

— Откуда? Тетя Маня маме рассказывала.

Тетя Маня — это Мария Васильевна Трубникова, частый гость в семье Менжинских.

Весь быт семьи Менжинских, как и их друзей Стасовых, Трубниковых, Бекетовых, был пронизан интересом к просвещению, культуре, передовым идеям эпохи. Поэтому не удивительно, что огромный интерес у мальчика вызывали Пушкин и Лермонтов, Некрасов и Крылов, о поэзии которых в семье шли непрерывные разговоры.

«Маленький Вячеслав, — вспоминала Вера Рудольфовна, — запоем читает стихи. И в его увлечениях рядом с историей стала поэзия. Он особенно увлекался Лермонтовым:

…Мерный звук твоих могучих слов

Воспламенял бойца для битвы…»

По душе мальчику пришлись и стихи Н. А. Некрасова. Он знал наизусть сотни строк любимого поэта и вечерами, когда семья собиралась в гостиной, с упоением декламировал:

…Мать отчизна! Дойду до могилы,

Не дождавшись свободы твоей!

Но желал бы я знать, умирая,

Что стоишь ты на верном пути,

Что твой пахарь, поля засевая,

Видит ведреный день впереди,

Чтобы ветер родного селения

Звук единый до слуха донес,

Под которым неслышно кипения

Человеческой крови и слез…

Увлечение мальчика поэзией было настолько сильно, что «с восьми лет, — вспоминала его старшая сестра, — он писал стихи, исписывая ими целые тетради. Быть писателем казалось ему тогда высшим призванием человека».

В первые дни осени 1886 года перед Вячеславом Менжинским открылись двери 6-й гимназии, которая помещалась у Чернышева моста через Фонтанку. Жили в это время Менжинские в небольшой квартире в доме № 9 по Ивановской улице, в Московской части Петербурга.

Шестая Петербургская гимназия была типичной классической гимназией, главным назначением которой было вырастить преданных царю слуг, нерассуждающих чиновников. Для классической гимназии был характерен односторонний, оторванный от жизни классицизм с упором на преподавание древних языков. Естествознание изучалось только в начальных, первом и втором классах, география — с первого по пятый класс. Немного было часов и математики с физикой. Главными предметами были закон божий, древние языки — латинский и греческий, на них отводилось больше сорока процентов времени, современный иностранный и русский языки.

Из учителей, наиболее жестоких и бессердечных, были выбраны так называемые классные наставники, которые шпионили за каждым учеником не только в классе, но и имели право являться на дом и совать свой нос всюду, вплоть до семейных отношений родителей.

И вот в такую-то гимназию, эту тюрьму мыслей, попадает Вячеслав Менжинский, умный, начитанный мальчик, выросший в условиях свободного обмена мыслями и мнениями. Это было все равно что с морского простора с его безбрежной ширью и с его свежим ветром попасть в тесную затхлую камеру крепостного равелина.

И нет ничего удивительного, что Вячеслав Менжинский не сохранил от пребывания в средней школе ни единого светлого воспоминания. Более того, уже будучи взрослым, он говорил, что, если его ночью мучил кошмарный сон, значит, ему снилась гимназия.

Только чувство долга и боязнь огорчить родителей нерадением или неаккуратностью заставляло Менжинского в положенное время появляться в гимназии, снимать шинель, отправляться в класс и садиться за парту.

Вячеслав был спокойным мальчиком, тихим, даже застенчивым, как девочка. Участия в шумных играх и возне гимназистов он не принимал. На переменах чаще всего он сидел за своей партой и читал принесенную из дому книгу, за что ему нередко выговаривал классный наставник.

Только в книгах он находил духовное удовлетворение. Они восполняли пустоту классных занятий. И если учителя отмечали его непременные успехи в учебе, то эти успехи были не следствием прилежания к предметам гимназической науки. Они легко давались ему благодаря блестящим способностям.

Но если этот гнетущий формальный классицизм окончательно оглуплял совсем неспособных дворянских недорослей, то он же пробуждал дух протеста у гимназистов, живых и мыслящих, таких, как Вячеслав Менжинский. Вначале этот протест выражался в чтении «посторонних» для гимназии книг, затем в стремлении выйти за рамки школьных учебников, в самостоятельном изучении полюбившихся предметов, в стремлении познать подлинную науку. Таким образом, у любознательных юношей — а именно к ним принадлежал Менжинский — параллельно с гимназической шла другая, совершенно иная жизнь. Старшая сестра Вера в своих воспоминаниях писала: «Часто можно было застать Вячеслава Менжинского в такой позе: на столе учебник, а на коленях совершенно посторонняя гимназической учебе книга».

Нужно было, в отличие от многих сверстников, обладать сильным характером, чтобы восполнить пустоту гимназических уроков самостоятельным чтением научных и политических книг. В первые гимназические годы продолжается увлечение поэзией и историей. На смену Карамзину и Соловьеву приходят Ламартин, Тьер и Минье. Вячеслав целыми кусками цитирует великих ораторов великой революции. Марат и Робеспьер, деятели Парижской коммуны становятся его любимыми героями. Любовь и интерес к истории Франции, к ее революционной истории XVIII и XIX столетий, как и любовь и интерес к русской истории, останутся на всю жизнь.

Увлечение историей вызывает интерес к латинскому и греческому языкам. Не обошлось здесь и без влияния отца, который прекрасно знал латынь. Преподавателем латинского языка в гимназии был Иосиф Иванович Кабеле, который 35 лет проработал в одном учебном заведении — с 1 августа 1877 по 1 августа 1912 года. В отличие от других учителей латыни, «обычно тупых и ограниченных карьеристов из немцев, оказавших отвратительное и умственное и нравственное влияние на русскую гимназию», Иосиф Кабеле был примером добросовестности и порядочности, приветливости и сердечности к ученикам. Интерес к изучению латинского языка, зажженный отцом, Рудольфом Игнатьевичем, и преподавателем Иосифом Ивановичем Кабеле, в дальнейшем разовьется в страсть к изучению языков, которая будет сопровождать Менжинского до конца жизни.

В младших классах Вячеславу особенно нравилась естественная история. Но даже этот предмет преподавали в гимназии так сухо, без каких-либо опытов и наблюдений над живой природой, что интерес к нему наверняка бы угас, если бы не принес однажды отец домой книгу Брема «Жизнь животных». Читая Брема, Вячеслав уносится мыслями в таежные дебри Сибири, камышовые заросли на берегах Аму-Дарьи, в азиатские джунгли и африканские саванны, где жили удивительные животные, росли невиданные деревья, в ветвях которых распевали песни неведомые птицы. Вслед за Бремом осилена «Философия зоологии» Ламарка и буквально «проглочены» сказочные приключения охотников и путешественников из журнала «Природа и охота», принесенного в гимназию кем-то из товарищей.

По-новому осветила его взгляды на живую природу книга Чарлза Дарвина «Происхождение видов». За Дарвином последовало знакомство с герценовскими «Письмами об изучении природы», произведениями Чернышевского, Добролюбова, Писарева.

Как-то Менжинский услышал о полете Д. И. Менделеева на воздушном шаре для наблюдения солнечного затмения. Этот разговор настолько возбудил у Вячеслава интерес к Менделееву, что он раздобыл менделеевский труд «Периодическая законность для химических элементов» и самостоятельно осилил его, хотя и не без труда. Эта книга родила новое увлечение — химией, к которому Менжинский еще не раз вернется.

Первым следствием чтения книг по естественной и гражданской истории, увлечения произведениями революционных демократов было то, что Менжинский в 16 лет перестал верить в бога, сбросил с себя крест и прекратил ходить в церковь. В те времена это было не так просто и легко сделать.

Годы учения Вячеслава Менжинского в шестой гимназии совпали с периодом «разнузданной, невероятно бессмысленной и зверской реакции»[1]. Восьмидесятые годы прошлого столетия, по выражению современника, были годами безвременья, годами проповеди малых дел, «которая наполняла страницы казенной прессы». Но была и другая пресса — легально-демократическая и нелегальная, которая будила ум, звала к освобождению из болотной тины. И молодой Вячеслав Менжинский запоем читает эти запрещенные для гимназистов книги. В классе нашлись единомышленники. По старым, 60-х годов, журналам «Современник», «Русское слово» гимназисты составили чуть ли не полное собрание литературно-художественных и литературно-критических произведений, статей на общественно-политические темы Чернышевского, Добролюбова, Писарева и читали их во время уроков, на переменках, уносили домой. Уличенного в чтении запрещенных книг беспощадно выкидывали из гимназии с «волчьим билетом» — с отметкой о запрещении принимать в другие гимназии.

Цера Менжинская вспоминает: «Весь Достоевский, критики, полулегальные брошюры были прочитаны таким образом. Сочинения Писарева, Добролюбова, Чернышевского, которые в то время были изъяты из обращения, передавались из рук в руки и продолжали оказывать свое влияние на молодежь».

Царское правительство, реакционные министры Д. А. Толстой и К. П. Победоносцев, заправлявшие тогда образованием в России, казалось, все сделали, чтобы оглупить молодежь, превратить ее в покорных, верноподданных слуг престола, без ропота выполняющих указания правительственных верхов. И однако, вслед за университетами именно в классических гимназиях революционный дух нашел в то время наиболее благоприятную почву.

Но не только семейное воспитание и революционно-демократическая литература сказались на формировании мировоззрения юноши Менжинского. Огромное влияние оказывала и сама окружающая действительность. Наблюдая жизнь — а Менжинский был наблюдательным юношей, — он видел роскошь и богатство в домах своих гимназических товарищей, убогость и нищету в рабочих кварталах Петербурга. Там, в этих кварталах, а по праздничным дням и на центральных проспектах, он видел суровых и мужественных людей, рабочих. Он выдел, как они рано утром густыми толпами валили в заводские ворота. А вечерами, усталые, утомленные, шли по домам. Он видел и толпы деревенских мужиков, которые целыми днями простаивали перед закрытыми воротами фабрик и заводов. Он нередко задавал себе вопрос: почему сотни и тысячи мужиков с просторов деревенских полей стремятся попасть в дымные, закопченные цехи заводов, где рабочий день длится 12–14 часов? Что или кто гонит их из деревни в город?

А однажды, весной 1891 года, он увидел, нет, не толпу спешащих на фабрику рабочих, а колонны, нескончаемые колонны, в которых рабочие шли за гробом писателя-демократа Николая Шелгунова. Высоко над головами рабочих плыл венок из дубовых листьев. На ленте читалась надпись: «Н. В. Шелгунову, указателю пути к свободе и братству, от петербургских рабочих». Рабочие шли в величественном молчании, и от их могучих колонн веяло великой грозной силой. И эту силу, видимо, чувствовали, так казалось Менжинскому, полицейские, шествовавшие позади колонны.

Эта демонстрация оставила неизгладимое впечатление в сознании Менжинского. Он был знаком с сочинениями Шелгунова. Ему раньше казалось, что книги Шелгунова читают только друзья отца и матери да студенты. А тут столько его почитателей среди рабочих! Менжинский тогда не знал, конечно, что в похоронах Н. В. Шелгунова принимали участие члены первой марксистской группы М. И. Бруснева. Именно брусневская группа и превратила похороны в политическую демонстрацию.

В книгах и нелегальных брошюрах, которые читал Менжинский, сталкивались различные мнения, противоположные взгляды, и во всем этом нужно было разобраться самому. Часто, сидя над книгой, Вячеслав думал: почему он может учиться, пользоваться всеми благами, а его сверстники, дети рабочих, должны жить в нищете, работать по 10–12 часов? Почему они лишены возможности учиться? Имеет ли он право на обеспеченную жизнь? Не раз, как вспоминает его старшая сестра, Вячеслав Менжинский думал уйти из семьи, из дому и жить своим трудом. Матери и отцу, старшей сестре немало стоило труда убедить его в том, что, приобретя необходимые знания, он сможет этими знаниями принести большую пользу народу. Только под влиянием родителей, которые для него по-прежнему были великими авторитетами, он в конце концов решил остаться в семье и в гимназии и продолжать учение.

Но теперь это был уже не застенчивый мальчик Вяча, а возмужавший физически и духовно юноша, знавший, во имя чего жить, чему посвятить свою жизнь. Жизнь — борьбе! Борьбе с ненавистными царскими порядками, с деспотическим режимом. Поиски ответа на мучившие вопросы заставляли искать единомышленников. И они нашлись. Вячеслав Менжинский организовал кружок учащихся нескольких гимназий. Собирались вечерами на квартире у кого-либо из гимназистов, чаще всего у Менжинских. Завесив окна, молодые люди иногда почти до рассвета читали нелегальные брошюры, обменивались мнениями. Много и горячо спорили. Разучивали и пели популярные студенческие песни и чаще всего — «Проведемте, друзья, эту ночь веселей…»

С особым энтузиазмом и упоением пели слова:

За здоровье того,

Кто «Что делать?» писал

И кто жизнью своей

Воплотил идеал.

«Занятия эти, — вспоминала Вера Рудольфовна, — требовали от руководителя большой подготовки и заставляли глубоко продумывать основные вопросы, так как члены кружка были очень активны и засыпали руководителя вопросами и возражениями».

Весна 1893 года. На руках желанный аттестат зрелости. В нем утверждалось, что Вячеслав Менжинский за время пребывания в 6-й С.-Петербургской гимназии, с первого по восьмой класс, обнаружил весьма великую прилежность, показал отличные успехи и окончил означенную гимназию с золотой медалью.

Педагогический совет рекомендовал В. Р. Менжинского, как «отличившегося хорошим поведением и успехами в науках», для поступления в Петербургский университет.

Глава вторая

У каждого, говорят, своя дорога. Но как узнать, какая именно твоя? Кто не мучился в молодости вопросом: кем быть, какой дорогой идти?

В последний год учения в гимназии Вячеслава и Людмилы в семье Менжинских все чаще и чаще завязывались споры по этому поводу. Для Веры этот вопрос был уже решен. Она училась у Лесгафта, на Рождественских курсах для женщин. Людмила хотела стать сельской учительницей и твердо решила поступить на Высшие педагогические курсы.

Вячеслав хотел стать врачом.

— Врачей в России мало, а какая это благородная профессия! — говорил он сестрам.

— А по-моему, педагог может ближе подойти к крестьянам в деревне или рабочим в городе, — возражала Людмила. — Ты любишь историю. Почему бы не пойти по пути отца?!

— История от меня никуда не уйдет, — убеждал сестер Вячеслав. — Каждый образованный человек должен знать историю своей родины.

— А может, тебе заняться изучением математики? — вступала в разговор Вера. — Ты так много посвятил ей времени.

— Математика — древняя и увлекательная наука. Но наука слишком кабинетная. Она оторвет меня от народа… Я буду врачом.

Вячеслав действительно в последних классах гимназии увлекся математикой, много читал книг по естествознанию. Его подготовка была настолько солидной, что дала возможность ему впоследствии самостоятельно заниматься высшей математикой.

Однако Вячеслав Менжинский не осуществил своего намерения. Под влиянием занятий, которые он продолжал вести в гимназическом кружке, чтения новых книг он стал склоняться к общественным наукам и оставил мысль о том, чтобы стать врачом. Об этом неосуществившемся стремлении он очень сожалел и даже в последние годы жизни говорил: «Жаль, что не занялся вплотную медициной».

Чем больше задумывался Вячеслав Менжинский над вопросом, кем быть, тем сильнее овладевало им стремление изучать социально-экономические науки, посвятить свою жизнь общественно-политической деятельности. И однажды он объявил сестрам, что медицине он предпочел юридический. В августе 1893 года Вячеслав Менжинский стал студентом юридического факультета Петербургского университета.

В этом своем решении он окончательно утвердился после одной весьма знаменательной встречи, которая произошла в конце 1893 года.

Став студентом, Менжинский зачастил в публичную библиотеку. Он любил рыться в каталогах, любил тишину просторных и светлых залов с длинными и широкими столами. Любил слушать неторопливые разговоры небольших групп студентов, собиравшихся для перекура у подножия лестницы, ведущей в читальные залы. Здесь собирались и встречались не только университетские, но и технологи, путейцы. Обменивались новостями. Сетовали на университетские и институтские порядки, завязывали знакомства.

Однажды в тесной, заставленной шкафами каталога, узкой и длинной комнате буквально столкнулись два молодых человека, пытаясь достать из шкафа один и тот же ящик с каталожными карточками. Один из них — в новой синей студенческой тужурке, с шапкой пышных каштановых волос и небольшими темными усиками. Другой — с умными карими глазами с характерным прищуром, большой залысиной над великолепно вылепленным лбом, обрамленной зачесанными назад рыжеватыми волосами.

Вежливо отступив назад, молодой человек спросил:

— Что же господина студента интересует в этом ящике?

— Хочу посмотреть, есть ли в библиотеке кодекс My.

— Вы что же, юрист, из университета? С какого курса?

— Начинающий. С первого.

— И можно поинтересоваться, чем же вас привлек юридический факультет?

— Конечно, не только нормами уголовного права.

— Да вы не обижайтесь. Меня тоже когда-то брат двоюродный спрашивал, почему я выбрал юридический, а не иной факультет. Мы с вами вроде коллеги.

— Так вы тоже юрист? И окончили Петербургский университет?

— Экстерном, два года назад.

— Простите, но мне хотелось бы знать, что вы ответили на вопрос брата? — покраснев от застенчивости, спросил студент с усиками.

— Что я ответил? — с раздумьем проговорил собеседник. — Я помню, тогда говорил брату: теперь такое время, что нужно изучать науки права и политическую экономию. — А затем, немного подумав, продолжал: — Может быть, в другое время я избрал бы другие науки.

Услышав эти слова, застенчивый студент так разволновался, что выронил из рук листы бумаги, веером рассыпавшиеся по полу. Его собеседник быстро нагнулся, собрал с пола листы и протянул вконец смущенному юноше.

— Это список, список книг, которые я прочитал в публичной библиотеке, — растерянно, еще не оправившись от смущения, проговорил юноша. — Знаете, год назад мы поспорили с сестрой, кто больше книг прочтет за год, Так вот, год прошел. Сегодня я должен выложить свою стопку книг. Но домашних книг у меня будет меньше. Вот я и приготовил список того, что прочитал здесь.

— Очень интересно. Можно полюбопытствовать? Как говорят, скажи, что ты читаешь, и я скажу, кто ты.

Смущенный студент протянул список. В нем были Г. Плеханов, «К шестидесятой годовщине смерти Гегеля»; А. Герцен, «Письма об изучении природы»; И. Сеченов, «Рефлексы головного мозга»; В. В[оронцов], «Судьбы капитализма в России»; А. Е. Ефименко, «Крестьянское землевладение на Крайнем Севере»; русская и иностранная классика: Гоголь, Толстой, Чернышевский, Г. Успенский, Оноре де Бальзак; «Общественный договор» Жан-Жака Руссо. Длинный список на нескольких страницах завершался вписанными карандашом, вероятно, сегодня, названиями: Флеровский, «Положение рабочего класса в России»; Н. К. Михайловский, «К. Маркс перед судом Г. Ю. Жуковского».

— А письмо Маркса в связи с этой статьей Михайловского в редакцию «Отечественных записок» вы читали? — спросил собеседник, возвращая список. — Письмо это обратило на себя большое внимание в русских кругах.

— Вот это-то письмо, опубликованное в «Юридическом вестнике», и заставило еще раз перечитать господина Михайловского.

— Я вижу, вы достаточно подготовлены, чтобы всерьез взяться за «Капитал» Маркса, — сказал молодой человек, еще раз улыбнулся, кивнул головой на прощание и быстрой походкой ушел в читальный зал, который через три десятка лет будут называть Ленинским.

В тот же вечер, вернувшись домой, Вячеслав рядом с горкой книг Людмилы выложил стопку своих и поверх нее молча положил список. Затем позвал сестер и попросил Веру рассудить, кто же победил. После общего знакомства со списком было единодушно решено, что «победа» осталась за Вячеславом.

Он тут же рассказал сестрам о случайной встрече с одним интересным человеком.

— Разговор с ним, — закончил Вячеслав, — окончательно убедил меня в правильности выбора юридического факультета. Теперь все, конец сомнениям.

Юридический факультет по числу обучавшихся на нем студентов был крупнейшим в Петербургском университете. На 1 января 1894 года в университете числилось 2675 студентов, из них на юридическом факультете половина — 1335 человек. Подавляющее большинство студентов — вчерашние гимназисты.

На юридический шли юноши, революционно настроенные, стремившиеся изучать политэкономию и философию, шли также дети состоятельных родителей — богатых помещиков и фабрикантов, хапуг инженеров, крупных государственных чиновников. В числе всех студентов университета в 1893 году было детей дворян и чиновников — 65 процентов, купцов и промышленников — 26 процентов. Зато детей рабочих — ни одного.

И все же студенчество не было однородной массой. В среде студентов шла острая внутренняя борьба.

В личном деле студента В. Р. Менжинского сохранились прошения о записи на курсы и лекции, сведения о сдаче семестровых экзаменов по предметам. Из этих документов видно, что он с большим интересом слушал лекции по политэкономии и по истории римского права.

В первом семестре читался курс энциклопедии права. По существу, этот предмет был историей философии права. Первокурсники к нему были не подготовлены, и лекции профессора Бершадского по этому курсу посещали лишь немногие студенты, и в их числе Менжинский.

Увлекали Менжинского и лекции профессора Ф. Ф. Мартенса по международному праву. Курс его лекций давал совершенно достаточные познания по основным вопросам, и всякий, кто прослушал или прочитал курс его лекций, не мог сказать, что он не знает международного права. Читал он хотя и холодно и довольно скучно, но излагавшиеся им исторические факты были интересны и захватывали слушателей. Мартене любил на лекциях пококетничать своим положением в министерстве иностранных дел и участием в качестве арбитра в международных конфликтах. Всегда с иголочки одетый, заложив правую руку за борт сюртука, пряча улыбку в щетинистых, с проседью усах, он говорил: «В этом споре Швеции с Данией ваш покорный слуга имел честь быть приглашенным в арбитры…», или что-нибудь другое в этом роде.

Лекций Мартенса Менжинский не пропускал, как и лекций профессора В. И. Сергеевича.

Василий Иванович Сергеевич, декан юридического факультета, был самым блестящим лектором в университете. Сухой, поджарый, с ежиком седых волос, он легко взбегал на кафедру. Читал он с юмором, лукаво щурил близорукие глаза, перед тем как озадачить слушателей новой шуткой, остротой или забавным сопоставлением. К этому приему он, как опытный лектор, прибегал постоянно, когда замечал зевки на задних скамейках большой аудитории.

Самая обширная в университете IX аудитория едва вмещала всех желающих его слушать. Мастерское чтение Сергеевича, его внешний вид, необыкновенное умение интересно излагать предмет — все это чрезвычайно импонировало многим студентам.

Увлекли эти лекции и Вячеслава Менжинского, хотя он и рассмотрел антинаучную сущность концепций Сергеевича, этого главы реакционной историко-юридиче-ской школы. Известно, что Сергеевич в своих лекциях и трудах: «Лекции и исследования по истории русского права», «Русские юридические древности» — доказывал, что самодержавие в России имеет надклассовый характер и что революция в стране невозможна. И Менжинский, еще будучи студентом третьего курса, подверг эти концепции критике в своей курсовой работе.

Реакционные взгляды Сергеевича были достойно оценены правительством: в 1897 году он был назначен ректором университета.

В. Р. Менжинский учился увлеченно и серьезно. Не ограничиваясь предметами юридическими, рн посещал лекции на других факультетах: высшая математика, химия, физика, анатомия, психология, иностранные языки также привлекали его внимание. Но главной темой его занятий все же оставались социально-экономические науки.

Многие дни и вечера он просиживал в университетской и публичной библиотеках, где поглощал целые кипы книг. Он читал чрезвычайно быстро и все наиболее интересные книги конспектировал.

Еще на первом курсе Менжинский изучает «Капитал» Карла Маркса. Занятия над изучением «Капитала» не прерывались даже в летние каникулы.

Студенческие годы Вячеслава Менжинского совпали с периодом острой политической борьбы и дискуссий между либеральными народниками и марксистами. Вопросы развития рынка, развития капитализма, судьбы крестьянской общины и будущность России волновали революционно настроенную студенческую молодежь.

Вместе с другими студентами Вячеслав Менжинский посещал диспуты, которые проводились в Вольно-экономическом обществе, учрежденном еще в 1765 году в целях «распространения в государстве полезных для земледелия и промышленности сведений». Общество объединяло интеллигентов из либеральных дворян и буржуазии. По свидетельству старшей сестры Менжинского, Веры, Вячеслав присутствовал на докладе легального марксиста Туган-Барановского, когда в развернувшейся после доклада дискуссии марксисты одержали верх над народниками, доказав существование капитализма в России.

Еще в 1893 году в университете возник кружок саморазвития. Его организатором был студент В. Сережников. В этот кружок входили М. Сильвин, Л. Попов, Н. Богданов, Е. Стратанович и другие — в будущем активные деятели Петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», созданного Владимиром Ильичем Лениным. Представитель этого кружка М. Сильвин, как известно, входил в состав центральной группы Союза.

В этот нелегальный кружок вступил и Менжинский.

В кружке «изучали политическую экономию, знакомились с историей экономических учений от Адама Смита и кончая теорией прибавочной стоимости Маркса». Здесь спорили горячо и резко, раздавались и открыто революционные речи. В кружке была своя библиотека нелегальной литературы, хранителей которой сначала был студент Е. Ф. Стратанович, а затем студент Н. А. Шевалев.

В 1895 году В. Р, Менжинский становится пропагандистом студенческого марксистского кружка, тогда же он переводит на русский язык «Отчет об Эрфуртском съезде социал-демократической партии» и принятую на съезде программу.

Кроме этих материалов, в кружке изучалась вышедшая нелегально в 1894 году работа В. И. Ленина «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?». Известно, что эту книгу активно распространяли студенты Технологического института и Петербургского университета. По воспоминаниям современников, в нелегальной студенческой библиотеке экземпляры «Друзей народа» назывались «желтенькими тетрадками».

По установившейся традиции 8 февраля праздновалась годовщина основания Петербургского университета. Обычно утром устраивался торжественный акт, на котором кто-либо из профессоров выступал с торжественной речью. А вечером, по словам Сильвина, «с одной стороны, пьянства и дебоши огромной массы студенчества, будущих чиновников-карьеристов, маменькиных сынков, шалопаев и просто «добрых малых», с другой стороны, «чаепитие» радикального студенчества».

В «чаепитие» 8 февраля 1896 года студенты, члены полулегальной кассы взаимопомощи, сняли большой зал общественной кухмистерской (столовой). Пригласили на него радикальных студентов, уважаемых профессоров — Кареева, Лесгафта и других, а также литераторов, общественных деятелей, всего более шестисот человек. Накануне студенты-подпольщики решили организовать на вечере продажу первых экземпляров только что вышедшей книги Волгина (Г. В. Плеханова) «Обоснование народничества в трудах г. Воронцова». За книгами прямо в типографию ездили студенты Гофман и Гольдман. Приехали они уже поздно вечером, когда «чаепитие» было в полном разгаре. Несколько студентов, в том числе и Менжинский, помогали внести эти книги.

— Что это такое, господа, вы несете? — спросил дежуривший в передней уже изрядно подвыпивший полицейский офицер.

— Подарки для гостей и дам, — не растерявшись, ответил Менжинский, спроваживая товарищей с книгами в зал.

На каждом студенческом «чаепитии» «для порядка» в передней обычно дежурил младший полицейский офицер. Для него всегда покупали коньяк. Выпив за здоровье господ профессоров и студентов, он вел себя тише воды и ниже травы и в зале не показывался.

Литературу благополучно водворили на место. Когда, покончив с этим делом, Менжинский с товарищами вошел в зал, кто-то из студентов читал стихи, приписывавшиеся Бальмонту.

То было в Турции, где совесть вещь пустая,

Где царствует кинжал, нагайка, ятаган,

Два-три нуля, четыре негодяя

И глупый маленький султан…

Студенты, поняв тайный смысл стихов, неистово аплодировали.

Затем краткую, осторожную речь произнес профессор Кареев. За ним с большим подъемом говорил тепло встреченный студентами Н. В. Водовозов, автор талантливых статей с заметным марксистским уклоном.

Еще не утихли аплодисменты, провожавшие Водовозова на место, как из-за стола вскочил совсем молоденький студент с еле пробивавшимися пшеничными усиками и пронзительным взглядом стальных глаз. Он поднял руку, требуя тишины, и каким-то глухим, словно придушенным, голосом стал читать нараспев:

Шумит листами

Каштан

Мигают фонари

Пьяно.

Кто то прошел бесшумно

Бескровные бледные лица

Ночью душной в столице

Ночью безлунной

Полной молчанья

Я слышу твои рыданья

Шумит листами

Каштан

Пьяно,

А я безвинный ищу оправданья

— Кто это? — спросил Менжинский знакомого студента.

— Из первокурсников, фамилия его как будто бы Савинков. Что, не нравится?

Менжинский только пожал плечами. Он и сам не знал, нравятся ли ему стихи и их автор. Но в первокурснике этом что-то было, чувствовалось, что этого человека обуревают темные непонятные страсти, да и сам он словно источал какое-то смутное беспокойство.

Савинков продолжал читать, но его уже почти не слушали: подпольщики успели шепнуть студентам, что продается новая книга Плеханова. В зале началась бойкая торговля. За каких-нибудь полчаса шестьсот экземпляров были распроданы.

Кто-то из подпольщиков предложил книгу сидевшему тут же за столом В. В. Воронцову. Тот был явно смущен и раздосадован и этим бесцеремонным предложением, и самим видом книги, и явным интересом к ней, проявленным студентами.

Пробурчав что-то невнятное о раскрытии его псевдонима каким-то Волгиным, Воронцов поднялся с места и вышел из зала.

Присутствовавший на вечеринке П. Ф. Лесгафт сердито смотрел на всю эту сцену, на зеленую книгу, на горевшие глаза студентов и, не выдержав, взял слово.

— Всякая предвзятая догма, — сердито говорил профессор, — отравляет сознание. Непременным условием научного знания должен быть скепсис. Да, да, скепсис, критическое изучение фактов, действительности… Все вы готовите себя к науке. В науке тот достигает вершин, кто все подвергает сомнению, критически изучает явления.

Остановился, обвел взглядом горевшие гордостью лица студентов. Он знал, что студенты его любят, каждое его выступление и в университете и на вечеринках сопровождают овациями. И, уверенный в их поддержке и сегодня, вновь заговорил, обращаясь к студентам:

— А вы хватаетесь за книгу, как за откровение. Откровений нет. Истина добывается только критическим исследованием, изучением живой жизни. А вы угашаете дух, вы догматики, буквоеды, если хватаетесь, как за евангелие, за каждую новую модную книгу…

Профессор эффектным жестом закончил речь.

В зале стояла настороженная тишина. Не раздалось ни одного хлопка.

«Так гаснут кумиры», — подумал Вячеслав Менжинский, наблюдая, как сконфуженный Лесгафт неуклюже садится на свое место.

После этой вечеринки был выслан из столицы кое-кто из студентов и литераторов. Из подпольщиков никто не пострадал. На таких массовых собраниях, где наверняка был не один полицейский шпик в штатском, они не выступали.

Теоретические и политические вопросы, волновавшие студентов, обсуждались на иных вечеринках, в узком кругу друзей-единомышленников, на нелегальных студенческих сходках. Здесь спорили горячо и страстно, высказывались резко и откровенно.

…Бушует нелегальная сходка. Идет горячий спор о тактике революционной борьбы. Посреди комнаты стоит и, театрально размахивая руками, громко, порою срываясь на крик, говорит студент с пшеничными усикамц. Это Борис Савинков. Сын судьи из Варшавы. Здесь же присутствует его старший брат Александр, тоже студерт, впоследствии погибший на царской каторге в Сибири. Он в споре не участвует и молча пьет чай.

Борис Савинков, считающий себя социал-демокрд-том — один раз даже расклеивал листовки за Невской заставой, — говорит о борьбе, о терроре:

— Наилучшая форма борьбы та, что дали нам революционеры старшего поколения, народовольцы.

— Какой же вы марксист, если во главу угла революции ставите террор? — упрекает его студент с пышной каштановой шевелюрой.

— А что вы ставите во главу угла революции, уважаемый марксист? — вопросом на вопрос отвечает Савинков.

— Революционное движение рабочего класса. Социальную революцию может совершить только пролетариат, русский рабочий класс, во главе со своей рабочей партией, подобной социал-демократической партии Германии. Пролетариат Петербурга уже поднимается на борьбу, за ним поднимается вся Россия.

— Правильно, Вячеслав! — кричит, вскакивая со стула, щупленький студент-естественник из кружка Менжинского. — Мы отрицаем тактику террора.

— Улита едет, когда-то будет. Уж не такие ли дворянчики, как вы, поведете чумазых на революцию? — отвечает Савинков.

В открывшуюся дверь втискивается переруганный хозяин квартиры. Подняв палец, он в наступившей на мгновение тишине умоляюще говорит:

— Тише, не кричите так, господа, вас могут услышать на улице…

Его последние слова заглушает Савинков.

— Из вас, Василий, никогда не будет революционера, — говорит он щуплому студенту. — Вы просто дрожите за свою шкуру. Разве вы, дворянин, способны пойти на жертву во имя революции?

— О каких жертвах говорите вы, Савинков? — обрывает его Вячеслав Менжинский. — Дворянин, ставший на позиции рабочего класса, дворянин-марксист может быть настоящим революционером. И даже в пример любым народным демократам. Иной такой демократ, называющий себя другом народа, держит в одной руке бомбу для царя, а в другой петлю из смоленой веревки, чтобы потуже натянуть ее на шее народа.

— Это уж слишком! — пытается прервать оратора Савинков. Но тот, отмахнувшись от возражений, продолжает:

— Марксисты, революционные марксисты и из рабочих и из дворян, ставших на позиции рабочего класса, открыто заявляют, что тактика индивидуального террора не может привести к революции. Революционный переворот может совершить только рабочий класс, который сплотится под знаменем революционной социал-демократии и поведет за собой крестьянство. Это теперь понимает любой социал-демократ, если он стоит на позициях марксизма. Но этого не понимает и не может понять буржуазный демократ, даже если он называет себя марксистом и произносит революционные речи.

— Вы, Менжинский, — зло бросает ему Савинков, — думаете листками, которые расклеивали на заборах за Невской заставой, поднять рабочих на революцию. Да это же утопия. Кто читает эти листки? Околоточный сорвет их раньше, чем прочтет ваш чумазый пролетарий. А мужик? Он никогда не будет социалистом. Мужик — он ца-рист. Ему подавай царя, хоть мужицкого, да царя!

— Уж не вы ли, Савинков, метите в мужицкие цари? — с ехидцей спрашивает Менжинский.

— В цари я не мечу.

— Зато в герои лезете.

— Расходитесь, расходитесь, господа, — упрашивает хозяин.

— Только не все сразу, по одному, — добавляет Менжинский.

Извинившись за доставленное беспокойство и сухо распрощавшись с хозяином квартиры, последними уходят Вячеслав и Василий.

— Вам куда? — спрашивает Василий.

— На Николаевскую.

— Нам по пути.

— Зачем вы привели этих Савинковых?

— А мне их рекомендовали как марксистов.

— Какой он марксист! Типичный интеллигент с острым укладом индивидуальности. Собственная персона заслоняет для него весь мир. Типичный як!

Так еще раз встретились и разошлись по разным путям, чтобы через двадцать лет встретиться на противоположных сторонах баррикад, два студента одного университета: марксист Вячеслав Менжинский и временно примкнувший к социал-демократам, будущий эсер и террорист Есрио Савинков.

Студента Менжинского в то время можно было видеть не только на занятиях студенческого кружка, студенческих сходках и лечеринках, но и в кружке молодежи, сложившемся вокруг Елены Дмитриевны Стасовой. В этом кружке, в квартире Стасовых или на даче в Левашове, тоже спорили горячо и страстно. Но это были споры друзей единомышленников, товарищей по борьбе.

Один из участников этого кружка молодежи, Станислав Адамович Мессинг, друг и соратник Менжинского по работе в ВЧК−ОГПУ, писал Вячеславу Рудольфовичу в 1933 году:

«Известие это [о смерти Людмилы Рудольфовны Менжинской] глубоко меня взволновало и отбросило на 30–35 лет в прошлое, когда все мы были так молоды и когда вся жизнь для нас была в будущем. Так живо вспоминаются наши собрания, наши встречи и наши бесконечные беседы».

Уже в студенческие годы Менжинский был неплохим конспиратором. Несмотря на слежку за студентами, особенно революционно настроенными, он, активный участник студенческих беспорядков, не попадает в поле зрения охранного отделения.

Недреманное око охранки проспало рождение еще одного революционера-марксиста. А о том, что Менжинский уже тогда был именно таким революционером, свидетельствует его студенческий реферат, написанный в 1897 году на тему «Общинное землевладение в марксистской и народнической литературе».

Этот реферат Менжинского обнаружен в Государственном историческом архиве Ленинградской области в его личном студенческом деле.

Реферат написан Менжинским в конце 1897 года. Какова была его цель, установить трудно, так как в архивах отсутствуют протоколы юридического факультета за годы учения Менжинского в университете. Во всяком случае, это сочинение студента Менжинского не имеет ничего общего с обычными студенческими сочинениями на соискание наград. Эта тема не значится в числе рекомендованных советом университета в 1893–1898 годах. Среди последних можно встретить такие, как «О недействительности юридических сделок по русскому праву», «О третейском международном суде», «Политическое учение Жан-Жака Руссо», «Доход на капитал» и т. д.

Что же определило выбор Менжинским Темы для сочинения, которое, по-видимому, должно было стать его курсовой или дипломной работой? Во всяком случае, не награды совета университета. По всей вероятности, тему ему подсказали, с одной стороны, лекции профессора А. В. Сергеевича, вызвавшие у Менжинского интерес к судьбам русской общины, с другой — диспуты в Вольно-экономическом обществе, и с третьей, и это самое главное, — столкновение с народниками на студенческих Сходках и чтение марксистской литературы.

В реферате, прежде всего указываются источники: произведения народников и легальных марксистов Скворцова, Гурвича и Струве. Содержание реферата показывает, что Менжинский был знаком со сборником «Материалы к характеристике нашего хозяйственного развития». В этом сборнике была помещена статья К. Тулина — В. И. Ленина «Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве». (Сборник этот был сожжен цензурой.) Судя по сочинению, Менжинский был хорошо знаком и с ленинской книгой «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?».

Естественно, что в списке литературы, народнической и марксистской, которым начинается реферат, мы не находим произведений В. И. Ленина. В студенческом сочинении студент Менжинский тогда не мог указать произведения, одно из которых было сожжено цензурой, а другое издано нелегально.

Титульный лист реферата В. Р. Менжинского.

В своем сочинении студент Менжинский не мог прямо и открыто излагать марксистскую точку зрения, как он это делал на занятиях в нелегальных кружках. И тем не менее Менжинский приводит в нем марксистские положения, которыми опровергает идеалистические и субъективистские домыслы народников. Именно в этих целях он избрал и своеобразную форму сочинения — сопоставление марксистских и народнических положений и авторский разбор их.

Начинается реферат с анализа причин неурожаев и голодовок: «Нынешний 97-й год отмечен неурожаем. Площадь его превосходит район местностей, пострадавших от недорода в 91-м году». Сославшись на утверждение марксистов о том, что голод 91-го года не был неожиданностью, Менжинский пишет: «Еще с большим правом можно сказать, что не был неожиданностью недород нынешнего года. Не было недостатка в частных неурожаях, а главное, литература добросовестно и разносторонне исследовала вопрос о причине голодовок в России, но это оказало очень мало влияния на жизнь: все осталось по-старому».

Менжинский критикует бездеятельность правительства, указывает, «что и после 91-го года правительственная политика продолжала служить интересам господствующих классов вообще и буржуазии в частности; никаких социальных реформ в пользу народных масс произведено не было».

Нужно было иметь подлинно революционную смелость, чтобы столь открыто и прямо в студенческом сочинении сказать в то время о бездеятельности царского правительства в борьбе с голодом и заявить о необходимости социальных реформ в пользу народных масс.

Далее в своем сочинении Менжинский высмеивает народников, которые причины голода и бедствий крестьянства видят в «приросте населения», в «невежестве мужика», в «отсутствии широкого кредита» и т. д. Народники, говорит он, не видят истинных причин разорения деревни и «надеются, опираясь на общину (и артель), развивая заложенные в них принципы, миновать бедствия капиталистического строя, перейти от натурального народного хозяйства к «обмирщенному», или, говоря без обиняков, — социалистическому производству, минуя денежно-товарную стадию…

Современные марксисты отнюдь не поклонники выводов вульгарной [политэкономии: они не считают капиталистический строй обеспечивающим социальную гармонию, не питают надежды, что она получится сама собой из столкновения индивидуальных интересов… Потребности государства вызывают развитие парового транспорта. А это, открывая рынок, возможность массового производства, вовлекает земледелие в среду товарного обращения. «А прогрессивное развитие земледелия на почве менового хозяйства создаст рынок, опираясь на который будет развиваться русский промышленный капитализм» (Струве, Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России).

Наряду с ним произойдет распадение крестьянства на классы: экономически крепкая, относительно небольшая группа, к которой фактически перейдут земли, и безземельный пролетариат. Этот процесс произойдет и в области, где царит общинное землевладение, как это уже теперь показывают факты».

Далее, проанализировав процессы, которые происходят в общине: модификации в принципе наделения землей, дробление наделов, сдача наделов в аренду, уход в город с наделов, «за которые надо платить и с которых нельзя прокормиться», Менжинский делает вывод: «Так что в силу чисто экономических отношений община, которую знают и любят народники, разлагается; получается дробление мужицкой массы на экономически крепкое крестьянство и безземельный пролетариат». «Теперешняя община имеет мало общего с прежней, из-за которой было сломано так много копий…» «Община распалась на группы, отличные друг от друга степенью имущественной состоятельности, но группы эти еще не сделались классами, ибо не имеют еще классового самосознания».

Менжинский под безусловным влиянием Ленина показывает несостоятельность утверждений народников 90-х годов о самобытном пути России, о том, что крестьянская община является якобы «зародышем социализма». Менжинский, следуя ленинским положениям, в своем сочинении утверждает, что капитализм в России развивается не только в городе, но и в деревне, что товарно-денежные отношения проникли и в сельскую общину, что развитие капитализма вызывает классовое расслоение в самой общине, что в деревне растет и будет расти классовая борьба. В конце работы Менжинский дает краткие, но существенные выводы: 1) община была тормозом в развитии сельского хозяйства России; 2) община разлагается, умирает естественной смертью под действием объективных законов экономического развития.

Таким образом, и сочинение Менжинского доказывает, что он, еще будучи студентом, уже стоял на марксистских позициях. Такое сочинение Менжинского не могло понравиться и получить одобрение либеральных профессоров университета. На заглавном листе реферата один из них написал: «Возвратить. Неудовлетворительным признать». К сожалению, этот профессор постеснялся, видимо, подписаться, и мы не знаем, кому принадлежит этот автограф. Не подписался и другой профессор, начертавший карандашом внизу следующего листа! «Едва ли подлежит оценке цивилиста…»

В следующем, 1898 году Менжинский окончил юридический факультет университета и получил на руки свидетельство следующего содержания:

«Предъявитель сего Вячеслав Рудольфович Менжинский, православного вероисповедания, сын дворянина, родившийся 19 августа 1874 года в СПБ, по аттестату зрелости шестой СПБ гимназии принят был в число студентов С.-Петербургского Университета в авг. 1893 года и зачислен на Юридический Факультет, на котором слушал курсы: по истории римского права, Догме Римского права, Истории русского права, Государственному праву, Полицейскому праву, Политической экономии, Статистике, Гражданскому праву и Судопроизводству, Торговому праву и судопроизводству, Уголовному праву и судопроизводству, Финансовому праву, Международному праву, Энциклопедии права, Истории философии права, участвовал в установленных учебным планом практических занятиях, подвергался испытанию из немецкого языка и, по выполнению всех условий, требуемых правилами о зачете полугодий, имеет восемь зачетных полугодий.

В удостоверение чего, на основании ст. 77 Общего Устава российских университетов 23 августа 1884 года, выдано Вячеславу Менжинскому это свидетельство от Юридического факультета С.-Петербургского Университета за надлежащей подписью и с приложением университетской печати, 18 марта 1898 года, за № 751.

Свидетельство это видом на жительство служить не может».

27 октября того же года на основании этого свидетельства пристав 3-го участка московской части СПБ столичной полиции выдал присяжному поверенному Вячеславу Рудольфовичу Менжинскому вид на жительство, паспортную книжку за номером 362.

Глава третья

После окончания университета Менжинский — младший кандидат на должность по судебному ведомству при Петербургском окружном суде (Кабинетная улица, дом 14, кв. 5), а затем помощник присяжного поверенного частной адвокатской конторы, помещавшейся в доме № 11 по Финляндской улице на Выборгской стороне.

Для Менжинского работа в адвокатуре была не только источником существования, но и легальным прикрытием подпольной революционно-пропагандистской деятельности. Об адвокатской практике Менжинского нам почти ничего не известно. Зато хорошо известна его революционная деятельность среди петербургских рабочих за Невской заставой.

Многие видные деятели российского рабочего движения начинали с преподавания в воскресных школах. Выше уже говорилось, что Менжинские — Вячеслав, Вера и Людмила — были с детства дружны с Еленой Дмитриевной Стасовой. Стасова в 90-х годах прошлого столетия тоже начинала свой путь в Петербургских Литовских воскресно-вечерних классах. В это время она подружилась с Надеждой Константиновной Крупской, работавшей в Корниловской воскресной школе за Невской заставой. Через Крупскую Елена Дмитриевна познакомилась с Владимиром Ильичем Лениным и включилась в активную революционную работу.

В 1896 году Смоленские классы (Корниловская воскресная школа) за Невской заставой были переданы в ведение Русского технического общества. С этого времени Смоленские классы стали называться воскресными курсами для рабочих.

Смоленские курсы помещались на Шлиссельбургском рроспекте в доме № 69, почти на задворках фабрики Максвеля. Занятия происходили ежедневно по вечерам от Восьми до десяти часов и в воскресные дни с десяти часов утра до пяти часов вечера. Учебный период продолжался с сентября до мая. «Народу набиралось так много, — вспоминала впоследствии Вера Рудольфовна, — что от духоты гасли лампы и даже зимой приходилось заниматься при открытых форточках».

На Смоленских воскресных курсах занимались главным образом рабочие Невской заставы: Обуховского сталелитейного, Невского (б. Семянникова) судостроительного, Александровского чугунолитейного завода, текстильных фабрик Паля, Максвеля, Торнтона и других. На занятия в воскресные дни приезжали рабочие и из других районов Петербурга — с Выборгской и Петербургской сторон, с Путиловского завода. Тяга к знаниям, к образованию среди петербургских рабочих была огромная. «Это время у нас, — писал в своих воспоминаниях рабочий-революционер Н. Бабушкин, — было самое интенсивное в смысле умственного развития». Из каждых ста петербургских рабочих было грамотных семьдесят пять (по переписи 1897 года), в то время как по всей России приходилось только шестьдесят грамотных на сто рабочих.

Учителя-марксисты превратили воскресные школы и очаги политического просвещения.

«Учителя и учительницы, — писал в своих воспоминаниях рабочий Невского завода В. Ф. Горчаков, — открыто внедряли на своих уроках революционные идеи и с давних пор вербовали подходящих в социалистические кружки. Здесь же в школе налаживались и закреплялись связи партийных организаций с фабриками и заводами».

Воскресные школы и курсы, по словам рабочего Шелгунова, имели серьезное значение «в смысле выявления и даже в смысле объединения… революционных рабочих».

На курсах за Невской заставой в разное время преподавали учителя-марксисты, связанные с Петербургским «Союзом борьбы за освобождение рабочего класса»: Н. К. Крупская, Л. М. Книпович, П. Ф. Кудели. С 1898 по 1914 год в этой школе преподавала Вера Рудольфовна, а с 1902 по 1914 год — Людмила Рудольфовна Менжинские.

По поручению Е. Д. Стасовой на Смоленские воскресные курсы весной 1899 года и поступил Менжинский преподавателем истории. Полицейские учреждения в те годы выполняли роль отделов кадров вполне официально, хотя и конфиденциально. Поэтому председатель постоянной комиссии по техническому образованию Русского технического общества А. Г. Небольсин 28 апреля 1899 года запросил письменно департамент полиции, «не встречается ли препятствий к принятию… в качестве преподавателя истории в Смоленских классах Менжинского Вячеслава Рудольфовича, младшего кандидата на должность по судебному ведомству при СПБ окружном суде (Кабинетная ул., № 14, кв. 5)».

Подполковник С. 3. Зволянский 3 мая 1899 года уведомил Небольсина, что Вячеслав Менжинский может быть допущен к преподаванию в воскресных школах Русского технического общества ввиду отсутствия о нем неблагоприятных сведений.

На воскресных курсах Менжинский читая лекции по русской истории. Так же как и другие учителя-марксисты, он под видом преподавания школьной программы пропагандировал среди рабочих марксистские взгляды на историю общества, объяснял причины бедственного положения рабочих. Лекции Менжинского пользовались большим успехом. Он очень скоро стал авторитетным преподавателем и уже в феврале 1900 года был введен в Совет курсов, сначала кандидатом, а затем и членом Совета. В Совет курсов в разное время также входили Вера и Людмила Менжинские.

«Как сейчас вижу, — вспоминала Е. Д. Стасова, — молодого, энергичного, живого, всегда аккуратно одетого Вячеслава Рудольфовича в классах воскресной школы для рабочих. Уже тогда он был образованным марксистом, непримиримым противником народничества, экономизма, толковым пропагандистом и искусным конспиратором»:

Занятия на курсах Менжинский использовал для выявления революционно настроенных рабочих и вовлечения их в революционные кружки. Вспоминая об этом уже после Октябрьской революции, сам Менжинский писал: «Приходилось читать лекции об Эрфуртской программе, «Капитале», по русской истории в 1897–1907 гг. рабочим в Петрограде за Невской заставой». Тогда же он указывал, что ему приходилось участвовать в пятнадцати подпольных кружках.

Об огромном значении в политическом воспитании рабочих воскресных курсов и марксистских кружков рабочий Обуховского завода Сулимов писал так:

«Необходимо отметить громадное значение этих вечерних курсов для петроградского движения. Там мы учились ненавидеть царский режим, узнавали друг друга, сплачивались, наши глаза открывались. Преподавательский состав курсов был в большинстве своем — передовая интеллигенция Питера… Здесь они связывались с нами, организовывали кружки, занимались с нами, передавая эти кружки в организацию. На курсах устраивались явки, передавалась литература».

Значение этих воскресных курсов для политического просвещения рабочих и вовлечения их в революционное движение было исключительно велико. Не случайно царский министр С. Ю. Витте в беседе с одним промышленником совершенно справедливо назвал эти курсы «социалистическим университетом».

Читая лекции на вечерне-воскресных курсах, ведя революционную пропаганду в кружках, Менжинский тесно свяэался с питерскими рабочими, с революционным социал-демократическим движением. «Школа за Невской заставой давала возможность Вячеславу Рудольфовичу на легальной почве близко подойти к питерским рабочим», — говорила впоследствии Вера Менжинская.

Особенно близко с жизнью и положением петербургских рабочих Менжинский познакомился, участвуя в переписи населения Петербурга, которая проводилась на рубеже XIX и XX столетий, 15 декабря 1900 года.

В качестве заведующих переписными отделами, счетчиков в переписи участвовали и революционно настроенные интеллигенты, студенты учебных заведений. Начальником сорок третьего переписною отдела был товарищ Менжинского по университету, фабричный инспектор Н. А. Шевалев, который в департаменте полиции считался неблагонадежным.

«Шевалев, Николай Александрович, фабричный инспектор, — говорилось в списке, составленном департаментом полиции. — В бытность свою студентом С.-Петербургского университета Шевалев состоял библиотекарем нелегальной студенческой библиотеки, а в августе 1899 года был привлечен к дознанию по обвинению в государственном преступлении и с 14 сентября по 24 октября того же года содержался под стражей в Доме предварительного заключения».

Состав заведующих переписными отделами не на шутку встревожил царское правительство. Министр внутренних дел немедленно запросил о них справку от охранного отделения. Последнее 1 ноября 1900 года доносило министру:

«Заведующими почти всеми фабричными районами предстоящей переписи гор. С.-Петербурга назначены люди, исключительно интересующиеся рабочим движением, которые подбирают соответствующий состав счетчиков из молодежи и вообще из людей того же направления… Молодежь, записавшаяся в счетчики… состоит исключительно из активных представителей трех петербургских организаций: «Союза борьбы», «Рабочей библиотеки» и студенческой организации, носящей название «Организационной комиссии».

Перепуганный этим сообщением департамент полиции направил петербургскому градоначальнику совершенно секретный циркуляр, в котором сообщал, что в число участвующих в переписи «попало немало лиц сомнительной политической благонадежности», и потребовал от градоначальника «сообщить точный список заведующих переписными отделами и счетчиков». Такой список охранное отделение представило в департамент полиции 1 декабря. В списке счетчиков 43-го переписного отдела под номером семь значился помощник присяжного поверенного Вячеслав Рудольфович Менжинский.

Так впервые Менжинский попал в поле зрения царской охранки.

15 декабря 1900 года. Канун нового столетия. Столетия, которое началось подъемом массового рабочего движения в России. Всего пять лет отделяло Петербург от первой русской революции.

Менжинский в этот день рано утром отправился, за Невскую заставу. За последние двадцать пять лет город сильно изменился. В центре выросли новые многоэтажные здания банков и торговых домов. Росли как грибы доходные жилые дома с дворами-колодцами, в которые не проникали солнечные лучи. Заводами и фабриками, домами для рабочих город далеко шагнул за свои заставы. В центре города, по Невскому и другим главным проспектам уже ходили электрические трамваи, а на окраинах доживала свой век конка.

Конка медленно тащилась по бесконечному Шлиссель-бургскому тракту, который начинался от Александро-Невской лавры, огибая ее полукругом, и тянулся вдоль Невы на целый десяток верст до села Рыбацкого. С Невы дул пронизывающий ветер. От лавры на версту с гаком в то время не было ни одного жилого дома. Наконец колеса конки простучали по деревянному мосту через Обводный канал. За Обводным начиналась Невская застава, рабочий район. По ответвляющимся направо от тракта улицам и переулкам рассеялись обывательские домишки: серые, бурые, желтые. Кое-где между ними высились каменные многоэтажные громады.

Впереди показались корпуса первого из гигантов-заводов — Невского судостроительного, расположенного по обе стороны тракта. Направо — паровозостроительная часть, налево — корабельная, упирающаяся своими громадными эллингами в замерзшую Неву.

Обычно в это время на всю округу раздается басовитый гудок Невского завода. Ему вторят другие — от самого высокого до самого низкого. Гудки гудят целый час, пробуждая рабочее царство, властно поднимая с постели и старого и малого. После второго гудка Шлис-сельбургский тракт — булыжную мостовую и деревянные тротуары заливает людской поток, в который вливаются живые ручьи из боковых улиц. Постепенно поток мелеет, исчезает, как в зевах неведомых чудовищ, в раскрытых воротах заводов и фабрик, чередующихся то справа, то слева от тракта, цока этот поток окончательно не поглощает Обуховский сталелитейный гигант, замыкающий рабочий пригород.

Сегодня проспект и улицы сонны и тихи. Не гудят заводские гудки, не дышат тяжелыми вздохами паровые машины, не ухают со стоном многопудовые паровые молоты. Сегодня воскресенье. Лишь дворники очищают от снега тротуары да больше, чем в обычные дни, укутанных в башлыки городовых на перекрестках.

Соблюдение порядка и чистоты — теперь не единственная и, пожалуй, не главная обязанность столичных городовых и дворников. Их число за последние два десятилетия во много раз выросло. И главной их обязанностью стали дневные и ночные караулы у ворот, слежка за подозрительными квартирами, за жильцами. — Менжинский вдосталь насмотрелся за последние годы и на городовых и на дворников, когда незаметно проскальзывал мимо соглядатаев то в барскую квартиру, то в квартиру-общежитие одиноких рабочих, где должно состояться занятие кружка, или сходка, или не менее запретное собрание. В Невском районе он знал не только все заводы и фабрики, улицы и переулки, но и проходные дворы, которые позволяли оторваться от шпика, и тупики, которые, если их не знать, могут привести в полицейский участок.

Сегодня можно не опасаться городовых и жандармов, старших и младших дворников. Сегодня он официальное лицо, счетчик, участвующий в переписи населения стольного града Санкт-Петербурга, которая проводится с высочайшего его императорского величества разрешения.

Забежав в переписной отдел, разместившийся в пригородном полицейском участке, Менжинский перекинулся несколькими фразами с Николаем Шевалевым, получил переписные бланки и отправился на свой участок. Город еще был погружен в темноту.

Перепись Менжинский начал с нескольких тянувшихся вдоль улицы вправо от тракта однообразных выкрашенных в казенный желто-коричневый цвет домиков с огородами. В них жили мастера, конторщики, чертежники и, обласканные дирекцией казенного Обуховского завода, высококвалифицированные рабочие. Одним словом, рабочая аристократия. Каждая семья имела отдельную комнату, а то и квартиру. Деревянная кровать, стол, гнутые стулья, герань на окнах. На вопросы переписного листа и вольные вопросы счетчика рабочие отвечали сдержанно: как бы не сказать чего лишнего. На вопрос — каков рабочий день? — отвечали:

— Как у всех — одиннадцать часов.

— Заработок?

— Не жалуемся.

Здесь жили рабочие с заработком и в 450, и в 500, и даже в 600 рублей в год. Почти все грамотные.

Из бесед с рабочими Менжинский знал, что на Обуховском заводе проявляется особая забота о подборе «лояльных и тихих рабочих». Вновь принятые на работу проходили через «фильтр», который осуществлял специальный помощник начальника завода, связанный с полицией и охранкой. Вместе с тем на заводе проводились специальные мероприятия, фактически разделявшие рабочих на две большие группы. В первую входили высококвалифицированные рабочие, которых дирекция пыталась отвлечь от революционных настроений высокими заработками, предоставлением квартир с огородами и иными подачками.

В другую группу входили так называемые разнорабочие — несколько тысяч человек, — которые получали мизерную поденную плату, постоянно находились под угрозой увольнения и ютились в «угловых квартирах», то есть снимали угол или в квартире высокооплачиваемого рабочего, или в доме-казарме.

По соседству с домиками, население которых Менжинский уже переписал, возвышалось многоэтажное здание из красного кирпича — дом-казарма на несколько сот жильцов.

Вячеслав Рудольфович поднялся на последний, пятый, этаж и через выломанную дверь вошел в огромную комнату. После морозного воздуха в нос ударил специфический запах жилья, спертый воздух. Казарма была густо уставлена деревянными, большей частью собственного изделия кроватями, Площадь, занимаемая такой кроватью, и называлась «углом», дли «угловой квартирой».

Между углами, огороженными занавесками, просматривались местами разорванные, засаленные, почерневшие от копоти и испещренные пятнами от раздавленных клопов обои. В полу казармы, покрытом толстым слоем грязи, зияли широкие щели. Скупо проникавший через грязные, запыленные окна свет с улицы, казалось, поглощался потемневшими от копоти потолками, и в казарме царил полумрак.

Сообщив о цели своего прихода, Менжинский приступил к заполнению переписных листов.

Здесь размещалось семьдесят пять человек — мужчин, женщин и детей. Семейных и холостых. Здесь жили рабочие Обуховского и чугунолитейного заводов, текстильных фабрик. В большинстве своем это были рабочие, которые уже десять и более лет как совсем порвали с деревней. Лишь немногие, из числа одиноких, на лето выезжали в деревню, чтобы помочь в уборке урожая, севе озимых. Рабочие жаловались, что на заводах нет почти никакой охраны труда, а рабочий день продолжается от десяти с четвертью до 13 часов. Заработки низкие, особенно у женщин на текстильных фабриках. Рабочий-муж зарабатывает на фабрике до рубля в день, а жена на той же фабрике, за ту же работу получает 73 копейки. У большинства живших в казарме рабочих годовой заработок выражался в 300–350 рублях, и лишь немногие получали 400–450 рублей. Этим объяснялось и то, что многие рабочие и работницы были одинокими. Питались, как правило, всухомятку. На оплату «угловой квартиры» уходило 10–17 процентов бюджета.

Такая же картина нищеты, скорби, отчаяния наблюдалась и в других домах-казармах.

Перепись 1900 года показала, что население Петербурга за последние 10 лет выросло более чем на 400 тысяч человек и по числу жителей Петербург стал шестым городом мира после Нью-Йорка, Лондона, Парижа, Вены и Берлина. В Петербурге в 1900 году проживало 1439,6 тысячи жителей. Особенно быстро росло рабочее население, которое за десятилетие увеличилось на 81,7 процента. Быстрый рост населения Петербурга был обусловлен прежде всего бурным развитием промышленности.

Материалы переписи населения Петербурга, картины жизни и беспросветной нужды рабочих Менжинский и другие социал-демократы умело использовали на занятия в воскресной школе и революционных кружках, пробуждая у рабочих социалистическое сознание, вызывая ненависть к поработителям и угнетателям, которая очень скоро вылилась в массовые революционные вы-стуаления рабочих.

Петербургский пролетариат к началу века был не только организован самими условиями капиталистического производства, но и имел уже опыт революционной стачечной борьбы. В середине 90-х годов весь Петербург потрясли стачки, которыми руководил созданный Лениным Петербургский «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Царское правительство было вынуждено издать новый фабричный закон о сокращении рабочего дня с 15 до 10–11 часов, об установлении праздничного отдыха.

В начале 1901 года начался новый этап борьбы петербургских рабочих за свои экономические и политические права. 1 мая поднялись Невская застава и Выборгская сторона. На Бабениной улице выросли баррикады — первые баррикады на улицах Петербурга. 7 мая начались известные события на Обуховском заводе, которые вошли в историю под именем «Обуховской обороны». Борьбой рабочих руководила социал-демократическая организация «Рабочее знамя», действовавшая за Невской заставой.

Успехи рабочего движения в Петербурге были бы более ощутимыми, если бы не раздробленность петербургских социал-демократов. Социал-демократические организации, в том числе и питерские, явно отставали от стихийного подъема рабочего движения. Организационная раздробленность усиливалась идейным разбродом среди социал-демократов, отсутствием единого понимания целей и задач рабочего движения, путей и средств их решения.

Но в тот день, когда Менжинский и другие социал-демократы участвовали в переписи населения Петербурга, из Лейпцига в Россию уже переправлялся первый номер ленинской «Искры», газеты, которая посвятила свои силы идейному и организационному объединению местных социал-демократических групп и комитетов в единую марксистскую партию.

В конце 1901 года в Петербурге оформляется искровская организация. Во главе ее становятся руководители левого крыла «Союза борьбы» М. И. Калинин, В. С. Краснуха и Е. Д. Стасова. Искровцы сближаются с объединенной группой «Рабочего знамени» и «Социалиста» действовавшей за Невской заставой и на Выборгской стороне. Агенты «Искры» в Петербурге, в том числе Е. Д. Стасова, ведавшая техникой социал-демократической организации, распространяют «Искру» среди рабочих Петербурга. Известно, например, что распространение «Искры» и искровской литературы за Невской заставой происходило в классах Смоленских воскресных курсов, а также на явке в районе Палевского проспекта. Ленинская «Искра» пользовалась колоссальным успехом среди рабочих, большинство которых без колебаний признало ее позицию. Один из петербургских рабочих тогда писал в «Искру»: «Я многим товарищам показывал «Искру», и весь номерок истрепался, а он дорог… Тут про наше дело, про все русское дело, которое копейками не оценишь и часами не определишь: когда его читаешь, тогда понятно, почему жандармы и полиция боятся нас, рабочих, и тех интеллигентов, за которыми мы идем».

В числе тех интеллигентов, о которых писал этот рабочий, был и Менжинский. Вынужденный работать подпольно, он строго соблюдал выработанный практикой нелегальной работы кодекс подпольщика: будь точен, чтобы не подвести товарища, не опоздать на явку или на занятие кружка; умей заметить все до мельчайших деталей, а сам сумей уйти незамеченным; умей владеть собой в любой обстановке и в любую минуту; будь бдителен, «гляди вправо, гляди влево и оглядывайся назад», вовремя замечай филеров и шпиков и сумей их переиграть; проявляй доверие и чуткость к друзьям и соратникам; знай только то, что нужно знать, а не то, что можно знать. Таковы были правила конспирации. Этим правилам Менжинский учился у Стасовой и других руководителей искровской организации. В 1933 году Менжинский писал Елене Дмитриевне:

«Мало осталось товарищей, которые своими глазами видели начало твоей подпольной работы в Питере 90-х — 900-х годов, а я работал под твоим началом около 4 лет, видел твои первые шаги в качестве партийного руководителя и могу смело сказать, что до сих пор не встречал работников, которые, вступивши на поле подпольной деятельности, сразу оказались такими великими конспираторами и организаторами — совершенно зрелыми, умелыми и беспровальными.

Твой принцип — работать без провалов, беспощадно относясь ко всем растяпам, оказался жизненным и после Октября, даже в деятельности такого учреждения, как ВЧК−ОГПУ. Если мы имеем большие конспиративные успехи, то и твоего тут капля меду есть — подпольную выучку, полученную в твоей школе, я применял, насколько умел, к нашей чекистской работе».

Менжинский всегда был искусным конспиратором. В семье Менжинских строго соблюдались правила конспирации: не вести даже дома разговоров о партийных делах. Работая в те годы под началом Стасовой, Менжинский настолько искусно соблюдал эти правила, что ли разу не попал в поле зрения охранки. И это в условиях, когда социал-демократические организации в России подвергались непрерывному полицейскому преследованию, а их ряды то и дело опустошались жандармскими набегами…

В обзоре важнейших дознаний, производившихся в жандармских управлениях за 1902 год, сообщалось, что СПБ «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» «…благодаря умелому выражению современных задач привлек в свои ряды массу интеллигентной молодежи…

Произведенные в конце 1901 года в Петербурге и Вильне аресты главных представителей русской группы сообщества «Искра» на некоторое время прекратили ее деятельность. В феврале же 1902 года были получены достоверные указания на то, что оставшиеся на свободе члены упомянутой организации вновь сгруппировались, поставив своей целью широкую и энергичную агитацию…» Дознанием установлено, что осенью состоялся съезд представителей «Искры» и других социал-демократических групп, на котором собравшиеся делегаты пришли к соглашению относительно объединения всех социал-демократических фракций в одну партию с принятием для нее общей программы «Искры».

Руководители петербургской общегородской организации были достаточно хорошо законспирированы, и охранке не удалось узнать их имен.

Процесс объединения социал-демократических кружков и групп, стоявших на платформе «Искры», в единую партийную организацию, который так беспокоил охранку, продолжался. В июле 1902 года состоялось общегородское собрание социал-демократов. Собрание единодушно поддержало программу «Искры» и создало комиссию по реорганизации «Союза борьбы».

Огромную роль в строительстве партии, в борьбе с оппортунистами-экономистами, оказавшимися в «Союзе борьбы», сыграла книга Ленина «Что делать?», изданная в марте 1902 года в Штутгарте.

Как и многие другие революционеры-марксисты, Менжинский не только сам перечитывал эту книгу, задумывался и размышлял над ней, о чем свидетельствуют его многочисленные пометки на нолях — восклицательные знаки, подчеркивания, — но и пересказывал ее содержание в кружках, которыми руководил.

Особенно сильное впечатление на Менжинского произвели слова Ленина, о которых он впервые услышал от Стасовой. Слова о том, что без профессиональных революционеров дело никогда не двинется ни на вершок вперед.

Вячеслав Менжинский принял решение связать свою судьбу с пролетарской партией и стать профессиональным революционером. Профессиональный революционер — руководитель рабочих масс, отличающийся высокой сознательностью и дисциплинированностью, глубокой принципиальностью, беззаветной преданностью делу революции, мужеством и отвагой в борьбе с врагами рабочего класса, умеющий подчинить свои личные интересы, интересы семьи интересам партии, готовый на скитания по нелегальным квартирам, по тюрьмам и каторге.

Решение стать членом партии, профессиональным революционером Менжинский принял в момент, когда только что устроилась его семейная жизнь. 23 августа 1902 года Менжинский вступил в брак с двадцатилетней Юлией Ивановной Бурзи.

Через три недели, 15 сентября того же 1902 года, Петербургский комитет оформил принадлежность Менжинского к РСДРП. А вскоре Петербургский комитет направил его на работу секретарем партийного комитета Невского района, то есть на такую работу, которая поручалась профессиональным революционерам.

Глава четвертая

В феврале 1903 года партия направляет Менжинского как представителя «Искры» в Ярославль. Перед отъездом Менжинский сменил место службы и прописки в Петербурге, 14 февраля он прописался по новому адресу, в доме № 11 по Финляндской улице, как помощник присяжного поверенного. А через неделю, 21 февраля, был уже в Ярославле. Смена места службы и домашнего адреса преследовала цель сбить со следа охранку, если та почему-либо уже начала интересоваться его личностью.

В Ярославле Менжинский остановился в гостинице «Коммерческая». Сдал на прописку паспорт и пошел знакомиться с городом. С Волги дул резкий ветер, мела поземка. Набережная была малолюдна.

Менжинский побывал и в старинной ремесленной слободе, так называемых «Коровниках». Долго любовался архитектурным ансамблем, образуемым церквами Иоанна Златоуста и Владимирской, между которыми высоко вонзилась в небо стройная колокольня, названная ярославцами «свечой». В высоте со «свечой» соперничали Сферичные трубы.

— Над берегами Волги и Которосли прошумели девять реков.

К началу двадцатого столетия Ярославль стал одним из крупнейших промышленных центров России. На берегах Волги и Которосли разместились прядильные, ткацкие, махорочные фабрики, судоремонтный и свинцово-белильные заводы, железнодорожные мастерские, на которых работало более тридцати тысяч рабочих.

Условия труда рабочих были исключительно тяжелыми. Ярославский городской санитарный врач в отчете за 1900 год отмечал, что на бумагопрядильных и ткацких фабриках большая скученность в рабочих помещениях, нет должного освещения, воздух чрезмерно сух, испорчен масляным газом от смазки машин и наполнен мелкой пылью…

В начале XX века смертность в Ярославле была на 50 процентов выше, чем в Москве, и на 75 процентов выше, чем в Петербурге.

Менжинский знал, что уже в 1883 году происходила первая забастовка на Большой Ярославской мануфактуре. В 1895 году — новая забастовка, в которой участвуют тысячи рабочих. Она была зверски подавлена солдатами Фанагорийского полка. Когда весть об усмирении забастовщиков дошла до Петербурга, царь прислал фанагорийцам телеграмму, в которой называл их «молодцами-фанагорийцами» и благодарил за службу.

В том же 1895 году в Ярославле возникает и первый марксистский кружок, установивший связи с рабочими. Организатором этого кружка был студент Демидовского лицея Александр Митрофанович Стопани. Вслед за этим кружком возникли и другие. В конце 1900 года социал-демократические организации Ярославской, Костромской и Владимирской губерний объединились в «Северный рабочий союз».

В апреле 1902 года «Северный рабочий союз» стал жертвой жандармской провокации. По рассказам петербургских товарищей, произошло это следующим образом. Из киевской тюрьмы удалось бежать арестованному социал-демократу Блюменфельду. Оказавшись на воле, он запасся партийными адресами и шифром и пытался нелегально выехать за границу. При переходе границы Блюменфельд был арестован. Партийный шифр оказался в руках охранки. Расшифровав адреса организаций — в их числе был и адрес явки «Северного союза», — охранка снабдила ими провокатора Меньшикова и направила его в Ярославль. Явившись к члену ЦК «Северного рабочего союза» О. А. Варенцовой, провокатор отрекомендовался представителем «Искры». Ему удалось узнать сокровенные тайны организации, ее руководителей. В ночь на 23 апреля 1902 года охранка нанесла тягчайший удар по организации. «Северный союз» был разгромлен, его руководители А. М. Стопани и О. А. Баренцева арестованы. Еще раньше, в январе, был арестован рабочий Герасим Колесников, один из руководителей Ярославской социал-демократической организации.

Возвратившись в гостиницу, Менжинский дождался заранее оговоренного часа и направился на явку. Снова, как и утром, залюбовался красотой города на Волге.

Но наметанный глаз конспиратора уже отметил машинально и «недостатки» города: все улицы Ярославля расположены в шахматном порядке, значит, обнаружить слежку будет нетрудно, но и скрыться от нее — почти невозможно. Если перейдешь на параллельную улицу, шпик обязательно «подхватит» тебя за углом. Никаких кривых переулков, почти нет и спасительных в таких ситуациях проходных дворов (в Петербурге, за Невской заставой и в центре, он их знал почти все!).

Что не, придется действовать иначе: не давать шпикам повода для установления за собой наблюдения.

Менжинский обратил внимание и на другое обстоятельство. Повстречавшийся ему на улице пожилой господин в вицмундире преподавателя гимназии и элегантная дама в меховой шубке посмотрели ему вслед с явным любопытством. По-видимому, хоть город был и не маленький, все интеллигентные люди здесь знали друг друга. А это значит, что и жандармское управление цепко держит их под своим недреманным оком. И конечно, никому не известный молодой человек, прибывший из Петербурга, не будет обойден его вниманием… На всякий случай.

Отбросив эти малоприятные, но столь естественные в его новом положении мысли, Менжинский поспешил дальше.

Ярославская партийная явка была в приемной зубного врача Маневич. Здесь его уже поджидала совсем еще молодая женщина. Когда Вячеслав Рудольфович четко произнес слова пароля, она облегченно вздохнула и с радостной улыбкой протянула ему руку:

— Значит, вы Менжинский? Ждем вас, ждем. У нас в Ярославле сейчас каждый опытный партиец на счету.

Менжинский чуть было не оговорился, что в партию его приняли совсем недавно, но уж очень не хотелось разочаровывать эту милую женщину. А потом и вовсе передумал: хоть и недавно принят, но разве в движении он недавно?

Женщина, с которой Менжинский встретился в приемной доктора Маневич, была профессиональная революционерка Ц. С. Бобровская-Зеликсон. Ее так же, как и самого Вячеслава Рудольфовича, партия направила в Ярославль для помощи местным товарищам в восстановлении «Северного союза».

Задерживаться на явке слишком долго не полагалось, и Бобровская, уговорившись о следующей встрече, ушла. Выждав некоторое приличествующее для посещения зубного врача время, ушел и Менжинский.

А вскоре Бобровская-Зеликсон познакомила Вячеслава Рудольфовича с местными видными социал-демократами: доктором H. Н. Плаксиным, сотрудником ярославской газеты «Северный край» Н. В. Романовым, инженером А. И. Головополосовым.

После первого знакомства и краткого введения нового партийца в местные дела встал вопрос о легальном прикрытии для Менжинского. Наилучшим было предложение инженера А. И. Головополосова: он взялся рекомендовать Вячеслава Рудольфовича на вакантную должность помощника правителя дел в управление строительства Вологодско-Вятской железной дороги. Товарищи помогли ему подобрать и хорошую квартиру в доме Разживина по Борисоглебской улице (ныне дом № 48 по Республиканской улице).

Должность помощника правителя дел была достаточно респектабельной (что было важно для прикрытия), и к тому же она давала Менжинскому возможность достаточно свободно распоряжаться своим временем. На работу в управление строительства Вологодско-Вятской железной дороги Менжинский пришел в то время, когда это строительство из рук частной компании перешло в ведение Министерства путей сообщения.

В феврале 1903 года Бобровская, Менжинский, Романов объезжают ряд городов Северного края, устанавливают связи с социал-демократами, восстанавливают организации, организуют распространение литературы.

В управлении строительства дороги Менжинскому, как новому человеку, предложили поехать в Вологду, побывать на участках строительства в Стебелеве, в Ту-фанове. Представлялась возможность завязать связи с социал-демократами И. А. Саммером, А. В. Луначарским и другими отбывавшими ссылку в Вологде.

Вологда встретила Менжинского крепким морозом. Наняв извозчика, Вячеслав Рудольфович прямо с вокзала направился в заречную часть города, на Никольскую улицу, где в собственном доме жил преподававший в гимназии естественную историю его университетский товарищ Василий Яковлевич Масленников.

— Вячеслав Рудольфович! Какими судьбами! — быстро говорил Василий Яковлевич, обнимая Менжинского и помогая ему раздеться.

Потом пили чай с вареньем из морошки, вспоминали Петербург.

— Давненько, давненько не виделись, — говорил Масленников. — Пожалуй, с памятной сходки. А противник-то ваш, помните, этот самый, как его, ну, Помните: «шумит листами каштан и пьяно мигают фонари…»

— Забыли, Василий Яковлевич, — и Вячеслав Рудольфович с нарочитым надрывом продекламировал:

Шумит листами

Каштан

Мигают фонари

Пьяно…

— Может быть, может быть. Так вот, автор этих каштанов и фонарей здесь в ссылке. Говорят, эсерствует, встречается с приехавшей в Вологду из сибирской ссылки, как ее, Бреш… Брешиной или Бреховской.

— С Брешко-Брешковской?

— Да, да, с этой сумасбродкой.

После чая разговор продолжался в кабинете Василия. Яковлевича, заставленном шкафами с книгами, с жарко натопленной печью, облицованной зеленоватыми изразцовыми плитками. На письменном столе лежали последние номера журнала «Природа и охота». Переплетенными комплектами этого журнала была занята половина одного из шкафов. Здесь же в другом шкафу стояли книги по естественной истории.

— Савинков встречается с Брешко-Брешковской, а с кем встречается некогда пылкий юноша, а теперь отец семейства, Василий Яковлевич, поди, уже статский советник? — спросил Менжинский, продолжая начатый в столовой разговор.

— С гимназерами, только с гимназерами на уроках и их наставниками в учительской во время перемен… Да еще со снегирями, — говорил с теплой улыбкой Василий Масленников.

— Значит, увлечение марксизмом кончилось вместе с получением университетского диплома?

— Даже раньше. Марксизм не моя вера. Моя любовь — природа. Я натуралист. А вы, Вячеслав, все такой же неуемный. Наверно, устали с дороги. Может, приляжете отдохнуть?

— С удовольствием воспользуюсь вашим гостеприимством. А пока не так поздно, мне хотелось бы навестить еще одного знакомого.

По темной, в тот час почти безлюдной Никольской Менжинский спустился вниз и вошел во двор старого деревянного дома. В ночном сумраке — луна еще не всходила — Менжинский скорее угадал, чем увидел такой же старый флигель. Здесь помещалась явочная квартира вологодских социал-демократов.

На условный стук дверь открыл высокий молодой парень в накинутом на плечи романовском полушубке.

Обменявшись паролем, Менжинский с парнем вошли в обширный флигель, оказавшийся столярной мастерской. В помещении пахло сосновой смолой, столярным клеем. Под ногами шуршали стружки. Парень зажег фонарь. Переступая через валявшиеся на полу доски, они прошли через мастерскую в маленькую комнату с единственным квадратным окном, за которым белела во мраке старинная церковь. Луч фонаря через открытую дверь выхватывал из мрака деревянную кровать, такой же стол с приставленной к нему табуреткой — жилище одинокого столяра.

Присев к столу, Менжинский спросил:

— Не могли бы вы, товарищ Константин, организовать мне встречу с товарищем Саммером или товарищем Луначарским?

— К сожалению, это невозможно, — с горечью ответил парень. — В начале прошлого месяца товарищ Саммер арестован за хранение нелегальной литературы, а Анатолий Васильевич за связь с рабочими железнодорожных мастерских выслан в срочном порядке в Тотьму.

— Жаль, жаль. А есть еще кто-либо из революционеров в городе?

— Конечно, есть. Товарищ Виктор.

— Устройте с ним встречу!

— Когда?

— Завтра, если можно. Здесь, в семь вечера…

Каково же было удивление Менжинского, когда на следующий день, придя в знакомый флигель, в полумраке маленькой комнатушки он увидел поднявшегося навстречу постаревшего и полысевшего Бориса Савинкова.

— Не ожидали? — здороваясь, заговорил Савинков. — Откровенно говоря, и я не думал, что наш столичный гость — это вы.

— Вы очень изменились с тех пор.

— Тюрьма и ссылка не красят. Засиделся в этой дыре. Жду не дождусь весны.

— Бежать решили?

— Да, думаю махнуть за границу.

— К кому же там думаете пристать, к Ленину или Году?

— Марксизм теперь не моя вера… Конечно, к Году. Гоц — огонь и совесть партии. Недавно был у меня от него гонец…

— Значит, окончательно переметнулись к эсерам? — перебивая Савинкова, спросил Менжинский.

— Я крестьянский дёмократ и больше всего боюсь того, чтобы кто-нибудь не подумал обо мне иначе, — с пафосом проговорил Савинков.

Явная театральность Савинкова уже начала раздражать Менжинского.

— Никакой вы не демократ, — сердито, но стараясь сдержаться, ответил Вячеслав Рудольфович. — Вы не верили и не верите ни в рабочих, ни в крестьянские массы. Я вижу, каким вы были, таким и остались. И тюрьма вас ничему не научила.

— Вот здесь вы не правы. Тюрьма меня многому научила. В тюрьме я окончательно стал революционером.

— Ваш социал-революционизм — вульгаризация социализма.

— А что социализм, по-вашему, — это брошюрки да лекции? Кто их читает и кто их слушает? А мы вот разок жахнем, и услышит вся Россия.

— Значит, террор?

— Да. Только террор.

«Артист авантюры, спортсмен от революции», — с горечью думал Менжинский, наблюдая бешеное метание Савинкова по комнате. Как бы продолжая эту мысль, Менжинский вслух сказал:

— Жаль, очень жаль, господин Савинков, что наши пути окончательно разошлись и я не знаю, где, когда и как они вновь встретятся.

— Мы с вами, Вячеслав, встретимся в революции.

— Да, возможно, и встретимся. Но пойдем ли рядом — это вопрос. Скорее всего что встретимся как враги.

Накинув пальто и взяв шляпу, Менжинский направился к выходу.

«Да, да, Ленин решительно прав, когда говорит, что социал-демократия должна объявить не только решительную, но и беспощадную войну социалистам-революционерам. И за каким чертом Константин поддерживает отношения с этим «революционером»?» — думал Менжинский, выходя из флигеля.

Договариваясь вчера с Константином о свидании на явочной квартире, Менжинский думал совершенно о другой встрече, о встрече с единомышленником, а не врагом. Расстроенный и обескураженный, вернулся он к Масленниковым. Даже разговор по-французски о французской литературе с женой Масленникова не мог вернуть ем у хорошего расположения духа. На следующий день, сухо распрощавшись с Василием Яковлевичем, он уехал в Стеблево, где были кое-какие дела по официальной службе, а оттуда в Ярославль.

Усилиями ярославских и костромских социал-демократов к началу апреля 1903 года организацию удалось восстановить. В состав руководства вошли доктор H. Н. Плаксин, Н. В. Романов, В. Р. Менжинский, представительница Костромы Н. А. Дидрикаль. Менжинскому, как наиболее теоретически подготовленному марксисту, поручили руководство агитационно-пропагандистской работой. Бобровской работать в восстановленной организации не пришлось. Жандармы вновь напали на ее след. Охранка перехватила письмо в Северный комитет «от Жени из Киева»:

«К вам приехал или приедет товарищ Аркадий. Просим отнестись к нему с полным доверием. Человек этот работал в периферии, хороший агитатор».

Охранке удалось установить, что «Аркадий» и «Пела-гея Ивановна» (подпольная кличка Ц. С. Бобровской-Зе-ликоон) — это одно и то же лицо. Преследуемая жандармами, Пелагея Ивановна вынуждена была покинуть Ярославль и уехать в Петербург. Но отвязаться от шпиков не сумела. В Петербурге она успела лишь дойти от вокзала до Садовой. Здесь нагнавший ее шпик приглушенно прошептал на ухо: «Барышня, барышня, пожалуйте в охранное отделение».

Об аресте Бобровской Менжинский узнал в Петербурге, куда он приехал в начале апреля по партийным делам. В столице Вячеслав Рудольфович пробыл меньше недели. Встретился с петербургскими товарищами. Проинформировал их о ярославских делах: организация 6 основном восстановлена, возглавляет ее доктор Плаксин, ему, Менжинскому, поручено руководство агитационно-пропагандистской работой. Большая нужда в литературе и людях. Условился об адресах для пересылки литературы, для переписки с «Искрой» и Петербургом.

Побывал за Невской заставой. Увиделся с сестрами. Навестил мать и отца.

Закончив петербургские дела, 13 апреля Менжинский вместе с женой, Юлией Ивановной, выехал в Ярославль.

Заботой нового руководства «Северного союза» становится прежде всего установление связей с ярославскими фабриками, организация пропаганды в кружках и массовой агитации среди рабочих. Вести революционную работу среди ярославских рабочих было гораздо труднее, чем среди питерских. Большинство из них еще не были пролетариями в полном смысле слова: многие сохраняли связи со своим хозяйством в деревне. Половина рабочих в Ярославле и две трети в губернии были неграмотными. И все же работа — пропагандистская и агитационная — налаживалась. Было создано несколько кружков. «Северный союз» восстановил тесные связи с «Искрой» и всячески ее поддерживал.

«…Лишь один «Северный союз» сразу встал к «Искре» в дружественные отношения», — говорила Крупская, выступая на II съезде РСДРП.

«Северный рабочий союз» руководил социал-демократическими организациями искровского направления в Ярославской, Костромской и Владимирской губерниях. Ко времени II съезда РСДРП и отчасти летом 1903 года он установил связи с Иваново-Вознесенском.

К началу II съезда РСДРП в Ярославле, кроме «Северного союза», существовала группа революционной социал-демократической организации «Воля», которая не причисляла себя к РСДРП и ставила своей целью, о чем она заявляла в своем манифесте, объединение социал-демократов с эсерами. Группа «Воля» имела собственную нелегальную типографию, оборудованную в августе 1902 года в маленьком домике в поселке «Новый» (ныне дом № 8 по Суздальскому шоссе). Организаторами этой типографии были ярославские интеллигенты В. Н. Мещерин, З. Ю. Маленковская, делегат I съезда ГСДРП А. А. Ванновский и его жена В. В. Ванновская.

После II съезда РСДРП, на основе принятых съездом Программы и Устава партии, «Северный рабочий союз» был преобразован в Северный комитет РСДРП.

Во главе Северного комитета и его местных организаций стояли такие выдающиеся деятели Коммунистической партии, как Я. М. Свердлов, М. В. Фрунзе, A. М. Стопани, возвратившийся после II съезда из Пскова в Ярославль, В. Р. Менжинский и другие.

Менжинский входил в бюро Северного комитета, возглавлял вместе с Н. В. Романовым Ярославскую группу и ведал агитационно-пропагандистской работой комитета.

На одно из заседаний бюро Северного комитета проник провокатор, агент охранки. В своем донесении он так охарактеризовал его состав:

«1. Зав. бюро Северного комитета, его называли Макаров, я вам о нем писал, в то время я знал его под именем Ивана Ивановича. [Доктор Плаксин.]

2. Интеллигент, один из членов бюро, заикается.

3. Управляющий конторой газеты «Северный край», блондин, маленькая бородка, среднего роста. [Н. В. Романов.]

4. Неизвестный мне блондин среднего роста, усы, бороды нет, одет в интеллигентный костюм. [Вероятно, B. Р. Менжинский.]

5. Представитель Ярославской группы, брюнет, одет: темная пара, пенсне, фуражка, имеет маленькую бородку, 33 лет. [Н. И. Подвойский.]

6. Представитель Костромской группы, женщина. [Н. А. Дидрикаль.]»

Это сообщение провокатора примечательно тем, что, даже проникнув на заседание бюро комитета, он не смог узнать подлинные фамилии, настолько тонко и умело была поставлена конспирация в комитете.

Пропагандистская и агитационная работа энергично налаживалась в Иваново-Вознесенске, в Костроме, Шуе, Ростове и других промышленных городах. В Ярославле было создано несколько рабочих кружков. Одним из них на станции «Ярославль» руководил студент Демидовского лицея Н. Подвойский, другим — на спичечной фабрике рабочий этой фабрики И. Киселев. Менжинский вел занятия в нескольких кружках, в том числе и с группой студентов-пропагандистов, которые выступали среди рабочих. Он называл эту группу «кружком повышенного типа».

Все знавшие его в те годы отмечали удивительную дисциплинированность Вячеслава Рудольфовича. За год он не пропустил ни одного занятия и ни разу не опоздал.

Поначалу рабочих несколько смущал внешний вид их руководителя. «По нашему представлению, — вспоминал один из них, — революционеры должны быть похожими больше на Базарова, чем на денди. Однако в дальнейшем Менжинский, все более привлекая нас на свою сторону, убедил, что быть революционером — это не значит подделываться под народ, одеваясь в сермягу и лапти».

Менжинский создал также кружок из революционно настроенных интеллигентов-учителей, врачей, инженеров. При кружке существовала собранная на средства слушателей библиотека марксистской Литературы, в которой был «Капитал» Маркса, книги Ленина. И этот кружок Менжинский рассматривал как кружок повышенного типа и, проводя сам занятия со слушателями, готовил их как пропагандистов и агитаторов среди рабочих.

«Слушатели, — вспоминал один из участников кружка, — охотно ходили на занятия, проводимые Менжцн-ским, с большим интересом слушали своего руководителя, глубоко излагавшего учение марксизма, умевшего связать марксистскую теорию с политическими событиями в России, с конкретными задачами революционного движения».

Другая участница кружка, старая большевичка Розанова, вспоминала, что Менжинский был не только прекрасным пропагандистом, но и прекрасным воспитателем. Под его влиянием выросли активные революционеры из рабочих и интеллигентов. Из десяти постоянных слушателей этого кружка — интеллигентов девять, по свидетельству Розановой, стали активными участниками революции 1905–1907 годов и подверглись репрессиям со стороны царских властей.

Развертывалась не только пропагандистская, но и агитационная и организаторская работа на фабриках Ярославля, укреплялись связи с другими городами.

Вспоминая об этом, А. М. Стопани писал:

«После съезда… я направился на работу опять в свои северные леса — в район бывшего Северного Союза, благо в центре этого района — Ярославле, у меня имелись етарые связи по прежней работе девяностых годов… Организуем уже по новому уставу партии… Северный комитет РСДРП с группами Костромской, Иваново-Вознесенской и Владимирской (Ярославская первое время сливалась с самим Сев. комитетом), совершаем объезды, вызываем к себе работников с мест, организуем получение литературы и развоз ее на места. Наконец, налаживаем и свое издательство, сначала гектографическим способом, а затем и типографию…»

Типография, о которой пишет А. М. Стопани, была типография группы «Воля». После длительных переговоров эта группа «вошла в Северный комитет, приняв программу и Устав партии». В этой типографии Северный комитет печатал прокламации и «Листок Северного комитета». Вышло три номера.

В конце сентября 1903 года Северный комитет организует и руководит стачкой рабочих на Дунаевской текстильной фабрике. Забастовавшие рабочие избрали депутацию для переговоров с администрацией. В связи с забастовкой Северный комитет издает несколько листовок.

В одной из них, написанной, судя по стилю, Менжинским, рассказывается о способах борьбы рабочих с фабрикантами и самодержавием.

Активная нелегальная деятельность Северного комитета и особенно работа подпольной типографии вызвали тревогу у охранки. Филерам удалось напасть на след одного из подпольщиков, занимавшегося транспортом литературы. А в ночь с 8 на 9 декабря 1903 года типография Северного комитета в поселке Новом была разгромлена.

Начальник Ярославского жандармского управления полковник Марков об аресте типографии доносил в департамент полиции: «Сегодня ночью смежной городом слободе Новый поселок взята тайная типография во время работы с огромным количеством шрифта и нелегальных изданий, работавшие четверо арестованы, к дознанию приступлено, подробности почтой…»

Типография была арестована, когда в ней печатали 3-й номер «Листка Северного комитета». При аресте были конфискованы типографские станки и около 12 пудов шрифта.

В поле зрения жандармов попал ряд социал-демократов, в том числе Стопани. «В марте 1904 года я должен был оставить работу в Ярославле: интерес ко мне жандармов, — писал впоследствии Стопани, — со всеми вытекающими отсюда последствиями (вплоть до обысков и постоянного караула у квартиры) усилился; слишком много нитей, хотя и неуловимых для охранки, проводилось ко мне в результате целого ряда частичных провалов… Перекинулся я в мае или апреле 1904 года в Баку».

Активная революционная деятельность Менжинского долгое время оставалась неизвестной охранке. Он попадает в поле зрения жандармов в начале 1904 года. В Жандармском списке служащих управления постройки железнодорожной линии Вологда — Вятка на 27 января 1904 года значилось: «4. Помощник правителя дел Менжинский Вячеслав Рудольфович. Знакомство ведет с лицами неблагонадежными в политическом отношении». Полковник Марков 30 марта 1904 года доносил в департамент полиции: «Имею честь присовокупить, что находящиеся на службе на названной железной дороге Вячеслав Рудольфович Менжинский, Александр Петрович Моржов, Владимир и Сергей Александрович Колычевы, Сергей Николаевич Флеровский и Другие постоянно поддерживают сношения с лицами, скомпрометированными в политическом отношении».

Директор департамента полиции Лопухин в циркуляре № 6048 от 14 мая 1904 года предписал установить за этими лицами «тщательное наблюдение… а также выявить путем наблюдения их ближайшие связи и деятельность».

Это первое упоминание о «неблагонадежности» Менжинского в полицейских документах.

И вот что важно — он не навлек на себя подозрений сам, его заметили лишь потому, что имел отношения с лицами, себя «скомпрометировавшими».

Вспомним донесение шпика от 4 мая 1904 года: «неизвестный мне блондин». Хотя Менжинский был одним из активных и авторитетных руководителей Северного комитета, для этого шпика, как и для других, Менжинский долгое время остарался неизвестным. Об этом свидетельствуют хранящиеся в архиве протоколы наружного наблюдения. Агент охранки, донося о сходке руководителей Северного комитета в мае 1904 года, называет подлиннее фамилии руководителей и их жандармские клички, а о Менжинском пишет: «сотрудник газеты «Северный край» Милов («Мосягинский»)». (Вячеслав Рудольфович в это время перешел на работу в газету.)

Менжинскому, конечно, не удалось избежать слежки шпиков. Но благодаря умелой конспирации его видная роль в организации оставалась неизвестной жандармскому управлению по крайней мере до 1905 года.

В начале 1904 года в связи с русско-японской войной в газете «Северный край» открылся военный отдел. Заведовать этим отделом издатели пригласили Менжинского, известного в ярославских кругах широкой образованностью и знанием нескольких иностранных языков. Возможно, что это приглашение было организовано большевиками, работавшими в редакции газеты.

Ежедневная политическая и общественно-литературная газета «Северный край» была основана группой ярославской прогрессивной интеллигенции в 1898 году. По своему направлению газета была либерально-буржуазной, во многом оппозиционной правительству. Ярославский генерал-губернатор Штюрмер считал «Северный край» газетой «вредного направления» и неоднократно в 1901–1902 годах добивался ее закрытия. В мае 1902 года Штюрмер в одном из донесений в Главное управление по делам печати упоминал, что пять человек из числа сотрудников редакции привлечены к дознанию в качестве обвиняемых по делам политического характера. Сменивший Щтюрмера генерал Рогович в своем донесении в Петербург в 1904 году докладывал, что в 1902–1904 годах привлекались к ответственности 19 сотрудников газеты.

Беспокойство губернаторов было не случайным. По мере нарастания революционного движения в стране, и в частности на Севере, газета приобретала все более и более радикальный характер. Этот характер газете придали социал-демократы, большевики. В редакции газеты работал возвратившийся из архангельской ссылки Николай Васильевич Романов. К сотрудничеству в газете он привлек политических ссыльных и революционно настроенных студентов Демидовского юридического лицея: Н. С. Зезюлинского, В. Смирнова и других.

С приходом Вячеслава Менжинского в редакцию «Северного края» газета стала еще более боевой. Статьи военного отдела правдиво информировали читателя о ходе военных действий на Дальнем Востоке, предостерегали от недооценки сил врага и трудностей войны. Менжинский широко использовал такую форму подачи материала, как подборку из иностранных и российских газет.

Свободно владея французским, английским и немецким языками, Менжинский подбирал из иностранной прессы такие факты, которые разоблачали захватнический, антинародный характер войны, истинные причины поражения русских войск на полях сражений. На страницах «Северного края» со ссылками на иностранные и российские газеты сообщалось о бездарности русского командования, о чудовищных хищениях в интендантствах и нехватке вооружения и снаряжения в действующей армии, о причинах гибели самых современных кораблей и о многом другом, о чем умалчивали ура-патриотически настроенные петербургские и московские газеты.

В секретном донесении в Главное управление по делам печати от 4 июня 1904 года генерал Рогович так характеризовал ведение военного отдела в газете:

«Ограничиваясь самыми краткими перепечатками обо всех событиях как внутри России, так и на Дальнем Востоке, которые могут служить к подъему народного духа и к правильной оценке хода войны, газета систематически делает тенденциозный подбор перепечаток из русских и иностранных газет, представляющих положение дела в самом пессимистическом виде. Такой подбор ускользает от воздействия цензуры, так как каждая перепечатка в цензурных гранках не представляет собой чего-либо законом недозволенного, но весь этот материал в сверстанном виде газетного листка поражает всякого искренного и любящего свою родину читателя сухим вражеским пессимизмом, касающегося всего русского».

В том же направлении, что и военный отдел, в газете велся и отдел печати, которым заведовал Н. В. Романов. В обзорах печати «Северный край» с едким сарказмом разоблачал «патриотические» потуги столичной прессы, которая, не считаясь с поражениями на полях сражений, восхваляла «мощь русского оружия», занималась измышлениями известий, приятно заигрывала с дешевым патриотизмом далекого от ужасов войны читателя.

Чем более радикальной становилась газета, тем больше она приобретала читателей. Тираж газеты был довольно значителен. Она распространялась не только в Ярославской, но также и Вологодской, Костромской, Владимирской и Архангельской губерниях. В центрах этих губерний, Москве и Иваново-Вознесенске она имела свои представительства, своих корреспондентов.

«Большевикам, — вспоминал впоследствии Н. И. Подвойский, — удалось свить гнездо в аппарате газеты «Северного края». Степень нашего влияния можно оценить тем, что одно время в редакции играл руководящую роль тов. Менжинский. Фактически почти весь технический аппарат редакции и экспедиции «Северного края» находился в наших руках. Мы имели своих людей в коллегии редакции, своих корректоров, экспедиторов и т. д. Все это помогало нам использовать ту или другую часть аппарата «Северного края» в наших партийных целях и особенно, конечно, использовать этот аппарат для связи. В 1904 году аппарат «Северного края» в значительной степени являлся штаб-квартирой нашей организации, где назначались явки, происходили всевозможнейшие встречи, откуда исходили распоряжения».

Социал-демократами были и рабочие типографии Фалька, в которой печатался «Северный край». С их помощью буквально в центре города Северному комитету удалось поставить новую нелегальную типографию.

Враждебное царскому правительству направление газеты «Северный край», активная социал-демократическая работа ее сотрудников не могли остаться без последствий. Ярый реакционер, будущий обер-прокурор синода и друг Распутина, генерал Рогович искал повод, чтобы избавиться от «Северного края» и от обосновавшихся в его редакции социал-демократов.

В качестве такого повода Рогович использовал перепечатку «Северным краем» в номере от 2 июня 1904 года корреспонденции из «Санкт-Петербургских ведомостей». Менжинский снабдил ее своим заголовком: «Оценка достоинств русской и японской армий», и поместил на месте передовой статьи.

Через день, 4 июня 1904 года, Рогович отправил в Петербург секретное донесение, в котором писал:

«Выхватить случайную заметку и поместить ее на первом месте в виде передовой статьи под тенденциозным заглавием является… поступком весьма предосудительным… С самого начала военных действий газета на своих столбцах отводит место восторженным отзывам иностранной печати о Японии, ее культуре, флоте, армии и замалчивает все проявления горячей любви русского народа к своей Родине…»

Далее Рогович просил прекратить издание газеты хотя бы на срок до двух месяцев.

Донесение попало к министру внутренних дел и шефу корпуса жандармов известному реакционеру В. К. Плеве, и тот уже 7 июня распорядился: приостановить издание газеты на восемь месяцев. Восемь месяцев — это максимальный срок, на какой министр внутренних дел согласно статье 154 Устава о цепзуре и печати имел право прекратить неугодное правительству издание.

Репрессия, обрушившаяся на газету, могла осложнить революционную работу социал-демократов, но не могла ее остановить. Движение шло вглубь и вширь. После закрытия газеты ярославские социал-демократы сосредоточили свои главные усилия на нелегальных формах работы.

Северный комитет и его Ярославская группа устанавливают связи с Северным бюро ЦК РСДРП, образовавшимся в начале 1904 года в Москве под руководством Н. Э. Баумана. Чтобы наладить личные контакты с руководителями бюро ЦК, Менжинский в июне 1904 года, после закрытия «Северного края», выезжает в Москву. Легальной версией цели поездки была ликвидация дел московского отделения газеты. В Москве Менжинский встретился со Стасовой, Ленгником и другими членами Северного бюро ЦК и в середине июня, за несколько дней до ареста членов бюро, возвратился в Ярославль. Связь Менжинского с членами ЦК благодаря искусной конспирации осталась не замеченной охранкой.

В 1903–1904 годах Северный комитет и его местные организации активно боролись против меньшевиков, за ленинские организационные и тактические принципы, за созыв III съезда РСДРП. Еще в конце 1903 года, как только стало известно о письме Ленина членам ЦК с предложением немедленно созвать III съезд партии, Северный комитет принял резолюцию, осуждающую фракционную деятельность меньшевиков. После возвращения Менжинского из Москвы Северный комитет дважды — в августе и сентябре 1904 года — выражает недоверие меньшевистскому ЦК и заявляет о необходимости скорейшего созыва съезда партии.

Именно в это время создаются социал-демократические группы в Вологде, Архангельске и других пунктах. Агитационно-пропагандистская работа ведется не только среди рабочих, по и среди солдат. В различных городах, на станциях и в воинских эшелонах распространяются листовки ЦК и Северного комитета РСДРП: «К призывным нижним чипам», «В борьбе за права народные», «Ко всем запасным рядовым», «В казарме», «К солдатам и запасным».

Воззвание «К солдатам и запасным» звало солдат и рабочих к вооруженному восстанию против царизма.

«Вы заранее сами должны овладеть оружием, — говорилось в листовке, — обезоружить и распустить несогласных с вами товарищей. Помните, что силы царя и правительства в вас самих. Только вашими штыками и пушками держится оно против натиска рабочих. РСДРП призывает вас стать под знамена на борьбу за право свободных граждан и господство рабочего класса. Выбирайте, не смущайтесь же… и обратите ваше оружие против своих угнетателей».

В сентябре 1904 года Менжинский выехал из Ярославля в Петербург. Здесь он познакомился с написанным Лениным обращением 22 большевиков «К партии». Окрыленный ясностью ленинской линии, его революционным оптимизмом, Менжинский 20 октября возвращается в Ярославль. Члены Северного комитета обращение Ленина встретили с ликованием, и уже 30 октября состоялось заседание Северного комитета, который в специальном решении одобрил ленинское обращение.

Представители Северного комитета РСДРП активно поддерживают ленинскую позицию на Северной конференции комитетов большинства, которая проходила в декабре 1904 года в Колпине, под Петербургом. На этой конференции было оформлено Бюро комитетов большинства (БКБ) под руководством Ленина. Северная конференция приняла решение о необходимости созыва III съезда партии и избрала представителей в Бюро комитетов большинства.

В поддержку решения Северной конференции Северный комитет РСДРП принял специальное постановление, в котором нашло отражение не только мнение Бюро Северного комитета, но и периферийных организаций, одобривших и поддержавших постановление комитета от 1 ноября 1904 года.

Делегатом на III съезд РСДРП от Северного комитета был избран Н. В. Романов (Лесков).

В ноябре 1904 года по поручению партии приезжал в Ярославль Свердлов. Тогда-то и состоялось близкое знакомство Свердлова и Менжинского, которое в дальнейшем переросло в дружбу. Огромная революционная энергия, организаторский талант Свердлова произвели на Менжинского большое впечатление.

Из Ярославля Свердлов по поручению Северного комитета направился в Кострому, где возглавил костромскую организацию. На протяжении почти года продолжается совместная работа в составе Северного комитета Свердлова и Менжинского. Десять месяцев Свердлов проводит в бесконечных разъездах, меняя квартиры и явки в Костроме, Москве, Казани, Нижнем Новгороде. Дважды — весной и летом 1905 года — он приезжает в Ярославль, организуя вместе с Менжинским и другими большевиками выступления ярославского пролетариата.

Глава пятая

Известие о расстреле петербургских рабочих царскими войсками пришло в Ярославль 10 января. На следующий день ярославская группа Северного комитета РСДРП выпустила листовку «Революция в Петербурге». В ней сообщалось о числе жертв Кровавого воскресенья и говорилось: «Но рабочие не сложили оружия, они только берутся за него. Всеобщая стачка рабочих продолжается и крепнет. Крепнет воля рабочих завоевать свои права силой и отомстить за невинную кровь своих братьев». Листовка заканчивалась призывом: «Да здравствует социализм! Да здравствует всеобщая стачка! Долой царя-убийцу!»

Через несколько дней появилась новая листовка: «Война объявлена», которая призывала ярославских рабочих поддержать борьбу петербургского пролетариата.

Но рабочие Ярославля еще не были готовы к открытому выступлению против царизма. Сообщая в редакцию газеты «Вперед» о положении в те дни в Ярославле, Менжинский писал: «То боевое настроение, которым теперь характеризуется жизнь Петербурга, почти отсутствует в районе Сев. Ком. или по крайней мере в Ярославле. Если употребить термин «придавленность», «забитость», то они вполне точно характеризуют ярославских рабочих. Нищенская плата, невозможные условия работы и жилища, масса шпионов и провокаторов — вот главные причины, которые задерживали до сих пор развитие рабочего движения в Ярославле.

Связи с рабочими все-таки растут, и пропаганда ведется…»

В начале 1905 года Менжинский вновь начинает работать в редакции газеты «Северный край».

После убийства Плеве террористом Егором Сазоновым министром внутренних дел стал князь Святополк-Мирский. Чтобы унять недовольство в обществе, вызванное русско-японской войной, Святополк-Мирский провозгласил «эпоху доверия» правительства обществу. Стремясь предотвратить назревавший революционный взрыв, царизм пошел на кое-какие уступки либеральной буржуазии. Одной из таких уступок было смягчение цензуры. В этой обстановке издателям «Северного края» удалось получить от Святополк-Мирского разрешение на возобновление издания газеты с начала нового, 1905 года. За семь месяцев в редакции произошли большие изменения. Уехали из Ярославля заведующий отделом печати Н. В. Романов, секретарь газеты В. Ю. Уманский и другие. Вместо Романова был принят Леонид Федорченко, приехавший в Ярославль из Ростова-на-Дону.

Л. С. Федорченко (литературный псевдоним Н. Ча-ров) еще в 1895 году был сослан в Сольвычегодск. Позднее примкнул к искровцам. В 1902 году эмигрировал в Женеву, где встречался с Лениным. Жена Федорченко некоторое время работала корректором в «Искре». После второго съезда РСДРП Федорченко примкнул к меньшевикам. Меньшевиком он приехал и в Ярославль. В дальнейшем он преодолел свои меньшевистские взгляды и стал на позиции большевизма.

Вот этот-то Федорченко и редактор газеты Михеев и пригласили Менжинского на должность ответственного секретаря «Северного края». Давая согласие на работу в редакции, Менжинский поставил условие: передать ведение всех дел и редактирование газеты в руки членов редакционного комитета. Это условие было принято. В состав редакционного комитета, помимо редактора, либерального писателя В. М. Михеева и ответственного секретаря В. Р. Менжинского, вошли Л. С. Федорченко, заведующий отделом местной жизни большевик В. И. Коньков.

На должности сотрудников редакции, корреспондентов-хроникеров, служащих конторы газеты также пригласили известных Менжинскому большевиков. «Даже разносчики газет, — писал в своих воспоминаниях Л. С. Федорченко, — были все партийными, не говоря уже о наборщиках в типографии Фалька, где печатался «Северный край».

Под руководством Менжинского — а при таком секретаре редакции, как Менжинский, роль редактора Михеева сводилась только лишь к тому, что он подписывал газету к печати да объяснялся с цензорами, — аппарат редакции и газета в целом была поставлена «на службу партии, революции.

Это очень скоро понял генерал-губернатор Рогович. В своем докладе в Главное управление по делам печати 11 июня 1905 года он с огромным беспокойством писал: «Северный край»… несомненно, представляется на практике не чем иным, как только косвенной поддержкой целой общественной организации группы единомышленных людей, поставивших себе целью социалистическую пропаганду, возбуждение рабочего и крестьянского населения к беспорядкам, волнениям и стачкам и вместе с тем критическое дискредитирование решительно по всякому поводу правительственной власти, в ком бы и в чем-либо последняя ни проявлялась».

Генералу-черносотенцу, ежедневно и очень, как мы видим, внимательно читавшему газету, было о чем беспокоиться. Газета систематически вела социал-демократическую пропаганду. Из номера в номер велась хроника общественного и рабочего движения. В отделе печати пере-печатывались боевые материалы из центральных и областных газет. А в одном из номеров (№ 104) было напечатано даже изложение программы РСДРП, причем программа-минимум была опубликована почти полностью.

Уже 11 января 1905 года в девятом номере газеты под крупным заголовком «Забастовка рабочих в Петербурге» были перечислены все заводы и фабрики Петербурга, объявившие забастовку и примкнувшие к ней. Это перечисление заняло целых три колонки и тем самым показывало размах забастовочного движения.

Передовая в № 64 «Северного края» от 9 марта была написана Менжинским по случаю отозвания главнокомандующего Куропаткина. В этой передовой Менжинский писал: «Побеждена не русская армия, а русская бюрократия — могут ли перемены в личном составе командующих на театре войны возместить бюрократический способ ведения войны?»

Слово «бюрократия» Менжинский еще употребит во многих статьях. Под ним он имеет в виду монархический строй, монархический образ правления. Но так как цензор слово «монархический» не пропускал, Менжинский пользовался термином «бюрократический», «бюрократия».

На следующий день газета вновь возвращается к вопросу замены Куропаткина генералом Линевичем. Этого дряхлого старика, совершенно бездарного в военном деле, монархическая пресса объявила чуть ли не национальным героем. Отвечая этой прессе и разоблачая ее раболепие перед царем. Менжинский написал передовую статью в форме памфлета. В ней он тоже как будто бы хвалит Линевича, но как хвалит? Послушаем:

«Каждому понятно, как важно сохранить армию. Нечего распространяться, что личность главнокомандующего может сыграть здесь роковую роль. Годы маститого генерала Линевича так велики, что невольно закрадывается страх в слабые, утомленные постоянным поражением души: выдержит ли он. Не отразятся ли годы на его энергии и храбрости? Оказывается, в этом отношении все страхи совершенно напрасны. Генерал Линевич весь путь отступления совершает на казачьем коне. Уже само по себе важно, что генерал Линевич еще может ездить верхом, но значение этого фадта еще вырастает, если принять во внимание горный характер местности и быстроту нашего отступления… Лишь оставление артиллерии делает возможным такие форсированные марши, которыми приходится идти русской армии…»

Цензор не заметил иронии и насмешки в статье, и она была опубликована. Вокруг статьи возникло много смеха, шума и возмущения. Особенно со стороны генералов и офицеров.

К вопросу о причинах поражения русской армии в войне и необходимости заключения немедленного мира Менжинский вновь возвращается в передовой статье от 20 мая 1905 года. Он пишет:

«Иностранные газеты, конечно, говорят об обычном мужестве русских: но в то же время говорят который уже раз о полной неспособности наших военачальников…

Но дело не в суде над отдельными личностями и отдельными слугами побежденного режима.

Русскому народу обещали победу — и дали — поражение. Война должна быть окончена. Мир должен быть заключен, но заключен не бюрократией, а Учредительным собранием, избранным на основе всеобщего избирательного права. При всех гарантиях, обеспечивающих свободу выборов вплоть до свободы стачек.

Итак — немедленное созвание Учредительного собрания и немедленное прекращение войны: таково единодушное требование русского народа».

Наряду с легальными ярославские большевики используют нелегальные формы работы: распространяют марксистскую литературу, ведут устную и печатную агитацию, устраивают нелегальные сходки и уличные демонстрации. 16 января состоялся Митинг студентов лицея и интеллигенции. В начале февраля в районе железнодорожных мастерских за Волгой проведена массовка рабочих. Она была разогнана полицией. Во всех этих событиях активно участвует Менжинский, и это не остается не замеченным охранкой. В делах Ярославского жандармского управления в сводке данных наружного наблюдения по группе Северного комитета упоминается, что 4 февраля 1905 года «Контрольный» (кличка Менжинского у агентов наружного наблюдения) встречался с «Резвой» (Н. А. Дидрикаль, член Северного комитета). 14 февраля 1905 года на квартире помощника начальника отделения Управления постройки железнодорожной линии Вологда — Вятка состоялся митинг-концерт, на котором, как доносил агент охранки, присутствовало свыше ста человек инженеров и служащих строительства дороги, 50 человек учащейся молодежи, а также «почти все известные агентуре политически неблагонадежные лица…». В числе этих лиц называется и Менжинский.

21 марта ярославские социал-демократы организовали политическую демонстрацию во время похорон гимназиста Панова. Активный участник революционного движения учащихся Панов не вынес преследований и травли со стороны полиции и некоторых учителей и покончил с собой. В демонстрации участвовали революционно настроенные учащиеся, рабочие и представители интеллигенции. Демонстранты несли венки с красными лентами, на которых было написано: «Жертве самодержавия», «Товарищу, погибшему в неравной борьбе». Гроб до самого кладбища несли с пением «Вечная память» и «Вы жертвою пали в борьбе роковой…». На кладбище состоялся митинг.

Агент охранки доносил своему начальству, что в демонстрации участвовали «известные по наружному наблюдению доктор Плаксин, Свердлов Я. М. («Бегун»), Менжинский Вячеслав («Контрольный»), Зезюлинский, Подвойский Н. И., Дидрикаль Нина и Мария…» В списке перечислено до 40 активных социал-демократов и эсеров.

Накануне Третьего съезда РСДРП Менжинский выехал на неделю в Петербург. Здесь он информировал представителей БКБ о положении дел в районе деятельности Северного комитета, передал для отправки в Лондон «Отчет Северного комитета» III съезду партии. Питерским товарищам он рассказывал о работе Ярославской группы, о том, что «животворно-революционное учение Маркса радостно принимается рабочими», что «рабочие и таких глухих углов, как Ярославль, поднимаются на поддержку товарищам крупных центров». 12 апреля 1905 года с директивами Центра, текстом первомайского воззвания «Вперед» и БКБ и транспортом литературы Менжинский вернулся в Ярославль.

В конце апреля была напечатана и распространена тиражом в семь тысяч экземпляров листовка редакции «Вперед» и БКБ. Первого мая тем же тиражом была выпущена напечатанная в подпольной типографии листовка Северного комитета, которую написал Менжинский.

Листовка призывала рабочих готовиться к вооруженному восстанию: «К оружию, рабочие и крестьяне! Устраивайте тайные сходки, составляйте дружины. Запасайтесь каким только можно оружием, посылайте доверенных людей для совета с Российской социал-демократической рабочей партией! Долой царское правительство!»

Ярославский губернатор и жандармы не на шутку встревожились. Жандармский ротмистр Немчинов незамедлительно составил список лиц, подлежащих аресту, с указанием их адресов. В этом списке мы видим фамилии Кедрова, Свердлова, Подвойского, Менжинского. Но, боясь активного протеста ярославских рабочих, ярославские жандармы не решились произвести аресты без санкции Петербурга. Начальник губернского жандармского управления полковник Марков, препровождая 22 апреля 1905 года этот список в Петербург директору департамента полиции, писал: «Некоторые из значащихся в списке лиц привлекались при вверенном мне управлении к дознаниям политического характера, остальные также давно известны мне как лица политически неблагонадежные. Тем не менее я полагал бы, что ликвидация поименованных в списке лиц цели не достигнет, т. к. я уверен в безрезультатности предполагаемых у них обысков, что возбудит лишь в городе нежелательную сенсацию, а ожидающуюся демонстрацию не отвратит… Если же Ваше превосходительство изволите усмотреть необходимость в производстве у подозреваемых лиц обысков, то благоволите известить меня об этом по телеграфу до 1 мая».

Кто-кто, а полковник Марков знал, насколько умело конспирируют ярославские большевики и насколько тупы его агенты. Они даже не знают подлинного имени Менжинского. Он-то, полковник Марков, знает Вячеслава Менжинского, знает, что обыски и у него, и у Свердлова, и у других ничего не дадут.

Но в департаменте полиции рассудили иначе. И обыски накануне Первого мая были произведены. Но они, как и предполагал Марков, ничего не дали.

Первомайский рабочий праздник в Ярославле прошел оживленно. В лесу за городом состоялись два массовых собрания рабочих. На них выступали Подвойский, Менжинский и другие ораторы.

Во второй половине дня состоялась демонстрация учащихся и рабочих на Казанском бульваре. По приказу губернатора Роговича демонстрацию разогнали, многих демонстрантов избили.

В обстановке нараставшей революции особенно ярко проявились организаторские и публицистические способности Менжинского. Он руководит коллективом пропагандистов и агитаторов, ведет непримиримую борьбу с либералами и кадетами, эсерами и меньшевиками.

После петербургского съезда земских либералов, будущих кадетов, выработавшего программу политических реформ и выдвинувшего идею созыва центрального представительного земского собора, Менжинский выступил со статьей «Мысли о земском соборе», в которой писал: «Идея земского собора выплывает наверх всякий раз, как затруднения во внутренних или внешних делах заставляют правительство сомневаться в возможности и способности собственными силами выйти из тяжелого положения».

Изложив историю возникновения земских соборов, их роль как опоры царизма в XVI–XVII веках, когда нужно было укрепить верховную власть, Менжинский в конце статьи писал; «Теперь их [земские соборы] снова хотят пустить в ход… но упускают из вида, что то, что было пригодно для Московской Руси XVI и XVII вв. и сыграло тогда известную крупную роль, хотя бы, например, акт избрания царствующей династии (1913 год), то для России XX в. будет уже неподходящим. Современные условия жизни перешагнули уже через эту форму народного представительства, они выработали новые формы, более совершенные и более отвечающие своему назначению».

В конце апреля до Ярославля дошли известия о новом съезде земцев и о «Проекте народного представительства», исходившем из земских сфер. Менжинский на второй полосе «Северного края» публикует набранный петитом этот проект, а на первой странице помещает свою статью «К земскому съезду», в которой разоблачает узкоклассовые интересы земельной и городской буржуазии.

Менжинский не ошибся в предвидении возможной сделки либеральной буржуазии с царизмом. Земцы на своем майском съезде в Москве приняли петицию царю Николаю II. В сугубо верноподданническом тоне они просили царя о скорейшем созыве народных представителей для решения вопроса о войне и мире и обновления государственного строя. Собрание избрало делегацию для представления петиции царю. Глава делегации князь Трубецкой на приеме у царя говорил «о трудном положении России», а затем заявил о готовности земцев следовать по пути, намеченному монархом. Царь ответил длинной речью, поблагодарил земцев за выраженные ими чувства, сказал, что верит в их желание работать вместе с царем, подтвердил свое решение созвать народное собрание, но подчеркнул, что в основу порядка ляжет «как было встарь — единение между царем и Русью».

Менжинский по этому поводу писал: «Если прежде у кого-нибудь оставались сомнения относительно стремлений и способа действия наших представителей земств и городов — теперь сомнениям этим не может быть места. Проникнутая глубокой преданностью царю и его престолу, речь князя Трубецкого, очевидно являвшегося выразителем чувств всей депутации, окончательно должна была и в глазах государя и в глазах русского общества снять с земских людей всякое подозрение в солидарности с теми общественными группами и отдельными организациями, которые стремятся к насильственному ниспровержению существующего строя и являются врагами самодержавного режима».

Если в подцензурной газете о предательстве буржуазии Менжинский вынужден был говорить эзоповским языком — цензор издевательского тона статьи, скрытого за похвалой «единению между царем и Русью», не заметил и статью пропустил, — то в устном выступлении на собрании ярославских земцев, слушавших отчет о поездке депутации к царю, он высмеял земских депутатов открыто.

Когда всю Россию взбудоражило сообщение о восстании в Одессе, которое началось в связи с приходом на одесский рейд революционного броненосца «Потемкин», «Северный край» писал: «Нельзя более скрывать стачек, демонстраций, взрывов, убийств, покушений. Их так много, что пришлось допустить заполнение телеграмм почти сплошь известиями о проявлениях народного недовольства. Потом официально пришлось признать, что здесь дело не в отдельных агитаторах и кучках, а в общем недовольстве… То, о чем знали лишь молчаливые стены судов, теперь приходится оглашать во всеуслышание. Правды не скроешь».

Подобную передовую Менжинский написал и по поводу восстания военных моряков в Либаве.

Некоторые из статей и корреспонденций, не увидевших из-за цензурных гонений света на страницах «Северного края», издавались в форме листовок и прокламаций, которые печатались в подпольной типографии Ярославского комитета РСДРП.

И снова генерал-губернатор Рогович потребовал закрытия газеты, так как, «в частности, несомненно, кружки издателей «Северного края» путем пропаганды, путем лекций… различных собраний и обсуждений… и в конце концов путем издания газеты последовательно и деятельно популяризируют идеи революции и социального переустройства государственного и общественного строя на социалистических началах».

Между тем в самой редакции газеты развернулась острая борьба между кадетами и социал-демократами. Поводом к открытому конфликту послужил отказ Менжинского опубликовать в газете статью издателя и члена редакционного комитета, кадета Н. П. Дружинина о двухпалатной системе управления по английскому образцу.

Получив обратно из редакции эту статью, разъяренный Дружинин со своими единомышленниками созвал в кабинете редактора Михеева собрание редакционного комитета. Не успел Михеев открыть заседание, как взъерошенный Дружинин вскочил с места и, размахивая газетными листами, потребовал объяснения, почему не опубликована статья.

— О какой статье говорит уважаемый кадет? — спокойно, тихим голосом спросил Менжинский.

— Как о какой? — в бешенстве отозвался Дружинин и, выхватив рукопись из кучи газет, начал кричать: — Вот об этой, о моей статье!

— Ах, об этой, кадетско-англоманской жвачке! — с иронией проговорил Менжинский. — Для нее нужно слишком много места, а места в газете не хватает.

Не слушая Менжинского, Дружинин продолжал кричать:

— Земство, городская дума, либеральные деятели, по-вашему, совершенно не участвуют в общенациональной борьбе за свободу? Вы ведете газету так, что в ней нет места ни интеллигенции, ни другим течениям общественной мысли, кроме марксистской.

— Должен заметить, господин Дружинин, — вступил в сцор редактор Михеев, — что не только газета, но и двор редакции «Северного края» заражен бациллами марксизма.

Трудно было понять, иронизирует ли в этой реплике Михеев над Дружининым, намекая на то, что во дворе дома Синклера, на Некрасовском бульваре, в котором помещалась редакция, в маленьком флигеле живут Менжинский и Федорченко, а по соседству с ними доктор Плаксин, или он этим выражает свою беспомощность перед хозяевами, оправдывается, что, будучи редактором, не может вести газету в угодном им духе при таком составе редакции.

Между тем Дружинин все более и более распалялся:

— Из-за марксистского духа, которым вы, господа социал-демократы, начинили газету, ее тираж непрерывно падает…

— Продажа газеты, господин Дружинин, — вступил в разговор заведующий конторой большевик О. И. Антушевич, — в Ярославле, Иваново-Вознесенске, Костроме, Рыбинске, Москве за последние месяцы выросла в полтора-два раза и тираж растет.

— Слышали, господин Дружинин? — проговорил Менжинский. — Продажа газеты растет, ее покупают и читают те самые рабочие, о которых вы с такой ненавистью изволили говорить. И в газете их привлекают не ваши статьи-фолианты…

— Это уж слишком, господа! — Дружинин схватил со стола свою шляпу-канотье и опрометью выбежал из редакции. За ним покинули редакцию его единомышленники.

На этот раз при молчаливой поддержке эсеров победа осталась на стороне социал-демократов.

С помощью типографских рабочих Северному комитету удалось весной 1905 года вновь поставить нелегальную типографию, которая помещалась в центре города, в Веревочном проломе. Эта типография просуществовала до конца августа 1905 года.

Менжинский не только организует издание и распространение листовок. Некоторые из этих листовок, в частности «1 Мая», «К солдатам и запасным», «Товарищи учителя» и, возможно, другие, он и сам написал. Впоследствии, уже после Октября, отвечая на вопрос в анкете «Можете ли писать листовки, воззвания и что вами написано в этой области?», он ответил: «Писал… для солдат, первомайские листовки в разные года…»

В июне 1905 года в Ярославль возвратился делегат III съезда РСДРП (б) Николай Васильевич Романов, председатель мандатной комиссии съезда. Третий съезд партии состоялся в Лондоне 25 апреля — 10 мая 1905 года. Под руководством Ленина съезд наметил стратегический план и в соответствии с ним определил тактическую линию партии. Съезд признал главной и неотложной задачей партии и рабочего класса организацию вооруженного восстания.

На первом же заседании Северного комитета Н. В. Романов сделал доклад о III съезде партии. Работавшая в то время в Ярославле профессиональная революционерка П. И. Кулябко вспоминала: «Помню одно бурное заседание комитета, на котором товарищ «Тихон» делал доклад о III съезде. Член комитета доктор Плак-син горячо возражал докладчику по аграрному вопросу. Он очень горячился, но никто его не поддержал. Все остальные члены комитета безоговорочно одобрили решения съезда!..»

Вскоре после этого заседания, 29 июня — 1 июля, в Костроме состоялась конференция групп Северного комитета. В конференции приняли участие Бюро Северного комитета и представители групп Ярославской, Костромской, Иваново-Вознесенской, Рыбинской, Ростовской и Вологодской. ЦК РСДРП (б) прислал на конференцию своего представителя А. М. Эссена («Бура»).

Эссен прибыл в Ярославль из Петербурга 22 июня. В тот же день он встретился с Плаксиным, Головополо-совым и Менжинским. К несчастью ярославских товарищей, Эссен притащил за собой петербургских филеров и провалил явки Северного комитета.

Представляя дневник наблюдения за Эссеном в департамент полиции, начальник Московского охранного отделения докладывал: «Но подробные данные на упомянутого среди прочих в дневнике Менжинского выяснить не представилось возможным».

Вскоре после этого, преследуемые жандармами, были вынуждены покинуть Ярославль Романов, Кулябко, а затем доктор Плаксин. Последний уехал в Уфу и совершенно отошел от партийной работы. Что касается Менжинского, то агенты охранки тогда еще не представляли себе, что Менжинский — член бюро Северного комитета и Менжинский — секретарь редакции «Северного края» — одно и то же лицо. Лишний штрих, характеризующий его умение конспирировать.

28 июня Эссен и Кедров, делегат от Ярославской группы, выехали в Кострому. В Костроме Эссен остановился в гостинице «Кострома».

Менжинский, заметивший за собой слежку, чтобы сбить шпиков со следа, решил ехать пароходом. Столичные филеры, наблюдавшие за Эссеном, тем же поездом уехали в Кострому. Но местные, ярославские, дежурили и на вокзале и на пристани. Когда Менжинский явился на пристань, у дебаркадера стояли, приткнувшись друг к другу, два парохода: один — на Рыбинск, второй — на Нижний Новгород. Приметив шпика, вертевшегося около кассы, Менжинский громко спросил у служителя пристани, когда отходит пароход вверх, на Рыбинск, и купил на него билет. Шпик, следуя по пятам Менжинского, тоже сел на первый пароход. Но когда раздался третий гудок парохода, отправлявшегося вниз, и матросы начали отдавать концы, Менжинский вмиг перемахнул на него. А растерявшийся шпик охранного отделения остался на первом. 29 июня Менжинский благополучно прибыл в Кострому. Убедившись, что слежки за ним нет, направился в гостиницу «Старый двор».

В тот же день в доме Соколовского по Покровской улице началась конференция организаций Северного комитета.

Конференция заслушала отчеты групп и обсудила вопрос о разделении Северного комитета на Костромской, Иваново-Вознесенский и Ярославский с Ростовом, Вологдой и Рыбинском. В обстановке нараставшего с неудержимой силой революционного движения летом 1905 года такое решение было совершенно правильным. Оно развязывало инициативу местных организаций, приближало руководство к массам, способствовало укреплению связей и непосредственных сношений с Центральным Комитетом.

Конференция пригласила комитеты Архангельский, Московский, Тверской, Нижегородский, Тульский, Воронежский, Ярославский, Костромской и Иваново-Вознесенский «собраться в ближайшее время на конференцию комитетов Северного района».

Основываясь на решениях III съезда РСДРП и ленинских положениях, конференция приняла резолюцию «Об организации аппарата для подготовки вооруженного восстания». В этой резолюции, в частности, говорилось:

«Конференция групп Северного комитета, исходя из резолюции III съезда о вооруженном восстании и общего настроения пролетариата в районе комитета, считает необходимым организовать при каждом комитете особую боевую группу, составленную из членов местной организации».

Конференция — и это очень важно — приняла специальную резолюцию «О работе среди войск», в которой предложила партийным комитетам организовать особые группы для работы среди войск и развернуть в войсках широкую агитацию.

Следует отметить, что ярославские большевики уже задолго до этой конференции вели устную и печатную пропаганду и агитацию среди солдат ярославского гарнизона и в эшелонах, следовавших на фронт. В листовке «К солдатам!» они призывали солдат перейти на сторону народа. В другой листовке «К товарищам новобранцам» большевики обращались к солдатам с призывом «помочь страдальцу-народу сбросить со своих плеч кровавого вампира — царское самодержавие», поднять вооруженное восстание.

Конференция успешно закончила свою работу, и делегаты разъехались на места. Они тогда не знали, конечно, что Эссен еще одной своей неосторожностью чуть-чуть не провалил конференцию. И если этого не произошло, то только по нерасторопности жандармов. Дело в том, что Эссен, приехав в Кострому 29 июня, в тот же день написал письмо в ЦК на лейпцигский адрес. В письме между строк Эссен поместил химический текст следующего содержания:

«Дорогие друзья. Пишу из Костромы, где должна состояться конференция групп Северного комитета… Будет до 20 человек». Далее в письме сообщался предполагаемый порядок дня.

Это письмо было перехвачено охранкой 1 июля в почтовом вагоне поезда Кострома — Москва. Оно попало в так называемый «черный кабинет», там было проявлено, расшифровано и направлено в департамент полиции.

Из охранного отделения немедленно последовала телеграмма в Кострому, начальнику губернского жандармского управления: «Костроме начале июля должна состояться конференция двадцати представителей десяти групп Северного комитета. Примите энергичные меры проверки, выяснения участников съезда и аресту таковых…»

Когда эта телеграмма прибыла в Кострому, там уже, как говорится, и след делегатов простыл. Но случилось так, что в это время в Костроме проходил съезд членов губернских земских управ, на котором присутствовали Мусин-Пушкин из Ярославля, князь Шаховской из Вологды, предводитель дворянства Грязовецкого уезда Во-лоцкой и другие. Генерал, начальник Костромского жандармского управления, решив, что это съезд социал-демократов, арестовал всех его участников и донес об цтош в Петербург. Но вместо благодарности из Петербурга получил нагоняй.

Ярославский комитет партии, в который вошли Голо-вополосов, Менжинский, Подвойский, Торопов и другие товарищи, после Костромской конференции развернул активную агитационно-пропагандистскую и организаторскую работу среди рабочих и солдат ярославского и ростовского гарнизонов.

Комитет продолжал и издание листовок. В июле 1905 года были напечатаны в подпольной типографии и распространены листовки: «Ждать нельзя», «Булыгин-ская дума», «Памяти павших», листовка ЦК «Земская депутация» и другие. Широко была распространена напечатанная в типографии комитета статья s Ленина «О Временном революционном правительстве». Для работы среди крестьян комитет использовал рабочих, связанных с деревней, и сельских учителей. Еще 22 мая на «частном» собрании учителей, съехавшихся со всех уездов губернии в Ярославль для выбора делегатов на Всероссийский съезд учителей, Менжинский выступил с речью, которую, как писал в своем докладе губернатору ярославский полицмейстер, закончил словами: «Долой царя! Долой самодержавие! Да здравствует республика!»

Все лето в Ярославле шли жаркие политические дискуссии большевиков с кадетами и эсерами. На первом же земском собрании Менжинский разоблачил пресмыкательство городской думы, ярославских кадетов перед царем, едко и остроумно высмеял земских деятелей-депутатов, «пугливо встретившихся с царем и не добившихся ничего вразумительного из своего посещения величайшей особы».

После речи Менжинского кадеты, по свидетельству современника, ходили как потерянные. На помощь им примчался глава кадетской партии П. Н. Милюков. По приезде в Ярославль он, как и другие лекторы из столиц, зашел в редакцию «Северного края», беседовал с сотрудниками редакции, кадетами и социал-демократами.

— Я удивляюсь тому, — говорил Милюков, — что здесь, в провинции, может существовать такая смелая газета, да еще при таком цензоре, как Рогович.

— Не только существуем, — отвечал ему Менжинский, — но и воюем.

— Воинственность социал-демократов мне известна. Ленин своей раскольнической тактикой срывает единство демократического фронта.

— Ленин не желает, участвовать в вашем приспособлении к подлости…

— А мне кажется, что социал-демократам надо запастись большей терпимостью, — язвительно проговорил Милюков.

— Терпимостью к чему, к самодержавному строю, который столь мил кадетскому сердцу? — парировал Менжинский.

— Я говорю о терпимости ко всем борющимся силам. Даже господин Плеханов обвиняет Ленина в бланкизме, заговорщичестве. Об этом я буду говорить завтра в своем реферате.

— Если не секрет, какова тема вашего реферата?

— Я буду читать о течениях среди русской социал-демократии и об отношении к ним нашей партии.

— Глава кадетов в роли мирового посредника, — резюмировал Менжинский.

Реферат Милюкова состоялся на следующий день.

На реферат собралась вся либерально-буржуазная интеллигенция Ярославля. Народу в тесный зал старинного особняка на волжском берегу набилось столько, что яблоку негде было упасть.

Чтение реферата Милюков начал не совсем уверенно. Может быть, сказалось отсутствие привычной университетской кафедры. Но постепенно разошелся, изложил историю возникновения и развития российской социал-демократии. Говоря о современных течениях среди социал-демократов, отдал предпочтение Плеханову. Большевиков же стремился всячески дискредитировать, ругал Ленина за его «раскольническую тактику, срывающую единство демократического фронта» в революции.

— Ошибаетесь, господин Милюков, — раздался в напряженной тишине зала спокойный голос Менжинского. — Разница между Плехановым и Лениным в том, что Ленин не идет и никогда не пойдет рядом, а тем более вместе с либеральной и монархической буржуазией, с их лидерами, какие бы сладенькие речи они ни говорили. А господин Плеханов уже сейчас готов идти и рядом и вместе с вами, господа кадеты.

Ленин и его последователи готовы в интересах революции идти рядом с революционной и республиканской демократией, не сливаясь с ней, против царизма. Но мы никогда не пойдем ни вместе, ни рядом с теми, кто продает интересы революции за чечевичную похлебку, будет ли это Милюков с Дружининым или Плеханов с Тан-Богоразом, который тоже, говорят, собирается приехать в Ярославль…

В зале поднялся шум. И лишь когда страсти улеглись, Милюков смог продолжать чтение реферата.

В качестве лектора-оппонента в Ярославль приезжал Н. А. Рожков. На лекцию Рожкова «О программе и тактике большевизма» ярославские большевики собрали много рабочих. На всех присутствующих, и интеллигентов и рабочих, лекция Рожкова произвела большое впечатление своим оптимизмом и верой в грядущую победу идеалов рабочего класса.

Ярославская встреча Менжинского и Рожкова положила начало их дружбе. Эта дружба продолжалась и после Октября. Дружны были с Рожковым и сестры Менжинские, с которыми он познакомился на учительском съезде в Петербурге летом 1905 года, перед поездкой в Ярославль.

В борьбе против кадетов ярославские большевики выступали в союзе с эсерами, вместе с ними они встречали Веру Фигнер, приехавшую в Ярославль после многолетнего заключения в Шлиссельбургской крепости. Идя на этот союз с эсерами, ярославские большевики руководствовались решением III съезда партии, который счел, что временные боевые соглашения социал-демократов с организациями эсеров в целях борьбы с самодержавием могут быть в некоторых случаях полезными.

«…Совместная встреча Веры Фигнер, — вспоминает Л. С. Федорченко, — закрепила наши редакционные взаимоотношения. И это сказалось на ближайших же общих редакционных собраниях, когда кадеты вновь попытались судить меня и Менжинского за то, что мы зажимаем рот кадетам и не даем им проявить себя во всей их классовой красоте.

Помню, на этот раз эсеры сильно поддержали нас… и опять кадеты оказались разбитыми…»

6 августа 1905 года были утверждены Манифест и положение о выборах в Булыгинскую думу. Через десять дней Менжинский публикует передовую статью по поводу Булыгинской думы, в которой говорит, что учреждение это бесполезно, так как в его компетенцию «не входит почти ничего». «Заранее можно предвидеть, — писал Менжинский, — участь законопроекта, принятого думой с ее совещательным голосом вопреки мнению доверенного министра. Бюрократия может по-прежнему править и даже законодательствовать, несмотря на думу, при думе и без думы».

Размах и революционная, марксистская направленность агитации и пропаганды вызвали переполох у ярославского охранного отделения и ярославского губернатора.

В донесении от 31 июля 1905 года в Министерство внутренних дел губернатор Рогович указывал, что «наблюдается напряженное состояние агитации среди рабочего населения фабричной Ярославской губернии». В начале сентября Рогович сообщал в Петербург, что «за последнее время вообще замечается стремление к усиленному распространению среди народа изданий… по рабочему вопросу, аграрным движениям, по популяризации социалистических учений, по истории революции».

Но ярославские большевики уже не ограничивались агитацией и пропагандой: при Ярославском комитете была создана боевая группа. В июле она занималась организацией боевых дружин, их вооружением и обучением, распространила листовки с описанием способа приготовления бомб. Боевая дружина была создана и в типографии «Северного края». Дружина была вооружена револьверами и карабинами. Удалось достать даже пулемет, который и установили в редакции «Северного края».

В сентябре 1905 года партийные группы появились (они тогда назывались кружками) даже в Фанагорий-ском полку, расквартированном в Ярославле, и в гарнизоне Ростова-Ярославского.

Между тем революция в стране нарастала. Восьмого октября телеграф принес в Ярославль весть о начале стачки на железных дорогах московского узла. К исходу M октября бастовало уже 14 железных дорог. К забастовке присоединились рабочие станции и депо Ярославль. Призыв московских товарищей нашел немедленный отклик у ярославских большевиков. 12 октября в помещении Демидовского лицея они организовали большой митинг. «Председателем митинга по предложению одного из студентов был избран товарищ Вячеслав; ораторами были местные социал-демократы, говорившие о необходимости вооруженного восстания», — доносил полицейский шпик. 13 октября началась стачка ярославских рабочих, она сопровождалась митингами и демонстрациями. На улицах происходили вооруженные столкновения рабочих с полицией и казаками. Был образован общегородской стачечный комитет, которым руководил Ярославский комитет РСДРП. 17 октября, в день, когда рабочий класс заставил царя издать «манифест», в Ярославль приехал Е. М. Ярославский. В целях конспирации ярославские большевики «устроили» Ярославского на жительство в монастырь.

На следующий день в актовом зале Демидовского лицея состоялся массовый митинг, в нем приняло участие свыше трех тысяч рабочих и студентов. Митинг охранялся боевой: дружиной. На митинге выступили с речами Менжинский и Ярославский. Они дали большевистскую оценку манифесту 17 октября и призывали рабочих «не останавливаться на полпути борьбы, не удовлетворяться добытыми свободами, а требовать дальнейшего». На митинге разгорелся жаркий спор большевиков и кадетов.

Схватка с кадетами — издателями «Северного края» продолжалась в редакции газеты. «У нас в редакции, — вспоминает Л. С. Федорченко, — все говорили об ожидавшемся грядущем революционном перевороте, о том, кто станет у власти: буржуазия в лице кадетов или же революционная демократия. И не без злорадства при этом кадетствующие кидали в нашу сторону такие фразы: вы или мы? Вы нас будете арестовывать или же мы вас? Конечно, все это говорилось со смешком, несерьезно, но в этом было много политического смысла.

Помню, В. Р. Менжинский у меня на квартире развивал дальше этот редакционный разговор и тоже говорил, что, пожалуй, кадеты и правы, мы их не помилуем, а в случае чего, пожалуй, будем прибегать к робеспьеровским мерам… Да, если не мы их, то они нас… Такова диалектика революции».

Диалектика революции проявилась уже на следующий день. 19 октября в Ярославле состоялись две демонстрации: рабочих, главным образом железнодорожников, с красным знаменем, возглавляемая Подвойским, и черносотенцев с портретом царя и хоругвями. Обе демонстрации столкнулись у типографии «Северного края». Рабочая дружина, охранявшая типографию, дала несколько выстрелов, и черносотенцы разбежались.

На перекрестке Духовской и Романовской улиц дорогу демонстрантам преградили полицмейстер с нарядом полиции и губернатор Рогович, написавший накануне министру внутренних дел А. Г. Булыгину прошение об отставке: «Мои убеждения не позволяют мне оставаться на службе при наступивших обстоятельствах».

Свои «убеждения» губернатор проявил при встрече с демонстрантами. Подняв руку и напрягая старческий голос, он кричал:

— Господа, прошу вас убрать знамя и разойтись по домам! Не устраивайте беспорядков!

Из колонны раздался чей-то насмешливый голос:

— Поезжай сам домой да почитай царский манифест.

Рогович вновь повторил свою просьбу, на сей раз прозвучавшую как приказ. К нему подошли студенты Данилов и Рихтер и стали доказывать, что манифест 17 октября гарантирует свободу собраний.

— Вот я сейчас прикажу арестовать вас, тогда узнаете свободу собраний, — раздраженно ответил Рогович.

— Вы не имеете на это права, теперь личность неприкосновенна, — отпарировал Данилов.

Взбешенный Рогович крикнул:

— Взять их!

Черносотенцы, чувствуя поддержку губернатора и казаков с полицией, набросились на студентов, а затем на Подвойского, потребовавшего от губернатора прекратить избиение. На улице завязалась схватка. Часть черносотенцев бросилась к типографии и редакции «Северного края». Но, увидев, что редакция охраняется вооруженными дружинниками, черносотенцы немедленно отсюда ретировались и начали громить еврейские магазины и типографию.

После 17 октября бастовали все фабрики Ярославля: Большая Ярославская мануфактура Корзинкиных, на которой работало 14 тысяч рабочих, фабрики Дунаева и Вахрамеева, Смоляковская белильная мануфактура, железнодорожники.

Черносотенцы, подстрекаемые губернатором, вновь начали угрожать, что разгромят и редакцию и типографию «Северного края». Тогда Менжинский выступил с решительным заявлением: «Рабочие будут активно защищать редакцию вплоть до устройства баррикад».

25 октября вышел 248-й номер «Северного края». Как и предыдущий, он вышел без предварительной цензуры и был насыщен боевыми большевистскими материалами. В номере было опубликовано изложение речей социал-демократов на митинге в Москве, «выяснивших отношение крайних партий к Манифесту 17 октября». Статья эта, написанная, видимо, Менжинским, так и называлась «Речи социал-демократов». В статье высказывалось недоверие к манифесту, к царской власти, разоблачалось трусливое поведение либеральной буржуазии.

«Один из ораторов, — писала газета, — высказал, что русский народ больше не может верить бюрократам, как бы ни были заманчивы их обещания. Отныне он верит только в свою силу, в свое победное шествие, которое в конечном итоге сметет с лица русской земли самовластие министров и установит разумную власть народа…

Русское освободительное движение показало, что бюрократия, как и наши славные полководцы на полях Маньчжурии, неизменно отступает «в полном пбрядке и с боем». Оставляемые ею позиции нам нужно занять, но не для успокоения, а для дальнейшего наступательного движения. Возвещение свободы собраний, союзов и слова мы должны осуществить фактически, чтобы нанести последний удар существующему режиму и установить на его развалинах демократическое государство».

Ссылаясь на слова московского оратора, газета разоблачала ложь либералов, приписывавших себе лавры победы в борьбе с самодержавием, и подчеркивала, что «все достигнутое в освободительном движении куплено ценою крови, обильно пролитой народом, ценою неимоверных народных страданий».

Получив свежий номер газеты, губернатор Рогович в тот же день, 25 октября, послал в Петербург министру, внутренних дел паническую телеграмму, требуя немедленного закрытия газеты, так как она «открыто провозглашает социалистическую программу и призывает к вооруженному восстанию». Ответ из Петербурга был краток: «Применение закона 28 мая считаю невозможным. Если есть признаки преступления — сообщите прокурору. Управляющий министерством П. Дурново».

Вице-губернатор Кисловский на основании этого указания Дурново 26 октября направил прокурору Ярославского окружного суда номера «Северного края», вышедшие 24 и 25 октября без предварительной цензуры, с просьбой возбудить уголовное дело за тенденциозный подбор статей, имеющих целью «возбудить в населении недоверие к высочайшему Манифесту 17 октября и озлобление против центральной власти, так и в особенности местной правительственной власти, полиции, войска и духовенства и тем самым вновь возбудить к беспорядкам низшие слои населения».

Поздно вечером, когда печатался очередной номер газеты, кадетско-буржуазные пайщики-издатели, не предупредив никого из социал-демократов, устроили тайное заседание, где постановили под предлогом тревожного положения в городе упразднить права редакционного комитета, в котором большевики были в большинстве, и установить в редакции единоличную власть редактора. Той же ночью редактор Михеев явился в типографию, куда, кстати сказать, ранее он почти никогда не заглядывал, и, обращаясь к выпускающему номер Федорченко и вызванному сюда же Менжинскому, заявил:

— Видите ли, собрание пайщиков передало мне все свои полномочия на единоличное ведение газеты… Поэтому ни одна строка в газете не может идти помимо меня.

И тут же попросил отложить статьи Менжинского и Федорченко.

Федорченко и Менжинский с этим предложением не согласились. Тогда Михеев, взяв газетный лист, начал вычеркивать из статей неугодные ему и его хозяевам места. Менжинский и Федорченко, не сказав ни слова редактору, покинули типографию.

Утром следующего дня Менжинский собрал сотруд-пиков-болыпевиков и рассказал им о сложившемся положении. На собрании, учитывая, что право на стороне пайщиков, было решено уйти из состава редакции, «отряхнуть прах от ног своих», как выразился Менжинский. Было также решено составить декларацию о выходе из редакции. Декларация под названием «Письмо в редакцию» была написана Менжинским при участии Федорченко. Это заявление было опубликовано в «Северном крае» 28 октября и позднее под заглавием «Открытое письмо» перепечатано в ленинской газете «Новая жизнь». Вот оно, это письмо.

«Письмо в редакцию господам членам хозяйственной комиссии и сотрудникам «Северного края» В. М. Михееву, В. Н. Эпштейну, В. Н. Ширяеву, П. А. Критскому, П. Я. Морозову и Н, П. Дружинину.

Мы бросаем газету из-за черной сотни.

О! Во время погромов мы не бросили редакции на произвол судьбы, не прятались по чужим квартирам, не ухаживали за вожаками громил, не отстаивали их участие в охране города. Нет! Между нашими товарищами есть раненые, в то время как они защищались с оружием в руках. Мы организовали защиту редакции и вооруженные ждали хулиганов. Они не пришли.

Зато пришли вы, господа хозяева, которые обегали редакцию, как чумное кладбище, пока была опасность, и заявили нам, что в погромах виноваты социал-демократы, с их неумеренными речами на митингах, повинна свобода революционного слова!

Мы не допустили позора, чтобы наряду с полицейскими призывами к успокоению организатора всероссийской бойни — Трепова и местных черносотенцев губернатора Роговича и казакиста Вахрамеева появилось продиктованное трусостью воззвание «Северного края».

Мы хотели обратиться ко всем гражданам и к пролетариату с призывом силой противостоять всяким попыткам контрреволюции. И не только социал-демократы, но всякий, не испуганный с рождения, мог ли он говорить теперь о чем-либо другом, кроме вооруженной борьбы с остатками самодержавия, видя то, что мы видели?

Что же делаете вы? Ваш председатель В. Н. Эпштейн заявляет, что он приостановит газету, которая резкостью тона может вызвать новый погром… литератор В. М. Михеев взял на себя постыдную цензорскую роль. Он не только задержал — на время — слишком боевые статьи социал-демократов (может быть, потом разрешу), он даже вычеркивал отдельные места, как заправский цензор времен Плеве. Правда, это были слова, что цензура упразднена «волею пролетариата». Волею пролетариата! Действительно, страшное (для него) слово!!

Там, где литераторы проводят еще не созданный правительством закон против социалистов, нам не место. Мы уходим, господа хозяева, но помните, что если легок пух, пущенный полицейскими громилами из перин еврейской бедноты, то тяжела ответственность тех, кто зажимает рот людям, которые хотят крикнуть: защищайтесь с оружием в руках.

Обращайте же «Северный край» в либеральную подворотню…

Для нас, пролетариев, интересы литературы — не интересы сундука.

Вот почему мы уходим.

Секретарь

Вячеслав Менжинский.

Заведующий областным отделом

Леонид Федорченко.

Заведующий городскою хроникою

Владимир Коньков».

Далее шли подписи сотрудников.

Через месяц после ухода социал-демократов из редакции «Северный край» объявил себя органом кадетской партии, но просуществовал всего лишь до января 1906 года.

После ухода из редакции «Северного края» Менжинский некоторое время продолжал революционную работу в массах, в частности — в войсках. Но вскоре, преследуемый жандармами, он вынужден был навсегда расстаться с уже ставшим ему родным Ярославлем и вернуться в Петербург.

Глава шестая

В конце 1905-го, а возможно и в начале 1906 года, Менжинский возвращается в Петербург. Некоторое время он работает в лекторской группе ЦК, а затем партия направляет его в Нарвский район ответственным пропагандистом.

Весной 1906 года Петербургский комитет РСДРП, секретарем которого от большевиков была Елена Дмитриевна Стасова, принял энергичные меры, чтобы усилить пропаганду и агитацию в массах. При райкомах были созданы агитаторские коллегии, в которых объединялись лучшие силы пропагандистов и агитаторов. Лекторов и докладчиков обычно распределяла Стасова. На митингах и собраниях неоднократно выступал Владимир Ильич Ленин.

Активное участие в организаторской и пропагандистской работе среди петербургского учительства принимала старшая сестра Менжинского, Вера Рудольфовна. По поручению Надежды Константиновны Крупской, с которой она познакомилась в редакции «Новой жизни», Вера Рудольфовна подыскивала помещения для устройства митингов и собраний, где нередко выступала и сама.

«Я скромна, — вспоминала она впоследствии. — Но тогда была какая-то дерзость. Я спокойно влезала на трибуну и вела борьбу с анархистами, эсерами, меньшевиками. Я застенчива. Но тогда я кидала цвишенруфы колкие, резкие, когда говорили враги. Это была первая революция».

Сестры Менжинские, Вера и Людмила, учительницы воскресных школ для рабочих, в то время жили вдвоем в Питере, на Ямской улице (ныне улица Достоевского) в доме № 21. Их квартира под номером два помещалась в цокольном этаже. Для конспирации она была неудобной. Вход с улицы. Несколько ступенек вверх и дверь в квартиру. Рядом лестница на верхние этажи — на ней швейцар. В окно квартиры можно было заглянут!» с улицы.

«Каждое утро Надежда Константиновна приходила к нам, — вспоминала В. Р. Менжинская. — Мы составляли план работы на день и расходились по своим делам. Вечером встречались вновь, то в Технологическом институте, то в других местах…»

Перебравшись из Ярославля в Петербург, Вячеслав Рудольфович частенько навещал сестер. У них он познакомился с Крупской. Здесь произошла и первая встреча Вячеслава Рудольфовича с Лениным. Во время этой встречи они вспомнили эпизод в комнате с каталогами публичной библиотеки. Менжинский рассказывал о ярославских делах, о работе среди солдат:

— Начали с листовок. Писали листовки для солдат. Разбрасывали их на плацу, подбрасывали в манеж, в вагоны эшелонов, следовавших в Маньчжурию. В казардоы было трудно проникнуть. Но потом, когда появились члены организации из солдат, проносили и в казармы. Мы стремились создавать по возможности небольшие конспиративные группы в батальонах и полках. Нам удалось это сделать в Фанагорийском полку и в артиллерийской бригаде в Ростове. Само собой разумеется, что все связи комитета с военными организациями были глубоко законспирированы. Эти связи были в руках особенно надежных товарищей. Они не гнались за большим числом членов войсковых групп. Позднее, после акта 17 октября, мы стали приглашать солдат на митинги, затем стали устраивать митинги в манеже Фанагорийского полка. Послали к коменданту наших людей — с ними ходил товарищ Емельян. Они потребовали от коменданта разрешить митинги в манеже, или, мол, мы сами займем манеж.

Говорили о думской тактике, о решениях по этому вопросу второй общегородской конференции, об уходе с конференции меньшевиков.

Как известно, в условиях начавшегося спада революции сорвать созыв думы не удалось. Поэтому уже на IV съезде партии большевики внесли новый проект резолюции о Государственной думе, в котором предлагалось использовать думу и ее столкновения с правительством в интересах углубления революционного кризиса. Меньшевики с этим предложением не согласились и требовали поддержки думы в целом.

Вместе со Стасовой и Верой Вячеслав Рудольфович присутствовал на знаменитом трехтысячном митинге в Народном доме Паниной 9 мая 1906 года, на котором под фамилией Карпова выступил Ленин.

Менжинский знал до этого Ленина главным образом по произведениям, по личной беседе о работе в войсках в Ярославле. На собрании партийного актива Петербурга 6 мая 1906 года слушал его доклад об итогах IV съезда РСДРП. И вот теперь впервые видел его выступающим перед многотысячной аудиторией. Следя за лицами рабочих, жадно слушавших оратора, аплодируя вместе со всеми, Менжинский, пожалуй, впервые и зримо ощутил и осознал, что Ленин — это подлинный народный трибун, властитель дум, признанный вождь масс.

Весной 1906 года вновь разгорелась стачечная борьба, рабочих в городах, усилилось крестьянское движение в деревне и под его влиянием брожение в армии. Партия в это время направляет Менжинского на работу в военно-боевую организацию (иначе называемую просто «Военной») Петербургского комитета. Его вводят в состав Военного комитета и редакции газеты «Казарма».

Петербургская военная социал-демократическая организация возникла в конце 1905 года и окончательно оформилась в начале 1906 года. Во главе «Военки» стоял общегородской комитет, который посылал двух представителей в Петербургский комитет РСДРП. Весной 1906 года в состав комитета военной организации входили Ф. В. Гусаров, В. Р. Менжинский, Н. Ф. Насимович (Н. Чужак), М. И. Фрумкин, А. П. Малоземов, В. А. Зеленко, A. Л. Харик. Секретарем была П. И. Кулябко («Мышь»), а после нее, летом 1906 года, Екатерина Хлебникова.

Общегородская военная организация объединяла четыре районных (городских) и пятую окружную, в которую входили организации войсковых частей, расположенных в пригородах столицы. Районную «Военку» возглавлял ответственный секретарь. В войсковых частях создавались нелегальные кружки (ячейки), имевшие своих агитаторов и пропагандистов.

Сложившаяся организационная структура была закреплена в уставе, принятом конференцией военных организаций Петербурга в июне 1906 года.

После конференции работа Петербургской военной организации достигла особенно широкого размаха. Комитет имел связи более чем с сорока воинскими частями. Не было ни одного крупного выступления воинских частей, в которых не принимала бы участия военная организация. Она издала сотни тысяч экземпляров различных листков и прокламаций.

Автором некоторых листовок, изданных военной организацией, был Менжинский. Видимо, судя по стилю, его перу принадлежит листовка «Гвардия ненадежная», изданная не ранее 16 июня 1906 года:

«Зашаталась последняя опора царизма. Всероссийский преображенец потерял несколько сот телохранителей-пре-ображенцев — их захватила всероссийская революция.

Армия маленького венценосного полковника стала меньше на батальон: настолько же выросла армия Великой революции.

По «высочайшему» приказу 1 батальон л-гв. Преображенского полка переименован в особый пехотный батальон, он в опале, он наказан, у него нет знамени, ему не дано в шефы ни государя, ни государыни-вдовы, ни государыни-жены, ни короля датского, ни королевы греческой… он не носит имени никакого царя, императора, герцога, эрцгерцога.

Почетное наказание!

Революция будет его шефом, революция даст ему имя и Красное Знамя…»

Листовка появилась в связи с волнениями в Преображенском полку, которые происходили с 6 по 12 июня 1906 года. Поводом к волнениям послужил приказ командования гвардией о переводе полка в Петергоф для охраны резиденции царя, 6 и 7 июня в полку происходили сходки солдат, а вечером 9 июня, уже в Петергофе, состоялся митинг 1-го и 3-го батальонов, на котором обсуждались требования солдат. В полку были произведены аресты активных участников выступления. Царь Николай II, числившийся, как и все цари, начиная с Петра I, полковником Преображенского полка, подписал приказ о лишении 1-го батальона прав гвардии, переименовании его в особый пехотный батальон и расквартировании в селе Медведь Новгородской губернии. Волнения в гвардии настолько напугали царя, что он сместил командира полка Гадона, командира 1-й гвардейской дивизии Озерова и командира гвардейского корпуса князя Васильчикова.

В июне 1906 года забастовали рабочие Нового Адмиралтейства. На завод пригнали солдат, но они отказались выступить против рабочих. На вопрос командира порта, почему ничего не предпринимается против бастующих, солдаты отвечали: «Это не наше дело». Через несколько дней эти же солдаты отказались выполнить приказ офицера — взять в штыки митинговавших рабочих. Солдаты кричали, что стрелять в братьев не будут. На усмирение забастовщиков начальство послало новое подразделение, но и оно отказалось принять участие в подавлении забастовки. Командир роты, обращаясь к строю солдат, сказал: «Я надеюсь, что вы, братцы, беспрекословно исполните приказ начальства, если оно велит стрелять».

Солдаты дружно ответили: «Никак нет». Ротный командир потребовал, чтобы желающие выполнять приказ сделали шаг вперед. Из строя вышел лишь один солдат, а вся рота осталась на месте.

Подобные же настроения бытовали среди солдат и других частей петербургского гарнизона, особенно технических: саперных, понтонных, среди пограничной стражи.

15 февраля 1906 года вышел первый номер газеты «Казарма» — органа Петербургской военной организации РСДРП. В состав редакции тогда входили и большевики и меньшевики, и это наложило свой отпечаток на содержание газеты. В первом ее номере высказывалось неправильное положение о том, что мир воцарится в России только тогда, когда вся армия и гвардия перейдут к народу.

Ленин подверг критике это меньшевистское положение и принял меры к тому, чтобы сделать газету подлинно большевистской.

Летом 1906 года на совещании большевиков Ленин поставил вопрос о превращении «Казармы» в официальный военный орган партии и усилении состава ее редакции.

В новый состав редакционной коллегии, образованной после конференции военных организаций Петербурга, вошли только большевики: Менжинский — член комитета, «ответственный литератор», М. И. Фрумкин и Н. Ф. Насимович (Чужак). В работе коллегии принимал участие и другой член комитета, Ф. В. Гусаров. Этот состав редколлегии подготовил и издал очередной пятый номер «Казармы», который вышел 8 июля 1906 года. Именно с этого номера газета целиком перешла в руки большевиков. Как писал впоследствии Е. М. Ярославский, «Казарма», несомненно, была «одной из лучших газет того времени», «имела очень большое распространение и большой успех в солдатских и матросских масеах».

Редакция «Казармы» помещалась в издательстве «Вперед», на Караванной улице в Петербурге, которое в то время было экспедицией ЦК партии, его главной явочной квартирой. Помещение издательства находилось под непрерывным наблюдением жандармов и шпиков охранного отделения. Большевики, работавшие в редакции, приняли строгие меры конспирации. Для хранения материалов для газеты и архива редакции был специально оборудован один из столов. В ножках стола высверлили отверстия, у стола была двойная столешница и двойное дно в ящиках. В них-то и хранились статьи и корреспонденции. Эта конспирация оказалась настолько надежной, что, когда позднее охранка разгромила издательство и арестовала его руководителя Вл. Д. Бонч-Бруевича, она не смогла обнаружить архив. Охранники и жандармы перевернули вверх дном склад, сбросили со стеллажей все книги и брошюры, заглянули даже в печи, но тайники в столе не обнаружили. После освобождения из тюрьмы Вл. Бонч-Бруевич нашел весь архив «Казармы» в сохранности, тайком вынес его из помещения и передал в военную организацию.

Совещания, или, как теперь говорят, заседания, редакционной коллегии «Казармы» проводились или на квартире у кого-либо из членов редакции, или в издательстве. Когда члены редколлегии собирались в редакции, помещавшейся в цокольном этаже, то все они подстилали газеты и ложились на пол, чтобы шпики из охранки, следившие за домом, не могли их видеть через окна. Окна в издательстве никогда не завешивались, чтобы не привлекать внимания шпиков. Заседания, происходившие на полу, по свидетельству Бонч-Бруевича, бывали довольно часто, и они в шутку назывались «лежачими заседаниями».

Еще в начале лета 1906 года в статье «Накануне» В. И. Ленин предупреждал о возможности стихийных выступлений в армии и на флоте и требовал: «Направлять все усилия к тому, чтобы достигнуть объединения и совместного выступления рабочих, крестьян, матросов и солдат на активную, вооруженную борьбу»[2].

Эта ленинская идея нашла поддержку как в общепартийных, так и в военных организациях большевиков. Конференция петербургской партийной организации, проходившая в Териоках 7 июня 1906 года, большинством голосов высказалась против немедленного выступления, за усиленную подготовку крестьянства и солдат к участию в вооруженном восстании.

12 июля 1906 года Петербургский комитет принял специальное решение, в котором предлагалось: «1) организовать в каждом районе коллегию рабочих для ведения среди солдат агитации; 2) иметь в каждом районе лицо для руководства работой (среди солдат); 3) не проявлять на массовых собраниях в случае появления войск враждебного настроения».

Против стихийных, неподготовленных, одиночных вспышек в войсках высказалась конференция представителей военных организаций Петербурга в июне 1906 года. Ленинскими идеями проникнуто все содержание пятого номера «Казармы», который редактировал Менжинский. В этом номере, вышедшем 8 июля, была напечатана резолюция военной организации Севастополя. В ней, в частности, говорилось, что преждевременные попытки поднять восстание поведут лишь к более или менее полному разгрому революции.

«Казарма» писала, что, приветствуя решения севастопольских товарищей, редакция считает нужным напомнить, что и объединительный съезд РСДРП высказался также против «несвоевременных военных вспышек», которые «ведут лишь к Неполезной растрате революционной энергии».

Предостерегая солдат от преждевременных выступлений, газета призывала их «готовиться поддержать народ в решительный момент!».

Эта же мысль развивалась и в опубликованной в этом же номере статье Менжинского «Кто люди в России».

Обращаясь к солдатам, он писал: «…Еще не поздно, еще есть время, — присоединяйтесь к народу, к борцам и идите с ними вместе против общего врага!.. Советуйтесь и беседуйте с вашими сознательными товарищами! Отказывайтесь идти на усмирение или в охрану и переходите на сторону народа, когда он выйдет в последний раз на борьбу со старым порядком, царем и его чиновниками!»

Кроме этой статьи, в пятом номере «Казармы» лапе-чатана еще одна статья Менжинского (под псевдонимом «Степинский»), «Крестьянские движения». В ней Вячеслав Рудольфович нарисовал яркую картину беспросветной жизни крестьянства, ограбленного помещиками и угнетаемого царским самодержавием.

Сплачивая и готовя массы к вооруженному восстанию, большевики в то же время вели активную борьбу с авантюристической тактикой эсеров, рассматривавших вооруженное восстание как военный заговор, военный бунт.

Эсеры считали, что достаточно будет поднять солдат и матросов в Кронштадте или Свеаборге — русской военной крепости в Финляндии, — как будет обеспечен успех во всероссийском масштабе.

Петербургский комитет 16 июля 1906 года получил сведения о готовящемся восстании солдат и матросов Свеаборгской крепости. Работавшая в то время в ПК Вера Рудольфовна Менжинская немедленно информировала об этом Ленина. По его предложению на квартире сестер Менжинских в тот же день состоялось совещание Исполнительной комиссии ПК. Совещание обсудило вопрос о восстании и приняло написанное Лениным постановление о посылке в Свеаборг делегации с целью отсрочки восстания.

«…B случае полной невозможности остановить взрыв, — говорилось в постановлении, — принять самое деятельное участие в руководстве движением…»[3]

Петербургский комитет через Менжинского направил в Финляндию рекомендованных Лениным на совещании четырех товарищей, в том числе А. Г. Шлихтера.

На следующий день Ленин получил известие о том, что восстание в Свеаборге началось. Он немедленно направил в Финляндию, к выехавшему туда накануне Шлихтеру, секретаря большевистской боевой организации Людмилу Менжинскую, чтобы передать ему указание срочно связаться в Гельсингфорсе с Финляндской военной организацией большевиков и возглавить руководство восстанием. В Кронштадт для руководства восстанием были направлены Д. 3. Мануильский, «Иннокентий» — И. Ф. Дубровинский, члены комитета Петербургской военной организации А. П. Малоземов и Ф. В. Гусаров.

По указанию Ленина на всех конспиративных квартирах ЦК, ПК и военной организации были установлены дежурства. Было также решено, вспоминает В. Р. Менжинская, «выпустить обращение к войскам о поддержке свеаборгского восстания и экстренный номер «Казармы». Сделать это было поручено Менжинскому.

Стихийное восстание солдат и матросов, спровоцированное эсерами, начавшееся в неблагоприятной обстановке, когда реакция перешла в наступление (8 июля царское правительство разогнало первую Государственную думу), потерпело поражение. Его поражение повлекло за собой разгром большевистских организаций в Петербурге. Вечером 19 июля были арестованы большевистский Комитет военной организации и редакция газеты «Казарма», а 28 июля на станции Удельная арестована большевистская часть ПК.

Заседания Комитета военной организации весной и летом 1906 года обычно проводились за городом, на дачах. На этот раз ввиду спешности в связи со свеаборгскими событиями совещание членов комитета и редакции газеты «Казарма» с участием районных организаторов было решено провести в городе, на квартире члена комитета А. Л. Харика.

Совещание должно было обсудить содержание экстренного номера «Казармы» и текст написанного Менжинским обращения к солдатам Петербургского гарнизона с призывом поддержать восстание в Свеаборге и Кронштадте.

Были приняты необходимые меры конспирации. О времени и месте собрания сообщалось устно только лицам, обязанным присутствовать на нем. В переулке и на прилегающих улицах были выставлены патрули из числа особо надежных членов боевой организации.

После семи вечера на квартире Харика собрались члены комитета и редакции Менжинский, Браудо, Фрумкин. В комнате уже был накрыт стол, на котором шумел, самовар. Хозяин квартиры был предупрежден, что к квартиранту соберутся гости по случаю его именин.

Прошел час, гости успели обменяться последними новостями, поступившими из Свеаборга и Кронштадта, выпить не по одному стакану чая — вечер был жаркий, — но остальные члены комитета и организаторы из районов в квартире не появлялись.

Собравшиеся члены комитета не знали, что патрульный в переулке заметил полицейских, перебегавших из одного подъезда в другой, и подал товарищам сигнал об опасности. Предупрежденные патрульными, члены комитета и организаторы районов поворачивали обратно. Но предупредить собравшихся уже не было возможности: подъезд и лестницу заняли полицейские.

Прождав товарищей до восьми с четвертью вечера, члены комитета и редакции приступили к обсуждению воззвания к солдатам и матросам Петербургского гарнизона. Менжинский учел, что на прошлых заседаниях редакции ее члены да и наборщики подпольной типографии жаловались на неразборчивость его почерка, и на этот раз написал воззвание крупными буквами. Оно заняло объемистую тетрадь.

«Товарищи солдаты и матросы Петербургского гарнизона! — начал читать Менжинский. — Ваши товарищи и братья в Свеаборге и Кронштадте…»

Голос чтеца неожиданно перекрыл треск взломанной двери, топот тяжелых сапог по коридору. В комнату ворвались полицейские.

Хозяин комнаты Харик и некоторые из гостей растерялись. Фрумкин, вытащив из кармана лист бумаги, начал поспешно его рвать. Один из полицейских бросился поднимать клочки бумаги. Пристав, приказав всем оставаться на месте, спросил, кто проживает в комнате.

— Почетный гражданин Александр Харик, — откликнулся стоявший у окна хозяин комнаты.

Менжинский между тем хладнокровно снял с себя сюртук, предварительно засунув во внутренний карман тетрадь с текстом воззвания, и повесил его на спинку высокого венского стула.

Обыскав комнату и задержанных, пристав, сдвинув с края стола стаканы и закуски, сел за составление протокола.

«1906 года, июля 19 дня… при входе в квартиру № 58 в 8,5 часов вечера были застигнуты хозяин дома Харик, а у него в качестве гостей: 1) Браудо Евгений Моисеев, 2) Соловьев Василий Андреев, 3) Фрумкин Мовша Елиев, дантист, проживающий по Гесслеровскому переулку в д. 29, кв. 17… 4) Деканский Василий Петрович (этим именем назвался Менжинский), дворянин, проживающий на Удельной, по Княжеской улице, дом № 1… При личном обыске и осмотре комнаты и прилегающих к ней помещений ничего предосудительного у Харика не найдено. Все лица заарестованы и для содержания отправлены, — и, чмокнув, дописал, — в Дом предварительного заключения…»

Арестованных в сопровождении жандармов вывели на улицу. На Петербург уже опустилась короткая июльская ночь. У подъезда ждали тюремные кареты. Вслед за Менжинским в карету влез полицейский, щелкнул ключ замка. Колеса казенных карет глухо загремели по тихим ночным улицам Петербурга.

Менжинского мучил вопрос: почему пристав так точно знает его адрес, хотя он-назвался вымышленной фамилией? Не иначе, по приметам, а если по приметам, то это не случайный провал.

Назвавшись вымышленной фамилией, Менжинский стремился обезопасить квартиру сестер от немедленного обыска. Он знал, что у них в квартире в этот вечер назначено заседание большевистского центра, на котором должны быть Ленин, Крупская, Иннокентий и другие товарищи. Они должны обсуждать тот же вопрос — о свеа-боргском восстании.

Размышления Менжинского прервал городовой. Придвинувшись к Вячеславу Рудольфовичу, он спросил:

— Вы из каких же это Диковских, не из рязанских ли? Недалеко от нашей деревни хороший помещик Ди-ковский жил…

— Да, да, я из них, из Диковских, — обрадованный неожиданной удачей, Менжинский подтвердил свое рязанское происхождение и начал расспрашивать полицейского о деревенских делах.

Полицейский словоохотливо рассказывал рязанские новости. Поддакивая ему, Менжинский все время думал, как избавиться от тетради, от этой улики, которая может подвести под суровую кару его товарищей. Задав новый вопрос о жизни в деревне, Менжинский сказал, что в карете очень душно и нельзя ли открыть окно.

— Не дозволено… Да уж коли вы из Диковских… — Менжинский, не ожидая, пока закончит полицейский, спустил окно и выбросил в него тетрадь. Увлеченный воспоминаниями о деревне, городовой даже не заметил этого.

Арестованных привезли сначала в Литейную полицейскую часть, а затем отправили в Дом предварительного заключения.

Как могло случиться, что столь законспирированная организация потерпела провал, а столь тщательно подготовленное в конспиративном отношении заседание комитета и редакции было накрыто полицией?

Для борьбы с революционным движением, для охраны трона и собственности помещиков и капиталистов в царской России существовала полиция. По мере роста рабочего класса и революционного движения росла и полиция. Политическая полиция была создана для борьбы с революционными организациями и долгое время существовала только в самодержавной России. Политическая полиция — это отдельный корпус жандармов, который был создан в 1826 году Николаем I Палкиным, напуганным восстанием декабристов.

В Петербурге, Москве и других крупных центрах страны для борьбы с революционным движением были созданы особые учреждения, так называемые охранные отделения (охранка), на обязанности которых лежало обнаружение и расследование государственных преступлений, выслеживание и поимка революционеров или лиц, причастных к революционному движению.

В охранных отделениях велась картотека на всех лиц, подозреваемых в антиправительственной деятельности.

Кроме канцелярии, каждое охранное отделение имело еще по два отдела: отдел наружного наблюдения и агентурный отдел, к которому примыкал так называемый «черный кабинет», где перлюстрировались письма. Агентурный отдел засылал агентов и провокаторов в революционные организации, которые за свою осведомительскую и провокаторскую деятельность получали денежное содержание в форме помесячной или единовременной оплаты.

Царской охранке удалось заслать провокатора и в Петербургскую военную организацию. Результатом его провокаторской деятельности явились майские 1906 года провалы и аресты некоторых членов военной организации.

Но в то время провокатора разоблачить не удалось. Он продолжал оставаться в организации и выдал заседание членов комитета и редакции на квартире Харика. Этим провокатором оказалась Шорникова. Она выдала охранке место и время заседания Комитета военной организации 19 июля 1906 года. На основании документов архива и показаний провокаторши и было составлено обвинительное заключение по делу военной организации.

Накануне мировой войны, боясь разоблачения, с помощью и на деньги охранки Шорникова бежала за границу.

На следствии Менжинский и его товарищи, как и подобает большевикам, вели себя мужественно, отказывались от каких-либо показаний. Жандармский ротмистр Колинг в протоколе допроса Менжинского от И сентября 1906 года записал: «Ответить на вопросы о себе отказался, лишь заявил, что к дознаниям не привлекался». Так вел себя Менжинский на протяжении всего следствия. В обвинительном заключении по делу военной организации, составленном 7 июля 1907 года, в отношении Менжинского записано: «Назвавшийся первоначально дврря-нином Деканским, помощник присяжного поверенного Вячеслав Менжинский виновным себя не признал и никаких объяснений по делу не дал».

Взбешенный стойкостью заключенного, ротмистр Колинг после допроса 11 сентября вынес постановление: «обвиняемого Менжинского заключить под стражу в отдельное помещение, о чем ему объявить. Копию с сего постановления препроводить в место заключения названного обвиняемого».

Потянулись однообразные дни в одиночке, без книг и газет, без общения с товарищами. В знак протеста в начале ноября Менжинский объявил голодовку. О голодовке Менжинского узнала вся тюрьма, заключенные, чтобы поддержать товарища, предприняли ряд коллективных демонстраций. Сведения о событиях в тюрьме просочились на волю. Боясь широкой огласки и связанных с этим неприятностей, 16 ноября 1906 года следователь и прокурор вынесли постановление: «обвиняемого Менжинского из-под стражи освободить, для пресечения же ему способов уклониться от следствия и суда, впредь до решения дела, отдать под особый надзор полиции».

Поздно вечером 16 ноября в камеру Менжинского вошли коридорный и старший надзиратель.

— Собирайтесь с вещами, — заявил старший надзиратель.

— Куда?

— Вы освобождены.

— Может быть, можно остаться до утра? — спросил Менжинский. — Я очень слаб и так поздно, ночью вряд ли дойду до дому.

— Раз освобождены, то сейчас надо уходить.

В сопровождении надзирателей Менжинский двинулся в контору тюрьмы. Здесь ему предъявили постановление следователя об освобождении и дали подписать бумагу. Ниже подписей следователя и прокурора Вячеслав Рудольфович написал: «Содержание настоящего постановления мне объявлено. Проживать буду с отцом на Николаевской улице близ Звенигородской. В. Менжинский».

Сопровождаемый надзирателями, Менжинский вышел во двор. Было холодно. В разрывах туч, на темном небе ярко сверкали зимние звезды. Тюрьма уже спала…

Тяжело повернулся ключ тюремного замка. Бесшумно отворилась железная калитка. Перешагнув порог, Менжинский очутился на воле. Пробираемый сырым петербургским ветром, прислонился к стене, ожидая, пока надзиратель найдет извозчика.

— Счастливого пути! — сказал тюремщик, помогая ослабевшему Менжинскому сесть в пролетку.

Извозчик тронул неказистую лошаденку.

— На Николаевскую, — сказал Менжинский, зябко кутаясь в плед.

«На свободу, — вспоминала Вера Рудольфовна, — Менжинский вышел без кровинки в лице, худой, слабый. Над ним был установлен полицейский надзор…»

Вместе с женой и детьми Менжинский поселился в Лесном, на станции Удельная Финляндской железной дороги.

Военная партийная организация оказалась живучей. Несмотря на арест активных членов комитета и редакции «Казармы», массовые аресты среди солдат, оставшиеся на воле руководители с помощью Петербургского комитета к августу 1906 года вновь наладили работу организации.

16 ноября 1906 года, в день, когда Менжинский вышел из тюрьмы, в Таммерфорсе (Финляндия) открылась первая конференция военных и боевых организаций партии. На конференции присутствовал представитель большевистского центра И. А. Саммер. Он привез письмо Ленина к конференции, в котором Владимир Ильич предупреждал работников военных организаций «от увлечения боевыми крайностями».

Конференция, руководствуясь ленинскими указаниями, высказалась за полное подчинение всей военно-боевой работы политическому руководству общепартийных организаций, по предложению Ярославского учредила «Временное бюро военных и боевых организаций».

Менжинский, теперь известный охранке, находившийся под следствием и особым надзором полиции, не мог принять активного участия в работе военной организации. Но, поправившись и набравшись сил после голодовки, он вновь включается в активную партийную жизнь. Партия поручает ему работу в Боевой технической группе при Центральном Комитете РСДРП и заведование техникой.

Организация явок и конспиративных квартир, транспортировка партийной литературы, борьба с провокаторами и шпиками охранки — вот что означало в те годы заведование партийной техникой.

Прежде всего Менжинский постарался скрыться от надзора полиции. Он нелегально перешел русско-финскую границу и поселился в Финляндии, сначала в Выборге, а затем в Териоках. Здесь он познакомился и подружился на долгие годы с известным историком-большевиком Михаилом Николаевичем Покровским, Алексеем Максимовичем Горьким и Марией Федоровной Андреевой, которые жили тогда на станции Куоккала. Марии Федоровне, как и Менжинскому, грозил судебный процесс за издание газеты «Новая жизнь».

Поблизости от станции Куоккала, на даче «Ваза» жили Ленин и Крупская. Сюда к Ленину по партийным делам приезжали сестры Менжинские. Здесь же, на даче «Ваза», по партийным делам встречался с Владимиром Ильичем и Вячеслав Рудольфович Менжинский.

Выполняя поручения Ленина, Менжинский выезщает в Петербург, бывает на явках в польской столовой на Забалканском проспекте, в столовой Технологического института, в издательстве «Вперед».

Во время одного из совещаний партийных работников в помещении партийного издательства «Вперед», на котором присутствовали Крупская, Менжинские и целый ряд товарищей из Петербургского комитета и районов, в издательство нагрянула полиция. Было это около полудня. В заднюю комнату, в которой происходило совещание, вбежала взволнованная продавщица книжного магазина.

— Полиция, с обыском! — крикнула она.

Конспиративные привычки никогда не покидали Менжинского. И в этой обстановке он проявил себя спокойным, выдержанным конспиратором.

— Всем быстро в магазин! — сказал он.

Участники совещания немедленно вышли в зал и стали к книжным прилавкам, как покупатели.

Полицейский пристав, вошедший вслед за жандармами в магазин, распорядился, чтобы все посторонние покинули помещение. Крупская, Менжинские и другие партийные работники тотчас же поторопились уйти. Когда Крупская и Менжинские вышли из магазина, то увидеяга, что по всей Караванной, от ворот дома, занимаемого издательством, до самого Невского по обеим сторонам улицы в нескольких шагах друг от друга стоят шпики и внимательно всматриваются в каждого прохожего. Филеры только проводили взглядами компанию молодых женщин, непринужденно разговаривавших по-французски с элегантно одетым мужчиной. Если бы они знали, кто это были!

Когда вышли на Невский и шпики остались позади, Вера Рудольфовна сказала по-русски:

— Чуть не влетели.

— Чуть не считается, — отозвался Менжинский. — Не завидую Бончу. Боюсь, что на сей раз он не выкрутится.

Нелегко было тогда, в период временного спада революции, вести партийную работу. Провал следовал за провалом. Провокаторы и агенты охранки, пробравшиеся в партийные организации, выдавали партийные явки, адреса партийных работников.

Летом 1907 года провалилась законспирированная партийная явка в польской столовой на Забалканском проспекте. Были арестованы многие партийные работники. Вслед за этим жандармы захватили склад с партийной литературой.

Встревоженная провалами и особенно захватом склада литературы, Людмила Рудольфовна Менжинская примчалась в Териоки. Она по-прежнему работала в боевой технической группе и занималась организацией транспортировки «Пролетария» из Выборга в Петербург и другие центры рабочего движения в России. К этому делу она привлекла молодых работниц и курсисток, которые «перевозили литературу специальным образом — зашитую в белье». При встрече с братом Людмила высказала опасение, что арестованный заведующий складом — человек слабохарактерный, может выдать партийный пароль и известные ему большевистские явки.

— Да и у вас здесь, в Териоках, конспирация хромает, — говорила с возмущением Людмила Рудольфовна. — Прихожу на прежнюю дачу, а там наших никого нет. Перебрались в другое место. Где искать? Встречаю на улице молодого человека. Он спрашивает: «Нас разыскиваете?» — и, не спросив пароля, рассказал, что экспедиция перебралась на новую дачу, и показал, как найти. Нашла. Поднимаюсь по лестнице, навстречу наш экспедитор: «Вы какими судьбами к нам попали, ведь еще никто не знает, что мы сюда перебрались?» — «А мне, — говорю, — показал молодой человек, назвавшийся Михаилом Сергеевичем».

— Это Вайнштейн, и совсем не молодой, — перебил сестру Вячеслав Рудольфович. — Удивительно беспечный человек. Подструнить надо вашу экспедицию.

— Вот какая у нас конспирация. Знал бы Владимир Ильич!

— О петербургских провалах в ЦК уже известно. Принимаются некоторые меры.

Рассказав и другие новости, Людмила Рудольфовна ушла по своим делам…

На следующий день Менжинский по поручению товарищей был уже в Питере. Надо было что-то делать, чтобы сохранить некоторые явки, предупредить кое-кого.

На явке ЦК, в «барской» квартире он встретился с одним из активных работников петербургской организации, членом ПК, который год назад был Константином, а теперь превратился в Петра. Разговор шел откровенный. Говорили о провалах, о том, как уберечь оставшихся активных работников.

Без стука открылась высокая белая дверь, вошла со вкусом одетая дама и, извинившись, что помешала, тихо сказала:

— К вам товарищ.

В просторную, уставленную дорогой мебелью гостиную в боковую дверь вошел экспедитор «Пролетария», «Муравей». Эту свою партийную кличку старый питерский рабочий, успевший по милости охранного отделения побывать и за Уралом, и на Кавказе, и в Одессе, получил за умение транспортировать литературу. Нелегальщину он обычно носил в бельевой корзине.

Вероятно, ему не часто приходилось бывать в таких роскошных квартирах. Войдя в гостиную, он заметно растерялся. И, даже не поздоровавшись, сразу заговорил:

— А я к вам, товарищ Техник, по поручению вашей сестры.

— Пожалуйста, садитесь, рассказывайте, — пригласил Менжинский, увидев замешательство на лице вошедшего. — Говорите, не стесняйтесь, это наш товарищ.

— В общем я стал отказываться ехать в Москву. А сестра ваша настаивает. Я твержу, что не могу ехать, а она: «Почему?» Пришлось рассказать, и вот прислала к вам, чтобы я повторил все, что ей говорил.

— Рассказывайте, рассказывайте, — подбодрил Менжинский «Муравья».

— В общем отказываюсь потому, что боюсь провалить дело. Недели три назад с транспортом литературы ездил в Москву. Без хвоста добрался до Николаевского вокзала. Купил билет. Прошел в зал. И тут с перрона неожиданно для меня в зал вошли два товарища, а вместе с ними женщина Катя. Вы ее, возможно, знаете. Она была и в военной и в литературной группе. Товарищ пригласил меня пить чай, он живет здесь недалеко, на Лиговке. Сдав корзину на хранение…

— Это с нелегальщиной-то? — спросил Менжинский.

— Да, с литературой.

Петр выразительно посмотрел на Менжинского: «Что, мол, я говорил? Разучились конспирировать».

— Так вот, — продолжал «Муравей», — сдали корзину и всей компанией пошли к нему.

— И Катя? — спросил Петр. — А вы знали ее раньше?

— Нет, не знал. Такая накрашенная пышная дама, на вид лет сорока. Очень нарядно одетая.

Менжинский, слушавший до этого «Муравья» почти безучастно, вдруг оживился:

— Пышная, говорите, дама? И с буклями?

— С буклямп, с буклями. Пришли к товарищу. Пока кипел самовар, разговаривали, Катя в разговоре допустила ряд выпадов, показавшихся мне подозрительными. А товарищ ее урезонивает. «Что ты, — говорит, — Люся, разошлась?»

— Как Люся, вы говорили — Катя? — спросил Петр.

— Он ее назвал Люсей.

— Если Люся — то обрисованная внешность совпадает с Люсей, ставшей после зимнего провала секретарем организации, — уточнил Менжинский.

— Как сейчас помню, — продолжал «Муравей», — уогда на вокзале часы показывали ровно три, а поезд уходил в восемь. Так на чем я остановился? Да, вопросы Кати-Люси показались мне подозрительными, а тут еще узнаю от товарища, что она недавно две недели сидела в предварилке.

— А где живет Люся? Не на Церковной? — спросил Петр. — Если с Церковной, то у нас в отношении ее тоже есть подозрения. Она была на сходке в психоневрологическом институте, когда обсуждался наказ военных. Почти всех тогда арестовали. А она на свободе. Действительно, подозрительно.

— Спасибо вам, товарищ, за информацию. А сейчас куда? — спросил Менжинский «Муравья». — Опять в Москву?

— Нет, надо ехать в Нижний.

После ухода «Муравья» Менжинский договорился с Петром о мерах по усилению конспирации, о наблюдении за «Люсей».

— Предупредите, товарищ Петр, всех товарищей, кто как-либо связан с этой дамой…

Наступление реакции между тем продолжалось.

3 июня царское правительство разогнало Государственную думу и арестовало социал-демократическую фракцию. Третьеиюньский переворот означал конец первой русской революции и начало столыпинской реакции.

28 июля 1907 года Петербургский военно-окружной суд через пристава третьего участка Московской части телеграфно предложил Менжинскому «явиться 31 сего июля к 12 часам в военно-окружной суд, Мойка, 26 для получения копии обвинительного акта».

На следующий день Вера Рудольфовна на явке ЦК вручила телеграмму Вячеславу Рудольфовичу.

31 июля Менжинский, явившись на Мойку, ознакомился с обвинительным актом: «…19 июля 1906 года в Петербурге в квартире Александра Львовича Харика состоялось собрание некоторых членов организации, на котором предполагалось обсудить вопрос, как использовать военное восстание в Свеаборге и как реагировать на это событие в С.-Петербурге. Собрание было задержано, причем, кроме Харика, арестованы сын коллежского советника Браудо, дантист Фрумкин и два лица, назвавшиеся дворянином Деканским и крестьянином Соловьевым. 25 июля Деканский заявил, что он в действительности помощник присяжного поверенного Менжинский, а Соловьев, что он Зимин…»

Далее шел список всех привлекаемых к военному суду. Затем Менжинский прочитал, что все перечисленные лица «подлежат обвинению в том, что в 1906 году в Петербурге они разновременно вступили в тайное сообщество под названием «Военная организация при С.-Петербургском объединенном комитете Российской социал-демократической рабочей партии», поставившем заведомо для них, обвиняемых, целью своей деятельности насильственное изменение посредством народного восстания и мятежей в армии и флоте… монархического образа правления на республиканский… путем вооруженного восстания добиться указанного изменения политического строя в государстве, а равно и распределения на началах общёй собственности всех средств производства, для чего члены этого сообщества вели в этом смысле устную пропаганду среди воинских чинов, устраивали недозволенные им сходки, распространяли среди них всевозможные революционные издания, брошюры и прокламации, а также и партийные органы повременной печати, в частности, газету «Казарма», специально приспособленную для пропагандирования среди войск упомянутых социалистических и революционных идей. Виновные в этом привлекаются к ответственности по статьям 51 и 102 уголовного уложения, издания 1903 года».

Хотя вина Менжинского и не была доказана — следствие даже не установило его партийную кличку, — ему грозила каторга.

Ознакомившись с обвинительным актом, Менжинский написал расписку, удостоверяющую, что он получил «список судей и прокурора, рассмотрению которых подлежит производящееся обо мне дело».

Судебный процесс по делу военной организации начался 6 сентября 1907 года. Полиция приняла меры, чтобы всех обвиняемых доставить в суд. В полицейское управление станции Удельная в первых числах сентября была направлена телеграмма следующего содержания: «Подсудимый Вячеслав Рудольфович Менжинский подлежит прибытию Петербургский военно-окружной суд шестого сентября десять утра…»

Пристав Лесного полицейского участка 5 сентября телеграфно уведомил суд, что «вызываемого Вячеслава Рудольфовича Менжинского на Удельной не оказалось». Повестка с вызовом Менжинского в суд была направлена и по адресу его родителей, но возвращена в суд околоточным надзирателем с надписью: «Вячеслав Менжинский, как значится в домовой книге, с Николаевской улицы выбыл…»

Вячеслав Рудольфович сознательно уклонился от суда. 5 сентября он направил в военно-окружной суд заявление о том, что не имеет возможности явиться в суд по болезни и доверяет защиту своих интересов в суде присяжному поверенному Сидамонову-Эрастову.

Некоторых других обвиняемых должен был защищать начавший входить в моду либерально настроенный присяжный поверенный Александр Федорович Керенский, известный как человек не без способностей, но снедаемый огромным честолюбием. В годы своей адвокатской практики Менжинский немного знал его.

Судебный процесс по делу Петербургской военной организации проходил с 6 по 19 сентября при закрытых дверях.

Сразу же после подавления восстания в Свеаборге, 18 августа 1906 года, царь Николай II утвердил положение Совета министров об усилении наказаний за революционную пропаганду в армии и на флоте. За пропаганду в армии устанавливалось наказание каторгою на срок не меньше шести лет.

Уклонившись от явки в суд, преследуемый жандармами, Менжинский покинул Петербург и снова нелегально переехал в Финляндию, в Выборг. Здесь, до отъезда в дальнюю эмиграцию, он работает секретарем большевистской газеты «Пролетарий».

Глава седьмая

После третьеиюньского контрреволюционного переворота в стране установилась пора столыпинской реакции. Сто семьдесят тысяч революционных рабочих, интеллигентов, солдат было брошено в тюрьмы, более двадцати тысяч сослано на каторгу или отправлено на арестантские работы в ссылку. Две тысячи семьдесят три человека казнено. Помещики и капиталисты мстили рабочим а крестьянам за революцию. Разгул реакции в стране сопровождался натиском буржуазной идеологии, перед которой капитулировали не только кадеты, но и значительная часть меньшевиков, скатившихся на позицию ликвидаторства.

В начале 1908 года один из влиятельных меньшевиков прочел в Москве доклад о необходимости бороться со старыми партийными учреждениями и организациями, которые, по его мнению, необходимо ликвидировать. Несколько позже группа московских меньшевиков, возглавляемых Череваниным и Лариным, выпустила брошюру «Современное положение и возможное будущее», где проповедовалось, что партия — это анахронизм и ее нужно ликвидировать. Наконец некоторые из меньшевиков в своих трудах стали отрицать революционную классовую борьбу, гегемонию пролетариата в буржуазно-демократической революции.

Только революционное крыло российской социал-демократии, возглавляемое Лениным, отступало перед натиском реакции в порядке и без паники.

«Мы умели, писал В. И. Ленин, — долгие годы работать перед революцией. Нас недаром прозвали твердокаменными. Социал-демократы сложили пролетарскую партию, которая не падет духом от неудачи первого военного натиска, не потеряет головы, не увлечется авантюрами»[4].

Отступая под натиском реакции, большевики выработали новую тактику, соответствующую новой политической обстановке. Сняв временно с повестки дня вооруженное восстание, партия как требование дня выдвинула задачу собирания сил, укрепления партийного подполья, широкого и умелого использования легальных форм борьбы, в частности использования Государственной думы, участия в выборах в эту думу.

Некоторые большевики не поняли новой политической обстановки в стране и не приняли новую ленинскую тактику. Они сначала выступили за бойкот II думы, а затем, воспользовавшись ошибками, допущенными социал-демократической фракцией думы в начале ее работы, выдвинули лозунг отозвания депутатов из думы.

Эту линию отзовистов Ленин назвал мертвой тактикой, тактикой хранения в консервах революционных слов периода первой русской революции.

Ленин называл отзовистов «незрелыми элементами большевизма». Во главе отзовизма стояли отошедшие от марксизма А. Богданов и Г. Алексинский. Порвав с марксизмом, эти «отзовистские вожди» стали открыто пропагандировать идеи философского ревизионизма, богостроительства, идеи, враждебные марксизму, материалистическому мировоззрению. Взгляды отзовистов разделяли и некоторые рабочие и интеллигенты-большевики, которые искренне думали, что поступают правильно, что действуют в духе старых большевистских традиций. К числу таких искренне заблуждавшихся «левых большевиков» в этот период можно отнести и Менжинского.

Вячеслав Менжинский остро и болезненно переживал поражение первой русской революции. Преследуемый жандармами, он был вынужден бежать из России сначала в Финляндию, а затем по решению большевистского центра покинуть пределы империи и выехать в дальнюю эмиграцию. В декабре 1907 года Менжинский, остановившись на несколько дней в Гельсингфорсе, выехал через Швецию в Бельгию и поселился в Брюсселе. Его поразили отнюдь не революционные, самоудовлетворенные настроения рабочих организаций Бельгии. Революционная натура Мепжинского не могла смириться go столь мирным настроением рабочих, она жаждала революционной деятельности. Все месяцы, проведенные в Брюсселе, Менжинский живет недавними революционными делами в России и под их впечатлением начинает писать роман из жизни военной организации. Летом 1908 года он переехал из Бельгии в Швейцарию, в Цюрих, а затем, по вызову редакции «Пролетария», в Женеву.

По дороге в Швейцарию Менжинский на несколько дней остановился в Париже.

После Брюсселя и Парижа маленький Цюрих показался слишком скучным, быстро надоел. С группой товарищей, таких же безденежных, обездоленных политических эмигрантов, Менжинский предпринял путешествие в Италию. Так как денег ни у кого не было, в путь отправились пешком. Ночевали в крестьянских сараях, а то и под открытым небом. Питались всю дорогу всухомятку, ибо даже итальянские траттории с их дешевым вином для них были слишком дороги. Посетили Милан, дошли, наконец, до Рима. В Италии Вячеслав Рудольфович встретился с приехавшей из России сестрой Верой. Рассказывал ей о Риме. «Это впечатление от искусства Рима, — вспоминала впоследствии Вера Рудольфовна, — даже после художественных музеев Парижа и всего виденного раньше Менжинским было ошеломляющее».

Вера Рудольфовна, в свою очередь, рассказывала о России, о Петербурге, о трудном положении партии, разгуле реакции, о том, что военно-окружной суд и жандармерия продолжают разыскивать Менжинского, что на станцию Удельная, где жила Юлия Ивановна Менжинская с детьми, вновь приходили жандармы.

Петербургский военно-окружной суд и по его просьбе жандармское управление действительно разыскивали Менжинского, чтобы посадить на скамью подсудимых. Об этом свидетельствуют сохранившиеся в архиве документы. Так, 15 мая 1908 года суд обратился в полицейское управление станции Удельная с просьбой «сообщить адрес проживающего на станции Удельная Вячеслава Рудольфовича Менжинского». На обороте этого отношения пристав Лесного полицейского участка написал: «Возвращая настоящее отношение в СПБ окружной суд, уведомляю, что Вячеслав Менжинский в вверенном мне участке не проживает».

29 мая Петербургское охранное отделение сообщило в канцелярию суда: «Где в настоящее время проживает Менжинский, сведений добыть не представилось возможным».

Разыскиваемый жандармами Менжинский в это время путешествовал по Италии. Вместе с Верой Рудольфовной он возвратился в Швейцарию, в Женеву. Отсюда Вера Рудольфовна, встретившись по партийным делам с Надеждой Константиновной Крупской, через Париж выехала в Россию.

Ленин и большевики, работавшие в редакции «Пролетария», в это время были заняты подготовкой всероссийской партийной конференции. Подготовка к конференции проходила в острой борьбе с ликвидаторами и отзовистами. Заграничный кружок Богданова — Алексинского выдвинул сектантский лозунг созыва «чисто большевистского съезда», тем самым отзовисты пытались сорвать усилия Ленина, направленные на сплочение всех партийных сил. Потерпев провал в своих попытках, они стали добиваться мандатов на конференцию. На конференцию польской социал-демократии, которая состоялась в октябре 1908 года в Кракове, поехал один из лидеров отзовизма, Г. Алексинский. Присутствовал на ней и Менжинский, который прибыл в Краков под именем «князя Старосельского». Алексинский пытался провести на конференции отзовистскую резолюцию и получить мандат на общероссийскую конференцию. Польские социал-демократы отзовистской резолюции не приняли и поддержали ленинскую линию.

В конце 1908 года издание «Пролетария», в редакции которого в это время работал Менжинский, было перенесено в Париж. В Париж приехал и Ленин. Здесь, в Париже, с 21 по 27 декабря проходила V Общероссийская партийная конференция. Менжинский на эту конференцию не был приглашен. Заведующий заграничной агентурой охранного отделения в отчете о конференции в департамент полиции сообщил, что Ленин «воспротивился приглашению Алексинского и Старосельского-Менжин-ского на конференцию». Кстати сказать, благодаря этому донесению охранное отделение напало-таки на след исчезнувшего Менжинского. В делах охранного отделения появляется «справка по центральному справочному алфавиту на Степинского-Менжинского без имени и отчества», в которой указаны индексы дел охранного отделения, где фигурирует Менжинский и ниже вывод красным карандашом: «Старосельский (Доров, «Степинский») и есть Менжинский».

Почему Менжинский, один из образованных марксистов и активных деятелей революции 1905–1907 годов, в период реакции разошелся с Лениным и оказался в рядах отзовистов, а затем и впередовцев?

Оторванный от России, от российского рабочего класса, он, как и другие отзовисты, не понял новых политических условий, порожденных поражением революции, необходимости выработки новой тактики, использования новых форм и методов работы в массах.

Процесс гниения и разложения буржуазной интеллигенции, выступавшей попутчиком в революции, а теперь переметнувшейся в лагерь реакции, не мог не вызвать в душе истинного революционера, каким был Менжинский, чувства глубокого негодования и отвращения. Менжинскому, конечно, было известно заявление сменовеховцев о том, что «не только нельзя мечтать о слиянии с народом — бояться его мы должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной». Негодование и отвращение требовали активного действия. И это действие Менжинский представлял себе в «необходимости сохранения нелегальной организации, которой должна быть подчинена легальная работа, в том числе и думской фракции», «сохранения и усиления военных организаций и проведения деятельной пропаганды в войсках».

Это было, конечно, заблуждением. Менжинский не знал истинного положения в военных организациях, которые многочисленными полицейскими «ликвидациями» были разгромлены или загнаны в глубокое подполье. Требовать в то время от них активных действий было бы вспышкопускательством и авантюризмом. Менжинский, как и другие отзовисты, был «нетерпеливым революционером», не желающим примириться с поражением революции, с медленным ходом событий, с необходимостью упорной, систематической кропотливой работы.

Для отзовистов было характерно стремление «одним ударом» покончить с трудностями периода реакции, перескочить через необходимые этапы развития. Эти взгляды отзовистов на Парижской конференции изложил их представитель Лядов. Отвечая Лядову, Ленин доказывал, что политическое положение в России изменилось самым коренным образом, и это изменение требует соответственной перемены тактики. Упорно и уверенно повторял Ленин многократно в течение конференции: «Ни на какие крайности мы не пойдем. Мы научимся использовать по-большевистски Государственную Думу»[5].

Немаловажным обстоятельством, толкнувшим Менжинского на позицию отзовистов, «левых революционеров», была, конечно, и эмиграция. Не случайно позже Ленин писал, что он сам, будучи эмигрантом, несколько раз стоял на слишком левых позициях и что он далек от мысли упрекать в этом преданных, верных и заслуженных революционеров.

Серьезный удар по отзовизму нанесла V Общероссийская конференция РСДРП. В резолюции по докладу Ленина «О современном моменте и задачах партии» конференция записала, что на очередь дня выдвигается прежде всего длительная работа воспитания, организации и сплочения сознательных масс пролетариата. В решениях конференции подчеркивалась необходимость сочетания нелегальной и легальной работы, использования легальных возможностей и думской трибуны в особенности. Конференция, нанеся главный удар по ликвидаторству, вместе с тем осудила левацкие анархо-синдика-листские замашки отзовистов. Конференция закрепила новые, выработанные Лениным, тактические установки, указала пути сохранения и укрепления нелегальной партии, усиления ее связей с массами.

Мы пока не имеем документов, выражающих отношение Менжинского к решениям этой конференции. Известно лишь то, что он продолжал разделять левосек-тантские взгляды.

Переехав в Париж, Менжинский поселился в парижском районе Со[Сена] на улице Д'Эмбержер, 3. На той же улице, в доме под номером 39 жил Михаил Николаевич Покровский.

Париж в те годы был центром российской революционной эмиграции. Здесь жили и большевики, и меньшевики, и эсеры. Здесь кипела яростная партийная борьба. С конца 1908 года в Париже стал действовать большевистский клуб тазеты «Пролетарий». Его посещали сотни русских эмигрантов, приходили сюда и парижские рабочие. Здесь велись яростные споры между большевиками и ликвидаторами, между ленинцами и отзовистами, устраивались лекции и доклады. Когда эмигрантской публики ожидалось много, снимали более просторные помещения.

На большом эмигрантском собрании 18 марта 1909 года Менжинский слушал речь Ленина о годовщине Парижской коммуны. Ленин выразил страстную уверенность в том, что русские революционеры не повторили бы ошибок Коммуны, что, по его, Ленина, мнению, пролетариат, взяв власть, должен быть решителен и, если нужно, беспощаден к врагу. Менжинский вместе с другими большевиками аплодировал этим словам Ленина.

Наряду с работой в редакции «Пролетария» Менжинский посещает лекции в Сорбоннском университете, бывает на собраниях парижских рабочих организаций, продолжает работать над своим романом из жизни военной организации. Он много занимается в публичной библиотеке, изучает историю рабочего движения во Франции и Германии, высшую математику, китайский, японский, а также неизвестные ему европейские языки — финский, датский, норвежский, шведский, испанский, итальянский…

По-прежнему он живо интересуется всем, Что происходит в России. Приходя в клуб «Пролетария» или публичную библиотеку, он первым долгом просматривает русские газеты. Однажды в «Московских ведомостях» в № 50 за 3 марта он прочел следующее объявление:

«На основании 951 ст. XXIV кн. СВП 1869 года, изд. 3-го Петербургским Военно-окружным судом разыскивается дворянин Вячеслав Менжинский; 35 лет, православный, поляк, обвиняется по 1 ч. 102 ст. Угол. Уложения. Всякий, кому известно его местопребывание, обязан указать суду. За Председателя Военный судья генерал-майор Спешнев».

Это же объявление было напечатано в «С.-Петербургских ведомостях» и в «Сенатских объявлениях».

История с объявлением в крупнейших российских газетах о розыске Менжинского имела не только начало, но и довольно занятный конец, о чем сам Вячеслав Рудольфович вряд ли знал. Дело в том, что газеты, поместив объявление о розыске Менжинского, потребовали за это платы. И началась переписка, которая длилась до… начала мировой войны! Московский комитет по делам печати 10 марта 1909 года, то есть через неделю после опубликования объявления, направил в Петербургский окружной суд отношение, в котором просил за опубликованные в № 49, 50 и 51, 1, 3 и 4 марта «Московских ведомостей» объявления «о сыске Менжинского уплатить пять руб. 76 коп., которые комитет покорнейше просит выслать полным числом…» (чего доброго, суд еще обманет комитет!).

Председатель суда генерал Мухин обратился в Московское окружное интендантское управление с просьбой об ассигновании Московскому комитету по делам печати пяти рублей 76 копеек. Но интенданты — народ прижимистый. Покорнейшую просьбу генерала не исполнили. Московский комитет по делам печати вновь обратился к суду с просьбой «уплатить пять руб. 76 коп. за напечатание объявления о розыске Менжинского» и одновременно написал жалобу на суд в Министерство народного просвещения. Последнее вступило в тяжбу с судом и направило ему 22 августа и 12 сентября 1913 года требование уплатить за публикацию о сыске Менжинского уже только «три руб. 12 коп.». После всех этих настойчивых просьб Петербургский окружной суд 12 марта 1914 года в распорядительном заседании вынес постановление: «судебные издержки, в том числе за объявления в газетах, иметь в виду при рассмотрении дела о скрывшихся обвиняемых Бубнове, Харике… Менжинском…»

Но… плакали царские денежки! Менжинский был недосягаем для царского суда. Он продолжал жить в Париже и работать против суда, против царя.

Весной 1909 года Менжинский в кафе Д'Орлеан, где частенько собирались эмигранты-большевики, встретился с Иосифом Федоровичем Дубровинским, большим другом сестры Менжинского, Людмилы. Дубровинский передал приветы от сестер, рассказал историю своего ареста и побега из вологодской ссылки.

Выданный провокатором «Люсей», агентом охранки по кличке «Ворона», Дубровинский был арестован в Петербурге, на Варшавском вокзале, когда он собирался выехать за границу. После непродолжительной отсидки в Петербургском доме предварительного заключения Дуб-ровинского выслали в Вологодскую губернию. Пробыв в Вологде месяц на положении ссыльного, он вновь был арестован, закован в кандалы и посажен в тюрьму. Здесь Дубровинскому объявили, что его сошлют в далекий Печорский край.

4 февраля 1909 года Дубровинского с этапной командой направили в Усть-Сысольск. А через три дня вологодские жандармы получили из Петербурга телеграмму: «…вчера выехала в Вологду без наблюдения для свидания с Дубровинским Людмила Рудольфовна Менжинская; ее приметы: 32 года, темная шатенка, среднего роста, плотная, лицо полное, круглое, одета: меховая шляпа вроде панамы, плюшевый жакет с меховым воротником, синяя юбка, меховая муфта».

Менжинская не застала Дубровинского в Вологде. Узнав от товарищей, что он этапом отправлен в Соль-вычегодск через Котлас, Людмила Рудольфовна в тот же день села в петербургский поезд. Жандармы поторопились известить департамент полиции: «Менжинская выехала обратно в Петербург».

Но жандармы действительно поторопились. Ночью в Череповце Людмила Рудольфовна пересела во владивостокский экспресс, доехала до Вятки, здесь пересела на котласский поезд и приехала в Котлас. Этапная команда ссыльных, в которой находился и Дубровинский, к этому времени тоже достигла Котласа. Через местных большевиков Менжинская связалась с Дубровинским, передала ему железнодорожный билет, деньги и паспорт и выехала в Петербург. Дубровинский, совершенно больной, с большим трудом добрался до русско-германской границы, благополучно пересек ее и через Германию приехал в Париж. Здесь благодаря заботе и вниманию Ленина и Крупской он быстро поправился и включился в партийную работу.

Встреча Менжинского с Дубровинским произошла во время острой борьбы ленинцев с отзовистами. Дубровинский горячо защищал ленинскую тактическую линию. Менжинский вяло и неохотно ему возражал, говорил, что думская фракция не ведет классово-пролетарской линии, что члены фракции своими выступлениями только дискредитируют партию, что фракция с думской трибуны должна выступить так, чтобы ее вышибли из думы.

В июне 1909 года состоялось расширенное заседание редакции газеты «Пролетарий». Основными вопросами совещания были вопросы борьбы с отзовистами, за дальнейшее сплочение большевиков на платформе марксизма-ленинизма.

Совещание решительно осудило отзовизм-ультиматизм как антипартийное течение, подчеркнув, что большевики должны вести самую решительную борьбу с этими уклонениями от пути революционного марксизма.

Участники совещания подтвердили правильность ленинской линии на сближение с меньшевиками-партийцами и осудили позицию лидеров отзовизма, которые вели агитацию за созыв чисто большевистского съезда. Совещание предостерегало, что агитация за чисто большевистский съезд объективно ведет к расколу партии. Наконец по решению совещания А. Богданов (Максимов) был фактически исключен из рядов большевистской организации.

Решения расширенной редакции газеты «Пролетарий» произвели на Менжинского огромное впечатление и оказали решающее влияние на его политическую позицию в дальнейшем. Под влиянием этих решений он изжил отзовистские взгляды и хотя не сразу, но снова встал на ленинские позиции, встал после известных колебаний, которые проявлялись в том, что некоторое время он примыкал к группе «Вперед», правда не разделяя полностью ее взглядов, ее политической платформы. Больше того, к практическим действиям этой группы он относился весьма иронически. Фамилии Менжинского мы не видим в числе «шестнадцати идейных единомышленников», от имени которых в декабре 1909 года Максимов (А. Богданов) и Марат (В. Л. Шанцер) направили в ЦК РСДРП уведомление об образовании группы «Вперед». Нет подписи Менжинского и под платформой группы «Вперед», которая была опубликована одновременно с заявлением Богданова и Шанцера. В отличие от других впередовцев Менжинский не выступал в печати с нападками и памфлетами на Ленина и ленинцев.

После закрытия «Пролетария» (решение об этом было принято январским Пленумом ЦК, несмотря на протест Ленина) весной 1910 года Менжинский уехал в Соединенные Штаты Америки, где пробыл полгода. В США Менжинский посетил Нью-Йорк, Филадельфию, Чикаго. Здесь он познакомился с историей рабочего движения, с работой профсоюзов, притом настолько глубоко, что по возвращении в Европу прочел лекцию на тему «Парламентаризм и рабочее движение в США и Европе».

Из США Менжинский вернулся в Европу в перцод оживленной деятельности антипартийной группы «Вперед» и бескомпромиссной борьбы с ней Ленина. Группа «Вперед», объявившая себя литературной организацией, фактически являлась фракционным центром отзовистов, ультиматистов и богостроителей. Выдавая себя за хранительницу большевистских традиций, группа решительно расходилась с Лениным по важнейшим вопросам теории и тактики большевизма.

Искажая смысл и содержание ленинской тактики «воспитания, организации и сплочения сознательных масс пролетариата», сочетания нелегальной и легальной работы, использования думской трибуны, впередовцы заявляли, что против этой тактики они высказываются «самым решительным образом».

В организационных вопросах группа «Вперед» стояла за беспринципное объединение различных фракций.

Впередовскую оппозицию Ленин подверг весьма «жестокой бомбардировке», как выразился впоследствии Луначарский. Критикуя впередовцев, отмечая фальшь их лозунга «свободы революционной и философской мысли», характеризуя эту группу как насквозь оппортунистическую, Ленин тогда писал, что во всех странах подобный лозунг изнутри социалистических партий выдвигался только оппортунистами и не означал на деле ничего иного, кроме «свободы» развращения рабочего класса буржуазной идеологией.

На ленинскую критику впередовские лидеры Богданов, Алексинский, Луначарский ответили собиранием фракционных сил, устройством фракционной пропагандистской школы в итальянском городе Болонье.

Созданный впередовцами «Комитет школы», в который вошли Богданов, Луначарский, Лядов и Савельев, начал вербовать слушателей, приглашать лекторов. Официальное открытие школы состоялось 21 ноября (по новому стилю) 1910 года в присутствии членов «Комитета школы» и 17 слушателей. Учрежденный на открытии школы «Совет школы» разослал приглашение принять участие в чтении лекций Ленину, Плеханову, Розе Люксембург, Мартову, Троцкому, Дану, Горькому, Менжинскому.

Ленин ответил следующим письмом:

«Уважаемые товарищи!

На ваше предложение взять на себя чтение лекций в Болонье я не могу согласиться по причинам, во-первых, принципиальным, а, во-вторых, по невозможности для меня ехать в Болонью.

И направление, и приемы деятельности той группы, которая устроила школу на Капри и в Болонье, я считаю вредными для партии и несоциал-демократическими…

Понятно, поэтому, что никакого участия в предприятиях этой антипартийной и разрывающей с социал-демократизмом группы я принимать не могу»[6].

Алексей Максимович Горький, получив приглашение, написанное рабочим Ф. И. Калининым (партийная кличка «Аркадий»), прочитать лекции по истории русской литературы, от чтения лекций также отказался. Горький ответил слушателям, что читать лекции ему мешает сильный кашель и головные боли мучают и что «товарищ Луначарский может рассказать вам об этом блестяще и шире, чем мог бы я».

Отказались от чтения лекций Каутский и Роза Люксембург. Каутский сослался на занятость. Роза Люксембург из соображений принципиальных. В статье «Революционное похмелье», опубликованной в «Пролетарии», Роза Люксембург резко критиковала впередовцев за их «революционный авантюризм».

Троцкий, стремясь объединить в антипартийный блок все антиленинские фракции, получив приглашение, немедленно помчался в Болонью.

Ленин, резко критикуя Троцкого за его раскольническую деятельность и фарисейство, в статье «О краске стыда у Иудушки Троцкого» писал: «Вопреки прямому решению назначенной пленумом Школьной комиссии, которая постановила, что ни один партийный лектор не должен ехать во фракционную школу впередовцев, Иудушка Троцкий туда поехал и обсуждал план конференции с впередовцами. План этот опубликован теперь группой «Вперед» в листке…

Такова краска стыда у Иудушки Троцкого»[7].

Вопреки решению школьной комиссии, назначенной январским Пленумом ЦК, поехал в декабре 1910 года в Болонью и преподавал во фракционной впередовской школе я Менжинский. Факт, конечно, есть факт. Но, говоря об этом факте, нельзя забывать, что произошел этот факт уже в период, когда Менжинский, так же как и Покровский, идейно и организационно порвал с впередовской группой и вошел в большевистскую организацию.

Выход Менжинского и Покровского из группы «Вперед» ускорили несколько обстоятельств. Во-первых, ленинская критика впередовства как фракционного, ле-восектантского течения в нашей партии; во-вторых, опубликование письма А. Богданова «Ко всем товарищам», в котором Богданов фактически клеветал на Ленина и ленинцев, и особенно его статьи «Социализм в настоящем», напечатанной во втором номере сборника «Вперед».

Против опубликования этой статьи Покровский, как член редакции, протестовал еще в ноябре 1910 года. И Покровский и Менжинский квалифицировали эту статью как ревизионистскую. Несмотря на протест Покровского, статья была опубликована, что послужило поводом для формального разрыва Покровского и Менжинского с впередовцами.

В-третьих, разрыв Менжинского и Покровского с впе-редовцами ускорили та склочная обстановка, те непрерывные драчки, которые шли внутри этой группы, драчки между Богдановым и Алексинским, между Богдановым и Луначарским, между Луначарским и Алексинским.

В-четвертых, приезд в Париж летом 1910 года Людмилы Менжинской и ознакомление через нее с петербургскими делами. Людмила Рудольфовна в то время вела активную работу в культурно-просветительских организациях рабочих Петербурга. Людмила рассказала, что впередовцы в Петербурге не пользуются никаким авторитетом, из районов их гонят, в отношении их платформы говорят: «Бумага все терпит», а в отношении их практической работы: «Никто не видел от впередовцев признаков какой-либо деятельности».

Приехал Менжинский в Болонью в начале декабря 1910 года. Остановился, как он сам пишет, в «весьма посредственном отеле, где за комнаты брали только два франка…». Через два дня отправился в школу.

Войдя в дом № 16 по улице Марсель, где помещалась школа, Менжинский поднялся по лестнице, в темноте («тщетно пытаюсь зажечь итальянские спички») еле отыскал какую-то дверь, только вошел в переднюю, как сзади услышал радостный возглас:

— Да это же товарищ Менжинский!

Обернулся. В переднюю входили Лядов и его жена, секретарь школы и группы «Вперед» «Лидия Павловна», высокая, худощавая блондинка, с толстой косой, переброшенной через плечо.

Лидия Павловна, одетая в серое осеннее пальто и черную шляпку с широкими полями, из-под которых через пенсне лучился удивленный взгляд серых глаз, ввела Менжинского в большую комнату, заваленную одеждой, и через нее провела в столовую.

— Дорогой товарищ Степинский, — сейчас же подъехал к нему Луначарский, — когда прибыли, где остановились? — И, взяв Менжинского под локоть, Луначарский подвел его к окну и начал читать письмо «Аркадия» (Ф. И. Калинина), который писал о своем намерении порвать с группой «Вперед» — «никаких дел с впередовцами иметь не хочу» — и примкнуть к Ленину. Прочитав это место, Луначарский с горечью сказал, что разочаровался «Аркадий» в школе, и протянул его письмо Менжинскому.

Пробежав первую страницу письма, Менжинский возвратил его Луначарскому и категорически заявил:

— Аркадий, конечно, прав. Что касается меня, то к организационным делам школы я не желаю иметь никакого отношения.

Пытаясь скрыть разочарование за любезной улыбкой, Луначарский поспешил распрощаться с Менжинским, сославшись на неотложные дела.

Обо всем этом Менжинский подробно рассказал в письме к Покровскому от 21 декабря 1910 года.

О положении дел в школе и о своих отношениях с руководителями школы и преподавателями он в том же письме писал:

«Чувствую, чувствую вину свою — до сих пор не написал вам ни строчки, так что вы могли бы думать, не поглотили ли меня львы в болонской пещере. Но здешние львы совершенно непричастны и валить на них не приходится. Они оказались такими смирными и кроткими, такими слинявшими и подмокшими, что гораздо более напоминают мокрых куриц, безнадежно сидящих на яйцах, — что из этих яиц вылупится: ленинцы, впередовцы, меньшевики или анархисты — никто не знает и даже пресловутый кумир А. А. [Богданов] не может открыть потайной двери в будущее, смутное и чреватое разными сюрпризами для лекторов… О вас ни слова, есть на свете М. П. [Михаил Покровский] или нет, судя по их отношению, как будто бы и нет, а вот ученики вами интересуются. О моей статье[8] молчание, как и о всех прочих неприятных предметах. Внешняя любезность умопомрачительная… Нат. Б−а [Наталья Богданова, жена А. А. Богданова] предложила мне остановиться… вместе co всеми, а раз я пришел на полчаса раньше начала утренних занятий, и она предложила мне выпить чаю или кофе… но я отказался от этого любезного угощения и от общего пайка. Знаете, пить, есть, а потом и отплатить Сашке [А. Богданову]… неблагодарностью. Но это музыка будущего…

На курс мой они дали 8 лекций, и я прочту его в конце болонского сидения, когда буду лучше знать учеников… С лекторами же отношения чисто внешние, никаких частных разговоров, посмотрим, что последует за печатной полемикой. Новые комбинации с Троцким, по-видимому, придали им мало бодрости, так как они не уверены ни в учениках, ни в своих. У них какие-то нелады с Аркадием. Луначарский дал мне прочесть его последнее письмо, где я прочел только первые полторы страницы, заявив, что к организационным делам я не желаю иметь никакого отношения… Об А. А. [А. Богданове] не успею сейчас ничего написать, вид у него крайне жалкий, держится он особняком… но [этот] тип умеет и гонорий сделать опорой своей полит[ической] позиции.

Крепко жму вашу руку. В. Менжинский».

В свете всех этих фактов и особенно письма Менжинского к Покровскому из Болоньи в Париж нельзя Менжинского и Покровского ставить на одну доску с вдохновителями и организаторами фракционной группы «Вперед».

Известно, что и Ленин не ставил всех впередовцев на одну доску. Ведя бескомпромиссную борьбу против Богданова и Базарова, считая их индивидуалистами, людьми, потерянными для партии, Владимир Ильич в то же время прилагал усилия к тому, чтобы переубедить заблуждающихся товарищей, помочь им вернуться на партийные позиции.

Уже в конце 1910 года из группы «Вперед» ушли M. Н. Покровский, А. М. Горький, В. Р. Менжинский и Ф. И. Калинин. В мае 1911 года редакция сборника «Вперед» сообщила, что с настоящего (3-го) номера сборника товарищ Домов (псевдоним M. Н. Покровского) не принимает никакого участия в изданиях «Вперед». В июне 1913 года редакционная коллегия того же сборника, состоявшая из Алексинского и Мануильского, известила, что «А. Луначарский членом редакционной коллегии группы «Вперед» в настоящее время не состоит». В 1913 году группа распалась на два кружка — Парижский и Женевский. Большинство членов этих кружков в 1917 году вернулись в большевистскую партию.

Антипартийная, фракционная группа прекратила свое существование. Один из руководителей этой группы, Луначарский, впоследствии признавался: «Мы были в конце концов только группой партийных интеллигентов, нашедших слабый отзвук среди некоторой части рабочих социал-демократов, находившихся под властью революционной инерции. Вот почему после неизбежного распада и ослабления (последовательный отход самого Богданова, Менжинского, Покровского) мы должны были потерять импульс к самостоятельному существованию».

Порвав идейно и организационно с группой «Вперед», отряхнув, по выражению Покровского, сей прах со своих ног, Менжинский и Покровский сразу же вошли в большевистскую партию.

Но вернемся к «болонскому сидению» Менжинского. Именно Менжинского и Покровского, да еще Алексин-ского Луначарский считал виновниками распада группы «Вперед». Но совершенно по-иному оценивается Менжинский как преподаватель в официальном «Отчете второй высшей социал-демократической пропагандистско-агитационной школы для рабочих (ноябрь 1910 — март 1911 года)», изданном отдельной брошюрой группы «Вперед» в Париже в 1911 году.

Менжинский читал в школе курс основ государственного права (8 лекций) и вел специальные, мы бы теперь сказали — семинарские, занятия по газетной технике. Степинский (Менжинский), говорится в «Отчете», чтобы ознакомиться с индивидуальными особенностями и способностями слушателей, предложил каждому из них написать рассказ на тему «Как я стал социал-демократом». Затем в течение нескольких вечеров они писали небольшие статьи и прокламации: «Взгляд Каутского на легальные возможности и думу в связи с его письмом школе»; «Призыв к организации профессиональных союзов»; «1 Мая»; «О военных организациях» и другие. Этим преследовалась также и другая цель — приучить товарищей письменно излагать свои мысли и выработать стиль. О том, что Менжинскому таким образом удалось узнать способности каждого из слушателей, свидетельствует цитированное выше письмо Менжинского из Болоньи в Париж Покровскому, в котором он писал: ученики «произвели на меня в общем очень приятное впечатление — народ живой и интеллигентный, но особыми знаниями, по-видимому, не обладают».

Чтобы научить слушателей правильно излагать мысли, Менжинский тщательно поправлял каждую работу, затем эти работы читались в присутствии всех слушателей и преподаватель объяснял, почему он сделал те или иные поправки.

Менжинский предложил слушателям разбиться на две группы и каждой группе самостоятельно составить по номеру газеты. Каждая из групп выделила из своей среды ответственную редакцию в составе трех человек, которые должны были тщательно отредактировать все статьи, а также коллективно наметить содержание своего номера. Давалось на все приблизительно две недели. Подготовленные номера обсуждались коллективно слушателями с участием преподавателя.

Преподавательская работа Менжинского в болонской школе не осталась не замеченной царской охранкой. Несмотря на то, что были приняты необходимые меры конспирации (все преподаватели выступай под псевдонимами, всем ученикам были даны новые партийные клички, письма из школы отправлялись в двойных конвертах через Париж и Берлин), охранке удалось установить состав преподавателей и слушателей. В болонской школе охранка имела своего агента-провокатора Сесицкого (ученик «Владимир»), который сумел втереться в доверие организаторов школы и стать помощником секретаря школы. Деятельность школы освещали также агент охранки Случевская и провокатор Бряндинский, агент Московского охранного отделения (жандармские клички Вяткин, Кропоткин). Этот махровый провокатор выдал в 1912 году Московский городской и окружной комитеты партии, собрал и передал охранке сведения о преподавателях и учениках школ в Лонжюмо и Болонье.

На основании донесений провокаторов охранка арестовала всех вернувшихся в Россию слушателей болонской школы и некоторых слушателей партийной школы в Лонжюмо. На основании тех же донесений в записке Петербургского охранного отделения директору департамента полиции от 18.3 1911 года дается общая характеристика болонской школы, характеристика руководителей и преподавателей. К записке был приложен даже конспект лекций Богданова и Луначарского, выкраденных агентом Сесицким. В записке сообщалось, что лекции по государственному праву читает Степинский-Менжин-ский, по русской истории Домов-Покровский. «Что же касается личностей Салмана и Степинского-Менжинско-го, — говорилось в записке, — то о таковых сведений в департаменте не имеется».

В начале 1911 года Менжинский возвратился из Болоньи в Париж, окончательно порвав с впередов-цами. Вскоре здесь он встретился с Горьким, приехавшим с острова Капри. А летом познакомился с Дзержинским.

Во время первой парижской встречи Дзержинский и Менжинский говорили об Италии, о Капри, где Дзержинский провел несколько месяцев в 1910 году, о Горьком, с которым Феликс Эдмундович встречался довольно часто.

Затем разговор перешел на партийные, российские дела, на слухи о новых арестах, о провокаторах.

— Почти все ученики вашей школы, — сказал Дзержинский, — при возвращении в Россию арестованы или на границе, или в пунктах, в которые им «позволила» приехать полиций. Здесь мы имеем дело с несомненной провокацией.

— Вы думаете? — спросил Менжинский.

— Убежден, — ответил Дзержинский. — В прошлом году на Капри я много работал над материалами о провокации в подпольных организациях социал-демократии Польши и Литвы. Ситуация провалов учеников обеих школ, и Болонской и Парижской, напоминает то, что было год-два назад в Варшаве. Несомненная провокация. Наша подпольная деятельность в России будет сизифовым трудом до тех пор, пока не удастся обнаружить и изолировать провокаторов. Надо бы нам иметь в партии что-то вроде следственного отдела…

— Своего Бурцева?

— Бурцев в этом деле дилетант. Он этим делом занимается по своей инициативе, на свой страх и риск. Занимается как журналист. А нам надо иметь собственный партийный аппарат. — Замолчал, задумался. И, как бы продолжая мысль, над которой думал в эту минуту, с грустью сказал: — Иначе мы будем посылать людей только для того, чтобы сделать очень немногое для большой награды провокаторам…

Живя в Париже, Менжинский продолжал усиленно заниматься политическим самообразованием. «Марксистскую литературу, — писал он впоследствии, — русскую и немецкую до 1917 года изучал в свое время за границей. Следил и за литературой французской, английской и итальянской».

Наряду с теорией марксизма Менжинский продолжает изучать историю Франции, в особенности историю французской революции. Уже после Октября на вопрос: «В какой области знания чувствуете себя особенно сильным и по каким вопросам можете читать лекции?» — Менжинский отвечал: «По русской и французской истории с XVIII века по настоящее время».

С целью самообразования, знакомства с английским рабочим движением Менжинский в 1912 году выезжал в Англию, где провел шесть месяцев.

Исключительную марксистскую образованность Менжинского, его умение схватывать самое существенное в политике, холодно и спокойно взвешивать положение, трезво судить о людях и партиях отмечал впоследствии Мануильский:

«Я встретил впервые Вячеслава Рудольфовича в эмиграции, в годы реакции задолго до мировой войны. Помню, какое сильное неизгладимое впечатление произвели на меня беседы с ним по поводу германской и французской социал-демократии. Я был еще тогда молод и политически неискушен. И помню, что с жаром отстаивал тот взгляд, что германские и французские социалисты не допустят войны. Нужно было видеть, с какой пророческой гордостью говорил об этих фактах товарищ Менжинский.

— Вы увидите, — твердил он, — что эти предадут рабочих.

Тогда я считал эту оценку пессимизмом, но как оказался прав Вячеслав Рудольфович впоследствии, когда 4 августа (1914 года] германская социал-демократия завершила свое беспримерное в истории предательство».

Глубокое изучение произведений Маркса и Ленина, западноевропейского и российского рабочего движения, близкое знакомство с фракционной деятельностью впере-довцев положили конец кратковременным колебаниям Менжинского. Он окончательно становится на ленинские позиции. Вновь восстанавливаются на принципиальной, партийной основе и личные товарищеские взаимоотношения между ним и Лениным.

В период жизни Ленина в Кракове и Поронино через Менжинского, жившего в Париже, и его сестер в Петербурге идет одна из линий связи Ленина с партийным подпольем в России. Об этом свидетельствует, в частности, письмо Менжинского к Ленину от 13 апреля 1914 года:

«Уважаемый товарищ!

Сестра Людмила арестована в Петербурге в феврале месяце, в связи с ее выступлением на «женском дне». Подробностей никаких не знаю, получил за это время от Веры только коротенькое письмо и открытку… Вера имеет свидания с сестрой, та сидит в новой женской тюрьме, вот и все, что я знаю. При таких условиях я затрудняюсь переслать Ваше письмо, тем более, что не все мои письма дошли до Веры, а ее письма с подробностями я так и не получил еще, хотя оно должно было давно прийти.

Напишите мне, пожалуйста, может ли Ваше письмо ждать, пока я проверю один адрес, или вы желаете получить его назад.

Крепко жму вашу руку. В. М.».

Начало первой мировой войны застало Менжинского в Париже. Здесь он собственными глазами мог наблюдать предательство французских социалистов, которое он предсказывал в беседе с Мануильским задолго до начала войны — 23 июля (3 августа) французские социалисты — депутаты парламента проголосовали за военные кредиты правительству. Точно так же поступили германские, австро-венгерские и бельгийские социалисты. За два дня до голосования военных кредитов во французском парламенте наемным агентом реакции был убит пламенный противник империалистической войны Жан Жорес. Вместе с другими русскими эмигрантами Менжинский шел за гробом Жореса, провожая его в последний путь на кладбище Пер-Лашез.

Социал-шовинистический угар охватил не только французских, но и русских социал-эмигрантов. Меньшевик Плеханов и скатившийся в болото меньшевизма Алексинский, эсер Савинков и его друзья оказались в одном лагере с буржуазией и европейскими социал-предателями. Этот шовинистический угар захватил даже я некоторых эмигрантов-большевиков.

Вячеслав Менжинский с первого дня войны занял интернационалистическую позицию и в дальнейшем целиком и полностью разделял ленинскую тактическую линию по вопросам войны и мира. Резко, со свойственным ему остроумием высмеивал Менжинский оборонцев, ¦ в частности Плеханова, заявляя, что он читатель, но не почитатель Плеханова.

Жизнь в эмиграции была вообще тяжелой, полной лишений и невзгод. Но особенно тяжелой, и морально и материально, она стала во время войны. Вести с родины, отделенной от Парижа фронтами, вести от родных приходили редко. Чтобы иметь средства к существованию, какой-нибудь заработок, Менжинский в 1915 году поступил на работу во французский частный банк «Лионский кредит».

Часть II

И решительный бой

Глава первая

Париж 1917 года, военный Париж. Как он не похож на тот Париж, каким девять лет назад его впервые увидел Менжинский! Париж стал другим. На улицах затемнение — парижане боятся налетов германских аэропланов и цеппелинов. В городе мало мужчин, повсюду женщины — кондуктора трамваев, кельнерши в бистро, приказчицы в магазинах, даже чиновники и клерки в банке, где работает Менжинский, тоже женщины. Женщины в трауре, их, женщин в трауре, особенно много стало среди парижанок с осени прошлого года, после битвы под Верденом. А что там, в России, сколько там «карпатских» и «мазурских» вдов?

В один из совсем теплых мартовских дней, закончив работу в банке, Менжинский вышел на улицу и направился к трамвайной остановке. Совершенно неожиданно рядом пронзительно заверещал мальчишка-газетчик:

— Важные события в России! Петроград восстал! В Петрограде революция!

Революция! Сколько уже раз Менжинский слышал эти слова из уст газетчиков за последние два года! Только берлинское телеграфное агентства «Вольф» передало четырнадцать сообщений о революции в России.

Но сегодня сообщение передается со ссылкой на ПТА — Петроградское телеграфное агентство!

Купив газету, Менжинский вскочил в трамвай. Быстро пробежал сообщение: в Петрограде восстание! Войска переходят на сторону народа! Разгромлены полицейские участки.

Неужели это правда?

Как невыносимо медленно тащится трамвай! Скорее к своим, проверить, ободрить, решить, что делать!

Наконец нужная остановка. И — почти бегом к знакомому подъезду, затарабанил в дверь.

Открыл Михаил Николаевич, без пиджака, с встревоженным лицом.

— Михаил Николаевич, дорогой! Поздравляю!

Нервно жмет руку Покровского, весело поблескивают глаза из-под стекол пенсне.

— Вячеслав, что с вами, чем вы так взволнованы?!

— Как, вы ничего не знаете? Кричите «ура»: в России революция! Петербург восстал. Царю — по шапке.

В десятый раз перечитано сообщение ПТА. Строятся планы возвращения в Россию.

В последующие дни телеграф приносит новые вести: великий князь Михаил отрекся от престола. Власть в России — в руках комитета Государственной думы. Образовано Временное правительство.

Заявление министра-председателя князя Львова: «Война до победного конца!»

В Петрограде и Москве созданы Советы рабочих и солдатских депутатов. Революцию поддержали Киев, Ташкент, Владивосток.

Армия признала новую власть.

Население приветствует освобожденных из тюрем революционеров.

Французские газеты почти не комментируют радиотелеграфные сообщения из Петрограда, Лондона и Стокгольма. Да и бог с ними, комментариями, скорее бы домой, там сами разберемся.

Но как?

Ответа на этот вопрос никто не дает.

В газетах появляется заметка: Ульянов-Ленин из Цюриха выехал в Россию через Германию в запломбированном вагоне. Здесь же комментарий: Ленин — германский шпион… Это первое сообщение о Ленине после революции и… не первая ложь.

Спустя десять дней новое сообщение, но уже не парижской прессы, а слухи в эмигрантских кругах.

В порядке особого дипломатического акта выехали из Парижа через Лондон в Россию Плеханов, Чернов, Авксентьев, Бунаков, Савинков.

Бурлит и волнуется парижская колония революционных эмигрантов из России. По ее поручению и по личной инициативе обивают эмигранты пороги российского посольства и консульства в Париже, обращаются в английские учреждения, списываются с российскими эмигрантами в Лондоне. Стена молчания или формальная отговорка: не имеем указаний от нового правительства.

Наконец становится известно: получена циркулярная телеграмма из России. Наконец-то! Но радость напрасна и преждевременна. Новый министр иностранных дел Временного правительства сахарозаводчик Терещенко действительно прислал циркулярную телеграмму, в которой… запретил выдачу виз эмигрантам, стремящимся попасть в Россию!

В какое положение поставила эта телеграмма революционных эмигрантов, прежде всего эмигрантов-большевиков, свидетельствует Покровский. Возвратившись в Россию, в Москву, в «Известиях» Московского Совета от 7 ноября 1917 года он писал: «Вы только представьте себе положение: люди ликвидировали свои дела, бросили работу (подавляющее большинство эмигрантов — рабочие), словом, вышли на улицу, чтобы ехать на вокзал. И вдруг двери вокзала — хлоп! Живи где знаешь, как знаешь, чем знаешь! И это на время совершенно не определенное».

Менжинскому относительно повезло. В начале июля 1917 года администрация банка, в котором он работал, помогла ему — одному из своих служащих — получить визу на проезд в Англию. Не медля ни одного дня, он выехал в Гавр, взяв с собой лишь самое необходимое. Весь его архив, вся переписка остались в Париже. На вокзале его провожал Покровский, который еще на некоторое время был вынужден здесь остаться.

Свое возвращение из эмиграции в Россию Менжинский образно описал в письмах к Михаилу Николаевичу.

Одно из писем он начинает словами: «Спешу дать отчет в наших страданиях…»

Гавр. Тщательно осматривают, щупают вещи, простукивают чемодан — нет ли второго дна. Военные контролеры проверяют документы и допрашивают: не германский ли шпион? Их не меньше пятнадцати: каждый что-нибудь спрашивает, проверяет. Придирчиво рассматривают бумаги, ставят штемпель. Кажется, все! И вдруг подходит еще один: пожалуйте за мной. Вводят в комнату, за столом сидят двое, на столе разложены документы Менжинского.

Один из них начинает допрос.

— Вы куда едете?

— В Англию. Там написано, — говорит Менжинский, указывая на документы, лежащие на столе.

— Вы русский? Эмигрант?

— Да.

— Почему едете в Англию, а не прямо в Россию, как ваши друзья бошей из Швейцарии?

— Какие друзья бошей?

— Ленин-Ульянов.

На вопрос отвечает вопросом:

— Проехали же через Англию Чернов и Савинков?

— Проехал и Плеханов. А у вас есть доказательства, что вы принадлежите к партии Савинкова или Чернова?

— Я принадлежу к партии Ульянова. Но сейчас еду в Англию по поручению французского банка.

— А чем вы докажете, что вы проникли в банк не для того, чтобы взорвать его?

Менжинский берет со стола удостоверение и показывает:

— Вот фирменный бланк, на нем три банковских телефона: позвоните в Париж, вам подтвердят мою благонадежность.

Чиновник вновь рассматривает документы и говорит:

— С такими паспортами во время войны не ездят: по происхождению вы поляк, подданный русского царя. Отметки в паспорте: бельгийская, парижская, швейцарская, дважды итальянская и снова парижская. А почему нет берлинской? Ведь вы были в Берлине? — Берет трубку телефона, делает вид, что хочет звонить в Париж. Затем неожиданно возвращает все бумаги: — Спешите! Пароход может уйти.

Переезд через Ла-Манш. Саутгемптон. Вновь контрольный пост. Англичанин спрашивает скупо. Но все вещи и документы осматривают еще более придирчиво.

«Англичане, — пишет Менжинский Покровскому, — подозрительны, и чуть кто говорит по-английски — его обыскивают, допрашивают об отношении к войне и прочее. Впрочем, всех прощупывают… Надо ждать 3–4 часа в сарае без воздуха, где, правда, разрешено курить».

А что значит это английское «прощупывание», описал другой эмигрант — Д. Страхов, возвращавшийся в Россию тем же путем, в том же 1917 году.

«Голос из-за перегородки:

— Пожалуйста, сюда еще на одну минутку.

Вновь дощатый сарай. Минуту остаюсь один.

Потом входит высокий, как жердь, военный и добродушно спрашивает:

— У вас есть часы?

Я вынимаю и говорю:

— Без четверти восемь.

— Могу я посмотреть их?

— Пожалуйста, — говорю я любезно по-французски с легким удивлением.

Он с непонятным для меня интересом рассматривает мои часы, самые обыкновенные черные часы — их фирму, механизм и даже поднял их крышки.

— Фирма «Лонжин», — приговаривал он, — хорошая фирма. Да. И ход хороший. И оксидировка хорошо положена.

Чиновник кладет часы на полочку.

— А зеркальце у вас есть?

— Зеркальце? — еще больше удивляюсь я. — Есть, — и подаю ему зеркальце.

— Фирма «Шварцман»? Германия?

Я делаю вид, что не понимаю. Он повторяет вопрос по-французски.

— Нет, швейцарская. Купил в Цюрихе.

— В Цюрихе все равно что в Германии… А может, в Германии. А «Шварцман» есть настоящая германская фирма. В запретительном индексе указана. Разве не знали?

— Не знал, — говорю, и зеркальце ложится на полочку рядом с часами.

— А бумажник у вас тоже цюрихской фирмы?..

— А кто его знает… Пожалуй, не союзнический, потому что он очень скверного качества, никогда в нем нет денег.

Бумажник и его содержание исследуется столь же тщательно… и тоже находит свое место на полочке… Я уже не удивляюсь больше и молча подаю вещи в ответ на его новые, уже краткие требования:

— Вашу шляпу.

— Ваш воротничок.

— Ваши манжеты, ваш пиджак, ваш жилет, ваши брюки… ваши ботинки!

Затем кладет руку на плечо, загибает сзади рубаху — не написано ли что на спине, а затем тихонько дергает за бороду — не приклеенная ли.

— Послушайте, — вскакиваю я, — это уже слишком. Что все это значит? Куда унесли мои вещи?.. Почему только меня и его, — показываю за перегородку.

— У вас в бумагах есть пробел, и наш долг отнестись к вам внимательно. А его потому, что он говорит по-английски…»

Вот что значит «прощупать по-английски». Но эта только часть прощупывания. После тщательного осмотра вещей — платье, где надо, подпороли и вновь зашили, каблуки прибили новыми гвоздями — начиналось «прощупывание» словесное.

В отношении Менжинского, судя по его письмам, оно выглядело, видимо, так:

— Сюда, — приглашает появившийся откуда-то военный. И вновь барачное помещение с длинным столом, за которым шестеро военных. В руках одного из них документы Менжинского. Офицер сначала говорит по-английски; но, не получив ответа, переходит на чистый русский язык.

— Извините. Тут у вас в бумагах сказано, что вы учились в духовной гимназии.

— Нет, — настораживается Менжинский. — В России духовных гимназий не было, есть духовные семинарии. Но я в семинарии не учился. Я учился в шестой петербургской гимназии.

— Ах да, я ошибся, тут написано в шестой гимназии. А почему вы учились в Сорбонне, зачем изучали славянские языки? В Сорбонну вы поступили в девятьсот одиннадцатом году, война началась в четырнадцатом, а в Париж вы приехали из Берлина. Как все это объяснить?

— В Сорбонну я поступил не в одиннадцатом, а в девятом году и приехал из Швейцарии, а не из Берлина.

— Извините. Это второй раз в Париж вы приехали из Швейцарии, а первый раз, простите, — офицер смотрит в документ, — не из Берлина, а из Брюсселя. Извините, я ошибся.

И сразу же на английском языке спрашивает:

— Почему так много путешествовали? Швеция, Бельгия, Париж, Швейцария. Снова Париж, Италия, — он листает паспорт, — Париж, Нью-Йорк, снова Италия, опять Париж, Лондон и ни одной берлинской отметки. — И снова переходя на русский язык: — Ведь вы бывали в Берлине?

— Нет. В Берлине я не бывал. А то, что вы говорили о Париже и Лондоне, я не понял.

— Я вас спрашиваю: вы много путешествовали, но откуда брали деньги? Ведь эмигранты живут бедно.

— У меня отец генерал.

— Ваш отец генерал? Он дворянин?

— Да, дворянин.

— Почему Ульянов-Ленин, русский дворянин, поехал через Германию, а другой русский дворянин едет через Англию? Или у вас, у русских дворян, разное понятие о чести?

— Сами союзники виноваты, что заставляют по-разному решать вопросы чести.

Офицер нехотя возвращает Менжинскому бумаги и буркает что-то вроде: «Ваш поезд отходит».

К вагону Менжинского провожают двое военных.

В Лондоне его встретили товарищи и помогли выехать в Эбердин. Оттуда на военном транспорте Менжинский отправился в Берген.

«В Лондоне, — писал Менжинский Покровскому, — все организовано терпимо, не надо искать отелей, носильщиков и автомобилей сколько угодно…

На пароход надо брать билет первого класса… На военном транспорте классов нет… Воздух ужасный, грязь… Хорошо, что погода была дивная, без качки, а если бы качало, то условия на пароходе были бы невыносимыми… Впрочем, вы можете, приехав в Лондон, пропустить очередь и отдохнуть…»

В том же письме Менжинский советует Покровскому ехать с маленькой партией, «а то с нами ехали товарищи — элемент постоянный, и русские солдаты, [бежавшие] из плена [во Францию],— элемент текучий. Кстати, почтенная публика сразу же надела пассажирские пояса».

Под «почтенной публикой» Менжинский имеет в виду эсеров и меньшевиков, плывших в Россию тем же пароходом.

13 июля 1917 года (судя по дате на письме) Менжинский был в Бергене. «В Бергене остановиться трудно, т. к. город наполовину сгорел в прошлом году». Отсюда сразу же через Хапаранду и Торнео выехал в Россию. В Хапаранде — шведском пограничном городке, пришлось сойти с бергенского поезда, переправиться через реку в Торнео и здесь пересесть на петроградский поезд. Менжинский попал в один вагон с группой эсеров. В дороге завязывались острые политические споры. Один из эсеров, знавший Менжинского по эмиграции, заявил: «Чего его слушать — он большевик». Да Менжинский и не скрывал этого. Когда эсеры узнали, что Менжинский большевик, они стали говорить, что его нельзя пускать в Петербург. «Вот доедем поближе, сообщим, чтобы его арестовали», — говорили между собой эсеры.

Вячеслав Рудольфович не стал ждать, когда эсеры осуществят свою угрозу. После Белоострова по старой конспиративной привычке, когда поезд на одной из станций сбавил ход, он спрыгнул с подножки вагона. Приехал в Петроград на дачном поезде.

Итак, после десятилетней разлуки он вновь был на Родине. Но была и горечь — мать Вячеслав Рудольфович в живых уже не застал.

Радостной была встреча с отцом, с сестрами. С Верой Вячеслав не виделся девять лет, а с Людмилой — семь, с тех пор, как она по партийным делам в 1910 году приезжала в Париж. С отцом не виделся десять лет. Рудольф Игнатьевич за эти годы сильно сдал. После смерти Марии Александровны стал часто болеть. Эмиграция внесла разлад в собственную семью Вячеслава Рудольфовича. Разлад с женой наладить не удалось, и семья распалась.

Сестры рассказывали о шестом съезде партии, о его решениях — Людмила Рудольфовна, член ПК (Петербургского комитета) и 1-го Городского районного комитета партии, работала в секретариате съезда. Сообщили новые подробности об июльских событиях в Петрограде, о том, что многие товарищи арестованы, а Владимир Ильич вынужден скрываться от ищеек Временного правительства, что дворец Кшесинской, где помещались ЦК и «Военка», разгромлен, и Центральный Комитет большевиков пока обосновался в клубе Интернационала на Коломенской, что Вера Рудольфовна, работающая в секретариате ЦК, сейчас вместе с Яковом Михайловичем Свердловым подыскивают для ЦК новое помещение.

Менжинский жадно расспрашивал сестер о партийных делах, об Ильиче, о работе военной организации, он интересовался буквально всем. От сестер он узнал, что военная организация партии была воссоздана весной, что состоялась первая конференция представителей военных организаций, которая создала для руководства работой бюро. Руководство военной организацией возглавляют Н. И. Подвойский, старый знакомый по Ярославлю, и В. И. Невский.

На следующий день Вячеслав Рудольфович был в ЦК. Его радостно встретил Яков Михайлович Свердлов. И тут завязалась деловая беседа. В тот же день Менжинский включился в партийную работу. Вместе о Дзержинским он занялся «созданием юридического лица партийной типографии».

13 (26) августа 1917 года состоялось заседание узкого состава ЦК РСДРП. На заседании было решено произвести передачу типографии и партийного издательства «Прибой» в другие руки ввиду возможности их конфискации. Через несколько дней было создано «Товарищество рабочей печати», во главе которого были поставлены Дзержинский и Менжинский.

Так началась их совместная работа, положившая начало большой дружбе, продолжавшейся долгие годы.

На том же заседании ЦК обсуждался вопрос о газете «Солдат», которая стала издаваться вместо закрытой военным министром 10 августа газеты «Рабочий и солдат», заменившей «Солдатскую правду», запрещенную к изданию в июльские дни. Еще через три дня ЦК наметил меры, чтобы обеспечить руководство Центрального Комитета солдатскими массами. Одной из таких мер было установление контроля за деятельностью бюро (поручено Свердлову и Дзержинскому) и укрепление редакции «Солдата». Возложив руководство изданием «Солдата» на Бубнова, ЦК по предложению Дзержинского направил в состав редакции (редколлегии) «Солдата» Менжинского. Менжинский был введен также в состав Всероссийского бюро военных организаций.

Во второй половине августа, вспоминал А. Ф. Ильин-Женевский, «в состав редакционной коллегии газеты [ «Солдат»] вступил только что приехавший из Франции… Вячеслав Рудольфович Менжинский… С серьезным, вдумчивым взглядом и мягкими манерами, он произвел на нас самое благоприятное впечатление. Элегантная наружность его сразу изобличала в нем европейца. Целый ряд номеров «Солдата» мы с тов. Менжинским выпустили вдвоем».

Массовая пролетарская газета «Солдат», первый номер которой вышел 13 августа, продолжала традиции «Солдатской правды» и выпускалась на средства, собранные солдатами и рабочими. Издавать газету приходилось в трудных условиях, когда большевистская партия вновь была вынуждена уйти в подполье, а на большевиков обрушивались потоки лжи и клеветы со страниц буржуазной прессы. Несмотря на это, редакции удалось организовать широкое распространение газеты.

Менжинский, как член Бюро военных организаций и член редакции «Солдата», вел огромную агитационную и пропагандистскую работу, выступал на митингах и собраниях солдат, участвовал в заседаниях бюро, писал статьи для газеты.

«Статьи, написанные Менжинским, — свидетельствует А. Ф. Ильин-Женевский, — были очень живо и интересно написаны, отчасти напоминая собой беллетристические произведения».

Обыкновенно, придя в типографию, Менжинский и Ильин-Женевский сразу же усаживались за писание статей для текущего номера. Затем удалялись в какой-нибудь укромный уголок типографии и там, сидя на подоконнике или на печатных машинах, обсуждали статьи, вносили, если требовалось, в них необходимые исправления. Здесь же обсуждали характер предполагаемого номера. Сдав весь материал в набор, пили в ближайшей чайной чай, а затем спешили каждый по своим делам, в ЦК или в «Военку».

По вечерам, когда подписанный номер сдавался в печать, нередко собирались на квартире сестер Менжинских. Сюда приходили некоторые члены ЦК. За вечерним чаем обычно обсуждали политические новости, намечали темы статей. Хозяйничала Вера Рудольфовна, имевшая привычку не расставаться с полотенцем, перекинутым через плечо.

Помимо Ильина-Женевского и Менжинского, в газете сотрудничали члены Всероссийского бюро военных организаций Е. Ф. Розмирович, В. И. Невский, H. Н. Кузьмин, будущий комиссар VI Красной Армии. Статьи членов Бюро военных организаций публиковались или без подписи, или подписывались условными инициалами и псевдонимами.

Статьи Менжинского чаще всего публиковались без подписи, некоторые — за псевдонимом «Ы».

В «Солдате» была завершена начатая «Рабочим и солдатом» публикация резолюций VI съезда РСДРП. В первом номере оыл опубликован «Манифест РСДРП ко всем трудящимся, ко всем рабочим, солдатам и крестьянам России», составленный ЦК по поручению съезда. Газета опубликовала также принятый съездом Устав партии.

По поручению ЦК партии газета «Солдат» разоблачала корниловско-савинковскую контрреволюционную авантюру и мобилизовывала солдатские массы и прежде всего Петроградский гарнизон на отпор мятежникам. Газета раскрывала позорную роль Савинкова, который, будучи правой рукой Керенского, прокладывал дорогу к военной диктатуре генерала Корнилова.

Савинков вернулся из эмиграции весной 1917 года и сразу же сблизился с главой Временного правительства А. Ф. Керенским. Адвокат, выступавший защитником на процессе Петербургской военной организации в 1907 году, Керенский через 10 лет возглавил правительство министров-капиталистов. Министру-авантюристу пришелся по душе другой авантюрист, который и был назначен комиссаром юго-западного фронта.

— Когда ЮЗФ попросил у меня оказать ему поддержку, — заявлял накануне корниловщины Керенский, — я назначил комиссаром Савинкова. Когда начали просить другие фронты, то у меня второго Савинкова не было… Кто первый усмирил сибирских стрелков? Кто первый пролил для усмирения непокорных кровь? Мой ставленник, мой комиссар…

В июле 1917 года в Могилеве, в ставке состоялось совещание, обсуждавшее военное положение. На совещание съехались министры Временного правительства, генералы Брусилов, Алексеев, Деникин, Марков. От юго-западного фронта приехал комиссар Савинков.

Совещание открыл его инициатор А. Ф. Керенский.

— Временному правительству необходимо выяснить, — говорил министр-председатель, — следующие три вопроса: военно-стратегическую обстановку, общую обстановку и какими мерами можно восстановить боеспособность армии.

Генералы-монархисты с неприязнью, высокомерно посматривали на министра-выскочку. Уловив эту неприязнь, а то и враждебность, Керенский, чтобы польстить генералам, продолжал:

— Я, как председатель, хотел бы выслушать от лиц, опытных в военном деле, объективные выводы из рассмотрения этих вопросов.

И, сделав рукой широкий театральный жест, означающий приглашение к дискуссии, Керенский утомленно опустился на председательское кресло.

Грузный, рано одряхлевший Деникин ехидно усмехнулся, Марков демонстративно отвернулся. Остальные молчали.

Министр-председатель был вынужден сам попросить высказаться первым верховного главнокомандующего.

Со своего места поднялся худощавый подтянутый генерал с пушистыми кавалерийскими усами. Недовольно передернул широкими золотыми погонами, блеснул под воротником белой эмалью орден святого Георгия. Метнул в министра-председателя злой взгляд умных светлых глаз. Заговорил негромко, но твердо:

— Прежнюю дисциплину полностью восстановить нельзя. Начальники — от ротного командира до главнокомандующего — не имеют власти.

Брусилов обвел взглядом присутствующих генералов, снова остановил его на министре-председателе.

— Работа комитетов и комиссаров не удалась. Они заменить начальников не могут…

Как подстегнутый, вскочил с места Деникин и, не дав договорить верховному, почти закричал:

— Комиссары и комитеты разлагают армию. Через них совершенно открыто идет захват власти. Необходимо воссоздать армию. Совершенно изъять из нее политику. Упразднить комитеты. Ввести дисциплину. Восстановить власть начальников. Иметь под рукой отборные части как опору власти на случай необходимости применения вооруженной силы против неповинующихся на фронте и в тылу. Ввести смертную казнь не только на фронте, но и в тылу.

Выговорившись, Деникин тяжело опустился. Керенский не перебил его ни единым словом, только раз или два согласно кивнул головой. Потом, не поднимая глаз, попросил огласить телеграмму в адрес совещания от командующего юго-западным фронтом генерала Корнилова, недавно сменившего Брусилова.

Секретарь совещания, затянутый в портупею белобрысый офицер Роменский, вскочил с места, поклонился министру-председателю и начал читать послание кумира монархистов и контрреволюционеров.

— «Восстановить в пределах территории военных действий закон о смертной казни и полевых судах, распространить его на внутренние округа… Провести основательную и беспощадную чистку всего командного состава… Воспретить законом митинги и собрания в войсковых частях».

Подбадриваемый одобрительными возгласами, Роменский, набирая силу голоса, продолжал читать.

— «Воспретить распространение в армии литературы и газет большевистского направления. Воспретить въезд в район расположения армии делегаций и агитаторов».

Всего в телеграмме было девять пунктов, и каждый из них начинался словами «восстановить» или «воспретить». Восстановить то, что было до Февральской революции, и воспретить все то, что было завоевано революцией.

Окончив чтение, Роменский, снова поклонившись не только Керенскому, но и Деникину, сел на свое место. В зале поднялся шум одобрения. Раздавались голоса: «Правильно!», «Восстановить дисциплинарную власть командиров!», «Не только расстреливать, но и вешать!»

Когда шум в зале немного утих, поднялся особняком сидевший у стены Савинков, медленно прошел вдоль длинного стола, остановился рядом с Керенским, нервно передернул плечами, глухим голосом произнес!

— Все девять пунктов генерала Корнилова изложены с моего ведома и согласия, как комиссара ЮЗФ. Я выражаю свою полную солидарность с мнением господина командующего…

Керенский откинулся на спинку кресла, торжествующим взглядом обвел присутствующих: смотрите, мол, каков мой комиссар. И, как бы продолжая эту мысль, обронил:

— У меня второго Савинкова нет…

И действительно, второго такого человека, человека, который с таким хладнокровием и готовностью мог бы утопить русскую революцию в крови, в ближайшем окружении Керенского не было.

После многозначительной паузы Керенский вскочил с кресла, обычно землистое лицо его пошло некрасивыми, бурыми пятнами, отрывистые слова вылетали из перекошенного нервным тиком рта, словно кольца табачного дыма у опытного курильщика.

— Да, мы введем в армии революционный террор.

Все, что является требованием для укрепления дисциплины, — все должно быть введено. — И, понизив голос, добавил: — Но введем так, чтобы народ не понял, что мы возвращаемся к дофевральскому режиму…

Начало заговору против революции было положено. После этого совещания генерал русской армии, герой знаменитого прорыва на юго-западном фронте Брусилов был смещен с поста верховного главнокомандующего. Вместо него по предложению Савинкова был назначен генерал Корнилов. Керенский рассчитывал, что Корнилов сумеет силой оружия подавить революцию, и прежде всего в Петрограде.

«Корнилов, — писал впоследствии английский дипломат-шпион Брюс Локкарт, — безусловно являлся именно тем генералом, на которого больше, чем на кого-либо, можно было надеяться, что он восстановит некоторую дисциплину… Керенскому его рекомендовал Савинков…»

Пошел в гору и Савинков. Его Керенский назначил «управляющим военным министерством», то есть фактически министром.

Через месяц после совещания в ставке, 24 августа, Савинков из Петрограда вновь примчался в Могилев к Корнилову с проектом образования директории во главе с генералом Корниловым. Себя Савинков метил на пост военного и морского министра. В качестве его заместителей, управляющих министерствами, намечались генерал Луком-ский (начальник штаба Корнилова, участник июльского совещания в ставке) или Алексеев и адмирал Колчак. Савинков попросил выделить в его, Савинкова, распоряжение кавалерийский корпус, который необходимо подвести к Петрограду. При этом Савинков заверил Корнилова, что как только корпус будет сосредоточен в нужном месте, Временное правительство объявит Петроград на военном положении.

Корнилов тут же разослал приказ о наступлении на Петроград, в котором требовал беспощадных мер в отношении революционных солдат и рабочих.

Одновременно с рассылкой этого приказа Корнилов направил в Петроград триста офицеров с заданием спровоцировать в Петрограде выступление частей гарнизона против Временного правительства в полугодовщину революции, 27 августа.

ЦК большевистской партии, располагая некоторыми сведениями о подготовке мятежа, разгадал планы контрреволюции. Еще 24 августа в ответ на клеветнические вы-рады буржуазной прессы против большевиков, газета «Солдат» опубликовала призыв военной организации при ЦК РСДРП к солдатам «не поддаваться на провокацию и не предпринимать уличных выступлений без указания ЦК».

Слово «провокация» в призыве упоминалось не случайно. Все последние дни корниловско-савинковские агенты усиленно распространяли слухи о том, что якобы большевики хотят 27 августа выступить сами. Реакция готовила повод для новой расправы, еще более жестокой и решительной, чем кровопролитие 3 июля. Поэтому 26 августа «Солдат» опубликовал специальное сообщение ЦК РСДРП: «Темными личностями распускаются слухи о готовившемся на воскресенье выступлении и ведется провокационная пропаганда якобы от имени нашей партии. ЦК призывает рабочих и солдат не поддаваться на провокационные призывы к выступлению и сохранить полную выдержку и спокойствие».

На следующий день, в воскресенье, 27 августа, в «Солдате» вновь был напечатан призыв ЦК к рабочим и солдатам: не поддаваться на провокацию, сохранять полную выдержку и спокойствие и не предпринимать в этот день никаких выступлений.

Военная организация призвала всех солдат Петроградского гарнизона: «Если мы сами не возьмемся за дело, если мы не приведем в боевую готовность все наши силы, все воинские части, мы погибнем».

29 августа, когда корниловский мятеж уже начался, по указанию ЦК РСДРП, кроме очередного, 13-го, был напечатан экстренный номер «Солдата», призывавший к отпору контрреволюции. «Заговор открыт, — писала газета, — контрреволюция мобилизовала громадные силы. Только полное развитие революции, только последовательная революционная власть не пойдет ни на сделку с Корниловым, ни на сделку с кадетами».

Борьбу с корниловщиной возглавила большевистская партия. Для мобилизации трудящихся на борьбу с заговорщиками при районных Советах Петрограда были созданы военно-революционные комитеты, в войсковые части направлены специальные комиссары. На фабриках и заводах создавались и вооружались рабочие дружины и боевые отряды Красной гвардии. Члены бюро военных организаций, члены редколлегии и сотрудники газеты «Солдат» в эти дни занимались практической организаторской работой в районах, войсковых частях, на фабриках и заводах, 30 августа «Солдат» вышел всего лишь на двух полосах и начинался следующим сообщением редакции: «Выпускаем очередной номер «Солдата» в уменьшенном формате ввиду того, что все наши сотрудники усиленно заняты практической работой в связи с событиями дня».

В том же номере было опубликовано обращение «Ко всем трудящимся, ко всем рабочим и солдатам Петрограда», подписанное ЦК и ПК РСДРП, военной организацией при ЦК РСДРП, Центральным Советом фабрично-заводских комитетов, большевистской фракцией Петроградского Совета. Обращение начиналось словами: «Контрреволюция надвигается на Петроград». Далее в нем говорилось: «Солдаты и рабочие! Вы смогли свергнуть царизм, — докажите, что вы не потерпите господства ставленника помещиков и буржуазии — Корнилова. Спасение народа, спасение революции — в революционной энергии самих пролетарских и солдатских масс».

В газете систематически печатались резолюции рабочих и солдатских митингов и собраний, в которых заявлялось о солидарности с декларацией ЦК большевистской партии «О власти», принятой на расширенном заседании ЦК 31 августа. Газета пропагандировала требования, изложенные в декларации: образование власти из представителей революционного пролетариата и крестьянства, немедленная отмена частной собственности на помещичью землю и передача ее в ведение крестьянских комитетов; введение рабочего контроля над производством и распределением, национализация важнейших отраслей промышленности; прекращение репрессий против рабочего класса и его организаций; освобождение из тюрем арестованных в июльские дни; отмена смертной казни; осуществление на деле права наций на самоопределение; немедленное предложение всем народам воюющих государств всеобщего демократического мира.

Почти в каждом номере газета разоблачала политические маневры и предательскую роль соглашательских партий меньшевиков и эсеров, стремившихся закрепиться у власти путем соглашения с кадетами и создания коалиционного правительства с участием контрреволюционной буржуазии. Менжинский сам пишет две статьи подряд: «Новое правительство» и «Совет Российской республики». В последней статье, разоблачив предательскую роль «Совета республики» (Предпарламента), Менжинский писал, что большевики противопоставляют ему Всероссийский съезд Советов.

Вслед зав тем, как большевики добились большинства в Петроградском и Московском Советах, «Солдат» начал кампанию за проведение перевыборов армейских комитетов и изгнание из них соглашателей — меньшевиков и эсеров. Газета призывала солдат проделать «такую же чистку в армейских комитетах, какую проделали рабочие в Советах».

Большевистская партия готовила массы к вооруженному восстанию. 10 октября на заседании ЦК с докладом о текущем моменте выступил Ленин. Он констатировал, что обстановка для захвата власти Советами вполне созрела, и выдвинул задачу технической подготовки вооруженного восстания. Через день на закрытом заседании Исполкома Петроградского Совета было принято решение о создании Военно-революционного комитета. Теперь со страниц каждого номера «Солдата» как набат звучал ленинский призыв: «Вся власть Советам!»

«Вся власть Советам!», «Организуйте скорее свободное правительство!» — несется из окопов. «Пора Советам брать власть!» — раздаются голоса с фабрик и заводов.

«Только Советское правительство может передать землю крестьянам», — слышны голоса крестьянских организаций», — так писал «Солдат» за неделю до Октябрьского восстания.

Как известно, на заседании ЦК 10 октября Зиновьев и Каменев выступили против ленинской резолюции, которая признавала, что «вооруженное восстание неизбежно и вполне назрело». Троцкий хотя и не голосовал против резолюции о восстании, но настаивал на том, чтобы подождать II съезд Советов и до тех пор восстания не начинать.

После заседания ЦК вопрос о вооруженном восстании обсуждался в Бюро военной организации. Здесь мнения также разделились: В. Р. Менжинский и К. А. Мехоношин отстаивали ленинскую точку зрения о немедленном выступлении. Н. И. Подвойский, В. И. Невский и Е. Ф. Розмирович выступали за отсрочку восстания «в целях лучшей технической подготовки его». Н. В. Крыленко в этом вопросе занимал среднюю линию.

15 октября на закрытом заседании Петербургского комитета большевиков и Бюро военных организаций обсуждалось решение ЦК партии о восстании. С докладом о текущем моменте выступил член ЦК Бубнов.

— Мы стоим, — сказал он, — накануне выступления. Общее положение таково, что вооруженное восстание неизбежно, и вопрос только в том, чтобы вести подготовку к нему… Все элементы Красной гвардии должны быть приведены в боевую готовность.

Невский возразил Бубнову:

— Вы не учитываете многих обстоятельств. Конечно, момент для восстания назрел, но будет-ли восстание в Петрограде поддержано Москвой, армией, крестьянством, вообще всей страной? К тому же восстание недостаточно технически подготовлено, нужно еще провести большую работу по организации масс в провинции.

Сомнения Невского, конечно, не имели ничего общего с капитулянтской позицией Зиновьева и Каменева. Но стремление его и некоторых других руководителей военной организации отложить восстание в целях лучшей технической подготовки его и обеспечения поддержки со стороны всей армии и провинции таило в себе серьезную опасность — упустить благоприятный момент.

Об этих настроениях некоторых членов Бюро военной организации стало известно Ленину. 17 октября Владимир Ильич встретился с Подвойским, Невским и Антоновым-Овсеенко и попросил их доложить о работе военной организации по подготовке восстания. Докладывал Подвойский.

«Я обратил внимание Владимира Ильича, — вспоминал он впоследствии, — на то обстоятельство, что Керенский может опереться на сводные отряды и другие реакционные части с фронта… Внимание, с каким Ленин слушал мое сообщение о готовности к восстанию, сменилось крайним нетерпением, когда я заговорил об отсрочке.

— Вот именно! — перебивает он меня. — Как раз и поэтому и нельзя откладывать! Всякое промедление с нашей стороны даст возможность правительственным партиям, обладающим мощным государственным аппаратом, подготовиться более решительно к разгрому нас с помощью вызванных для этого надежных войск с фронта. Ведь они несомненно осведомлены о предстоящем восстании… готовятся к нему. А за время отсрочки подготовятся еще более».

Таким образом, руководителей военной организации вовремя поправили и сверху — Ленин и ЦК, и снизу — члены бюро и руководители партийных организаций воинских частей. После беседы с Лениным руководители военной организации начали готовить войска, и прежде всего Петроградского гарнизона, к восстанию. Газета «Солдат», конечно, не могла освещать непосредственной подготовки к восстанию. Скрывалось от контрреволюционного правительства и истинное назначение Военно-революционного комитета: формально он был создан как орган Петроградского Совета для обеспечения обороны Петрограда от наступления немцев или новой корниловщины.

Рабочие Петрограда, солдаты Петроградского гарнизона, моряки Балтийского флота под руководством большевистской партии готовились к последнему штурму капитализма.

Всю подготовку вооруженного восстания проводил Военно-революционный комитет Петроградского Совета, руководящим ядром которого стал партийный Военно-революционный центр, избранный на закрытом заседании ЦК ночью 16 октября. Члены Военно-революционного комитета, работники военной организации все дни проводили на фабриках и заводах, в отрядах Красной гвардии, войсковых частях, готовя их к выступлению против Временного правительства.

21 октября Военно-революционный комитет назначил своих комиссаров в штаб Петроградского военного окру-руга.

22 октября в частях гарнизона, на заводах и фабриках прошли многолюдные митинги, посвященные вопросу о власти, на которых с докладами выступали члены ЦК и члены ВРК.

В ночь на 23 октября Керенский совещался с министрами в Зимнем дворце. Министр-председатель настаивал на ликвидации ВРК и аресте его членов. Министры не поддержали: видимо, расценивали обстановку более реалистично, нежели их председатель. Решили ограничиться требованием к ВРК — отменить телефонограмму в части и гарнизоны, в которой предлагалось не исполнять предписания штаба военного округа без санкции ВРК.

23 октября ВРК в обращении к населению Петрограда объявил, что им назначены комиссары в воинские части и особо важные пункты столицы для охраны завоеваний революции, что приказы и распоряжения подлежат исполнению лишь по утверждению их уполномоченными комиссарами ВРК. Комиссары, как представители Совета, объявлялись неприкосновенными.

Ушел из редакции «Солдата» комиссаром огнеметно-хи-мической роты Ильин-Женевский. Уехал под Петроград — в Царское Село Кузьмин. По горло заняты работой в ВРК другие члены редакции.

Менжинский с оставшимися работниками готовит очередной номер газеты. Закончив с номером и подписав его к печати, он направился в Смольный. А на рассвете к зданию типографии явились юнкера. Комиссар Временного правительства предъявил ордер командующего войсками Петроградского округа на закрытие типографии и запрещение газет «Рабочий путь» и «Солдат» и арест редакторов.

Рабочие продолжали печатать газету, заявив комиссару, что ордер без подписи ВРК недействителен. Юнкера начали громить типографию. Контрреволюция перешла в наступление.

В ответ на приказ Временного правительства Военно-революционный комитет постановил: типографии революционных газет открыть, продолжать выпуск номеров, почетную охрану революционных типографий возложить на солдат литовского полка и 6-го запасного саперного батальона.

Центральный Комитет, рассмотрев вопрос о типографии и газете, постановил «немедленно же направить в типографию охрану и позаботиться о своевременном выпуске очередного № газеты».

На том же заседании ЦК постановил: поручить наблюдение за Временным правительством и его распоряжениями Свердлову, контроль за почтой и телеграфом Дзержинскому, за железными дорогами Бубнову.

Утром, 24 октября, ВРК, непрерывно работавший в Смольном, разослал всем комиссарам, полковым комитетам, районным советам и штабам Красной гвардии предписание № 1:

«Петербургскому Совету грозит прямая опасность: ночью контрреволюционные заговорщики пытались вызвать из окрестностей юнкеров и ударные батальоны в Петроград. Газеты «Солдат» и «Рабочий путь» закрыты. Предписывается привести полк в боевую готовность. Ждите дальнейших распоряжений. Всякое промедление и замешательство будут рассматриваться как измена революции».

Поздно вечером в Военно-революционном комитете стало известно о новом ленинском письме членам ЦК, написанном в связи с противодействием вооруженному восстанию со стороны Троцкого и колебаниями некоторых членов ЦК партии — брать или не брать власть до II съезда Советов. В письме Ленин требовал немедленно начать вооруженное восстание. «…Безмерным было бы преступление революционеров, — писал Ленин, — если бы они упустили момент, зная, что от них зависит спасение революции, предложение мира, спасение Питера, спасение от голода, передача земли крестьянам.

Правительство колеблется. Надо добить его во что бы то ни стало!

Промедление в выступлении смерти подобно»[9].

Не дождавшись ответа на письмо, Ленин оставил конспиративную квартиру, направился в Смольный, чтобы взять в свои руки руководство вооруженным восстанием.

По приказанию Дзержинского отряд матросов и солдат занял главный телеграф. Ночью матросы и солдаты отбили попытки юнкеров овладеть телеграфом.

В ночь с 24 на 25 октября под охраной солдат и красногвардейцев печатался шестидесятый номер «Солдата». В газете публиковалось Воззвание («Предписание № 1») Военно-революционного комитета.

«…1. Все полковые, ротные и командные комитеты вместе с комиссарами совета, все революционные организации должны заседать непрерывно, сосредотачивая в своих руках все сведения о планах и действиях заговорщиков.

2. Ни один солдат не должен отлучаться без разрешения Комитета из своей части.

3. Немедленно прислать в Смольный институт по два представителя от каждого районного Совета.

4. Обо всех действиях заговорщиков сообщать немедленно в Смольный…

Дело народа в твердых руках. Заговорщики будут сокрушены!

Никаких колебаний и сомнений! Твердость, стойкость, выдержка, решительность!»

Это был призыв к вооруженному восстанию!

Когда печатался этот номер, уже грохотали пушки и Менжинский, член ВРК, с отрядом матросов, солдат и красногвардейцев были уже на Невском.

Поздно ночью ВРК назначил М. С. Урицкого комиссаром при Министерстве иностранных дел, Менжинского — комиссаром при Министерстве финансов и возложил на нею ответственность за овладение главной конторой Государственного банка.

Об этом свидетельствует следующий документ:

«Исполнительный Комитет Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов

Военный отдел

25 октября 1917 года

№ 1175.

Петроград, 25 октября 1917 г.

Военно-революционный Комитет при Петроградском Совете Р[абочих] и С[олдатских] депутатов назначает комиссаром при Министерстве финансов Вячеслава Рудольфовича Менжинского и предписывает всем военным и гражданским властям оказывать ему всяческое содействие при исполнении возложенных на него обязанностей.

Председатель Н. Подвойский

Секретарь Садов[ский]».

Получив назначение, Менжинский отправился в казармы Павловского резервного полка, где уже находился красногвардейский отряд Выборгского района. Здесь Менжинский получил пропуск на право передвижения по городу. Пропуск написан от руки, чернилами, на четвертушке бумаги. Секретарь полкового комитета товарищ Кикуль, видимо, очень спешил, в пропуске не указал даже фамилии Менжинского.

С отрядом красногвардейцев Выборгского района Менжинский направился на Екатерининский канал, к главной конторе Государственного банка. Сюда же подошел отряд матросов гвардейского экипажа. Охрана Госбанка — всего около ста пятидесяти человек — и караул Семеновского гвардейского полка не оказали никакого сопротивления. Около 6 часов утра матросы и красногвардейцы заняли Государственный банк и расставили караулы у входов в банк, у кладовых и у городских телефонов.

Пропуск на право хождения по городу. 1917 г.

Утром же 25 октября были заняты Главное казначейство, экспедиция заготовления государственных бумаг и сберегательные кассы. Большевики не хотели повторять ошибки парижских коммунаров, которые, находясь в плену мелкобуржуазных взглядов, благоговейно остановились перед дверьми французского банка. И в первые же часы вооруженного восстания банковские учреждения были захвачены восставшим народом. К трем часам дня восставшие заняли также почтамт, вокзалы, телефонную станцию, Мариинский дворец, где заседал Предпарламент. Последний был распущен. Патрули Павловского полка появились на Миллионной, Невском и набережной реки Мойки.

Около трех часов дня к роскошному подъезду Министерства финансов на Мойке, 43, подошел скромно, но элегантно одетый человек. Внушительный швейцар в расшитой золотом ливрее строго спросил посетителя:

— Вам что угодно? Занятия в министерстве прекратились, служащие разошлись.

— Я назначен комиссаром по Министерству финансов. Проведите меня в кабинет министра.

— Министра нет, он в Зимнем.

— Тем не менее проводите.

Старый отставной унтер-офицер не решился возразить: уж больно твердым голосом говорил с ним странный посетитель. Тем более что чеканное слово «комиссар» ему уже приходилось слышать.

Явились ответственные чиновники министерства; они, как и предполагал Вячеслав Рудольфович, были на месте. Менжинский представился коротко, сообщил о низвержении Временного правительства и заявил, что как комиссар Военно-революционного комитета уполномочен быть при министерстве и что без его разрешения министерство не может ничего предпринимать.

Растерявшиеся было чиновники начали звонить в Зимний — его телефоны еще не были выключены — и связались с министром финансов Бернацким. Тот попросил к телефону Менжинского. Взяв трубку, Вячеслав Рудольфович спросил:

— Кто говорит?

— Министр финансов. А со мной кто говорит?

— Комиссар Совета по Министерству финансов.

Министр помолчал несколько секунд, потом сказал:

— Я пришлю к вам товарища министра, — а затем после небольшой паузы, — а вам советую одно: берегите экспедицию заготовления государственных бумаг.

Менжинский чуть заметно улыбнулся — такая заботливость со стороны министра, видимо, показалась ему занятной. Что ж, придется успокоить его превосходительство.

— Мы берем власть не на один день, — ответил Менжинский.

Через некоторое время в министерство явился командированный Бернацким из Зимнего дворца товарищ (заместитель) министра А. Г. Хрущев. Собрав чиновников, он заявил, что Временное правительство еще существует, и предложил им распоряжений Менжинского не выполнять. Менжинский не стал спорить понапрасну: пусть господин Хрущев хорохорится; часы Временного правительства сочтены.

В типографиях большевистских газет уже набиралось плакатным шрифтом ленинское воззвание «К гражданам России», извещавшее о низложении Временного правительства и переходе государственной власти к Военно-революционному комитету.

В 14 часов 35 минут открылось заседание Петроградского Совета. На трибуну поднялся встреченный бурной овацией Ленин: «Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась»[10].

Полевой штаб восставших в Петропавловской крепости, организованный утром 25-го по постановлению ЦК РСДРП, готовил операцию взятия Зимнего.

По приказу полевого штаба около 17 часов отряды Красной гвардии, матросов и революционные полки заняли исходное положение для наступления на Зимний: Нева — Конюшенная площадь — река Мойка — Невский — Морская — Исаакиевская — Сенатская площадь. На правом фланге Павловский полк, по словам Н. И. Подвойского, наиболее распропагандированный, в центре Петроградский полк, на левом фланге Кексгольмский полк и революционные моряки. Мосты через Неву еще днем заняты моряками и красногвардейцами Петроградской и Выборгской сторон. Впереди солдат отряды красногвардейцев. Вместе с красногвардейским отрядом с Выборгской стороны, расположившимся на Конюшенной площади, — комиссар Военно-революционного комитета Вячеслав Менжинский.

К 18 часам Зимний был окружен. Вооруженные силы Военно-революционного комитета заняли исходные позиции для штурма. В 18 часов 30 минут штабу военного округа, продолжавшему подчиняться Временному правительству и руководившему обороной Зимнего, предъявлен ультиматум: или сдаться, или будет открыт огонь из орудий Петропавловской крепости и кораблей на Неве.

Стрелки часов приближаются к цифре VIII. Истекает срок ультиматума. В Петропавловской крепости идет совещание Полевого штаба вместе с представителями главного штаба восстания из Смольного. Решено ровно в двадцать часов начать бомбардировку и штурм Зимнего.

В 20 часов должно открыться заседание II съезда Советов, Но фракции соглашательских партий — меньшевиков и эсеров сознательно затягивали свои фракционные заседания и тем самым пытались сорвать открытие съезда.

В 21 час Временное правительство передало радиограмму о своем отказе подчиниться требованию Военно-революционного комитета о передаче всей власти Советам.

21 час 40 минут. Сигнальный выстрел пушки Петропавловской крепости. Вслед за ним исторический выстрел «Авроры». Прожекторы осветили Зимний, выхватили из осенней тьмы Александровский столп. Могучее «ура», и со всех улиц и проходов, ведущих на Дворцовую площадь, устремились к дворцу ряды атакующих: красногвардейцев, матросов, солдат. Распахнуты ворота и двери Зимнего, они поглощают толпы людей в кожанках и пальто, черных бушлатах и серых шинелях. Одиноко догорают красногвардейские костры на прилегающих к площади улицах и проспектах.

…Зимний взят. Защищавшие его юнкера, ударники и ударницы разоружены. Министры Временного правительства арестованы. Под усиленным конвоем, в сопровождении тысяч возбужденных радостью победы людей, их уводят в Петропавловскую крепость.

Менжинский от Зимнего спешит на заседание II съезда Советов.

В Смольный он, видимо, прибыл, когда уже началось второе заседание съезда, после перерыва. На нем было принято написанное Лениным воззвание «Рабочим, солдатам и крестьянам!», в котором говорилось, что съезд Советов берет власть в свои руки, что «вся власть на местах переходит к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, которые и должны обеспечить подлинный революционный порядок»»[11].

Так прошел для Менжинского день 25 октября, о котором он впоследствии сказал двумя словами: «Участвовал в вооруженном восстании как член б[юро] в[оенных] о[рганизаций] в Петрограде».

На следующий день Менжинский снова пришел в Министерство финансов. Узнав, что служащие министерства и банков бастуют, Менжинский распорядился усилить охрану Государственного банка. 26 октября, докладывал позднее комиссар Семеновского резервного полка Макаров, «полк получил приказание об усилении охраны Государственного банка, которое исполнено 26 октября в количестве 40 человек (и 2 пулемета)».

Около полудня в министерство пришел первый посетитель, рабочий завода «Эриксон», меньшевик, член первого Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов Семенов.

Усевшись в кресло напротив Менжинского, он начал рассказывать:

— Три дня назад у нашего заводского кассира «экспроприировали» на Невском 450 тысяч рублей, которые он вез из банка для раздачи рабочим. Рабочие требуют жалованье, а где взять деньги? Двадцать четвертого банк закрыли, двадцать пятое промелькнуло точно мгновение, а теперь рабочие опять требуют жалованье. Сегодня наши завкомовцы говорят: «Доставай, Семенов, деньги, хоть тресни». Бросился в банк. А там комиссар. «Хлопочи, — говорит, — через Смольный». Я в Смольный. Пробьюсь, думаю, к Ленину и через него достану. А Смольный кипит, как котел.

— Ну и как, пробился к Ленину? — спросил Менжинский.

— Пробился. Провели меня в третий этаж, комната шесть. «Здесь, — говорят, — найдете Ленина». Вхожу, в первой комнатушке секретарь. Вошел в кабинет. Гляжу в сторонке, за столом притулился Владимир Ильич. И стол-то убогий, и чернильницы порядочной нет. Сидит Ленин, усталый донельзя. Но принял меня тепло, дружески. Я знавал Керенского, знал хорошо и Дана —¦ и его тоже частенько посещал. Бывал у Мартова и вел с ним беседы по вопросам меньшевистской тактики. Но я простой рабочий от станка, ни у одного из этих деятелей, ни в одном из этих кабинетов не сидел так вольно и спокойно, как равный товарищ, как сидел и разговаривал с Лениным.

Менжинский слушал не перебивая, а затем спросил:

— Так с чем же вы приехали ко мне?

— Выслушал меня Владимир Ильич и говорит: «Вот поезжайте на Мойку и привезите мне Менжинского. Надо успеть получить деньги сегодня же». Затем взял листок бумаги, быстро написал и подает мне. «Передайте, — говорит, — Менжинскому». Вот эта записка.

Развернув сложенную вдвое четвертушку бумаги, Менжинский прочел: «Сим уполномочен Семенов привезти в революционный Комитет комиссара Менжинского. Член ВРК Ленин».

Когда Менжинский и Семенов приехали в Смольный, Владимир Ильич был уже на первом этаже на заседании Военно-революционного комитета. Менжинский прошел в комнату, где заседал ВРК, подошел к Ленину и протянул ему записку, присланную с Семеновым.

Владимир Ильич, не сказав ни слова, взял листок бумаги и написал на нем: «Немедленно выдать т. Семенову 500 тысяч рублей для раздачи жалования рабочим завода «Эриксон».

Семенов в своих воспоминаниях не сообщает, поехал ли с ним Менжинский в Госбанк или остался в Смольном. Не пишет он и о том, удалось ли ему получить деньги в тот же день.

Зачем же Ленин в тот день вызывал Менжинского в Смольный? Только ли за тем, чтобы лично отдать Менжинскому, ведавшему в Военно-революционном комитете финансовыми делами, распоряжение о выдаче полумиллиона рублей на зарплату рабочим? Вряд ли.

Е. Городецкий в книге «Рождение Советского государства» пишет, что «вероятнее всего, В. И. Ленин вызвал Менжинского именно для того, чтобы ускорить формирование советских финансовых органов». В примечании к цитированной выше записке Ленина, направленной к Менжинскому с Семеновым, в журнале «Исторический архив» № 5 за 1957 год говорится, что Менжинский был вызван в Смольный, по-видимому, в связи с формированием правительства.

И в том и в другом случае говорится «по-видимому».

А если не по-видимому, а в точности: зачем Ленин вызвал Менжинского 26 октября в Смольный? Есть ли другие доказательства, что Ленин вызвал Менжинского в связи с формированием первого Советского правительства? Да, есть.

Во-первых, сам факт вызова Менжинского в Смольный в перерыв между утренним и вечерним заседаниями съезда: «Надо успеть получить деньги сегодня же», — сказал Ленин Семенову, направляя его к Менжинскому. «Немедленно выдать т. Семенову 500 тысяч», — пишет Ленин в записке Мепжинскому. А банк тогда выдавал деньги до часу!

Между утренним и вечерним заседаниями съезда в ЦК вторично обсуждался вопрос о создании и составе Советского правительства. Первый раз этот вопрос обсуждался 24 октября. 25 октября Менжинского ВРК назначил комиссаром при Министерстве финансов, «…привезти в революционный Комитет комиссара Менжинского», — пишет Ленин в записке, подписывая ее «член ВРК Ленин». И та и другая записка написаны, несомненно, до образования Совнаркома.

Во-вторых, есть прямое свидетельство Г. Ломова. (Оппокова), который описывает, как Лепил формировал правительство и разговаривал на эту тему с Менжинским.

«Как происходило формирование новой власти, нового правительства? — пишет Г. Ломов. — Наше положение было трудным до чрезвычайности. Среди нас было много прекраснейших высококвалифицированных работников, было много преданнейших революционеров, исколесивших Россию по всем направлениям, в кандалах прошедших от Петербурга, Варшавы, Москвы, весь крестный путь до Якутии и Верхоянска, но всем нам надо было еще учиться управлять государством… Мы знали, где [в какой тюрьме] — бьют, как бьют, где и как сажают в карцер, но мы не умели управлять государством и не были знакомы ни с банковской техникой, ни с работой министерства.

Я помню одну сцену, живо врезавшуюся мне в память. В далеком коридоре Смольного, на втором этаже, в полумраке, т. Ленин поймал очередную свою жертву? — кажется, это был Менжинский. Ленин прочно ухватил Менжинского за пуговицу и, несмотря на все его попытки выскользнуть, не упускал от себя. Ленин напирал на то, чтобы Менжинский был немедленно назначен народным комиссаром финансов».

В этом воспоминании Ломова, народного комиссара юстиции в первом Советском правительстве, обращает на себя внимание прежде всего то, что он говорит о немедленном назначении Менжинского народным комиссаром. Следовательно, этот разговор Ленина с Менжинским мог быть только до вечернего заседания съезда, на котором было образовано правительство и народным комиссаром финансов был утвержден И. И. Скворцов-Степанов, то есть этот разговор Ломов мог наблюдать днем 26 октября, когда Менжинский был вызван через Семенова в Смольный.

И Ломов и Луначарский в своих воспоминаниях пишут, что желающих попасть в наркомы было немного, боялись, что не справятся с работой. По той же, вероятно, причине отказывался «попасть в наркомы» и Менжинский, хотя, по свидетельству Ломова, Ленин и «напирал» на на него.

26 октября Менжинский присутствовал на вечернем заседании II съезда Советов, которое открылось в 9 часов.

Делегаты с необыкновенным энтузиазмом и бурными овациями встретили появление в зале Ленина, его доклады о мире и о земле. Вместе с другими делегатами Менжинский неистово аплодировал Ленину, пел «Интернационал», когда съезд, приняв ленинский декрет о мире, в едином порыве поднялся с мест, приветствуя Ленина как вождя социалистической революции. Съезд заслушал доклад Ленина о земле и единодушно принял написанные Лениным декреты о земле и об образовании Советского правительства. Съезд избрал новый состав ВЦИК и утвердил Советское правительство — Совет Народных Комиссаров во главе с председателем Лениным. В 5 часов 15 минут 27 октября съезд закончил свою работу.

Рабочий класс России, руководимый ленинской большевистской партией, взял власть в свои руки. Теперь на очередь дня выдвигалась задача слома старой государственной машины, построения пролетарского социалистического государства, подавления контрреволюции.

Буржуазия и ее партии от монархистов до кадетов, соглашательские мелкобуржуазные партии эсеров и меньшевиков победу Октябрьской революции встретили враждебно и с первого же дня Советской власти выступили на открытую борьбу с ней. В те самые дни и часы, когда II съезд Советов принимал ленинские декреты о мире и о земле, провозгласил переход власти к Советам по всей стране, образовал Советское правительство, представители буржуазных партий — члены президиума Предпарламента, городской думы, меньшевики и эсеры, ушедшие со II съезда Советов, образовали контрреволюционный орган борьбы с Советской властью — «Комитет спасения родины и революции».

Бежавшие из Петрограда в Гатчину Керенский и Савинков вместе с генералом Красновым организовали поход контрреволюционных войск на Петроград. В ночь на 29 октября «Комитет спасения» поднял мятеж юнкеров и офицеров в Петрограде. По призыву того же «Комитета спасения» служащие банков, Министерства финансов и других министерств продолжали саботаж.

В эти дни Савинков явился к Плеханову, жившему в то время в Царском Селе, и предложил ему взять на себя формирование правительства, «когда победоносные казаки Краснова после битвы под Пулково войдут в Петроград».

Плеханов, ненавидевший авантюризм в политике вообще, авантюризм Савинкова в особенности, решительно отстранил это предложение Савинкова, как и его предложение в апреле семнадцатого года о совместном издании газеты. Плеханов не двусмысленно, а ясно и решительно сказал Савинкову:

— Я сорок лет своей жизни отдал пролетариату, и не я его буду расстреливать даже тогда, когда он идет по ложному пути, И вам не советую этого делать. Не делайте этого во имя вашего революционного прошлого.

Савинков вновь пытался завести разговор о большевистском перевороте в Петрограде. Плеханов от разговора на эту тему уклонился, только заметил, что большевики взяли власть надолго и не только в Петрограде, но и по всей России, что ни Керенский, ни Краснов, ни кадеты и никакая другая партия ничего не смогут сделать.

— А мужик? Мужик не примет власти большевиков, — заявил Савинков. На это Плеханов ответил:

— В данный момент ни о каком серьезном сопротивлении большевикам не может быть и речи.

В правоте Плеханова, в силе большевиков, рабочего класса, взявшего власть в свои руки, Савинков скоро убедился. Мятеж юнкеров был подавлен, казаки Краснова отказались идти на Петроград, и Савинков вместе с Керенским и Красновым вынуждены были бежать из Царского в Псков, а затем скрываться в избушке лесника в глухих псковских лесах. Краснов бежал на Дон, Керенский с помощью Фрэнсиса — авось еще пригодится! — в Америку. Савинков позднее тайком вернулся в Петроград, а затем бежал на Дон, эту русскую Вандею, чтобы вместе с Красновым и Корниловым готовить белогвардейскую петлю на шею русского народа.

О победе под Царским Селом, о бегстве Краснова и Савинкова Менжинскому рассказал возвратившийся с гатчинского фронта Ильин-Женевский, которого партия с отрядом революционных моряков и солдат направила в Москву, на помощь московским рабочим.

По ходу разговора о событиях на фронте Менжинский спросил Ильина:

— Ходят слухи о гибели на фронте Анатолия Васильевича Луначарского, правда ли это?

— Нет, неправда, — ответил Ильин-Женевский, — я его сегодня видел и разговаривал с ним. Знаете, что сказал Луначарский? Он сказал: «Что значит жизнь отдельного человека, когда здесь культурные ценности погибают? В Москве разрушен снарядами храм Василия Блаженного. Это гораздо хуже». И, обращаясь ко мне — а он знал, что я еду в Москву, там еще идут бои, — сказал: «Не смейте стрелять по Василию Блаженному».

— И что же вы?

— Я ему ничего не ответил.

— А если нужно будет стрелять? — и, увидев на лице Ильина-Женевского замешательство, Менжинский добавил: — Я думаю, что нужды в этом не будет, но без стрельбы не победишь. Теперь положение такое: либо они нас, либо мы их. Возвращайтесь с победой.

На этом разговор окончился, и они расстались.

Глава вторая

Назначенный II съездом Советов народным комиссаром финансов И. И. Скворцов-Степанов, член Московского военно-революционного комитета, так и не сумел приехать из Москвы в Петроград. С первого же дня революции Народный комиссариат финансов возглавил Менжинский.

Слом старого, буржуазного и утверждение нового, советского государственного аппарата проходил в ожесточенной классовой борьбе, которая принимала различные формы: от вооруженных мятежей и диверсий до саботажа и тайного вредительства. Саботаж чиновников Министерства финансов и банков начался уже 25 октября. На следующий день забастовали служащие экспедиции заготовления государственных бумаг, Главного казначейства, частных банков и сберегательных касс, а также служащие других министерств и ведомств.

Саботаж служащих был вовсе не стихийным, его организовали тот же контрреволюционный орган, который инспирировал мятеж юнкеров, — «Комитет спасения родины и революции» и присоединившийся к нему «Союз союзов» — объединение служащих государственных учреждений Петрограда. «Союз союзов» был организацией верхушки петроградского чиновничества, созданной кадетами.

Непосредственными организаторами забастовки служащих кредитно-финансовых учреждений были банкиры и правление Союза кредитно-финансовых учреждений. Забастовкой банковских служащих руководил управляющий Государственным банком И. П. Шипов, в прошлом близкий сотрудник царских министров внутренних дел Столыпина-вешателя и Штюрмера, ставленник Дурново.

Заговорщиков и саботажников активно поддерживали иностранные капиталисты, миссии и посольства в Петрограде. Еще 20 октября 1917 года в помещении американской миссии Красного Креста состоялось совещание глав американской, английской и французской военных миссий. На совещании присутствовал секретарь Керенского эсер Соскис и генерал Нейслаковский. Глава британской миссии Нокс упрекал представителей Керенского, что Временное правительство проявляет слабость и нерешительность, и предлагал «уничтожить Ленина», «стрелять в большевиков». Нокс рекомендовал организовать новую корниловщину, используя для этого Каледина или Краснова и Савинкова.

Но пока министр-председатель раскачивался, иностранным благодетелям пришлось для начала позаботиться о более срочном деле — бегстве этого самого министра-председателя 25 октября на автомобиле под американским флагом.

Суть вопроса, который обсуждали на совещании главы союзнических военных миссий, формулировалась вполне определенно: как помешать захвату власти большевиками? К какому решению они пришли, свидетельствует последовавший за совещанием запрос посла Фрэнсиса государственному секретарю США Лансингу: «Каково ваше мнение относительно того, чтобы с Россией обращаться так же, как с Китаем?»

В планы душителей революции входили не только вооруженные мятежи, но и организация саботажа всех мероприятий Советской власти, организация голода в стране. Саботаж на железных дорогах, в частности на Николаевской, соединявшей Петроград с Москвой, был организован при активном участии американского советника в Министерстве путей сообщения Стивенса, который, по собственному признанию, постарался насадить на железных дорогах побольше американских агентов.

Американский посол в Швеции Морис в те дни доносил Лансингу: «против большевиков активно действует «Комитет спасения», который получает поддержку от английского и американского посольства». Саботаж в финансово-кредитных учреждениях особенно был опасен, ибо окончательно нарушал хозяйственно-финансовую деятельность, и так уже до предела расстроенную войной и бездарным правлением Временного правительства, В связи с саботажем служащих Министерства финансов бездействовала вся сложная машина хозяйственного управления.

В обзоре деятельности Народного комиссариата финансов за первый год его существования говорится: «Работа финансового аппарата в противоположность некоторым другим органам, временная приостановка [деятельности] которых была бы почти вовсе незаметна, не может приостановиться ни на один день. Рабочие требовали уплаты заработной платы, публика требовала, особенно ввиду чрезвычайной остроты момента… свои вклады из банков и сберегательных касс, а работа финансового аппарата иногда почти замирала, некому было посылать денежные знаки, некому было распределять их по кассам и выдавать населению. Можно было опасаться ежеминутного взрыва недовольства среди малосознательных масс, не умеющих сразу понять, что удар по жизненным интересам был нанесен не новым рабочим правительством, а его заклятыми врагами, которые не брезговали никакими средствами, чтобы сорвать или скомпрометировать новую власть».

Собственно, организаторы саботажа в банках и Министерстве финансов на то и рассчитывали, что рабочие, оставшись без заработной платы, а солдаты без продовольствия, которое не на что было закупить, поднимут голодные бунты, и Советская власть не продержится даже двух-трех дней. Саботажники в этом были настолько уверены, что, уходя из министерства, из банков, оставляли в столах сахар в коробочках. В своем печатном журнале они не без пафоса писали в те дни «Керенского можно арестовать, юнкеров можно расстрелять из пушек, но самая хорошая пушка не может заменить плохой пишущей машинки и самый храбрый матрос — скромного писца из какого-нибудь департамента».

Еще 26 октября Менжинский пытался убедить служащих Госбанка приступить к работе и открыть банк.

Элегантный, предельно вежливый Менжинский ни своим внешним видом — иностранного покроя костюмом, — ни манерами почти не отличался от высших банковских чиновников.

И тем резче прорывалась их озлобленность, когда они узнавали, что этот «почти свой» и есть комиссар столь ненавистного им Советского правительства. Руководители банка, едва цедя слова, высокомерно заявили комиссару, что они не признают новой власти и станут выполнять свои обязанности лишь в том случае, если никакие комиссары не будут вмешиваться в дела банка.

На следующий день, 27 октября, председатель Военно-революционного комитета Подвойский и Менжинский отправились на заседание правления Союза служащих кредитных учреждений, чтобы разъяснить необходимость открытия банков. Правление союза, заявив, что для него авторитетны лишь указания «Комитета спасения», не допустило комиссаров на свое заседание. В субботу, 28 октября, банки открылись лишь на один час, и большинство предприятий не получило денег для выплаты заработной платы рабочим.

Вечером 29 октября Менжинскому стало известно, что в помещении Учетно-ссудного банка Персии, расположенного по соседству с Госбанком, состоялось совещание руководителей саботажа в Министерстве финансов и банках.

Обсуждался только один вопрос: как лучше организовать саботаж в Министерстве финансов, Госбанке, Главнрм казначействе и экспедиции заготовления государственных бумаг.

В тот же день Менжинский узнал, что начальник охраны Государственного банка полковник Жмакин связан с организаторами начавшегося мятежа юнкеров и готовит сдачу Госбанка мятежникам.

Учитывая создавшуюся опасность — отряд матросов, охранявший Госбанк с 25 октября, ушел под Пулково, на борьбу с казаками Краснова, — Военно-революционный комитет предписал арестовать Жмакина и препроводить в Смольный.

Чтобы сломить саботаж чиновников, овладеть положением в Министерстве финансов, взять из банков деньги на нужды революции, нужно было иметь не только твердую руку комиссара в Министерстве финансов, но и облечь его правом власти. 30 октября правительство издало декрет о назначении Менжинского временным заместителем народного комиссара по Министерству финансов. В тот же день Ленин и Менжинский подписывают «Постановление об открытии банков». В нем, в частности, говорилось:

«Рабочее и Крестьянское правительство предписывает открыть завтра, 31 октября, банки в обычные часы, с 10 час. утра до 2 с половиной часов дня.

В случае, если банки не будут открыты и деньги по чекам не будут выдаваться, все директора и члены правления банков будут арестованы, во все банки будут назначены комиссары временного заместителя народного комиссара по Министерству финансов, под контролем которого и будет производиться уплата по чекам, имеющим печать подлежащего фабрично-заводского комитета…»

Поздно вечером 30 октября в Смольном Менжинский принял американского журналиста Джона Рида. В беседе с ним, как передает Рид, Менжинский говорил:

— Без денег мы совершенно беспомощны. Необходимо платить жалованье железнодорожникам, почтовым и телеграфным служащим… Банки закрыты; главный ключ положения — Государственный банк тоже не работает. Банковские служащие по всей России подкуплены и прекратили работу… Что до частных банков, то только что издан декрет, приказывающий им открыться завтра же, или мы откроем их сами!

Так началась работа Менжинского в Народном комиссариате финансов. В течение первых пятнадцати дней всю работу нарком финансов, как и другие наркомы, проводил в Смольном.

«Тов. Менжинский, — вспоминает В. Д. Бонч-Бруе-вич, — был в то время чрезвычайно переутомлен работой. Он с одним из товарищей принес большой диван, поставив его около стены тут же в управлении делами и крупно написал на писчем листе бумаги: «Комиссариат финансов». Укрепив эту надпись над диваном, он лег спать на диван, мгновенно уснул, и его спокойное похрапывание разносилось по Управлению делами Совнаркома.

Владимир Ильич вышел из кабинета, и я сказал ему:

— Смотрите! У нас уже организован и второй комиссариат [первым был организован Комиссариат по иностранным делам] и тут же близехонько. Позвольте вас познакомить с ним, — и я подвел Владимира Ильича к дивану, на котором тов. Менжинский блаженно спал.

Владимир Ильич прочел надпись, увидел спящего комиссара, самым добродушным образом расхохотался и заметил, что это очень хорошо, что комиссары начинают с того, что подкрепляются силами».

Банки — это крепость капиталистического строя. Чтобы взять эту крепость, подчинить банки Советской власти, заставить их служить народу, овладеть финансовым аппаратом, отобрать у капиталистов ту часть чиновничества, которая могла бы служить народу, нужна была особая политика.

Такие звенья старого государственного аппарата, как банки, финансовые органы, говорил Ленин после революции, «разбивать нельзя и не надо». От такого аппарата «надо отрезать, отсечь, отрубить капиталистов с их нитями влияния, его надо подчинить пролетарским Советам, его надо сделать более широким, более всеобъемлющим, более всенародным»»[12].

В тот же день, 30 октября, Совнарком наряду с приказом о выдаче денег на заработную плату рабочим направил в Государственный банк предписание открыть в Петроградской конторе Госбанка текущий счет на имя Совета Народных Комиссаров и производить с данного счета выдачи по требованию Председателя Совета Народных Комиссаров или временного заместителя народного комиссара по Министерству финансов. К предписанию прилагались образцы подписей В. Ульянова (Ленина) и В. Менжинского.

Однако руководители Государственного банка, ожидая прихода войск Керенского, отказались выдать деньги Советскому правительству, не выдали они деньги и на заработную плату рабочим, ссылаясь на забастовку служащих. В то же время представители подпольного Временного правительства снабжались деньгами беспрепятственно (о чем, правда, Менжинскому стало известно позже).

Главное казначейство 31 октября совсем не работало, а частные банки открылись всего лишь на один час.

Положение в банках обсуждалось 31 октября на заседании Петроградского Совета. С сообщением перед депутатами выступил В. Р. Менжинский. Он докладывал:

— Из-за забастовки чиновников почти во всех министерствах рабочие не могли получить заработной платы в банках. Исключение составлял Государственный банк, который, хотя не был открыт формально, все же выдавал деньги по ордерам для расплаты с рабочими.

После вчерашнего декрета частные банки приоткрыли свои двери в течение часа. Осталось открыть казначейство. Полевое казначейство удалось открыть.

Вычитав из газет об этом выступлении Менжинского, банковские саботажники, не зная еще о провале авантюры Керенского и Краснова, снова заявили о непризнании власти Совета Народных Комиссаров и вынесли решение: прекратить 1 ноября всякие операции и занятия служащих во всех частных кредитных учреждениях.

Не признавали власти Совнаркома и руководящие деятели Министерства финансов. Они игнорировали все приказы Менжинского и в то же время оформляли финансовые документы на Главное казначейство и Госбанк, чтобы выкачать деньги на нужды подпольного Временного правительства, заседания которого проводились ежедневно на квартире товарища министра юстиции Временного правительства А. А. Демьянова на Бассейной улице. Возглавлял этот нелегальный «совет министров» Д. Н. Прокопо-вич, бывший министр продовольствия в правительстве Керенского. За две недели после Октября контрреволюционерам удалось с помощью саботажников, и прежде всего директора Госбанка И. П. Шипова, получить около 40 миллионов рублей наличными.

Нужны были решительные меры, чтобы немедленно пресечь это казнокрадство и заставить Государственный банк служить новой власти. Ленин поручил Менжинскому обеспечить получение денег для Советского правительства. Он тут же распорядился направить в распоряжение Менжинского наряд матросов (сто человек) из 2-го Балтийского флотского экипажа.

Матросы доставили к Менжинскому, в Смольный, в комнату 63 руководящих работников Министерства финансов, в том числе трех заместителей (товарищей) министра финансов (сам министр Бернацкий был арестован 25 октября и находился в Петропавловской крепости): M. М. Фридмана, С. А. Шателена и В. В. Кузьминского.

На сей раз Вячеслав Рудольфович уже не был так наивен, как в начале своего знакомства с этими господами. И все же он еще надеялся покончить дело миром. Бывшие товарищи министра, однако, категорически отказались оформить выдачу денег для неотложных нужд Советского правительства.

Не добившись результатов в переговорах, Менжинский приказал матросам арестовать и доставить в Смольный управляющего Государственным банком И. П. Шипова.

Но и господин управляющий наотрез отказался выдать деньги для Совнаркома.

— Госбанк таких выдач не оформляет.

— Кто же оформляет?

— Правительство, если вы считаете себя правительством, должно получать деньги по ассигновкам Министерства финансов через Главное казначейство.

— Значит, подпольное правительство Прокоповича по-дучает у вас деньги по ассигновкам Министерства финансов?

— Откуда вам это известно?

— Следовательно, это факт. Незаконное правительство вы финансируете, а законному, образованному съездом Советов, в деньгах отказываете.

— Госбанк не может выдать деньги. Деньги можно получить через Главное казначейство по ассигновкам Министерства финансов.

— Придется, Шипов, вас арестовать.

Арестованного Шипова уложили спать в той же комнате, где на диване спал и Менжинский, на кровати секретаря Совнаркома Н. Горбунова, последний устроился на ночь на стульях.

Уже выключив свет, Менжинский сделал еще одну попытку уговорить Шипова, но тот притворился спящим.

«Твердость» саботажников объяснялась отнюдь не излишней мягкостью комиссара финансов. Тому было более серьезное обоснование. В начале ноября в ЦК, а затем во ВЦИК развернулась острая борьба Ленина и его сторонников с оппозицией, которая требовала отказаться от чисто большевистского правительства и создания так называемого «однородного социалистического правительства». 4 ноября в знак протеста против решения ЦК по вопросу об оппозиции внутри ЦК некоторые члены правительства — Рыков, Ногин, Милютин, Теодорович — сложили с себя звание народных комиссаров.

Слухи о разногласиях в ЦК и Советском правительстве и вселили в саботажников некоторые надежды. 4 ноября, в день разговора Менжинского с финансовыми деятелями, «Комитет спасения» и «Союз союзов» приняли решение «в знак протеста» прекратить занятия «впредь до воссоздания власти, пользующейся всенародным признанием».

Борьба за овладение Госбанком разгорелась снова. Не добившись разрешения на получение денег во время переговоров 4 ноября, Менжинский 6 ноября сам поехал в Госбанк. Он предъявил руководителям Госбанка письменное требование от имени Совета Народных Комиссаров о выдаче 10 миллионов рублей ему, заместителю народного комиссара по Министерству финансов В. Р. Менжинскому, на экстраординарные расходы правительства.

— От имени Совета Народных Комиссаров, как единственного и полномочного правительства на территории России, я требую, — заявил Менжинский, — чтобы эта сумма была переведена на текущий счет Совета Народных Комиссаров, который должен быть открыт в Госбанке.

— Господин комиссар, — ответил заместитель управляющего банками А, Цакони, — вам должно быть известно, что ассигновки на расходы правительства, какое бы оно ни было, оформляются через Главное казначейство.

— Так было, господин Цакони, а теперь будет по-новому, по-советски, будет так, как будет решать народ. От имени Военно-революционного комитета я прошу собрать служащих банка.

Служащие, толпившиеся перед кабинетом управляющего, не ожидая приглашения Цакони, хлынули в кассовый зал. Кассир дал тревожный звонок, который дается в случае нападения грабителей на банк. По сигналу тревоги в зал вбежали охранявшие банк солдаты Семеновского лолка и охранники из команды банка, пришли рабочие экспедиции заготовления бумаг.

— Граждане служащие банка, — обратился к собравшимся Менжинский, — Советскому правительству, образованному II съездом Советов, необходимы средства для общегосударственных целей: для выплаты жалованья служащим, для закупки продовольствия для солдат на фронте. В средствах нуждается и ЦИК, полномочный орган, избранный ст, ездом Советов. За каждый израсходованный рубль Советское правительство будет отчитываться перед народом, отчеты о расходовании денег будут печататься в газетах.

При последних словах Менжинского в зал ворвалась новая группа людей. Среди них Менжинский узнал Исаева, председателя контрреволюционной Петроградской думы. Протиснувшись вперед, Исаев закричал:

— Господа! Я от имени думы протестую против расхищения денег! Покушение на неприкосновенность банка приведет к полному обесцениванию рубля!

— А как будут жить рабочие? Цена рубля уже и так упала, — заявил выскочивший из толпы меньшевистский агент.

— Советское правительство примет меры, чтобы рубль был устойчивым, — твердо заявил Менжинский.

— Не только рубль, но и само большевистское правительство неустойчиво, — не унимался меньшевик. — Среди самих большевиков раскол. Такому правительству денег давать нельзя.

Сбитые с толку демагогами, солдаты охраны заявили, что они не допустят выдачи денег.

Подняв руку и призвав собравшихся к порядку, Менжинский сказал:

— Советское правительство, правительство Ленина, самое прочное правительство в мире, ибо это правительство народа, правительство рабочих и крестьян. И тот, кто надеется на скорое падение Советского правительства, тот глубоко ошибается. Рабочий класс взял власть не на день и не два, а навсегда. Что касается заявления представителя думы, то вам пора знать, что дума заодно с «Комитетом спасения» хочет вернуть к власти старых министров-капиталистов. Господин Исаев здесь кричал: не допускать расхищения народных денег. А кто расхищает? Вы и ваши сообщники, господин Исаев. Дума получила деньги на топливо? Получила. А они пошли на поддержку контрреволюции.

Поэтому, — продолжал Менжинский, — я отвергаю ваш протест, господин председатель думы. Как представитель рабочего правительства сейчас не хочу идти против воли рабочих и солдат и никаких насильственных изъятий из банка производить не буду. Но я настаиваю на удовлетворении законного требования правительства на выдачу денег.

Неудача Менжинского показала, что только уговорами и даже угрозами делу не поможешь. Вечером Менжинский докладывал Ленину о результатах своей поездки в банк.

8 ноября Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет под председательством Свердлова, избранного председателем ВЦИК вместо отстраненного капитулянта Каменева, заслушал доклад Менжинского о сопротивлении чиновников Госбанка. ВЦИК единогласно принял одобренную ЦК резолюцию «О саботаже», в которой предложил Совету Народных Комиссаров «принять самые энергичные меры для немедленной ликвидации саботажа контрреволюционеров Государственного банка».

На следующий день на основании этого постановления Совнарком предписал Министерству финансов открыть в срочном порядке кредит до 25 миллионов рублей «на экстренные нужды по продовольствию для армии и другие необходимые расходы».

За отказ признать власть Совета Народных Комиссаров 11(24) ноября приказами по Министерству финансов, подписанными Лениным и Менжинским, были уволены с занимаемых должностей без права на пенсию высшие чиновники министерства и управляющий Госбанком Шипов.

Одновременно Менжинский издал приказ, в котором предлагал служащим Министерства финансов приступить к работе, или они будут уволены без права на пенсию. Приказ носил форму ультиматума.

Прочитав этот ультиматум чиновникам и служащим Министерства финансов, Менжинский вместе с А. Е. Ак-сельродом, старым большевиком, назначенным помощником наркомфина и директором кредитной канцелярии, поехали в Государственный банк, чтобы объявить приказ и чиновникам Госбанка. Вместе с ними по предложению Менжинского в Госбанк поехал и председатель ВРК Подвойский, которому подчинялись все караулы, в том числе и караул Госбанка, выставленный от Семеновского полка.

Менжинский, Аксельрод и Подвойский прибыли в Госбанк в два часа дня. В одну из комнат были приглашены директора, члены совета банка и представители Союза служащих кредитных учреждений. Менжинский объявил собравшимся приказ. Дав директорам и членам совета 20 минут на размышление, комиссары огласили приказ также служащим банка.

Решительные действия комиссаров, ультимативная форма приказа возымели действие. Среди головки саботажников произошел раскол, часть высказалась за подчинение приказу. Рядовые служащие, оставшиеся верными народу, приветствовали приказ.

Руководители Госбанка почувствовали, что их бесконтрольному хозяйничанью приходит конец. Чтобы выиграть время, они попросили разрешения в понедельник, 13 ноября, собрать служащих, обсудить приказ и дать ответ в четыре часа дня.

Менжинский и Подвойский согласились подождать с ответом до шести вечера в понедельник, но предупредили членов Совета и директоров банка, что если они не подпишут приказ о подчинении, то будут уволены как саботажники.

Взволнованным и утомленным возвратился Менжинский в Смольный. Только сейчас почувствовал острый голод. Вспомнил, что с утра ничего не ел, прошел в столовую.

В комнате, приспособленной под столовую, у стены были расставлены небольшие столики. На них солдатские Жестяные кружки, буханки черного хлеба и колбаса. Девушка-работница принесла большой жестяной чайник с чаем. Наскоро поужинав, Менжинский поднялся в комнату управления делами Совнаркома, где он не только работал, но и жил уже более двух недель.

Одиночество Менжинского нарушил вошедший в комнату по какому-то поводу комиссар телеграфа С. Пестков-ский. Вячеслав Рудольфович сначала расспрашивал Пест-ковского о делах на телеграфе. С самым невинным видом поинтересовался:

— Вы как будто бы учились за границей?

— Учился в России и за границей, между прочим, в Лондонском университете, где в числе других наук штудировал и финансы, которыми вам сейчас приходится заниматься.

— И финансовое право?

— И финансовое право!

Менжинский вдруг поднялся с дивана и категорически заявил:

— В таком случае мы вас сделаем управляющим Госбанком.

Пестковский от неожиданности такого заявления вскочил со стула. Всем своим испуганным видом он говорил: у меня нет никакой охоты занять этот пост, а вслух сказал:

— Это совершенно не по моей части.

Менжинский, попросив Пестковского обождать, вышел в соседнюю угловую комнату, где помещался маленький кабинет Ленина.

Владимир Ильич работал за письменным столом.

Подняв голову, Ильич встретился взглядом с Менжинским, встал из-за стола и подошел к нему.

Менжинский не столько услышал, сколько увидел вопрос в глазах Ленина: как с деньгами?

— Денег пока нет. Чтобы получить деньги, нужен наш управляющий Госбанком.

— Яков Михайлович вызвал из Москвы Осинского, которому и поручим Госбанк. А пока нам нужен калиф на час, чтобы получить деньги.

И этим калифом Менжинский предложил сделать Пестковского.

Владимир Ильич сел за стол, не говоря ни слова, и написал декрет о назначении Пестковского комиссаром Госбанка на правах управляющего.

Взяв подписанный Лениным декрет, Менжинский вернулся к ожидавшему его Пестковскому.

— Вот, уважаемый товарищ Пестковский, подписью Ильича удостоверяется, что вы и есть управляющий Госбанком.

Пестковский еще больше опешил и стал настойчиво просить Менжинского об отмене постановления.

Но Вячеслав Рудольфович остался непоколебимым.

— Товарищ Пестковский, поймите сложившееся положение. Нам до зарезу нужны деньги, хотя бы несколько миллионов. Государственный банк и казначейство бастуют, и мы уже который день не можем получить деньги. А финансовое дело — дело тонкое, и поэтому нужно соблюсти формальности. Единственный способ — сменить «головку» банка и затем взять деньги. Вы как новый управляющий банком оформите выдачу денег.

Услышав, в чем заключается его главная задача, Пестковский немного успокоился и согласился временно стать управляющим Госбанком.

В понедельник, 13 ноября, в Петроград приехал из Москвы Осинский (В. В. Оболенский). Совнарком назначил его комиссаром Госбанка с правами управляющего вместо «калифа на час» Пестковского.

Чтобы устранить формальные рогатки, позволяющие чиновникам банка «на законных основаниях» отказывать в выдаче денег, Совет Народных Комиссаров принял специальный декрет: комиссару Государственного банка по представлению Менжинского давалось право в виде временной и исключительной меры выдать с текущего счета департамента Государственного казначейства краткосрочный аванс Совету Народных Комиссаров в размере 25 миллионов рублей. Одновременно Советское правительство предприняло ряд решительных мер против саботажников.

Наиболее активные саботажники были уволены со службы и арестованы, была распущена контрреволюционная Петроградская городская дума, разгромлен «Комитет спасения», закрыты газеты «Наша речь» и «День», печатавшие антисоветские воззвания контрреволюционеров и саботажников.

Вместо уволенных саботажников Центральный и Петроградский Комитеты партии направили на работу в Госбанк, министерства, департаменты активных членов партии, солдат, матросов, знающих бухгалтерское и конторское дело. Советская власть решительно поддержала тех служащих, которые остались верны народу и были готовы сотрудничать с большевиками.

Посетивший в те дни Госбанк Джон Рид увидел следующую картину.

«Я отправился в Государственный банк, — пишет Рид, — чтобы повидать нового комиссара… Он пытался навести хоть какой-нибудь порядок в делах банка, оставленных в хаотическом состоянии забастовавшими служащими. Во всех отделах огромного учреждения работали добровольцы: рабочие, солдаты, матросы. Высунув языки от напряжения, они тщетно старались разобраться в огромных бухгалтерских книгах…»

Эти люди, пришедшие на работу в Государственный банк от станков, из полков и флотских экипажей, были в подлинном смысле слова новыми людьми, поднявшимися из глубочайших пластов народных масс. С их помощью под руководством коммунистов, назначенных на ответственные посты в банке, был сломлен саботаж старых чиновников.

Член партии с 1905 года Е. М. Соловей в своих воспоминаниях пишет: «14 ноября… меня и моего мужа… вызвал к себе Я. М. Свердлов. Он сказал, что мы, как бывшие работники банка, назначаемся в Государственный банк: я — комиссаром отдела заграничных операций, а мой муж — главным контролером банка. Вопрос этот, — сказал Я. М. Свердлов, — обсуждался с В. И. Лениным.

Я спрашиваю Якова Михайловича:

— Как это вы меня назначаете комиссаром отдела заграничных операций? Я плохо знаю языки, ничего в финансах не понимаю. Как же я справлюсь с этой работой?

А он отвечает:

— Голова есть на плечах?

— Есть, — говорю.

— Тогда справишься, а будут трудности, обращайся к нам — поможем.

Ничего не поделаешь. Декрет опубликован за подписями Ленина и Менжинского — первого народного Комиссара финансов. И нам пришлось идти в банк..»

Пришла я в банк. Стоит много несгораемых шкафов, столы все закрыты, книг никаких нет, неизвестно, с чего начинать…

Постепенно мы начали набирать штат. Кое-кто из саботажников начал возвращаться, помогать нам. Это были преимущественно низшие служащие, счетоводы…»

В эти дни, вспоминала Е. М. Соловей, Менжинский почти не уходил из Государственного банка: «Он своей преданностью и оперативностью заражал нас всех… Я в банковском деле, в заграничных операциях ничего не понимала, но тов. Менжинский помогал мне… Он всех нас учил, как работать с людьми, как разговаривать с ними. Этот человек работал днем и ночью…»

Менжинский и Оболенский 16 ноября овладели ключами от кладовых банка, организовали при помощи счетчиков проверку кладовых и установили точную сумму находящихся там денег. Затем, сместив главного кассира, злостного саботажника Железнова, заставили работать чиновников главной кассы, бухгалтерии и отделов, организовали, с санкции Совнаркома, выдачу денег представителям фабрик и заводов через Петроградскую контору Госбанка. 17 ноября секретарь Совнаркома Н. П. Горбунов по доверенности Ленина получил первые 5 миллионов рублей в счет 25-миллионного аванса.

«Получив задание от Ленина, — вспоминал Н. П. Горбунов, — мы вдвоем с тов. Осинским (Оболенским В. В.) на автомобиле поехали в Госбанк… Мы производили приемку денег на счетном столе под взведенными курками солдат военной охраны банка. Был довольно рискованный момент, но все сошло благополучно. Затруднение вышло с мешками для денег. Мы ничего с собой не взяли. Кто-то из курьеров, наконец, одолжил пару каких-то старых больших мешков. Мы набили их деньгами доверху, взвалили на спину и потащили в автомобиль…»

Вечером в Смольном Менжинский вместе с Оболенским, Бонч-Бруевичем, Горбуновым вскрыли опечатанные мешки с деньгами, составили и подписали акт о том, сколько денежных знаков, каких купюр и на какую сумму находилось в каждом мешке. Особым постановлением Совнаркома был установлен порядок хранения и пользования этими деньгами.

Из этих денег была выплачена и первая заработная плата руководящим работникам Наркомата финансов, в том числе и наркому Менжинскому. В Центральном партийном архиве хранится интересный документ — заявление В. Менжинского, Д. Боголепова, В. Оболенского, Д. Соловей и А. Аксельрода в Совет Народных Комиссаров:

«Нижеподписавшиеся, представители Комиссариата финансов обращают внимание Совета на необходимость срочного разрешения вопроса о назначении и уплате жалования членам комиссариата, которые почти все находятся в безвыходном финансовом положении. Проведение этого расхода по ассигновкам министерства в ближайшем будущем в связи с саботажем чиновников невозможно. Оно также и не всегда желательно: в некоторых случаях необходимо оставлять техников дела на постах, которые они занимали раньше, и ставить рядом с ними комиссара для политического контроля. Поэтому указанный расход должен быть произведен из пятимиллионного фонда Совета Народных Комиссаров».

Ленин на этом документе написал: «Утверждается в засед. Совета 23.XI». Есть на документе и еще одна помета: «в. п. 10 протокола». В этом пункте решения Совнаркома от 23 ноября записано: «Утвердить просьбу комиссаров в обычном размере». Ставки наркомам были установлены постановлением Совнаркома в размере 500 рублей плюс 100 рублей на каждого иждивенца.

Так с 17 (30) ноября 1917 года «начала функционировать советская казна».

С этого дня Советское правительство получило возможность субсидировать через Госбанк нужды промышленных предприятий, местных Советов. Уже в воскресенье, 19 ноября, Совнарком обсуждал вопросы, связанные с распределением денег через Госбанк. Было решено срочно перевести 100 миллионов рублей для пополнения московской конторы банка. На следующем заседании Совнаркома 20 ноября Менжинский предложил всем наркомам прислать в Наркомат финансов своих представителей для обсуждения вопроса об ассигнованиях на нужды наркоматов.

Кроме Государственного банка, в финансовом ведомстве царского правительства существовали еще Государственный дворянский земельный банк и крестьянский поземельный банк. Первый был основан в 1885 году. Он выдавал дворянам-помещикам кредиты на льготных условиях. В этом банке помещики могли также на льготных условиях закладывать свои земли. Помещичьи имения, которые были заложены в банке, при утрате владельцами прав на них могли быть проданы или сданы в аренду только дворянам.

Через крестьянский поземельный банк помещики могли часть своей земли продавать на выгодных для себя условиях сельской буржуазии. Этот банк царское правительство, особенно после столыпинской реформы, использовало для насаждения кулацких хуторских хозяйств.

Советскому рабоче-крестьянскому государству, отменившему частную собственность на землю, оба эти банка были не нужны. На одном из первых заседаний Совнаркома, 25 ноября 1917 года, Менжинский внес предложение об их упразднении. Совнарком принял декрет об упразднении дворянского земельного и крестьянского поземельного банков, возложив ликвидацию их дел на Государственный банк. Таким образом уничтожалась главная экономическая база господства помещиков и кулаков.

Упразднение этих банков и овладение Государственным банком означало, что первая позиция в финансовой цитадели старого общества была взята. Предстояла борьба за овладение второй позицией — национализация частных банков.

«Банки, — говорил Ленин на III Всероссийском съезде Советов в январе 1918 года, — это крупные центры современного капиталистического хозяйства. Тут собираются неслыханные богатства и распределяются по всей громадной стране, здесь — нерв всей капиталистической жизни. Это тонкие и сложные органы, они выросли веками, и на них направлены были первые удары Советской власти, которая встретила сначала отчаянное сопротивление в Государственном банке. Но это сопротивление не остановило Советской власти. Нам удалось основное в организации Государственного банка, это основное в руках рабочих и крестьян, и от этих основных мер, которые еще долго придется разрабатывать, мы перешли к тому, чтобы наложить руку на частные банки»»[13].

Но для того чтобы перейти к атаке на частные банки, нужно было, образно говоря, закрепиться на первой позиции, провести перегруппировку сил, подтянуть резервы. Прежде всего — наладить работу Народного комиссариата финансов, реорганизовать банковский аппарат.

До 15 ноября 1917 года Менжинский всю свою работу, как нарком финансов, проводил преимущественно в Смольном, в комнате № 63, по соседству с кабинетом Ленина. С 15 ноября основным его рабочим местом становится кабинет бывшего министра финансов в министерстве. В этот день на втором заседании Совета Народных Комиссаров было решено, что народные комиссары, которые до сего времени преимущественно работали в Смольном, должны перенести свою работу в соответствующие министерства и собираться в Смольном только к вечеру для совещаний и осуществления контакта с другими демократическими организациями.

Налаживая работу аппарата Министерства финансов, Менжинский первоначально создал небольшое ядро работников, преимущественно из низших служащих, которых ему удалось оторвать от саботажников. Так, он привлек к работе десять сотрудников особой кредитной канцелярии, которые ранее исполняли обязанности курьеров. Одной из первых мер рабоче-крестьянского правительства, и в частности комиссариата финансов, было повышение ставок заработной платы рабочим и низшим служащим — сторожам и курьерам заработная плата была повышена примерно в 8–10 раз — и ограничение ставок жалованья средним и особенно высшим служащим. На обсуждение Совнаркома Менжинский внес предложение о прекращении платежей по купонам и дивидендам. Декретом, подписанным Лениным, Менжинским и другими наркомами 23 декабря, все сделки с ценными бумагами запрещались. Виновные подлежали преданию суду, а все их имущество конфисковывалось.

Вслед за товарищами министра пришлось уволить и многих высших чиновников финансовых учреждений, назначить вместо них комиссаров.

Нынешнему молодому читателю может показаться странным, почему большевики, только что решительным штурмом взявшие Зимний дворец и отбившие контрреволюционный поход на Питер войск генерала Краснова, столько времени потратили на овладение старым финансовым и банковским аппаратом.

Дело тут, конечно, не в «нерешительности» комиссаров ВРК, а потом и наркомов Советского правительства. В ноябре 1917 года большевики проявили максимум выдержки и терпения, чтобы привлечь на свою сторону все жизнеспособные слои старого общества, обладающие знаниями и опытом. И только когда все их попытки мирным путем привлечь на свою сторону старых государственных тужащих встретили упорный саботаж и открытую обструкцию, они перешли в решительное наступление.

И тогда народный комиссар Вячеслав Менжицокий разрабатывает и докладывает правительству меры для пресечения саботажа и вредительства. На заседании Совнаркома 20 ноября он доложил об антисоветской деятельности подпольного Временного правительства и прочел перехваченную им телеграмму из Могилева, адресованную «министру финансов Кузьминскому». Из телеграммы убедительно явствовало, что именно подпольное Временное правительство организует саботаж и другие контрреволюционные акты.

Совет Народных Комиссаров постановил арестовать всех членов «Малого совета» бывшего Временного правительства.

В тот же день Военно-революционный комитет издал приказ, кбторым предложил главнокомандующему обороной Петрограда принять самые решительные меры к введению нормальных занятий в Министерстве финансов и других финансовых органах, не останавливаясь перед арестами и высылкой из столицы.

Чтобы нанести окончательный удар по контрреволюционерам, пытавшимся организовать 27 ноября антисоветскую демонстрацию «в защиту Учредительного собрания», Совнарком принял написанный Лениным декрет «Об аресте вождей гражданской войны против революции». В числе других наркомов этот декрет подписал и Менжинский.

На основании этого декрета Военно-революционный комитет разгромил кадетский центр контрреволюции. Его активные участники были арестованы. В ходе следствия стало известно, что в кабинете директора учетного ссудного банка Персии часто происходят сборища высших чиновников Министерства финансов. 1 декабря здесь были арестованы бывшие руководящие деятели Министерства финансов и директор-распорядитель учетного ссудного банка Персии. При их допросе в следственной комиссии Смольного подтвердилось, что именно они намечали линию поведения саботажников.

Саботаж чиновников, арест многих руководящих работников затрудняли налаживание работы Министерства финансов. Менжинский, чтобы обеспечить нормальную работу аппарата, сделал еще одну попытку использовать арестованных чиновников в интересах дела. 5 декабря он обратился в следственную комиссию Смольного с просьбой о переводе группы арестованных из тюрьмы под домашний арест. В тот же день они были препровождены к Менжинскому в Министерство финансов. Во время переговоров они дали слово прекратить саботаж и были освобождены из-под ареста. Но, как показали дальнейшие события, слова своего не сдержали и не прекратили подрывной работы, а сгруппировались вокруг комитета «Союза союзов», одного из центров организации саботажа. В начале декабря этот комитет принял решение объявить с 7 декабря всероссийскую забастовку служащих.

Вопрос о возможной стачке саботажников был поставлен на обсуждение в Совнаркоме 6 декабря. Обсудив этот вопрос, Совнарком постановил: «Поручить тов. Дзержинскому составить особую комиссию для выяснения возможности борьбы с такой забастовкой путем самых энергичных революционных мер, для выяснения способов подавления злостного саботажа». На том же заседании Совнарком обсудил вопрос о предупреждении забастовки в экспедиции заготовления государственных бумаг и поручил «т.т. Менжинскому, Эссену и еще одному представителю от районного Совета или партийного-комитета (по их выбору!) выяснить на месте вероятность и возможность борьбы с нею».

Принятыми мерами забастовка была предупреждена. Не состоялась и всеобщая стачка. 7 декабря работали все учреждения Министерства финансов, Госбанк и частные банки.

В целях борьбы с контрреволюцией и саботажем 7 декабря была создана Всероссийская Чрезвычайная Комиссия — ВЧК — во главе с Дзержинским.

Взяв в свои руки руководство Госбанком и сломив саботаж чиновников, наркомфин пытался с помощью Госбанка установить действенный контроль над частными банками. В начале декабря Менжинский и Оболенский провели совещание банкиров, на котором было достигнуто соглашение между Госбанком и частными банками. Но банкиры начали нарушать соглашение буквально со следующего дня: они давали неправильные сведения о наличии кассы, при помощи всяких махинаций расхищали наличные деньги, выдавая их сверх установленных норм, а некоторые продолжали свои связи с контрреволюционным подпольем. Директор-распорядитель Петроградского международного коммерческого банка Вышнеград-ский, в прошлом тесно связанный с организаторами кор-ниловского мятежа, теперь помогал деньгами врагам рабоче-крестьянского правительства. Пришлось Вышне-градского арестовать.

Утром 11 декабря к Менжинскому явилась делегация банкиров. Они хотели узнать, за что арестован банкир Вышнеградский.

Менжинский отлично понимал, что этим делегатам причины ареста их коллеги известны не хуже, чем ему самому, что это своего рода разведка, прощупывание твердости большевиков.

Очень спокойно, ничем не выдав своей догадки, он пригласил банкиров сесть, а потом сказал:

— Не мне вам объяснять, господа, сколь важно в наших банковских делах соблюдать свято договоры и соглашения, что значит слово делового человека. Вы все присутствовали на наших переговорах, сами принимали определенные условия. Вышнеградский чарушил эти условия, больше того, продолжал контрреволюционную деятельность.

Банкиры не смогли опровергнуть фактов, но все же просили Менжинского освободить Вышнеградского из-под ареста. Нарком ответил решительным отказом.

Делегатам нечего было возразить — их, опытных банкиров, этот большевик бил их же собственной логикой настоящего делового человека.

Финансовыми махинациями в пользу контрреволюции занимался не только Вышнеградский, но и другие банкиры, при этом они порой использовали неопытность некоторых советских работников. Так, к Менжинскому обратился представитель Русского торгово-промышленного банка с просьбой выдать банку ссуду в 150 миллионов рублей по перезалогу подтоварных ссуд. К этой просьбе была приложена бумага Комиссариата Госконтроля, в которой операция признавалась вполне целесообразной и заслуживающей удовлетворения.

Менжинский, однако, усмотрев, что сделка фиктивная, в выдаче денег отказал и информировал об этой махинации Совнарком.

«Ко мне, — писал он, — обратился на этих днях представитель Русского торгово-пром[ышленного] банка с просьбой о выдаче банку под перезакладку товаров 150 000 000. К этой просьбе была приложена бумага из Комиссариата по Госуд. контролю на имя директора банка, в которой эта операция признается коллегией [Госконтроля] вполне целесообразной и заслуживающей удовлетворения.

Находя подобный образ действий народного комиссариата по госуд. контролю неудобным, прошу Совет Народных Комиссаров высказаться по этому поводу».

Совнарком обсудил заявление Менжинского и нашел «поведение членов коллегии Госконтроля ошибочным, принципиально недопустимым и признал невозможным работу коллегии в прежнем составе».

Факты нарушений банкирами соглашения с Госбанком побудили Советское правительство ускорить проведение национализации банков. «Мы хотели, — говорил Ленин на заседании ВЦИК 14 декабря 1917 года, — идти по пути соглашения с банками, мы давали им ссуды на финансирование предприятий, но они затеяли саботаж небывалого размера, и практика привела нас к тому, чтобы провести контроль иными мерами»[14].

Составить проект декрета о национализации банков Ленин поручил Менжинскому. Однако проект декрета, составленный Менжинским, не удовлетворил Ленина, и Владимир Ильич разработал новый проект, который и был положен в основу принятого ЦИК 14 декабря декрета о национализации банков.

Одновременно с разработкой декрета о национализации банков группа ответственных работников Советского правительства, Бонч-Бруевич, Подвойский и Менжинский, проводила оперативную подготовку к занятию частных банков. Подбирались и готовились комиссары банков, командиры отрядов, выделенных для занятий банков, разрабатывалась подробная для каждого командира и комиссара инструкция. Вся эта работа проводилась под непосредственным руководством Ленина в глубокой тайне. Такая секретность себя, конечно, оправдывала. Не будь ее, частные банки могли бы укрыть от Советской власти огромные ценности, которые пока еще хранились в их кладовых. 12 и 13 декабря состоялись закрытые совещания Совнаркома. На первом был рассмотрен проект декрета о национализации банков, а на втором — о ревизии стальных ящиков в банках. В ночь с 13 на 14 декабря Ленин при участии Менжинского провел в Народном комиссариате финансов закрытое совещание комиссаров банков и командиров отрядов, ознакомил их с планом проведения операции.

Об этом совещании активный участник Октябрьской революции И. И. Вахромеев вспоминал:

«В ночь на 14 декабря 1917 года я был вызван в Народный комиссариат финансов. Там происходило заседание комиссии, возглавляемой лично В. И. Лениным. Присутствовало примерно 30–40 человек. Владимир Ильич сообщил, что мы вызваны для выполнения строго секретного постановления Советского правительства по проведению национализации частных банков и подчеркнул исключительное значение этого мероприятия для укрепления власти трудящихся.

После выступления В. И. Ленина каждому из вызванных было дано отдельное задание о занятии того или другого банка. При этом все получили детально отработанные инструкции о порядке выполнения задачи…»

Командирам отрядов и комиссарам на этом совещании были вручены приказы, в которых указывалось, какой банк и в какой срок занять и как действовать после закрытия банков, подписанные Лениным удостоверения на право занятия банка и текст воззвания к революционным войскам столицы. Это воззвание, написанное Менжинским, призывало вырвать банковский аппарат из рук хищников, мародеров, спекулянтов, изгнать саботажников и заменить их честными слугами народа, действующими под контролем Советов крестьянских, рабочих и солдатских депутатов.

На следующий день, 14 декабря, в указанное в приказе время — 10 часов 15 минут — матросские отряды заняли крупнейшие частные банки.

Менжинский участвовал не только в разработке, но и в проведении этой операции. Вместе с матросами он пришел в торгово-промышленный банк, выступил на собрании служащих, представил им комиссара банка и потребовал передачи комиссару ключей от кладовой и кассы. Когда правление банка отказалось передать ключи, все его члены под конвоем были отправлены в Госбанк.

К 3–4 часам дня операция была закончена. Ключи от касс, кладовых банков были сданы комиссару Государственного банка. Владимир Ильич, по словам В. Д. Бонч-Бруевича, был очень доволен быстрым и четким проведением операции и долгое время ставил ее в пример.

Вечером 14 декабря ВЦИК принял написанный Лениным декрет о национализации банков, которым банковое дело было объявлено государственной монополией, а все частные банки объединялись с Государственным банком в Риный Народный банк. Национализация банков нанесла льный удар по финансовому капиталу, не только русскому, но и иностранному. Другим сильным ударом было аннулирование государственных займов, проведенное декретом ВЦИК 21 января 1918 года. Рабоче-крестьянское правительство, приняв этот декрет, отказалось платить капиталистам всех стран огромную ежегодную дань. Долг России другим государствам составлял примерно 16 миллиардов рублей золотом. Одних только процентов по займам, заключенным царским и Временным правительствами, пришлось бы платить свыше трех миллиардов рублей в год, из них значительную часть в иностранной валюте. Приняв этот декрет, Советское правительство освободило трудящихся России от финансовой кабалы международного капитала.

Советское правительство приняло также все меры к тому, чтобы огромные ценности в золоте, драгоценных изделиях и т. п., сосредоточенные в частных банках и у Частных лиц, не уплыли за границу, а остались в собственности государства. Военно-революционный комитет еще 11 ноября 1917 года принял постановление о том, чтобы все иностранные подданные при выезде за границу подвергались «на границе самому тщательному обыску во избежание вывоза документов, золота и проч.».

В тот же день Менжинский направил телеграмму комиссару Московской конторы Госбанка, в которой предлагал принять меры к надежной охране и неприкосновенности золотого запаса. «Если хоть один золотой слиток, — Предупреждал Менжинский, — выйдет из подвалов, вы будете подлежать строжайшей ответственности перед Советом Народных Комиссаров и военно-революционным суДом».

Был начат сбор в единое хранилище ценностей, находившихся в царских дворцах, частных банках, барских особняках.

Эти первые меры положили начало собиранию всех ценностей из серебра, золота, платины и драгоценных камней в единое государственное хранилище, часть их составляет ныне алмазный фонд Советского государства.

Национализация частных банков и создание единого Народного банка означали подчинение старого финансового аппарата новой власти. Теперь отпала необходимость сохранять и старое Министерство финансов.

20 января (2 февраля) 1918 года Сорет Народных Комиссаров утвердил финансовую коллегию под названием «Народный комиссариат по финансовым делам» во главе с Менжинским, назначенным народным комиссаром по делам финансов.

В деятельности Наркомфина начинался новый этап, этап организации финансового хозяйства. Пролетарская революция унаследовала от царизма и капитализма весьма расстроенные финансы. Разорительная империалистическая война привела страну к тяжелому финансовому и экономическому положению. Государственный долг, накопившийся в течение целого столетия, к началу войны не достигал 9 миллиардов рублей, а к моменту Октябрьской революции увеличился в 6 раз — до 55 миллиардов рублей. Денежное обращение было совершенно расстроено выпусками бумажных денег. Особенно в этом отношении усердствовало Временное правительство. Рубль обесценивался. Государственный бюджет разбух невероятно, причем только небольшая его часть могла быть покрыта налогами, которые всей своей тяжестью ложились на плечи трудового народа.

Царское правительство умышленно, стремясь затушевать тяжесть военных расходов, не включало их в общий бюджет. Временное правительство за восемь месяцев своего существования не удосужилось составить даже проекта бюджета. В результате создалась полная невозможность правильного учета государственных средств.

Советское правительство не могло мириться с таким положением и немедленно после национализации частных банков принялось за составление государственного бюджета.

Уже через неделю после утверждения Совнаркомом состава коллегии Наркомфина, 28 января коллегия рассмотрела вопрос о смете бюджета на 1918 год и предложила ведомствам составить на 1918 год новые сметы на самых облегченных условиях.

Сметы нужно было представить к 25 февраля. При этом подчеркивалось, что «при составлении сметных исчислений необходимо отнестись с исключительной бережливостью к народным средствам».

Несмотря на огромные трудности, вызванные наступлением немцев и переездом правительства в Москву, первый советский бюджет был составлен, утвержден правительством и опубликован в печати. Скромный, еле сводящий концы с концами, чуть не копеечный… Но это был первый подлинно народный бюджет за всю тысячелетнюю историю России!

Глава третья

В начале декабря 1917 года был распущен ВРК. Одна из его важнейших функций — борьба с контрреволюцией — была возложена на Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию. ВЧК, говорил Дзержинский, «образовалась в тот момент, когда не оказалось органа, который взял бы на себя борьбу с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией».

В состав руководства ВЧК вошли 10 человек, в том числе 7 руководящих работников ВРК: Дзержинский, Серго (Орджоникидзе), Ксенофонтов, Петере, Евсеев, Трифонов, Петерсон.

Задачи комиссии формулировались так: «Пресекать и ликвидировать все контрреволюционные и саботажнические попытки и действия по всей России со стороны кого бы они ни исходили, предавать суду революционного трибунала контрреволюционеров и саботажников, выработать меры борьбы с ними и беспощадно проводить их в жизнь».

В соответствии с этими задачами на первом заседании ВЧК было создано три отдела: информационный, организационный и отдел борьбы с контрреволюцией и саботажем.

В январе 1918 года, когда левые эсеры согласились сотрудничать с Советской властью и войти в состав правительства, Совнарком рассмотрел вопрос о новом составе ВЧК. Дзержинский лично составил список из 12 большевиков-кандидатов в состав ВЧК. Совет Народных Комиссаров членами ВЧК из 12 кандидатов утвердил шесть человек: Ф. Э. Дзержинского, И. К. Ксенофонтова, Я. X. Петерса, В. В. Фомина, С. Е. Щукина и В. Р. Менжинского.

Фракция левых эсеров ВЦИК делегировала в ВЧК пять кандидатов. Совет Народных Комиссаров утвердил четырех: М. Ф. Емельянова, В. Д. Волкова, В. А. Александровича и П. Сидорова.

Уже в петроградский период определились четыре важнейших направления в работе ВЧК: борьба с саботажем, борьба с преступлениями по должности, борьба с контрреволюционными заговорами и подрывной деятельностью свергнутой буржуазии, борьба с бандитизмом.

Менжинскому, как человеку лучше других знающему, как разговаривать со старыми служащими, поручили возглавить созданный в январе подотдел борьбы с преступлениями по должности банковских чиновников. Заботясь об укомплектовании нового подотдела, Дзержинский 27 января 1918 года писал в штаб Красной гвардии Петрограда: «Этому подотделу необходимо иметь 5–10 товарищей-красногвардейцев, сознающих свою миссию революционеров, недоступных ни подкупу, ни развращающему влиянию золота».

Между ноябрем 1917 года и мартбм 1918 года ВЧК вскрыла и ликвидировала целый ряд контрреволюционных организаций: «Союз спасения родины и революции», «Союз учредительного собрания», «Военная лига», «Центральный совет стачечных комитетов учреждений и ведомств» Петрограда, в который наряду с кадетами входили эсеры, меньшевики, бундовцы и прочие. Тогда же ВЧК напала на след вернувшегося в Петроград Савинкова. Почуяв опасность, этот матерый волк бежал на Дон к Каледину.

Притаившиеся в Питере контрреволюционеры, поняв, что Советская власть установилась всерьез, пустили в ход белый террор.

Вечером 1 января на квартире Менжинского раздался телефонный звонок. Звонил один из помощников Свердлова. Новость была ошеломляющей.

— Сегодня стреляли во Владимира Ильича!

— Что?!

Невольно сжал трубку обеими руками. На том конце провода поспешили успокоить:

— Не волнуйтесь, Владимир Ильич жив и невредим. Но Яков Михайлович просил сообщить наркомам о случившемся.

В Смольном Менжинский узнал подробности.

…В этот день Ленин выступал на митинге в Михайловском манеже перед отрядом красногвардейцев. Вместе с Лениным возвращались в одной машине его сестра Мария Ильинична и швейцарский социалист Фриц Платтен, который в свое время организовал возвращение Владимира Ильича на Родину.

Они о чем-то весело переговаривались между собой, когда по автомобилю ударили пули террористов… Платтен мгновенно прикрыл рукой голову Владимира Ильича и резким движением оттолкнул его в сторону. В тот же миг рука окрасилась кровью — только ладонь Платтена отделяла в ту долю секунды голову Ильича от белогвардейской пули.

Опытный шофер Тарас Гороховик не растерялся — дал полный газ и круто свернул в первый же переулок…

Террористов схватили: их было трое. И все — бывшие царские офицеры.

Вызов был сделан. И чекисты не замедлили с переходом в наступление.

Прежде всего ВЧК нанесла несколько сильных ударов по центрам саботажников, контрреволюционным организациям и пунктам вербовки контрреволюционных офицеров и белогвардейские армии Краснова и Корнилова. Одной из первых успешных операций чекистов была ликвидация вербовочной организации, называвшейся «Борьба с большевиками и отправка войск Каледину».

В связи с угрозой германского наступления на Петроград ВЧК очистила столицу от германских военнопленных, неприятельских агентов, бандитов и хулиганов. В обращении к населению Петрограда и радиотелеграмме всем Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, опубликованных в «Известиях» 23 февраля 1918 года[15], ВЧК призвала Советы немедленно приступить к розыску и аресту всех уличенных в участии в контрреволюционных заговорах, а неприятельских агентов-шпионов расстреливать на месте преступления. В своих распоряжениях и действиях ВЧК исходила — из ленинского декрета «Социалистическое отечество в опасности».

В период острой борьбы Ленина против левых эсеров, а внутри партии против Троцкого и Бухарина и их сторонников, за выход из войны и заключение мира с Германией Менжинский занимает последовательную ленинскую позицию. Он поддерживает линию Ленина в Совнаркоме, ведет решительную борьбу против «левых» коммунистов в Наркомфине — Пятакова, Спунде, Боголе-пова и других активных сторонников Бухарина и Троцкого.

В заключении мира Менжинский видел спасение русской революции.

— Я не затем отдал свою жизнь русской революции, чтобы ее удушили германскими штыками. Тот, кто играет лозунгом революционной войны, играет на руку империализму, сдает русскую революцию на слом, — говорил в те дни Менжинский.

После длительной борьбы в ЦК и Совнаркоме линия Ленина на заключение мира, его непреклонная, принципиальная и твердая позиция была поддержана всей партией. VII съезд большинством голосов одобрил ленинскую линию в вопросе о Брестском мире.

Вскоре, после VII съезда партии, в связи с тем, что немцы не выполняли условий мира — германские войска продолжали продвигаться на восток, — Советское правительство и Центральный Комитет РКП (б) переехали в Москву. По утвержденной ЦК расстановке руководящих кадров Менжинский должен был остаться в Петрограде и войти в состав петроградского «Боевого правительственного центра». Он был избран в состав президиума Петроградского Совета и введен в состав коллегии Народного комиссариата юстиции. Здесь ему было поручено руководство уголовным сектором. В числе прочих его обязанностей было также и руководство совместно с Урицким Петроградской ЧК.

Даже в последующие годы, когда чекистская работа стала основным смыслом и содержанием его жизни, причем работа в масштабе всей страны, а не в рамках лишь одного города, Менжинскому не приходилось так трудно, как в эти несколько петроградских недель первой половины восемнадцатого года.

Город был засорен явными и скрытыми врагами революции. Тут были и германские шпионы, и царские офицеры, уже объединявшиеся в первые террористические организации, и саботажники, и тысячи озлобленных, готовых поддаться на удочку любого демагога дезертиров, занимавшихся мародерством, и уголовники.

Нужно было очистить город от вражеских агентов и контрреволюционеров, защитить жителей от насилия, оградить их от мародеров и хулиганов. Всем этим и занимались Петроградская ЧК и уголовный сектор Комиссариата юстиции Петроградской коммуны.

…Однажды в уголовный сектор Комиссариата юстиции Петроградской коммуны матросы доставили схваченную на месте преступления группу офицеров-мародеров и по подозрению в связи с ними некую даму. При обыске у нее изъяли паспорт на имя Юлии Эрастовны Серповой. О задержанных доложили Менжинскому.

Выслушав доклад старшего отряда и ознакомившись с документами задержанных, Менжинский распорядился привести к нему гражданку Серпову.

Через некоторое время в сопровождении конвойного в кабинет Менжинского вошла накрашенная, одетая в потрепанную беличью шубку, молодящаяся дама лет пятидесяти.

— Садитесь, пожалуйста, — вежливо предложил Менжинский, указывая на стул у приставного столика.

— Благодарю вас, я постою… Надеюсь, что здесь какое-то недоразумение. Я не имею никакого отношения к этим спившимся офицерам. Только потому, что один из них приставал ко мне, меня арестовали заодно с этой компанией, — спокойно, с подчеркнутым достоинством рассказывала дама.

— Возможно, что к компании офицеров-мародеров вы и не имеете отношения, — согласился Менжинский, внимательно, сквозь стекла пенсне рассматривая задержанную. — Меня, собственно, — продолжал он, — интересует другое. Ваш паспорт. Где вы его получили?

— В Петербурге.

— Вы признаете, что это ваш паспорт? — спросил Менжинский, перелистывая паспортную книжку Серповой.

— Да, это мой паспорт.

— Юлия Эрастовна Серпова, рождения 1867 года, прописанная, — продолжал Менжинский, — по Церковной улице Санкт-Петербурга. — И, взъерошив свои густые каштановые волосы, расчесанные на аккуратный пробор, Вячеслав Рудольфович без паузы спросил:

— Скажите, Юлия Эрастовна Серпова, владелица настоящего паспорта, и Юлия Осиповна Серпова, проживавшая в 1907 году тоже на Церковной улице и носившая партийную кличку «Люся», одно и то же лицо?

Задержанная молчала. Наступила длительная пауза. Менжинский внимательно разглядывая Серпову, стремительно выбирал из каких-то далеких кладовых своей памяти подробности разговора с петербургскими партийными работниками на конспиративной квартире в августе 1907 года. И постепенно восстанавливал образ той «Люси» (она же «Катя»), о которой шла речь.

— Скажите, «Люся», вы были на собрании Петербургского комитета в марте 1907 года в психоневрологическом институте, на Невском, 104?

— Товарищ «Техник»!

— Узнали? А теперь скажите, как случилось, что Петербургский комитет был в полном составе арестован, а вы остались на свободе? Расскажите, как вы выдали жандармам товарища Иннокентия Дубровинского. О времени его отъезда за границу знали только вы, «Люся».

Припертая к стене неопровержимыми фактами, Серпова молчала.

По делу Серповой было назначено следствие. Ее провокаторская деятельность была доказана документами охранного отделения, свидетельскими показаниями. Будучи платным агентом охранки (жандармская кличка «Ворона»), Серпова предала многих активных партийных работников, нанесла огромный вред революционному подполью. По приговору революционного трибунала провокаторша была расстреляна.

Разоблачение Серповой лишь один эпизод в многогранной чекистской деятельности Менжинского в Петрограде.

Именно в тот период враги революции впервые распустили клеветнические слухи, охотно подхваченные западными буржуазными газетами, о «зверствах большевиков», о «жестокости чекистов». Именно этим правые эсеры, в частности, пытались оправдать впоследствии злодейское покушение на Ленина и подлое убийство Урицкого. Эта ложь рассыпается от первого же соприкосновения с подлинными фактами.

В тот период ЧК в качестве главной меры борьбы применяла изоляцию контрреволюционеров от общества, высылку из Петрограда.

Правда истории неоспоримо утверждает, что Советская власть обрушила настоящие удары по внутренней контрреволюции лишь после эсеровских мятежей в июле 1918 года и преступных выстрелов в Ленина и Урицкого.

Насыщенный острой, напряженной борьбой период работы Менжинского в Петроградском Совете и ЧК был недолог. После подписания Брестского мира начала организовываться советская дипломатия. Она нуждалась в квалифицированных, преданных делу революции работниках. Партия посылает Менжинского на работу в Наркоминдел. В апреле 1918 года, по предложению Ленина, Менжинский назначается генеральным консулом РСФСР в Берлине.

Глава четвертая

Вечером 18 апреля на станции Орша встретились два посольских поезда. Поезд германского посла графа В. Мирбаха шел в Москву. Поезд советского полномочного представительства — в Берлин. Советским послом в Берлин был, назначен А. А. Иоффе, участвовавший в брестских мирных переговорах с немцами. Правда, в этих переговорах он не всегда занимал последовательную позицию, а в бурные февральские дни, когда решался вопрос о жизни и смерти Советской республики, примыкал к «левым» коммунистам и перенес опасную болезнь левой фразы, категорически отказавшись войти в состав делегации, которой поручалось подписать грабительский Брестский мирный договор.

В Берлине Советское полномочное представительство разместилось в здании бывшего российского посольства на Унтер-ден-Линден. Это монументальное здание было построено еще в начале прошлого века, долгие десятилетия сохранялось в своем первозданном виде и было разрушено во время одного из воздушных налетов американцев на Берлин в конце второй мировой войны. Одно крыло здания заняло полпредство, другое — генеральное консульство. Ответственные работники и персонал полпредства жили в жилом флигеле, примыкавшем к зданию посольства. Менжинский поселился в небольшой, уютной комнате с высокой белой кафельной печью.

20 апреля 1918 года посол Иоффе вручил кайзеру Вильгельму II верительные грамоты и представил состав полномочного представительства В тот же день над зданием посольства взвился советский флаг, незадолго перед этим утвержденный декретом ВЦИК: «Флагом Российской Республики устанавливается Красное знамя с надписью «Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика».

Менжинскому, присутствовавшему при поднятии флага над посольством, вспомнились прочитанные в «Правде» перед отъездом из Петрограда слова:

«Отныне красное знамя будет развеваться не только по всей революционной России, но и в других странах — всюду, где будут находиться официальные представители Советской Республики, послы великого народа, несущего освободительный благовест народам всего мира… Красное знамя будет безвозбранно развеваться над русскими посольствами и в Стокгольме, и в Берлине, и в других столицах… Иди же смело в путь, наше родное Красное Знамя».

И вот исполнилось. Советское красное знамя развевается в центре Берлина, на Унтер-ден-Линден, символизируя победу социалистической революции на одной шестой части суши, честь, свободу и независимость первого в мире пролетарского государства.

С этого дня началась деятельность Менжинского на посту советского дипломата — одного из первых дипломатов, воспитанных Лениным.

Советскому посольству и генеральному консульству в Берлине начинать работу пришлось в весьма трудных условиях, в обстановке лютой враждебности правящих кругов кайзеровской Германии к Советской России. После подписания Брестского мира германские войска продолжали свою экспансию на восток. Оккупировав Украину, они наступали на Орел, Курск и Воронеж, вторглись в Крым, форсировали Керченский пролив и высадились на Тамани. Наступали немцы и в Финляндии, угрожая революционному Петрограду с севера, со стороны, менее всего защищенной.

Первейшей заботой Ленина и советской дипломатии было остановить эту германскую экспансию на восток, добиться мира на Украине и в Финляндии. 24 мая 1918 года Ленин в своем письме в Берлин писал: «Если можно помочь тому, чтобы получить мир с Финляндией, Украиной и Турцией (в этом гвоздь), надо всегда и все для этого сделать (конечно, без некиих новых аннексий и даней этого не получить). За ускорение такого мира я бы много дал»[16].

Когда Ленин еще до отправки этого письма узнал, что Иоффе, ни с кем не посоветовавшись, послал от себя ноту германскому правительству, соглашаясь на отдачу немцам военных кораблей Черноморского флота на условии мира только с Украиной, он резко критиковал Иоффе за эту ошибку.

В советской ноте германскому правительству, которая была известна Иоффе, Советское правительство признавало возможным согласиться на отвод военных кораблей из Новороссийска в Севастополь на условиях мира на всех фронтах — с Украиной, с Финляндией и Турцией — и на отказе немцев от аннексии Севастополя.

В следующем письме, направляя деятельность советских дипломатов в Берлине, Ленин писал: «Ваша линия вполне лояльно проводить Брестский договор…»[17]

Критикуя ошибки, наставляя первых советских дипломатов, Ленин помогал им создавать совершенно новую, основанную на реальной действительности советскую дипломатию.

Создавать новую дипломатию, писал Ленин в Берлин, дело трудное. Свое письмо он заканчивал латинским изречением: «Festina lente» — «торопись медленно», «не делай наспех». Он советовал Иоффе и Менжинскому: «не нервничайте»[18]. Советовал быть начеку, действовать энергично, терпеливо и выдержанно.

Следуя советам и указаниям Владимира Ильича, советская дипломатия с успехом преодолела трудности и рогатки, которые ставили германские официальные лица, и достигла того, что Германия, как говорил Ленин, ничего не взяла от Брестского мира, кроме нескольких миллионов пудов хлеба. Знаменательным оказался Брест и в политическом плане. Советская страна сумела использовать противоречия между империалистами так, что выиграл в конечном счете социализм.

Главным средством «нашего дипломатического действия» в тот труднейший период было заинтересовать деловые крути Германии в экономическом сотрудничестве с Советской Россией, заставить немцев отказаться от их планов экономического закабаления России. А такие планы тогда в правящих кругах Германии вынашивались.

«То из двух государств [Англия или Германия], которое прежде сумеет реставрировать монархию в России, получит всю Россию под свое влияние», — писал из Петрограда в Берлин германский агент Арним фон Райлер.

Германский империализм ставил своей целью «отхватить» от России Польшу, Литву, Прибалтику и Псков, Мурманск и Карелию, Украину и Кавказ, Донскую область и Закаспий, заодно прихватить Румынию, Персию и Афганистан и создать так называемый «хозяйственный блок» от Мурмана до Памира. «Пусть же наряду со старым лозунгом «Берлин — Багдад», — писала в первые недели пребывания советского посольства в Берлине газета «Дойче политик», — путеводной звездой будущей хозяйственной политики станет новый лозунг «Гамбург — Герат».

Чрезмерные экономические требования германские империалисты пытались навязать Советской России еще в Бресте. Советская делегация, не вступая в переговоры по этим вопросам, дала согласие, что о размере «долгов», которые Советская страна должна выплатить за «содержание военнопленных», за «потерю немецкого имущества», и по другим экономическим вопросам договаривающиеся стороны проведут дополнительные переговоры.

Переговоры по так называемым Дополнительным статьям к Брестскому мирному договору начались в Берлине в июне 1918 года. Советское правительство направило в Берлин свою делегацию, в которую вошли также Иоффе и Менжинский. Перед отъездом делегации в Берлин ее принял Ленин. Во время совещания с этой делегацией 2 июня 1918 года Ленин написал письмо Иоффе, в котором характеризовал состав делегации и дал указания относительно переговоров.

Ленин писал:

«Тов. Иоффе! Едут к вам Сокольников и Бухарин, а кажись, и Ларин. Пользуюсь случаем, чтобы вас несколько предупредить… Бухарин лоялен, но зарвался в «лево-глупизм» до чертиков. Сокольников свихнулся опять. Ларин — мечущийся интеллигент, ляпала первосортный. Поэтому будьте архиначеку со всеми этими премилыми и препрекрасными делегатами…», на Сокольникова иногда, писал далее Ленин, «находит» и он «бьет посуду» из-за парадоксов. Если не примете предосторожности, — он у Вас там набьет посуды. А Бухарин — втрое. Prenez garde [Будьте осторожны]»[19].

Не надеясь на этот состав делегации, Ленин в помощь Менжинскому и Иоффе направил в Берлин Л. Б. Красина и Я. С. Ганецкого, хорошо знавших экономические вопросы. «Надеюсь, — писал Ленин в том же письме Иоффе, — что Красин и Ганецкий как деловые люди Вам помогут и все дело наладится»[20].

Перед советской делегацией, перед дипломатами в Берлине тогда стояли две главные цели. Первая — остановить дальнейшее продвижение германских войск на восток, положить конец германскому вмешательству во внутренние дела России. Это было очень важно, потому что, как говорил тогдашний наркоминдел Чичерин, германская «…политика маскированных наступлений, основывавшаяся на недоговоренностях Брестского договора, давала возможность Германии в течение следующего полугодия непрерывно грозить самому советскому строю, самому существованию Советской республики».

И вторая цель — добиться, чтобы налагаемая Германией экономическая дань была минимальной. Одновременно с этим постараться заставить Германию торговать с Россией. Ленин, инструктируя советских дипломатов, требовал внушать немцам-купцам, «что войной с нас ничего не возьмешь, все сожжем». Если немцы-купцы поймут экономические выгоды взаимной торговли, то «ваша политика, — писал Ленин дипломатам в Берлине, — будет и дальше иметь успех». Впоследствии Ленин такую политику характеризовал предельно кратко: «Давать, чтобы получить».

Выполняя эти ленинские указания, советские дипломаты вели довольно успешные переговоры с немцами.

И вдруг…

Вечером 6 июля в кабинет Менжинского ворвался без стука до крайности возбужденный секретарь.

— Вячеслав Рудольфович! Беда! Вот, от Ленина… — и протянул Менжинскому листок бумаги. Не веря своим глазам, Менжинский прочитал только что полученную на имя Иоффе радиограмму.

«Сегодня в 2 часа дня двое неизвестных, — радировал Ленин, — пробравшись с подложным документом от Чрезвычайной комиссии в германское посольство, бросили бомбу в кабинет графа Мирбаха. Граф Мирбах, тяжело раненный, скончался. Правительство… принимает все меры к обнаружению убийц для предания их чрезвычайному Революционному трибуналу. Усилены меры для охраны немецкого посольства и германских граждан. Правительство поручает Вам немедленно посетить германского министра иностранных дел и выразить германскому правительству возмущение русского правительства этим актом…»[21]

Политические последствия убийства графа Вильгельма Мирбаха могли быть для Советской республики очень тяжелыми. Советско-германские отношения вся эта история обостряла до крайности и могла даже привести к войне с Германией, чего нельзя было допустить ни в коем случае.

Левые эсеры — а убийство графа Мирбаха было делом их рук — считали, что война с Германией — уже свершившийся факт, что немцы в ближайшем будущем оккупируют Москву, что власть с минуты на минуту перейдет в их, то есть левых эсеров, руки, что рабочие Москвы за них и что если у большевиков были Октябрьские дни, то теперь наступили их дни, июльские.

Однако убийство Мирбаха не привело к новому военному столкновению с Германией, попытка же левых эсеров поднять мятеж в Москве, арестовать делегатов V Всероссийского съезда Советов и Советское правительство закончилась крахом.

Полпред в Берлине Иоффе в те тревожные дни был болен. Он послал министру иностранных дел Германии письменное соболезнование: Советское правительство возмущено истеричной и провокационной авантюрой врагов рабоче-крестьянской России. Правительство республики надеется, что этот трагический случай не вызовет тяжких осложнений в отношениях между Германией и РСФСР.

Утром 7 июля Л. Б. Красин выехал на встречу с Густавом Штреземаном, лидером немецкой национал-либеральной партии, одним из наиболее влиятельных людей в рейхстаге. Их беседа продолжалась пять с половиной часов. Красин убеждал своего собеседника, что трагическое убийство Мирбаха не должно отразиться на дальнейших отношениях двух стран, что в интересах не только РСФСР, но и Германии торговать друг с другом, менять русское сырье на немецкие промышленные товары. Правительство Советской республики серьезно хочет деловых экономических сношений с Германией и даже готово предоставить немецким деловым людям концессии… Заводы и фабрики Петрограда испытывают острую нужду в топливе, и пусть пробным камнем станет такая сделка: Германия отправит пароходы с углем, а взамен получит медь, марганец, лен…

Встреча Красина с Штреземаном, искусные действия советских дипломатов в Берлине, а главное — твердая и последовательная политика Советского правительства дали свои плоды. Мир с Германией удалось сохранить. Переговоры по дополнительным статьям Брестского договора продолжались. Штреземан, выступая через несколько дней в рейхстаге, потребовал от правительства скорейшего восстановления товарообмена с Россией.

13 июля Менжинский телеграфировал в Москву, что переговоры о закупке угля начаты. Немцы готовы продать пока сто тысяч тонн. Первый пароход может быть направлен в ближайшее время. В обмен немцы хотят получить резину, лом черных и цветных металлов, асбест. В Москву выезжает представитель концерна «Гуго Стиннес», господин Дейбль. Он имеет полномочия и от «Рейхе виртшафтс АМТ» — имперского ведомства экономики.

Вслед за отъездом Дейбля в Москву от Менжинского в адрес Ленина, ВСНХ, Наркомата торговли и промышленности летят телеграммы:

«С Дейблем будьте осторожны, прожженный коммерсант может надуть. Для ориентировки сообщаем мировые цены на уголь…»

«Первым пароходом немцы очень прицеливаются вывезти из Петрограда, как они говорят, «свои товары», якобы закупленные еще до войны. На самом деле — попытка обойти советский декрет о монополии внешней торговли и вывезти контрабанду».

В Берлине Красин и Менжинский стараются быстрее и на выгодных условиях купить уголь. Уголь нужен заводам и фабрикам Петрограда. Донбасс занят белогвардейцами. Баку оккупирован англичанами. Петрограду нужно топливо. Его взять пока негде, кроме как купить у немцев. Менжинский осведомлен: концерн Стиннеса получил выгодные предложения от других, в частности, северных стран — там тоже нужда в угле. Поэтому наши представители действуют осторожно, продуманно, как настоящие купцы. Ведут переговоры о ценах, о том, какими товарами компенсировать покупку угля. Просят Наркомат торговли и промышленности подготовить эти товары в Петрограде для отправки первым пароходом.

В Москве господин Дейбль ведет себя словно в своей африканской колонии (кстати, немцы африканские колонии уже потеряли, они захвачены либо англичанами, либо французами). Он требует за уголь цену, едва ли не в десять раз превышающую мировую. В компенсацию хочет непременно получить резину или каучук.

Москва запрашивает советских «купцов» в Берлине.

Телеграфирует Менжинский:

«О ценах будем торговаться здесь».

Телеграфирует Красин:

«Безмерные требования [Дейбля и германского консула] отклоняйте спокойно, но решительно. Внушайте им убеждение, что мы надуть себя не позволим. Мы никогда не обещали резины как компенсацию за уголь, полагаем сохранить резину для более важных товаров, например, некоторых специальных машин или патентованных методов».

В Москве переговоры с немцами по торговым вопросам направляет лично Ленин.

И советские дипломаты умеряют пыл господина Дейбля. На переговорах он убеждается, что большевики не только искусные политики, но и толковые деловые люди.

В Петрограде еще дает себя знать «левоглупизм». Вопрос о закупке угля обсуждается в Петроградском Совете.

— Никаких дел с диктаторами Бреста! Никакой торговли с империалистами! — кричат те, кто недавно так же кричал: — Никакого мира с Германией! Восстание против германского империализма! Германские войска не смогут воевать!

Слово берет представитель Петроградского совнархоза:

— Положение критическое. Угля нет, подвоза ждать неоткуда. С этими реальными фактами надо считаться. А Германия согласна продать уголь в обмен на сырье. Если мы были согласны в феврале взять картошку у разбойников-империалистов Англии, чтобы воевать с разбойниками-империалистами Германии, то ничего зазорного нет в том, если мы сегодня купим уголь у немцев. К тому же сделка выгодная.

Шесть часов длятся горячие споры в Петроградском Совете. Наконец большинством голосов принимается резолюция:

«Петроградский Совет признает необходимым начать правильный товарообмен со всеми теми странами, от которых рабочее правительство может добиться приемлемых условий обмена».

Последние рогатки сняты. Менжинский телеграфирует в Москву: «Наркомпромторг, копия т. Ленину… Первый пароход углем две тысячи двести тонн, именуемый «Анна Гуго Стиннес», выйдет Петроград 4 августа». Далее Менжинский просит, чтобы от Бьерке были предоставлены русские лоцманы, которые провели бы пароход в Петроград, минуя минные поля.

Владимир Ильич Ленин, читая докладную записку наркома Чичерина об этом, подчеркивает слова о том, что это первый уголь, что это начало…

Одновременно с переговорами о торговле шли переговоры по дополнительным статьям Брестского мирного договора. В ходе этих переговоров удалось добиться согласия немцев на невмешательство во внутренние дела России, отбить их атаки на советскую монополию внешней торговли, подавить стремление к экономическому подчинению России.

О том, что такие атаки были, свидетельствует «Записка германскому правительству о мероприятиях по упорядочению хозяйственной деятельности немцев в России», составленная представителем Германского военного министерства майором Хейнингом. «Для начала действительно широких торговых отношений между Германией и Россией, — писал Хейнинг, — нужно прежде всего навязать предварительные условия в форме принципиальной уступки здешнего [советского] правительства в вопросе о ввозе и вывозе», то есть в монополии внешней торговли.

Благодаря твердости и последовательности Красина и Менжинского в переговорах немцам не удалось навязать таких уступок нашей делегации.

Когда предварительная договоренность по дополнительным статьям Брестского договора была достигнута, Менжинский выехал в Москву, чтобы информировать Советское правительство.

После возвращения Менжинского в Берлин там 27 августа 1918 года был подписан Русско-германский добавочный договор к Брест-Литовскому, а днем раньше встал под разгрузку в Петроградском порту первый германский пароход с углем.

По добавочному договору Германия обязалась прекратить захват русских территорий, установить на всех фронтах точные демаркационные линии, не вмешиваться в отношения между Советским государством и отдельными областями России, не вызывать и не поддерживать образование самостоятельных государственных органов в этих областях.

Германия признавала национализацию германской собственности, проведенную декретами Советской власти. Россия должна была выплатить Германии контрибуцию: 1,5 миллиарда рублей золотом и банкнотами и на 1 миллиард рублей товарами.

Условия Брестского мирного договора и дополнительных соглашений к нему были тяжелыми, но заключение их дало возможность упрочить Советскую власть, выиграть время для приведения в порядок хозяйства страны, создания Красной Армии, способной защитить завоевания Октябрьской социалистической революции.

Вкладывая свои усилия в заключение этого мира, Менжинский был уверен, что время работает на Советскую Россию, против кайзеровской Германии, что очень скоро можно будет избавиться от этого позорного мира.

По окончании переговоров один немецкий делегат, профессор, на прощание язвительно сказал нашим дипломатам:

— А все-таки я уверен, господа, что русский народ когда-нибудь да оторвет вам головы.

Менжинский убежденно возразил ему:

— До сих пор не оторвал и не оторвет! Вы лучше подумайте — о судьбе своего правительства!

А полтора месяца спустя, 11 октября 1918 года, Менжинский писал сестре Людмиле в Россию: «…до сих пор писать было совершенно не о чем, только теперь потянуло на революцию — и то лишь наши соображения, прогнозы, на основании того, что происходило в России».

И в данном случае Менжинский оказался прав: не прошло и месяца, как в Германии произошла революция.

Деятельность генерального консула в Берлине была многогранной. Наряду с участием в торговых переговорах Менжинский защищает интересы Советского государства и российских граждан, оказавшихся в Германии. Проводить консульскую работу приходилось в крайне неблагоприятных условиях, в обстановке постоянной враждебности. В «Отчете консульских действий за время с 1 мая по 1 августа 1918 года» Менжинский писал:

«Являясь учреждением, деятельность которого обусловлена нормами, установленными путем дипломатических переговоров, и не принимая непосредственного активного участия в принципиальном решении возникавших вопросов, Генеральное Консульство за первый триместр своей деятельности носит во многих своих действиях отпечаток той неопределенности, какой отличается настоящий политический момент и взаимные отношения между германским правительством и советскими властями.

Вследствие этого в огромном количестве случаев Генеральное Консульство не было в состоянии обращающимся к нему русским гражданам оказать той помощи, которую последние были вправе от консульства ожидать. Несмотря на то, Генеральное Консульство по мере возможности стремилось облегчить участь сильно страдающих русских граждан».

Менжинский энергично отстаивает права на советское гражданство оказавшихся в Германии лиц, родившихся на территории бывшей Российской империи, помогает им возвращаться на Родину. Это была трудная и хлопотливая работа. Дело в том, что германские власти, нарушая условия Брестского мирного договора, препятствовали возвращению российских граждан на Родину, особенно тех, которые родились на оккупированной немцами территории: немцы видели в них дешевую рабочую силу для заводов и помещичьих имений. В начале мая немецкие власти у всех российских граждан отобрали паспорта и выдали им так называемые «эрзац-пассе». Во многих случаях русские люди были объявлены германскими властями лишенными гражданства и как таковые зачислены в немецкую армию. Некоторые русские граждане, изъявившие желание выехать в Россию, были арестованы и брошены в тюрьмы и концлагеря.

Обо всех известных случаях такого беззакония генеральный консул РСФСР направлял ноты протеста в германское министерство иностранных дел. Ему удалось репатриировать многих советских людей, группами и поодиночке.

Германские власти всячески затягивали решение вопроса об обмене военнопленными. Положение русских военнопленных в Германии было особенно тяжелым. Они голодали, умирали от голода и болезней.

Пятый Всероссийский съезд Советов 4 июля 1918 года направил приветствие русским военнопленным, находящимся в различных местах, в том числе в Германии. Съезд постановил послать уполномоченному РСФСР в Германии двадцать пять миллионов рублей «для организации на месте помощи нашим братьям, еще находящимся в плену на чужбине».

Помимо денег, Советское правительство направляло пленным также и хлеб. 4 июля 1918 года Ленин послал комиссару станции Орша Иващенкову следующую телеграмму:

«Благодарю за пропуск 36 вагонов в Германию: это для наших бедствующих военнопленных. Прошу опровергать все гнусные клеветы и помнить, что мы должны помогать нашим военнопленным изо всех сил.

Предсовнаркома Ленин»[22]

Благодаря энергичным действиям Менжинского помощь дошла до российских военнопленных.

Советский генеральный консул в Берлине проявлял большую заботу о том, чтобы ознакомить «русские учреждения и комиссариаты» с новейшими достижениями европейской и, в частности, германской науки и поставить их на службу строительству социализма. В консульстве наряду с торговым отделом был создан научный отдел, который организовал обмен научной информацией. Приглашенные на работу в консульство специалисты составили справки о современном уровне промышленного производства в различных отраслях промышленности Германии — электросталь, горная промышленность, искусственные удобрения и химия угля.

Эти справки были направлены в Россию.

Консульство произвело в Германии «закупку книг в крупном масштабе для разных комиссариатов», а также «кинематографических аппаратов и принадлежностей для кинематографического комитета Комиссариата просвещения».

После возвращения Менжинского из Москвы и подписания русско-германского добавочного договора начался второй тур переговоров об обмене ста тысяч тонн угля на русское сырье. Менжинский несколько раз встречается и ведет переговоры с управляющим министерством иностранных дел доктором Иоганнесом, с представителем генерального штаба фон Шпехтом и представителем синдиката Гуго Стиннеса — Валлмихратом. Стороны пришли к согласию, что в обмен на русское сырье германское правительство поставит в Петроград «сто тысяч тонн угля из Рурско-Вестфальского угольного района по срокам доставки так, чтобы пароходы до конца навигации могли возвратиться из Петрограда». Перевозить уголь будут пароходы Гамбургского союза судовладельцев «за счет и риск Российского правительства».

Соглашение о ценах на уголь и товарах для обмена было достигнуто после трудных переговоров. Немцы, чтобы не продешевить, направили в Москву своих агентов, которые должны были выведать, каким ценным сырьем располагает Россия. Благодаря беспечности некоторых советских работников немецким агентам это удалось, и Менжинский лишь с большим трудом сумел отстоять интересы Советского государства. 27 сентября Менжинский телеграфировал Красину:

«На сегодняшнем совещании с Иоганнесом и капитаном Шпехтом немцы опять настаивали на каучуке. Их осведомитель (Раух), лично бывший в Москве, раздул наши запасы до ста тысяч тонн. В каучуке отказано решительно. Настаивали на асбесте. Тот же осведомитель получил сведения, что его громадное количество… Затем просят олова, ферровольфрам… Тот же источник сообщил им, что у нас всего этого излишки…

Нам необходимо иметь: подтверждение отказа в каучуке, указание, можете ли отпустить асбест, олово, ферровольфрам и в каких количествах, наконец, в каких количествах можно дать никелевые, медные и латунные лом и стружку, тонкую кожу. Пришлите к воскресению твердые директивы».

В конце записки по прямому проводу Вячеслав Рудольфович решительно настаивает на повышении бдительности: «Напрасно пускаете в Россию раухов, которые являются такими достоверными осведомителями, почему я категорически против всяких раухов.

Менжинский».

После достижения соглашения о ценах на уголь и товарах для обмена начались переговоры с судовладельцами о фрахте и страховании пароходов и одновременно — с представителями германского правительства об обмене судами, захваченными воюющими сторонами во время войны.

Из Гамбурга в Берлин приехал один из директоров Гамбургской судоходной компании Христиан Шмидт. С ним приехали советники и эксперты, в том числе доктор Граве. После первого заседания Менжинский телеграфировал в Москву: «Граве хитрый и опытный морской волк. Прошу направить в Берлин советских экспертов, понимающих в морском деле… Я считал бы целесообразным, — заканчивает свою записку Менжинский, — прислать какого-нибудь толкового моряка… лица с таким же авторитетом и знаниями, как доктор Граве».

По просьбе Менжинского Советское правительство в состав советско-германской комиссии по вопросам торгового мореплавания направило опытных моряков: капитана дальнего плавания В. М. Булдырева (впоследствии он стал видным советским профессором), судового механика В. Т. Пошехонова, инженера Л. М. Ловягина. Все они прошли суровую школу борьбы за власть Советов.

Прибывших в Берлин советников Менжинский встретил словами: «Драка предстоит жесточайшая. Немцы уже передали нам свой проект».

Менжинский читает немецкий проект договора о фрахте и страховании парохода.

— Немцы нас шантажируют. Хотят содрать с нас не семь, а десять шкур. Мы должны в обиду себя не дать и своего добиться. А как это сделать, давайте посоветуемся.

Генеральный консул и советники уславливаются, как действовать на переговорах.

Переговоры начались 3 октября, сначала они проходили в Берлине, а затем в Гамбурге.

Директор Шмидт и Менжинский — друг против друга, справа и слева от них за длинным полированным столом заняли места советники. Обстановка сугубо деловая, но за внешней респектабельностью чувствуется напряженное ожидание.

Вячеслав Рудольфович раскрывает кожаную папку, аккуратно раскладывает перед собой листки.

— Не будет ли возражать герр директор, если мы начнем обсуждать проект постатейно?

Шмидт согласно кивает головой: постатейное обсуждение — дело обычное. Его советник тут же выкладывает из портфеля такие же листки, что и Менжинский.

— Договор фрахтов, — читает советник. — Статья первая. Провозная плата за тонну угля устанавливается 125 марок.

— Это принимается, — говорит Менжинский.

— Статья вторая. Депозит [страховая сумма, которая вносится в банк или суд как обеспечение фрахтовой сделки] устанавливается из расчета 700 марок с регистровой тонны…

— Семьсот марок? — громко прерывает немца капитан Булдырев и тут же на листке бумаги быстро набрасывает несколько цифр. Получается 140 миллионов марок… — Да что вы, господа, ведь это же три четверти стоимости сорока немецких судов, которые мы собираемся зафрахтовать!

Директор Шмидт и его советники молчат.

— Я плавал на многих международных линиях, — поддерживает Булдырева механик Пошехонов, — никто такой страховки никогда не требовал.

— Да и кто согласится омертвить такой капитал, столько денег? И лишь ради одной сделки? — Это уже добавляет Ловягин.

Немцы молчат.

— Нам непонятно, чем вызвана такая непомерно высокая страховая сумма. Траление мин до Петрограда уже проведено. Мы гарантируем проводку судов самыми опытными лоцманами. Никаких серьезных опасностей для плавания в Петроград нет. Наконец, шведы ходят в Петроград с мая, ваши два парохода тоже вернулись целыми и невредимыми, — говорит Менжинский.

Директор Шмидт, наконец, отвечает:

— Мы имеем в виду страховку на случай общей аварии…

Менжинский разводит руками:

— Но какие для этого основания? Я уже говорил: корабельный путь до Петрограда разминирован.

— Да, да, — взрывается директор Шмидт, — Допустим, что все подводные мины выловлены. Но есть и другие — они хуже. Кто даст гарантию, что нынешняя российская власть прочна? С Советами у нас мир. А кто знает, что станет с нашими пароходами, если в Петербурге их встретят не ваши сторожевые корабли, а господина Керенского вкупе с французскими и английскими?

— Вот как? — улыбается Менжинский. — В России Советы правят скоро год, и представьте — никакой аварии! Наша власть, смею вас заверить, установлена навсегда.

— Все идеалисты думают, что они первые и последние.

— Господин Шмидт, если вы намерены дискутировать, я готов.

— Вы сами меня вынудили.

— Ваши условия депозита унижают достоинство Советской республики. К тому же они непомерно обременительны. Мы на это не пойдем. Если мы с вами не договоримся, то будем настаивать, чтобы перевозить уголь на наших пароходах.

В тот же день директор Шмидт сообщил об этих последних словах советского консула в министерство иностранных дел. Но там его с ужасом оборвали: «Вы хотите, чтобы «красные» пароходы вошли в Рейн? В Гамбург?»

При следующей встрече Шмидт пошел на уступки. О результате переговоров Менжинский информировал Москву…

5 октября Совет Народных Комиссаров принял постановление об утверждении сделки на следующих главных условиях: цена угля франко-борт — 200 германских марок за тонну, фрахт до Петрограда — не свыше 150 марок за тонну (550 марок выторговал Менжинский у прижимистого Шмидта!) без страховки самого груза. В уплату за доставленный уголь Россия должна была поставить старую резину, 25 тонн сырой резины, никель, лом меди и медную стружку, пеньку. Под утвержденным правительством соглашением генеральный консул от имении Советского правительства поставил свою подпись. На уплату фрахта и расчета за уголь в распоряжение Менжинского направлялось золото в слитках на сумму в 5 миллионов германских марок.

По решению правительства в Москве была создана Чрезвычайная комиссия по германскому товарообмену во главе с Красиным. Совнарком выделил 6 миллионов рублей на расходы по выгрузке угля в Петроградском порту.

Менжинский, получив известие об этом, телеграфирует, что до конца навигации в Петроград прибудет около сорока германских пароходов. Нужно хорошо подготовиться.

Советники Менжинского в Гамбурге торопят Шмидта с отправкой пароходов: Петроград к зиме должен получить уголь, много угля.

Под руководством приехавшего в Петроград Красина порт готовится к приемке германских пароходов.

19 октября в Петроградский порт пришел первый из сорока германских пароходов. Но его разгрузка идет не так быстро, как договорено с немцами. Об этом капитан германского судна радирует в Гамбург. Это становится известно Менжинскому.

Советский генеральный консул телеграфирует наркому Чичерину:

«Германцы получают из Петрограда сведения о задержке в разгрузке судов. Эго тревожит здешние деловые крути. Задержки могут привести к полной остановке отправки пароходов».

Чичерин телеграмму Менжинского направляет в Смольный и от себя добавляет:

«Вам хорошо известно, в каком тяжелом положении очутится Петроград, лишившись возможности получить 6 миллионов пудов угля (100 тысяч тонн)… Просьба принять самые энергичные меры».

Петроградская партийная организация на разгрузку направляет заводских рабочих, балтийских моряков. По просьбе Красина для разгрузки угля и погрузки сырья на германские пароходы Петроградская ЧК мобилизует буржуев…

В Берлине и Гамбурге продолжаются переговоры об обмене торговыми судами, захваченными во время войны. Достигнуто соглашение и по этому вопросу. Менжинский в телеграмме в Москву просит привести в порядок германские пароходы, которые будут обменены на русские суда, захваченные немцами.

Под непосредственным руководством Ленина, следуя его советам и указаниям, молодая советская дипломатия одержала первые победы, умело использовав противоречия в лагере империализма.

…В конце октября 1918 года в Берлин, проездом из Швейцарии, приехал Дзержинский — бритый, в элегантном европейском платье, совсем не похожий на того «железного Феликса» в длинной солдатской шинели, каким его привыкли видеть с Октябрьских дней в Петрограде. Он инкогнито ездил на свидание с женой, Софьей Сигизмундовной, задержавшейся в эмиграции. В Берлине Дзержинский пробыл несколько дней. В беседах с послом Иоффе и консулом Менжинским знакомился с положением в Германии.

Это было время, когда в Германии назревала революция и вновь резко усилилась враждебность правящих кругов страны к революционной России. Германия в войне с союзниками терпела поражение за поражением. 30 сентября германское правительство канцлера Гертлинга подало в отставку. Сменившее его правительство Макса Баденского в ночь на 5 октября отправило телеграмму президенту США кильсону с просьбой заключать перемирие. Мир на западе германские правящие круги хотели купить ценой усиления враждебности против Советской России.

Посол Иоффе, рассказывая о положении в Германии, перешел к делам посольским и жаловался на Менжинского:

— Нелестно отзывается о некоторых посольских работниках и их женах. Говорит, попали Дуньки в Европу. Вести себя не умеют. Конечно, не все такие, как он, щепетильные.

— Щепетилен, говорите? — прерывает его Дзержинский.

— Да, щепетилен. Представьте себе, передал мне недавно из денег, полученных из Москвы, пятьдесят тысяч марок и потребовал от меня расписку.

— Расписку?! — весело смеется Феликс Эдмундович. — И вы, конечно, написали?

— Написал. Как на грех, бумаги под рукой не было. Так на визитной карточке советского посла собственноручно написал: «15 октября 1918 года. Сим удостоверяю, что получил от Вячеслава Рудольфовича Менжинского пятьдесят тысяч марок и очень обижен, что он от меня потребовал расписку».

— Так и написали, что очень обижен? — вновь смеется Дзержинский. — Сим удостоверяю, что обижен. Ха-ха, — разносится звонкий смех по посольскому кабинету. — А знаете, товарищ Иоффе, денежки, тем более казенные, счет любят. И вы сим удостоверили не только получение денег, но и неизменную честность Вячеслава Рудольфовича. — И, немного подумав, добавил: — Кристальной чистоты человек и партийной принципиальности. С ним, вероятно, легко работается.

— Не сказал бы, — сердито отозвался полпред Иоффе.

С Менжинским Феликс Эдмундович вновь встретился 27 октября, накануне отъезда в Москву. В этот день перед зданием советского посольства в Берлине собралась демонстрация рабочих, выражая свои симпатий к Советской России. Рабочие, остановившись перед посольством на Унтер-ден-Линден, размахивали шапками и платками, провозглашали лозунги с приветствиями Советской России.

Естественно, что разговор вновь начался с положения в Германии.

— Германское правительство, — говорил Менжинский, — стремится поскорее заключить мир, чтобы развязать себе руки для решения внутренних проблем, в частности для борьбы с надвигающейся революцией.

— Надо понимать, — отозвался Дзержинский, кивнув на окно, — что это лишь начало движения. Массы ждут переворота. Недостает лишь группы пионеров с достаточной волей и авторитетом.

— Четыре дня назад освобожден из тюрьмы Либкнехт. Вчера он уже выступал на собраниях рабочих. Либкнехт полностью солидаризируется с нами. В широких же кругах спартаковцев еще слаба вера в собственные силы…

— Отсюда и чисто пораженческие настроения, — повернувшись к Менжинскому, докончил мысль Дзержинский. — Но они вынуждены будут леветь под напором масс.

— Вот именно. Германию уже потянуло на революцию, и это прекрасно понимает имперское правительство. Оно торопится заключить перемирие.

— Но какой ценой?

— Усилением враждебности к нам. В правящих кругах Германии разрабатываются планы, с одной стороны, как собрать все контрреволюционные элементы вокруг Киева и направить их против Москвы, и, с другой стороны, как спровоцировать разрыв Брестского мира.

— Значит, плата за мир на западе — новая война против Советской России.

— Да. Война против нас и против собственного народа.

За окном на улице усилился шум. Щуцманы шашками и дубинками разгоняли демонстрантов. Улица быстро опустела.

— Следовательно, — встав с кресла и начав ходить по комнате, возбужденно говорил Дзержинский, — над нами собираются тучи не только со стороны Антанты, но и Германии, и нас, по-видимому, ожидает период очень тяжелой борьбы.

— Первый признак этого — поворот от ворот Вены Карскому[23]. Австрийцы тоже не хотят остаться в стороне от борьбы с нами и кое-что для себя выторговывают у англичан и французов. Второй признак — подготовка новых транспортов в английских и французских портах для отправки снаряжения, а может быть, и новых контингентов войск в Россию.

Разговор незаметно перешел на дела внутренние, на положение в Советской республике, на работу ВЧК, успехи и промахи которой Менжинский принимал близко к сердцу.

Разговор вновь коснулся мятежа левых эсеров, контрреволюционного заговора «Союза защиты родины и свободы», возглавлявшегося Савинковым.

— Я очень рад, — говорил Менжинский, — что удалось разделаться со всей этой эсеровской головкой, вышибить их с советских постов.

— Жизнь нам доказала, — развивал свою мысль Дзержинский, — что партии неправительственные не могут работать в боевых органах диктатуры пролетариата. В чрезвычайных комиссиях должны работать только члены нашей партии, только коммунисты — вот к какому выводу я пришел после измены Александровича и провокатора Блюмкина. Коммунистический состав чрезвычайных комиссий — вот первое условие успешности нашей работы в современной обстановке.

— Раз есть первое условие, должно быть и второе? — спросил Менжинский.

— Конечно! Вторым условием успешности работы Чека я считаю личные качества сотрудников. Чтобы распоряжаться чужой жизнью, надо быть самому выше всяких подозрений как в смысле политическом, так и по своим личным качествам. Работа в Чрезвычайной комиссии требует людей с выдержанным характером, непреклонной волей, с установившимися политическими убеждениями. Политически незрелые, расслабленные неврастеники не годятся для работы в Чека.

— У нас, — продолжал Дзержинский, — и среди коммунистов есть товарищи, которые считают для себя позорным и унизительным принять участие в работе Чека, этой, конечно, крайне необходимой для революции работе. Авгиевы конюшни нельзя чистить в белых перчатках. Кто считает, что в Чека можно работать в белых перчатках, тот не понимает ничего, не понимает и не видит разницы между царской охранкой и нашими чрезвычайными комиссиями, тот проспал Февральскую и Октябрьскую революции и сейчас дожидается, чтобы другие сделали всю черную работу по созданию нового коммунистического строя, в который они войдут с незапачканными руками, в снежно-белом накрахмаленном воротничке…

Взглянув на Менжинского, одетого с безукоризненной аккуратностью в европейский костюм с белоснежными манжетами и воротничком, Дзержинский смутился и замолчал.

Поняв это смущение, Менжинский заметил:

— Что касается меня, то я почел бы за честь снова вернуться на работу в Чека.

— А ваша работа не менее чекистская, — вновь заговорил Дзержинский. — Разница только в том, что работать вам приходится не дома, а в самом логове врага. Мне хотелось бы предостеречь вас, Вячеслав Рудольфович, — будьте осторожны, «они» могут пойти против нас на любые провокации.

— Бог не выдаст, немецкая свинья не съест, — улыбнулся Менжинский, — за полгода мы тоже кое-чему научились.

Беседа закончилась поздно. А на следующий день Дзержинский уехал в Москву.

Предостережение Дзержинского было не напрасным. Стремясь удержаться у власти, зашатавшееся под напором революционных масс имперское правительство пустило в ход давно разработанный при участии Шейдемана план провокации.

4 ноября на Шлезвигский вокзал Берлина пришел поезд, с которым советские дипкурьеры привезли почту для берлинского, бернского и стокгольмского полномочных представительств РСФСР. Германские военно-полицейские агенты на перроне вокзала инсценировали «обнаружение» в багаже советских дипкурьеров «агитлистовок». При переноске багажа один из ящиков «выпал» из рук носильщиков и «разбился». Из него высыпались листовки, «призывавшие немцев к революции».

Германские власти немедленно объявили, что «это дело рук Менжинского», что «русские представители призывают немцев к революции».

Инцидент с листовками в багаже на имя Менжинского был заранее подготовлен. Листовки были написаны и отпечатаны в Берлине. Ящик разбился, когда на перроне не было советских дипкурьеров, зато было полно германских полицейских агентов. Германское происхождение этой провокации было позднее подтверждено самим Шейдеманом в его мемуарах. Оно было разоблачено в 1927 году в германской печати. Но в 1918 году германское правительство, терявшее остатки власти, надеялось сохранить ее и предотвратить революцию путем этой бесчестной провокации. Германское правительство тогда, по выражению Ленина, потеряло голову, и, когда горит вся Германия, оно думает, что погасит пожар, направляя свои полицейские кишки на один дом.

В тот же день, 4 ноября, германские власти отключили телеграфные аппараты прямой связи советского посольства с Москвой. На следующий день, 5 ноября, немецкое правительство заявило о разрыве дипломатических отношений с Россией. Министерство иностранных дел Германии потребовало, чтобы советские представители выехали из Берлина 6 ноября. Но уже поздно вечером 5 ноября в полпредство явился агент МИДа и заявил, что миссия и консульство должны покинуть Германию к утру 6 ноября.

На следующий день в пять часов сорок пять минут у советского посольства появилась масса полиции, и советские представители принуждены были отправиться на станцию. Все соседние улицы были оцеплены полицией…

В шесть утра экстренный поезд с советскими дипломатическими представителями был отправлен с Берлинского вокзала. Отъезд был настолько внезапный, что часть вещей посольства осталась в здании последнего, часть же осталась на вокзале.

В ночь с 5 на 6 ноября Ленин и Свердлов предупредили по радио Петроград, Кронштадт, все местные советы и партийные комитеты, военное командование: быть начеку, возможен разрыв Германией дипломатических отношений.

Германский поезд с советским посольством и консульством мчался к демаркационной линии. На одной из маленьких станций оккупированной немцами российской территории он остановился. Представитель германского МИДа объявил: поезд будет стоять до прибытия на станцию отзываемых из России германских представителей. Выходить из вагонов воспрещается…

«Если Германия вытурила нашего посла из Германии, то она действовала, если не по прямому соглашению с англо-французской политикой, то желая им услужить, чтобы они были к ней великодушны. Мы, мол, тоже выполняем обязанности палача по отношению к большевикам, нашим врагам»[24].

Так характеризовал В. И. Ленин политический смысл провокационного разрыва Германией Брестского договора в речи на VI Всероссийском Чрезвычайном съезде Советов 8 ноября 1918 года.

Поезд с посольством стоял на запасных путях разбитой станции перед Псковом. Представитель германского командования в Пскове лейтенант Дитман представителю пограничной чрезвычайной комиссии Антонову заявил, что советские дипломаты задержаны до прибытия в Псков генерального консульства и германских комиссий, отзываемых из России.

Но история делала свое дело. В Германии и Австро-Венгрии произошла революция. Германские рабочие и революционные солдаты потребовали отречения кайзера Вильгельма и провозглашения Германии республикой.

13 ноября 1918 года ВЦИК единогласно принял постановление об аннулировании Брест-Литовского мирного договора и дополнительных соглашений к нему. Все обязательства Советской России, касающиеся уплаты контрибуции или уступки территорий, были объявлены недействительными. Брест-Литовский мир насилия и грабежа пал под соединенными ударами германского и российского пролетариата. Полностью сбылось предвидение Ленина о недолговечности Брестского договора.

В связи с революцией в Германии, по требованию Берлинского Совета рабочих депутатов, советское посольство во главе с Иоффе возвратилось в Берлин.

Менжинский на этот раз в Германию не поехал. По указанию правительства он выехал в Петроград. 27 ноября 1918 года присутствовал на заседании Петроградского Совета. В тот же вечер уехал в Москву, где его ждало новое поручение ЦК партии.

В качестве представителя ЦК РКП(б) Менжинский вошел в состав «Комиссии ВЦИК по переговорам с германскими властями об очищении от оккупации областей Западного края». Возглавлял эту комиссию Мануильский, который именовался «Политическим комиссаром освобожденных от оккупации областей».

После окончания переговоров с немцами Менжинский вошел в состав делегации РСФСР по переговорам с Чрезвычайной дипломатической миссией Украинской директории.

На переговорах советская делегация поставила вопрос об объединении усилий Советской России и Украины для изгнания с территории Украины оккупационных войск Германии и англо-французских интервентов, стремившихся занять место германских оккупантов. Советская делегация также предложила директории заключить наступательный договор РСФСР и Украины против белогвардейского генерала Краснова.

Советская делегация разоблачила попытку петлюровских политиканов играть в тайную дипломатию, попытку за спиной украинских рабочих и крестьян продать Украину английским и французским империалистам.

Маневры директории разгадали не только советские делегаты, но и украинские рабочие и крестьяне. По призыву Временного рабоче-крестьянского правительства Украины развернулась вооруженная борьба трудящихся против директории, немецких и антантовских оккупантов. На помощь восставшим украинским трудящимся пришла Красная Армия. В январе 1919 года советские войска освободили Харьков. Под ударами советских войск и партизан германские оккупанты поспешно бежали с Украины и из Белоруссии.

Части Красной Армии, взаимодействуя с украинскими частями и партизанскими отрядами, изгнали с Украины германских оккупантов, разбили отряды украинской контрреволюции, погнали петлюровцев на запад и к Черному морю, освободили Киев. Остатки директории бежали в Галицию. В Киеве начало работу Советское правительство Украины, власть которого распространилась почти на все украинские земли. Приехавший в Киев Менжинский был введен в состав Украинского советского правительства заместителем народного комиссара социалистической и военной инспекции.

На Украине полыхала гражданская война. Объединенные силы белогвардейцев и петлюровцев создали угрозу Киеву и Одессе. 5 июля Политбюро ЦК КП(б)У обсудило вопрос о защите столицы республики и приняло решение поручить Совету рабоче-крестьянской обороны республики создать специальный орган по обороне Киева. Для усиления политической работы в Киеве и объединения всех агитационно-политических организаций был создан Политический комитет обороны из пяти человек во главе с Мануильским. Для организации непосредственной работы на местах и отпора врагу Совет обороны направил в различные районы республики своих представителей с особыми полномочиями. 9 июля 1919 года Менжинский командируется в качестве особоуполномоченного в прифронтовую полосу, в район Конотоп — Воронеж — Сумы, с задачей организовать борьбу с контрреволюцией и оборону от белогвардейцев этого стратегически важного района с узлами железных дорог. Менжинский наделялся чрезвычайными полномочиями с нравом «смещения, ареста, предания суду Ревтрибунала всех, не подчиняющихся его распоряжениям…».

В Черниговской губернии, куда был направлен Менжинский с чрезвычайными полномочиями, было неспокойно. Здесь плелись сети контрреволюционных заговоров, действовали бело-зеленые банды атаманов Ангела и Зеленого, которые намеревались захватить Бахмач, Конотоп, соединиться с киевскими заговорщиками и петлюровцами и отрезать Киев от Москвы, воспрепятствовать отходу частей советских войск из Киева на соединение с основными силами Красной Армии.

Усилия партийных, советских и чекистских органов Черниговской губернии Менжинский направляет на разгром контрреволюции, на вскрытие подпольных белогвардейских организаций и ликвидацию бандитских формирований. В результате этих усилий были раскрыты контрреволюционные заговоры в Черниговской губернии. Заговорщики имели связь с деникинской армией, откуда приезжали для переговоров представители Деникина. Руководителем заговора был белогвардеец Лайкс−Шантоль, убитый при попытке к бегству из-под ареста, а его помощниками — белые офицеры, помещики, кулаки и попы. В Чернигове, Городне и других пунктах были раскрыты и ликвидированы белогвардейские штабы. Многих заговорщиков арестовали. Следствие по делу вскрыло связь черниговских заговорщиков с киевскими.

Чтобы наладить координацию действий с киевскими чекистами, Менжинский в начале августа приезжает в Киев. Здесь он узнает о телеграмме Ленина от 9 августа 1919 года. В этой телеграмме Ленин писал: «Политбюро Цека просит сообщить всем ответственным работникам директиву ЦК: обороняться до последней возможности, отстаивая Одессу и Киев, их связь и связь их с нами до последней капли крови. Это вопрос о судьбе всей революции. Помните, что наша помощь недалека»[25].

19 августа «Известия ВЦИК» опубликовали сообщение о раскрытии контрреволюционных заговоров в Киеве и Черниговской губернии. Во главе одного заговора стоял бразильский консул Пирро. Во главе другого — петлюровские агенты. Они были в тесной связи с шайкой Зеленого и предполагали выступить одновременно в Киеве и прилегающих к нему районах. У заговорщиков был обнаружен приказ на имя атамана повстанческих войск на Черниговщине Ангела. Из этого приказа видно, что заговорщическая организация «совместно с представителями кулачества и других банд должна была захватить Бахмач, Круты, Гребенку и крепко их держать, захватив в то же время Чернигов, продвигаться вперед, чтобы соединиться с Киевом, в котором власть должна быть в руках организаторов [мятежа]…»

План заговорщиков потерпел фиаско. Главные участники заговора были арестованы и расстреляны. Важный стратегический район в тылу Киева оставался в руках Советской власти.

Совет рабоче-крестьянской обороны стоял на боевом посту до последнего критического момента, мобилизовав на оборону Киева все силы, все свои резервы. Но сил этих было мало. Враг временно овладел Киевом. Часть членов Украинского советского правительства осталась в тылу врага, организовывать подпольную и партизанскую борьбу. Другая часть выехала в Россию. В числе последних был и тяжело больной Менжинский: сказалось исключительное напряжение последних дней.

В начале сентября 1919 года Менжинский вернулся в Москву.

А через неделю несколько чекистов в приемной председателя ВЧК с изумлением увидели, как из кабинета Дзержинского вышел человек весьма необычной для того времени внешности. Он был в пенсне с золотой оправой, в тщательно отглаженном темно-синем костюме, крахмальной сорочке с тугим, высоким воротничком, с модным заграничным галстуком.

Если такие и встречались порой в здании ВЧК, то лишь в сопровождении конвоиров. Но здесь никаких конвоиров не было. Незнакомец не торопясь надел летнее габардиновое пальто стального цвета, серую фетровую шляпу и… преспокойно вышел, даже не попросив, как это обычно делали посетители, не работавшие в ВЧК, отметить ему разовый пропуск.

— Кто это? — не выдержав, спросил кто-то секретаря ВЧК Савинова.

— Менжинский… Только что решением ЦК направлен к нам в Особый отдел. Введен в президиум ВЧК.

Часть III

Щит и меч республики Советов

Глава первая

Особый отдел Всероссийской Чрезвычайной Комиссии был создан постановлением ВЦИК в декабре 1918 года как орган борьбы со шпионажем и контрреволюцией в армии и на фронте. До него борьбой со шпионажем занимались органы Военного контроля (Военконтроль), которые были организованы в мае 1918 года по аналогии с контрразведывательными органами старой царской армии. Военконтроль имел свои отделения во всех крупнейших стратегических пунктах и на фронтах. Это был громоздкий и неповоротливый аппарат. Но его главный порок заключался даже не в этом, а в том, что большинство сотрудников этих органов — бывшие офицеры — не внушали политического доверия. Одно время во главе Военконтроля стоял анархист Бирзе, позже разоблаченный как соучастник контрреволюционного заговора Бориса Савинкова. Многие сотрудники Военконтроля разных фронтов были связаны с контрразведкой противника. Не случайно все советские разведчики — коммунисты, направленные летом 1918 года через Южный фронт на Украину, были арестованы германской контрразведкой и расстреляны.

Оценивая вред, который принесли органы Военконтроля социалистической революции, М. Лацис писал в 1921 году:

«При прежних империалистических войнах эту работу (по борьбе со шпионажем) обыкновенно возлагали на военных же людей, на орган, именуемый Военконтролем. При национальных, империалистических войнах это было целесообразно, но при гражданской войне, когда наши военные спецы в своем большинстве из буржуазной среды, допустить их для охраны наших военных тайн, для борьбы со шпионажем, значило бы бросить щуку в наказание в реку… Предоставить классовому врагу следить за шпионажем своего же класса в Советской Армии было бы величайшей нелепостью».

Руководители ВЧК, прекрасно понимая эту нелепость, неоднократно поднимали вопрос о Военконтроле как о гнезде шпионажа и контрреволюции в армии, но всякий раз наталкивались на упорное противодействие Троцкого. В декабре 1918 года Дзержинский вопрос об объединении деятельности ВЧК и Военного контроля поставил в ЦК. Этот вопрос обсуждался в отсутствие Ленина. Троцкий и его сторонники отвергли в принципе предложение ВЧК, но были вынуждены согласиться на назначение руководителем Военконтроля Кедрова. Тогда же в ЧК были созданы военные отделы. Но это были лишь полумеры. Положение улучшилось, но ненамного. В конце концов чекисты были вынуждены собрать убедительные материалы и доложить Ленину не только о засоренности, но и о прямой измене сотрудников Военконтроля. Весьма характерный случай имел место в Вологодском отделе.

В начале августа 1918 года сотрудник ВЧК близ станции Плесецкая Северной железной дороги задержал подозрительного человека, долго стоявшего у телеграфного столба и вроде бы поджидавшего кого-то. Чекисты сразу обратили внимание на одну особенность в одежде задержанного. На его пальто — зимнем пальто летом! — была пришита большая желтая пуговица. На допросе задержанный сознался, что хотел пробраться в Архангельск, к англичанам. Далее он показал, что его в Петрограде завербовал доктор Ковалевский и дал поручение доставить в Архангельск шпионское донесение. Вблизи станции Плесецкой его должен был встретить человек с такой же желтой пуговицей и провести до следующего пункта, где «верные люди» должны переправить его через линию фронта.

Желтую пуговицу с пальто задержанного срезали и перешили на пальто чекиста, поручив ему встречать всех желтопутовичников, направлявшихся через линию фронта. Вскоре на желтую пуговицу был пойман бывший полковник Куроченков, а через некоторое время на станции Дикая на линии Петроград — Вологда была задержана целая группа белогвардейцев во главе с неким Оленгреном.

Следствие показало, что вербовкой и переброской через линию фронта офицеров занималась эсеро-монархическая белогвардейская организация «Союз возрождения родины». Организация эта работала в контакте с английским посольством, перебравшимся в Вологду. В Петрограде вербовкой в белую армию руководил доктор Ковалевский. «Верными людьми», занимавшимися переправкой завербованных через линию фронта, оказались… сотрудники Вологодского отдела Военконтроля, бывшие царские офицеры. Двадцать шпионов и диверсантов, проникших в Вологодский военконтроль, были расстреляны.

Когда об этих и других фактах доложили Ленину, Владимир Ильич предложил подвергнуть всю систему Военконтроля строжайшей ревизии. Была создана специальная комиссия под руководством Дзержинского, которая пришла к выводу о необходимости распустить старый Военконтроль и создать вместо него особые отделы при ВЧК. ВЦИК 6 февраля 1919 года утвердил «Положение об особых отделах при Всероссийской Чрезвычайной Комиссии». В нем говорилось:

«1. Борьба с контрреволюцией и шпионажем в армии и флоте возлагается на Особый отдел Всероссийской Чрезвычайной Комиссии.

2. Особый отдел вместе с тем непосредственно под контролем Революционного Военного Совета Республики выполняет все его задания…»

Особые отделы ВЧК были созданы на всех фронтах и в армиях. В обязанность Особого отдела ВЧК также входила организация и руководство работой разведчиков за границей и в оккупированных иностранными державами и занятых белогвардейцами областях. Постановлением ЦК РКП (б) от 28 августа 1919 года председателем Особого отдела был утвержден Дзержинский. На работу в Особый отдел партия направила ряд старых коммунистов, в том числе и Менжинского. Свою работу в Особом отделе в качестве особоуполномоченного Вячеслав Рудольфович начал 15 сентября 1919 года.

Вновь на работу в ЧК Менжинский пришел в трудное для нашей страны время. Кольцо фронтов сжималось вокруг Советской республики. Международный империализм организовал против нее поход 14 государств. Снаряженные и вооруженные американским и англо-французским капиталом белогвардейские полчища Деникина наступали с юга. Они заняли Орел и угрожали Туле и Москве. Новое наступление на Петроград вела белая армия Юденича и Родзянко, На востоке вновь перешел в наступление Колчак, а на западе — белополяки. Активизировалась внутренняя контрреволюция. Агенты Антанты и белогвардейских генералов плели сети заговоров. Когда Менжинский пришел на работу в Особый отдел, ВЧК разматывала нити заговора так называемого «Национального центра».

Еще при ликвидации мятежа на Красной Горке в мае 1919 года чекисты напали на след шпионской организации на Петроградском боевом участке. Приблизительно в то же время на Лужском направлении полевым караулом был убит человек, пытавшийся перебежать к белым. Убитый оказался бывшим офицером Никитенко. У него было обнаружено письмо к белогвардейскому деятелю Родзянко, подписанное «Вик», в котором сообщались шпионские сведения. От «Вика» нити вели к заговорщицкой организации в Москве. Летом на границе с Финляндией пограничники задержали юденичского агента Борового-Федотова. Когда его задерживали, он выбросил, но пограничники подобрали зашифрованное письмо. В письме имелись сведения о существовании заговорщицкой организации в Москве. Другая нить, ведущая к московским заговорщикам, была получена от Вятской чека. В селе Вахрушево Вятской губернии милиция задержала некоего Карасенкова (на самом деле Крашенинникова) с миллионом рублей в мешке. Доставленный в столицу Карасенков на допросе в ВЧК показал, что деньги он вез в Москву. Крашенинников пытался передать из тюрьмы на волю две записки, попавшие в руки ВЧК. В первой из них 20 августа арестованный сообщил: «Я, спутник Василия Васильевича, арестован и нахожусь здесь». Во второй записке, отправленной из тюрьмы 28 августа, он просил заготовить для него документы, видимо, на случай побега, и сообщить, арестован ли некий ННЩ, которого Крашенинников знает.

Допрос Крашенинникова проводил сам Дзержинский, Когда Феликс Эдмундович предъявил арестованному эти записки, тот показал, что в Москву от Колчака будет отправлено 25 миллионов рублей в распоряжение «Национального центра» — так называлась эта заговорщицкая организация. Возглавляет же этот «центр» ННЩ — Николай Николаевич Щепкин, известный кадет, депутат Государственной думы 3-го и 4-го созывов.

В ночь с 28 на 29 августа при личном участии председателя Особого отдела Дзержинского Щепкин был арестован. Квартиру его обыскали и нашли документы, которые, во-первых, изобличали связь Щепкина с Деникиным и, во-вторых, подтверждали существование заговора «Национальный центр», наличие у заговорщиков военно-технической организации, готовившей вооруженное выступление.

В поленнице дров во дворе щепкинского дома чекисты обнаружили жестяную коробку, а в ней целую пачку документов, не оставляющих сомнений в том, чем занимались бывший депутат и его сообщники.

В коробке были зашифрованные сводки шпионских сведений о Красной Армии, предназначенные для штаба Деникина. Среди них оказались: записка с изложением плана действий Красной Армии от Саратова; список номерных дивизий Красной Армии на 15 августа, сведения об артиллерии одной из армий, план действий и состав армейской группы, сообщение о местоположении и предполагаемых перемещениях некоторых штабов; подробное описание Тульского укрепленного района, точное расположение зенитных батарей в нем, сведения о фронтовых базовых складах. Кроме того, в жестянку было вложено письмо, датированное 27 августа: «Начальнику штаба любого отряда прифронтовой полосы. Прошу в срочном порядке протелеграфировать это донесение в штаб верховного разведывательного отделения [деникинской армии] полковнику Халтулари…»

Депеши, переписанные рукой Щепкина, указывали также, что в Москве 21–22 сентября 1919 года готовится вооруженное восстание.

Щепкин на допросах сознался, что именно он руководитель подпольной политической организации, но не назвал имен заговорщиков и категорически отрицал наличие военной организации. В своих показаниях от 12 сентября Щепкин писал: «Из найденных у меня депеш я намерен был исключить все, что касается вопроса о возможности устройства вооруженного восстания».

Но это показание как раз и утверждало, что вооруженный мятеж готовится. ВЧК располагала и другими данными, свидетельствующими о наличии военного заговора.

Во-первых, это была фотопленка с зашифрованными шпионскими сведениями, которая была обнаружена под ногтями курьера, задержанного при попытке перехода южного фронта.

Во-вторых, письмо учительницы 76-й московской школы, в котором она сообщала ВЧК, что у директора этой школы Алферова часто собираются какие-то подозрительные личности. Фамилия Алферова наряду с фамилией Щепкина фигурировала и в записке, пересланной Крашенинниковым из тюрьмы.

В-третьих, показания врача одной из военных школ. В конце августа этот врач попросил Дзержинского принять его и сообщил, что он состоит в белогвардейской организации, но, усомнившись в целях этой организации, пришел в ВЧК, чтобы помочь поймать заговорщиков. Врач не знал состава организации, но указал, что видную роль в ней играет начальник окружной артиллерийской школы, бывший гвардейский полковник Миллер. За Алферовым и Миллером было немедленно установлено наблюдение.

Наконец 28 августа на квартире Щепкина был арестован один из руководителей военной организации, белогвардеец Мартынов, который признался в существовании подпольной офицерской организации «Штаб добровольческой армии Московского района», действующей под руководством «Национального центра».

Все эти данные, полученные Особым отделом, показывали, что в Москве существует военно-заговорщицкая организация, тесно связанная с «Национальным центром», и что эта организация готовит мятеж, который должен начаться 21–22 сентября, при подходе Деникина к Москве.

Подготовку и проведение операции по снятию «Штаба добровольческой армии Московского района» Дзержинский поручил Менжинскому 15 сентября — в первый же день, как Вячеслав Рудольфович приступил к исполнению своих новых обязанностей. На следующий день, вспоминает бывший сотрудник Особого отдела старый чекист Ф. Т. Фомин, «В. Р. Менжинский явился в Особый отдел ВЧК со специальным поручением Феликса Эдмундовича и приступил к расследованию заявлений от военного доктора, учительницы одной из московских школ и других советских патриотов…»

Времени на разработку и подготовку операции было мало. До начала намечаемого восстания оставалась всего лишь неделя. Но именно в разработке плана этой операции и его четком осуществлении и проявились организаторские и криминалистические способности Менжинского. Особому отделу стало известно, что Миллер обращался в Реввоенсовет с просьбой выделить ему мотоцикл и скорострельные пушки. В пушках ему отказали, а мотоцикл по просьбе Особого отдела Реввоенсовет выделил из своего гаража. Мотоциклистом к Миллеру был направлен чекист Горячий. Ему удалось установить адреса, по которым ездил к заговорщикам Миллер.

Проведение операции было назначено в ночь на 19 сентября. Кроме чекистов, к ней привлекли вооруженные отряды московских рабочих-коммунистов. «В ночь накануне операции, — продолжает Ф. Т. Фомин, — меня вызвали к Феликсу Эдмундовичу. Когда я пришел к нему, в кабинете уже были В. Р. Менжинский и член Коллегии ВЧК, секретарь ВЦИК В. А. Аванесов, начальник Особого отдела Московской ЧК Е. Г. Евдокимов. В кабинет то и дело входили чекисты. В. Р. Менжинский вручал им ордера на арест заговорщиков, объяснял характер задания, предупреждал об осторожности. Он был немногословен, очень четко формулировал свои мысли, переспрашивал, все ли понятно».

В ту ночь были арестованы активные заговорщики, в том числе руководители организации Ступин (начальник штаба), Миллер и Алферов. При обыске в квартире Алферова чекисты В. А. Аванесов и Ф. Т. Фомин обнаружили под мраморной крышкой пресс-папье список заговорщиков, а в кармане старых брюк Алферова записную книжку с зашифрованными номерами телефонов многих участников заговора. Все они были арестованы.

При арестах заговорщиков были захвачены отпечатанные приказы и воззвания к различным группам населения, изъято большое количество оружия, в том числе пулеметы и даже орудия.

Следствие по делу заговорщицкой организации вели Дзержинский, Менжинский, следователи Особого отдела.

…К Дзержинскому в кабинет ввели Алферова.

Увидев на столе председателя ВЧК знакомое пресс-папье с малахитовой крышкой, Алферов без запирательств начал давать показания.

Арестованный Миллер попросил бумагу и карандаш, чтобы написать показания собственноручно.

«Национальный центр» и его военно-техническая организация были разгромлены. Члены штаба, командиры «дивизий» (секторов), «полков», «батальонов», «рот», многие рядовые заговорщики оказались за решеткой.

Следствие показало, что «центр» был блоком различных контрреволюционных партий: монархистов, кадетов, правых эсеров, меньшевиков. В нем были представлены все антисоветские течения.

И все же некоторое время для Особого отдела оставалось неясным — через кого добывались шпионские сведения, каким путем и кем переправлялись они через линию фронта к Деникину: арестованные наотрез отрицали свою причастность к шпионажу.

Нужно было найти нити, ведущие от «Национального центра» к шпионской организации в Москве. Поиск этих нитей и разматывание клубка Дзержинский поручил Менжинскому и чекисту, который все последующие пятнадцать лет работы Вячеслава Рудольфовича в органах государственной безопасности был одним из его ближайших помощников, — Артуру Христиановичу Артузову.

Но, прежде чем рассказать, как Менжинский и Артузов распутали этот узелок, остановимся вкратце на еще одном деле, которым пришлось заниматься московским чекистам осенью 1919 года.

25 сентября в Московском комитете партии, занимавшем бывший особняк графини Уваровой по Леонтьевскому переулку[26] состоялось большое совещание. Одним из пунктов повестки дня совещания было сообщение о только что ликвидированном «Национальном центре».

В совещании под председательством Александра Федоровича Мясникова участвовали около 120 партработников из районов, агитаторов, лекторов, потому что основным вопросом совещания была постановка дела в партийных школах.

Около десяти часов вечера после доклада заместителя наркома просвещения Михаила Николаевича Покровского объявили перерыв. Покровский за столом президиума собирал бумаги, часть присутствующих, оживленно переговариваясь между собой, начала расходиться. И вдруг послышался звон разбитого стекла, и в балконное окно влетел какой-то тяжелый предмет… Люди из задних рядов шарахнулись к двери. Началась давка.

Тогда из-за стола президиума поднялся красивый, еще молодой — лет тридцати пяти — человек с высоким чистым лбом и вьющимися волосами, одетый в темную сатиновую рубашку при галстуке. Он поднял руку и звучным голосом произнес:

— Спокойно, товарищи! Спокойно! Сейчас мы выясним, в чем дело!

Это был секретарь МК партии Владимир Михайлович Загорский, старый, несмотря на молодость, член партии, известный в дореволюционном подполье под именем товарищ Денис.

Услышав твердый голос секретаря, многие успокоились и успели выйти из зала. Сам же Загорский быстро и решительно зашагал к неизвестному предмету. Здание расколол чудовищной силы взрыв…

На улице в это время садился в автомобиль комендант Кремля балтийский моряк Павел Дмитриевич Мальков, которому сразу после доклада Покровского нужно было вернуться к себе на работу. Много лет спустя Мальков вспоминал:

«…Блеснула ослепительная вспышка, и вечернюю тишину рванул оглушительный грохот. Из окон соседних домов с дребезгом посыпались стекла…

Ни в одном из окон Московского комитета РКП (б) свет не горел. Да и были ли окна, был ли дом? В сгустившемся внезапно мраке передо мной высилась страшная, изуродованная стена, зиявшая пустыми глазницами выбитых окон. На голову, на плечи оседало густое облако кирпичной пыли, трудно было дышать, под ногами хрустело стекло. Из глубины дома неслись жуткие вопли, крики о помощи, жалобные стоны… В конце переулка замаячили фары стремительно мчавшейся машины, второй, третьей… Оглушительно рявкнул сигнал, заскрежетали тормоза. Из первой машины выскочил председатель МЧК Манцев, за ним еще люди, еще… Со стороны Тверской загрохотали шаги множества бегущих людей. К месту катастрофы мчались бегом, прямо с заседания, члены пленума Московского Совета в полном составе.

Замелькали огни карманных фонариков. Как на Штурм, кидались к дому, карабкались друг другу на плечи, лезли в окна члены Моссовета, чекисты, добровольцы.

Вдалеке пронзительно взвыли сирены. Все ближе, ближе, и вот уже несутся по переулку огромные пожарные машины. Десятки пожарных с ярко пылающими факелами в руках с ходу устремляются в развалины.

Закипела бешеная работа. Чекисты, пожарные разбирали обрушившиеся балки, стены, извлекая из-под обломков жертвы ужасного преступления. Одних несут на руках, другим помогают идти, освободившиеся из-под развалин идут сами.

Вот, тяжело опираясь о плечи рослого пожарного, прихрамывая, шагает Михаил Степанович Ольминский. Под руки ведут раненого Мясникова. Бодрится и пытается вмешаться в общую работу легко раненный Емельян Ярославский».

Изуродованное тело Владимира Михайловича Загорского обнаружили лишь через несколько часов. Всего при взрыве погибло двенадцать московских коммунистов, еще пятьдесят пять — ранено.

Останки погибших перенесли в Дом Союзов. Знаменитые беломраморные колонны обвивали красные и черные полотнища, цинковые гробы утопали в цветах и венках. Горели все люстры, канделябры и светильники. Оркестры, сменяя друг друга, играли траурные мелодии. Вокруг гробов выстроились рабочие и красноармейцы почетного караула.

Хоронили погибших на Красной площади. С прощальными речами выступили Калинин, Мясников и другие товарищи. Лозунги, которые пронесли мимо братской могилы московские пролетарии, лучше всего передают их настроение в тот трагический момент.

«Ваша мученическая смерть — призыв к расправе с контрреволюционерами!»

«Ваш вызов принимаем, да здравствует беспощадный красный террор!»

«Бурлацкая душа скорбит о вашей смерти, бурлацкие сердца убийцам не простят!»

«Вас убили из-за угла, мы победим открыто!»

«Красная книга ВЧК» писала позднее: «Настроение — смелое и твердое, взгляд — бодрый и уверенный, сердце, полное ненависти к врагам, рука, крепко сжатая для сокрушительного удара, — вот результат подлого проявления бессильной злобы и остервенения белогвардейцев и их сознательных и бессознательных пособников».

А вскоре на улицах Москвы появилось отпечатанное где-то нелегально «Извещение». Начиналось оно с явно клеветнического утверждения вполне в белогвардейском Духе:

«Вечером 25 сентября на собрании большевиков в Московском комитете обсуждался вопрос о мерах борьбы с бунтующим народом. Властители большевиков все в один голос высказались на заседании о принятии самых крайних мер для борьбы с восстающими рабочими, крестьянами, красноармейцами, анархистами и левыми эсерами вплоть до введения в Москве чрезвычайного положения с массовыми расстрелами».

Само содержание этого листка могло играть на руку только белой реакции, уцелевшей в Москве после разгрома контрреволюционного заговора. Поэтому и в органах Советской власти и в ВЧК последующие анархистские лозунги «Извещения» были расценены как политическая маскировка: «Наша задача — стереть с лица земли строй комиссародержавия и чрезвычайной охраны и установить Всероссийскую вольную федерацию союзов трудящихся и угнетенных масс».

Дальше шли угрозы: «Смерть за смерть! Первый акт совершен, за ним последуют сотни других актов…,»

И подпись: «Всероссийский Повстанческий Комитет Революционных Партизан».

Деникин еще рвался к Москве, и никто, конечно, не мог подумать, что в эти дни смертельной опасности для республики анархисты или левые эсеры, как-никак принимавшие участие в революции, могли решиться на такое чудовищное преступление против революции и революционного народа, каким был взрыв в Леонтьевском переулке. Это казалось немыслимым.

«Правда» в статье «Деникинцы под маской анархистов» писала в те дни: «При чтении прокламации ясно видно, что это дело рук белогвардейцев, прикрывающихся именем анархистов. Авторы прокламации даже плохо усвоили себе, что такое анархизм и какая может быть у анархистов организация, — они называют себя комитетом, но ведь у анархистов комитетов не бывает».

Через день после взрыва Московский губисполком объявил Московскую губернию на военном положении, причем в постановлении также отмечалось, что «…покушение белогвардейских террористов указывает на существование в Москве еще не раскрытой контрреволюционной организации».

В Чека работали не наивные люди. Руководители МЧК Василий Николаевич Манцев и Станислав Адамович Мессинг, непосредственно проводившие следствие, анархистов, конечно, своим вниманием не обошли. Но наблюдение за некоторыми известными анархистами ничего не дало, сами же они, без сомнения, даже если что-либо и знали, то, однако, прямого отношения к взрыву не имели.

Это еще более утвердило всех во мнении, что преступление совершено белогвардейцами.

Но 2 октября Дзержинскому и Менжинскому чекисты принесли один документ. Одна, казалось бы, пустяковая деталь привлекла внимание руководителей ВЧК и Особого отдела.

Дело в том, что 2 октября в Брянске с поезда, следующего из Москвы на юг, была снята подозрительная женщина, ее документы показались местным чекистам оформленными недостаточно четко. При обыске у этой женщины обнаружили письмо видного руководителя конфедерации украинских анархистов «Набат» некоего Барона, обладавшего, как было известно в Чека, большим влиянием на гуляй-польского «батьку» Нестора Махно. Последующая проверка установила, что сама неизвестная также член «Набата» Софья Каплун.

В письме были и такие строки: «Теперь Москва начеку, пару дней тому назад местный комитет большевиков взорван бомбой, погибло больше десятка, дело, кажется, подпольных анархистов, с которыми у меня ничего общего. У них миллионные суммы. Правит всем человек, мнящий себя новым Наполеоном». И далее: «Они сегодня, кажется, публикуют извещение, что это сделали они».

Вот эти-то последние слова и заставили Дзержинского и Менжинского новыми глазами взглянуть на все происшедшее: «Извещение» так называемых «революционных партизан» действительно появилось в тот самый день, когда Барон писал на Украину свое письмо! Значит, преступление в Леонтьевском переулке совершили все-таки анархисты, а не белые офицеры.

Усилия ВЧК были немедленно обращены в новом, непредвиденном направлении. Арестовали Барона, несколько видных московских «легальных» анархистов. Безрезультатно. Они, видимо, знали кое-что об «анархистах подполья», но молчали. Полученные от них разрозненные сведения могли только запутать следствие. Сам Барон на поставленный ему вопрос, откуда он знает о предстоящем выходе «Извещения», отвечал ссылками на «слухи».

Между тем 23 октября появилась отпечатанная также нелегально газета «Анархия», в которой прямо говорилось, что взрыв в Леонтьевском совершила так называемая Московская организация анархистов подполья. Газета провозгласила, что «очередным вопросом является организация динамитной борьбы с режимом Совнаркома», и выбросила лихой лозунг: «Посмотрим, кто кого распорет!»

Теперь окончательно отпали все последние сомнения. Но следствие по-прежнему топталось на месте, пока Менжинскому не пришла счастливая мысль, которой он не замедлил поделиться с Манцевым и Мессингом.

— Мы все время возимся с анархистами, которые сейчас сидят в тюрьме и нам ничего не дают. Но не кажется ли вам странным, что некоторые не менее видные анархисты вот уже несколько месяцев бесследно исчезли с политического горизонта? Не они ли и создали новую организацию, с которой Барон действительно не связан, хотя кое-что о ней и знает?

— Помните, — продолжал Менжинский, — что они писали в «Извещении»? За первым актом последуют сотни новых. Вполне вероятно, что они готовят очередное преступление. Через две недели годовщина Октябрьской революции, нельзя допустить, чтобы анархисты омрачили наш праздник.

Менжинский осторожно откинулся на спинку дивана (никто в ВЧК еще не знал, что, уже тогда тяжело больному, ему было трудно долго сидеть) и привычным движением тонкой нервной руки отбросил со лба прядь волос.

— И хочу обратить ваше внимание, — продолжал он, — еще на одно место в письме Барона. Где он говорит, что подполье располагает миллионами. Откуда у них такие суммы? От Махно? Вряд ли Барон бы тогда знал их. Нет ли здесь связи с теми ограблениями?

Манцев и Мессинг хорошо знали, что имеет в виду Менжинский. В последние несколько месяцев в Москве и некоторых подмосковных городах неизвестные преступники совершили ряд дерзких и кровавых налетов на финансовые учреждения. Был ограблен народный банк на Большой Дмитровке (взято 880 тысяч рублей), банк на Серпуховской площади (тоже 800 тысяч), банк на Таганской площади. Схожими методами были ограблены рабочий кооператив в Туле (около 600 тысяч рублей) и банк в Иваново-Вознесенске (около миллиона).

В ходе предварительного следствия было установлено, что (хотя ни одного грабителя взять живым не удалось) во всех этих случаях имели место не обычные бандитские грабежи, а политические экспроприации: захваченные деньги, судя по всему, предназначались для антисоветской деятельности какой-то пока неизвестной подпольной организации. Связь «Национального центра» с этими эксами установлена не была. Похоже, что это действительно поработали «анархисты подполья». Тем более что в одном случае — с ограблением «Центротекстиля» — участие анархистов сомнения не вызывало.

Московские чекисты не теряли больше ни одного часа. Первую засаду устроили на старой, известной по прошлому году квартире украинской анархистки Марии Никифоровой. В тот же день на квартиру пришел неизвестный человек с темной бородкой и опущенными книзу усами… Живым его взять не удалось. Он отчаянно отстреливался из браунинга, ранил одного из комиссаров МЧК, бросил бомбу, которая, к счастью, не разорвалась. На трупе были обнаружены фальшивые документы, но когда фотографию убитого сличили с имеющимися в МЧК фотографиями анархистов, проходившими в свое время по делу об ограблении «Центротекстиля», было установлено, что неизвестный — Казимир Ковалевич, служащий Московско-Курской железной дороги.

От Ковалевича нити потянулись к другой квартире, где жил Александр Восходов. Здесь и находилась главная явка «анархистов подполья» — Арбат, дом 30, квартира 58, вторая явка в кофейной у памятника Гоголю.

Новые засады позволили чекистам захватить многих членов организации, взять списки, адреса, оружие, инструменты для взлома сейфов.

К сожалению, не удалось арестовать чуть было не попавшего в засаду на другой квартире — в Глинищевском переулке — еще молодого человека в потрепанном военном френче и с прической ежиком — некоего Петра Соболева. Как и Ковалевич, он отстреливался с обеих рук, тремя пулями пробил грудь комиссару МЧК, бросил бомбу, которая не взорвалась, ранил и второго комиссара, но был в конце концов застрелен. К сожалению, потому что Петр Соболев был главарем «анархистов подполья», наделенным диктаторскими полномочиями, это его имел в виду Барон, когда писал о «Наполеоне».

Петр Соболев, как показали другие арестованные, не только принимал участие во взрыве в Леонтьевском — именно он метнул бомбу в окно МК.

Теперь арестованных членов организации доставляли на Лубянку чуть не каждый час. За Александром Восходовым последовали братья Михаил и Афанасий Тямины, «Федька-боевик», оказавшийся левым эсером Федором Николаевым, «Дядя Ваня» (он же Хлебныйский, он же Приходько), Александр Розанов, прибывший в Москву прямиком из штаба Махно, анархист Михаил Гречаников и другие.

Выли установлены и типографии, где «анархисты подполья» печатали свои листовки и газеты, и фамилии Эмиссаров, посланных «ставить» организации в другие города.

Картина преступления в Леонтьевском переулке теперь e основном была ясной. Организация «анархистов подполья», как на допросе показали Манцеву арестованные, состояла приблизительно из тридцати человек, часть которых приехала в Москву от Махно после того, как батька в который раз порвал отношения с Советской властью. Организация строилась из нескольких групп. «Идеологической», выпускавшей анархистскую литературу, ведал Казимир Ковалевич. «Боевой» руководили Петр Соболев, Михаил Гречаников и Александр Барановский (он же Попов). Именно эта группа и организовала те громкие ограбления банков, которые обеспечили организацию необходимыми для ее существования деньгами. Наконец, была еще группа Васи Азова (он же Азаров), достававшая взрывчатые вещества и изготовлявшая адские машины.

Пироксилином московских боевиков обеспечивали их брянские коллеги — похищали с оборонного завода. Азов дважды ездил за взрывчаткой в Брянск, в Москву ее провозили по подложным документам в отдельном вагоне, его охраняли под видом красноармейцев местные анархисты.

Во взрыве МК непосредственно участвовало шесть человек, но поначалу удалось установить фамилии только пятерых: Соболев, Барановский, Гречаников, Николаев и Яков Глагзон (тоже от Махно). Из этой пятерки Соболев был уже убит, Гречаников и Николаев арестованы, Глагзон и Барановский где-то скрывались.

В конце концов Федор Николаев назвал и шестого — им оказался левый эсер, активный участник прошлогоднего мятежа 6 июля — Донат Черепанов. Это сразу объясняло одну из причин успеха покушения: ранее в бывшем особняке графини Уваровой в Леонтьевском переулке находились Центральный и Московский комитеты партии левых эсеров, и Черепанов, как бывший член ЦК, знал в здании все ходы и выходы.

К покушению готовились исподволь, хотя и не имели в виду взорвать здание MК именно двадцать пятого, совещание оказалось лишь удобным случаем.

Бомбу — большую деревянную коробку — снарядил нитроглицерином и динамитом на арбатской конспиративной квартире Василий Азаров после того, как спешно явившийся сюда Черепанов сообщил Соболеву, что в МК партии большевиков идет большое совещание, на котором должен присутствовать и Ленин.

По свидетельству находившегося тогда в квартире Александра Розанова, в деревянную коробку вместилось около полутора пудов концентрированной смерти.

Потом Соболев отлучился и вернулся на Арбат примерно через час вместе с Барановским.

— Остальные будут ждать на месте, — сообщил он Черепанову.

В Леонтьевский они отправились втроем, шли долго, крутили по узким переулкам, опасаясь слежки, тяжелый снаряд несли по очереди. Невдалеке от особняка графини Уваровой их встретили еще трое: Гречаников, Николаев и Глагзон заняли свои места на страже, Черепанов в последний раз объяснил Соболеву расположение комнат в особняке, указал удобный лаз в садик со стороны Чернышевского переулка и балкончик на втором этаже, за которым был зал заседаний. Черепанов ушел. Он свое дело сделал.

За ограду сада перелезли вдвоем: Соболев и Барановский, вдвоем же они подошли к зданию. Соболев вынул из кармана кустарную зажигалку — «самопал» и высек искру. Он поднял бомбу на балкон, поджег от тлеющего фитиля зажигалки бикфордов шнур и обеими руками метнул бомбу в балконную дверь.

В распоряжении террористов было сорок пять секунд. Этого времени им хватило, чтобы перескочить через ограду и отбежать на безопасное расстояние.

Когда они вышли на Тверскую, навстречу им от здания Моссовета мчались машины… Возле махины бывшего елисеевского магазина Барановскому стало плохо, он впал в полуобморочное состояние. Соболев, притворившись пьяным, с трудом дотащил его до дома в Дегтярном переулке, где Барановский жил.

Манцев и Мессинг не зря без устали допрашивали арестованных. В конце концов они узнали, что у «анархистов подполья» в 25 верстах от Москвы в поселке Красково по Казанской железной дороге есть дача. Здесь боевик Вася Азов изготовлял адские машины. По-видимому, здесь же после разгрома основного ядра организации укрылись уцелевшие террористы.

Александр Розанов на одном из допросов показал, что Соболев предполагал 7 ноября взорвать Кремль, для чего, по его подсчетам, требовалось пудов шестьдесят пироксилина. Чекисты не исключали, что остававшиеся пока на свободе анархисты, как бы мало их ни было, попытаются в день второй годовщины Октября отомстить за гибель своих главарей Соболева и Ковалевича.

Накануне праздника в Красково срочно направился отряд из тридцати чекистов. Глухой, холодной ночью, под непрекращающимся нудным дождем чекисты перешли вброд речушку Пехорку и, растянувшись редкой цепью, окружили одинокую, без единого огня в окнах дачу, выходившую фасадом на дорогу в Малаховку. Лишь на рассвете цепь ожила. Но застать врасплох обитателей дачи все ж не удалось, видимо, те несли круглосуточное дежурство. Чекисты были встречены ожесточенным револьверным огнем и ручными гранатами. Перестрелка длилась около двух с половиной часов. А потом — взрыв огромной силы буквально поднял дачу на воздух и обрушил на землю обломки бревен и разодранной щепы. За первым, самым сильным, последовали другие — это рвались запасы динамита и пироксилина, спрятанные в погребах.

Днем на дымящемся пепелище чекисты откопали семь обугленных трупов и обгорелую раму типографского станка.

В числе погибших были и Глагзон и Азов. Барановский также, как выяснилось, находился на даче, но успел уйти до взрыва и был позднее арестован.

Московской организации «анархистов подполья» больше не существовало. Вслед за ней были разгромлены анархистские группы в Самаре, Брянске, Уфе и других городах.

А в самом начале нового, 1920 года на одной из московских улиц был схвачен худой человек средних лет с нервным лицом и характерной, начесанной на левую сторону лба челкой, в старомодном пенсне. Донат Черепанов. Он рванул было револьвер из кармана пальто, но железные руки словно тисками сжали его запястья. Черепанова взяли после того, как чекисты расшифровали все закорючки и таинственные значки в записной книжке, найденной при убитом Петре Соболеве.

Допрашивал его в присутствии членов Президиума ВЧК сам Дзержинский. Черепанов, озлобленный до предела, чуть не бился в истерике от ненависти. Он ничего не скрывал, да и скрывать-то, собственно, ему уже было нечего.

Черепанов рассказал, что после того, как он разочаровался в руководителях своей партии, он вышел из состава ЦК левых эсеров и установил связь с Казимиром Ковалевичем. Вместе они организовали «Всероссийский Штаб Революционных Партизан», который наметил ряд экспроприаций и террористических актов, в том числе и взрыв в Леонтьевском переулке. По словам Черепанова, сначала предполагалось бросить бомбу в ВЧК, но потом это предложение отклонили, поскольку и «ВЧК и лично Дзержинский являлись только орудием партии большевиков». Тогда-то и решили взорвать МК РКП (б), тем более что им стало достоверно известно о намерении Ленина присутствовать на совещании 25 сентября.

Черепанову не угрожал расстрел, поскольку в связи с разгромом Красной Армией Юденича, Колчака и Деникина, пленением самого «верховного правителя», поражением внутренней и внешней контрреволюции ВЦИК и Совнарком РСФСР 17 января 1920 года совместным постановлением отменили смертную казнь. Но, видимо, сам он счел свой жизненный путь исчерпанным и борьбу проигранной. Донат Черепанов покончил самоубийством в тюремной камере.

А теперь снова вернемся к следствию по делу «Национального центра».

Нить к раскрытию шпионской организации дал арест некоего С. В. Роменского, занимавшего должность помощника управляющего делами Военно-Законодательного Совета Всероглавштаба.

Роменский был арестован чекистской засадой на квартире Алферова поздно вечером 9 октября. При обыске на его собственной квартире нашли подготовленные в дорогу чемоданы, планы Москвы и Петрограда с пометками красным и синим карандашом и переписку, из которой следовало, как говорится в протоколе обыска, «что гражданин Роменский не уверен в прочности существования Советской власти». Фамилию Роменского называли в предыдущих показаниях и другие арестованные.

…Утром в кабинет Менжинского ввели стройного, подтянутого человека в военной форме.

Блондин с зачесанными назад волосами и гладко выбритыми щеками, которому на вид можно было дать лет 20–30, держался спокойно и уверенно, всячески стремился подчеркнуть свою независимость и случайность задержания.

— Причины ареста не знаю, — твердо заявил он.

Из допроса выяснилось, что Роменский юрист по образованию, до революции служил юрисконсультом Министерства торговли и промышленности в Петрограде, был секретарем особого совещания по обороне государства, при Керенском был прикомандирован к канцелярии Военного министерства и оставался секретарем особого совещания. После революции на советской службе, состоит членом профсоюза музыкантов, играет на скрипке, любит музыку.

— Бываете в концертах? — как бы между прочим спросил Менжинский.

— Конечно! Ведь я сам музыкант немного. Ничто не доставляет мне такого наслаждения, как музыка, — отозвался Роменский. — Слышали бы вы, товарищ комиссар, Кусевицкого!

— И давно вы слушали Кусевицкого? — спросил Менжинский, глядя в глаза подследственного.

— В конце лета, в саду «Эрмитаж».

— В другое время и в другом месте я охотно поговорил бы с вами о музыке, но сегодня мне бы хотелось услышать от вас об организации, к которой вы принадлежите.

— Я увлекаюсь музыкой, а не политикой. Никакой организации не знаю.

Сидевший перед Менжинским человек обладал и завидной выдержкой и волей. Он так же спокойно и уверенно, не дрогнув ни одним мускулом лица, отвечал на последний вопрос, как и на все предыдущие.

Предложив Роменскому подписать протокол допроса, Менжинский приказал конвоиру увести арестованного.

Подтянутый цивильный юрист со строевой выправкой. Концерт Кусевицкого. Сад «Эрмитаж». Учительница 76-й школы. Не тот ли это блондин, которого она видела в саду «Эрмитаж» и в доме Алферова?

Ниточка пока была совсем тоненькой, как паутинка, но осторожно потянуть за нее все же стоило.

Приглашенная на Лубянку учительница сразу признала в Роменском того самого блондина, которого она видела в саду «Эрмитаж» на концерте с неизвестным мужчиной и пожилой дамой, кажется, ее зовут Наталией, и которого еще раньше она встречала у Алферова.

В тот же день Менжинский и Артузов вновь допрашивали Роменского:

— Причин ареста не знаю. По делу Губского ничего не могу показать. Из знакомых женщин есть только Елена Осиповна, с которой познакомился в Петрограде в 1916 году, но с июля — потерял ее из виду.

— И знакомство, вероятно, произошло на музыкальной почве? — спросил Менжинский.

— Нет, не совсем так, — улыбаясь, ответил Роменский. — Меня познакомил с ней человек, далекий от музыки.

— Да, кстати, о музыке, Роменский. С кем вы были на концерте Кусевицкого в саду «Эрмитаж»? — задал Менжинский новый вопрос.

Улыбка сползла с лица Роменского. Оно снова стало замкнутым и сосредоточенным. Отведя глаза в сторону, Роменский угрюмо сказал:

— Опять ловите, товарищ Менжинский. Тогда на концерте я был один. Народу в саду было много. Можно сказать, что с каждым встречался. Но я был один и, насколько помню, ни с кем даже не разговаривал.

Последующие допросы не дали ничего нового.

Но Менжинский был убежден, что именно в этом человеке кроется разгадка тайны шпионской организации. Однажды Менжинскому доложили, что Роменский написал на волю записку. Ее должен вынести из тюрьмы арестованный, который за непричастностью к делу освобождается из заключения.

В тот же день записки (их оказалось две, а не одна) были в руках следователей Особого отдела.

В первой записке, предназначенной «Елене Осиповне», Роменский писал:

«Я оторван от внешнего мира и ничего не знаю, что делается. Я никого до сих пор не выдал, несмотря на пять допросов. Упоминают имя шефа, требуют, чтобы я его назвал. Наказание: расстрел или лагерь. Ходатайство необходимо. CP, 27 октября 1919 г.».

Содержание второй записки:

«Б. Харитоньевский пер., 14, кв. 2. Г-же Баранцевой.

…Мои дела скверны, и едва ли мы увидимся. Крестник моего отца комиссар финансов Крестинский. Может быть, вы сумели бы поговорить с ним о смягчении приговора. Всего хорошего Вам, Ив. П. и Наталочке. 27 окт. 1919 г. СР».

Через несколько дней Менжинский и Артузов докладывали Дзержинскому.

— После долгого допроса Роменский, наконец, согласился давать чистосердечные показания на условиях, что ему будет сохранена жизнь, а его показания не будут публиковаться.

Когда Роменскому было дано согласие на эти условия, он показал, что шпионские сведения он, Роменский, получал от члена Военно-Законодательного Совета, бывшего генерала Маковского, а также некоего Абрамова. Миллер на допросе 12 октября также подтвердил, что Абрамов занимался шпионажем…

— Вместе с Роменским, — докладывал Вячеслав Рудольфович Дзержинскому, — в Военно-Законодательном Совете работал генерал Бабиков. В августе этого Бабикова назначили помощником управляющего делами Реввоенсовета. Роменский показал, что в августе он сказал Бабикову о возможности выступления, на что Бабиков ответил: «Было бы безумным это делать». Однако это не помешало Бабикову в августе того же года передать Роменскому сведения об армиях, которые были, внесены в сводку Щепкина. Собранные шпионские сведения Роменский передавал Тихомирову, члену штаба, избежавшему ареста в сентябре и скрывшемуся.

— И что показал Роменский о Тихомирове? — осведомился Дзержинский.

— Восьмого октября…

— Это накануне ареста Роменского?

— Да, накануне, к Роменскому в Военно-Законодательный Совет, Новинский, 10, приезжал неизвестный ему бывший офицер Снесаренко и сообщил, что приехал от Тихомирова, который сегодня, восьмого октября в два часа дня будет ждать его на станции Вешняки. Снесаренко приезжал к Роменскому с просьбой собрать деньги для бывшего генерала Стогова, который находится в трудном положении.

— Значит, Стогов в Москве? — спросил Дзержинский.

— Да, — отозвался Артузов. — После того как Троцкий освободил его из концлагеря, Стогов скрывается на станции Сходня под именем Семенова Андрея Ивановича.

— Что нового показал Роменский о переходе фронта?

Артузов и Менжинский видели, что Феликс Эдмундович торопится, и постарались сжато изложить суть показаний Роменского.

— Некая Вера Ивановна Герц познакомила Роменского с мужем, Владимиром Аполлинарьевичем, который командует полком на тульском участке. Когда начался разгром организации, Роменский собрался бежать за фронт, к Деникину. Герц, знавший об организации, должен был дать Роменскому документы красноармейца и помочь перейти линию фронта.

— Пароль к Деникину?

— Наибольшую цену Роменский придает этому своему показанию. Этим, мол, я открываю вам фронт. Пароль: «Дон — Кубань — Северная Двина — Волга…»

— Роменский сказал, конечно, не все. Но нить к этой шпионской организации в наших руках, — сделал вывод из доклада Дзержинский. — Сегодня я выезжаю в Петроград, займусь Петроградским «Тактическим центром» и шпионской сетью Поля Дюкса. Вам, Вячеслав Рудольфович и Артур Христианович, надлежит силами Особотдела выявить шпионскую сеть в Москве, Туле и Серпухове. Будьте очень осторожны, чтобы не спугнугь раньше времени. Роменского изолировать от остальных заключенных. Готовьте план операции, вернусь из Петрограда, посоветуемся. В случае необходимости действуйте самостоятельно. О ходе следствия, Вячеслав Рудольфович, информируйте ЦК.

Поздно вечером в тот же день Дзержинский выехал в Петроград.

В Москве продолжалась борьба с разведкой Деникина. Это была борьба ума и воли. Начатая в кабинетах следователей, она продолжалась в штабах и учреждениях Красной Армии, где принимались срочные меры, чтобы предотвратить утечку секретных сведений.

Менжинский, Артузов, следователи проводили допросы арестованных, очные ставки, выявляли участников организации, еще находившихся на свободе после сентябрьских арестов.

Им удалось установить состав шпионской организации, выявить каналы связи и переправы шпионских донесений через фронт, удалось также выявить честных ротозеев из штабов, которые своей беспечной болтовней способствовали утечке секретных сведений.

После долгих запирательств Роменский признался, что на концерте Кусевицкого вместе с Наталией Владимировной Анципо-Чикунской он встретился с активным участником шпионской организации Калашниковым, что на связи у него состоял шпион Голунский, пробравшийся с помощью организации на пост помощника начальника кодификационного отдела Реввоенсовета, что сводку о положении армий и дивизий на фронте к 15 августа он получил от Бабикова, что именно Бабиков указал ему, Роменскому, что за линией фронта он может явиться к деятелям деникинского правительства Астрову или Лукомскому и сказать им всего два слова «Я от Бабикова», чтобы быть принятым ими.

— Голунский, — показывал Роменский, — познакомил меня с неким Качаловым, который сообщал о положении дел в Петрограде… и дал сводку о положении частей Красной Армии на Петроградском фронте… Качалов служит в Петрограде секретарем уполномоченного по снабжению Красной Армии Петроградского округа Дрезена.

Об этом немедленно сообщили в Петроград, Оттуда ответили, что Качалов арестован ЧК и расстрелян как шпион, дававший информацию военного характера через англичанина Сакса самому Полю Дюксу.

В ходе следствия были нащупаны следы к двум машинисткам из полевого штаба в Серпухове, которые снабжали информацией членов организации.

Оказалась шпионкой и Евгения Иосифовна Лебедева («Елена Осиповна», как ее называл в своей записке Роменский). Эта сорокасемилетняя дама, жена бывшего помещика, служившая заведующей журнальной частью в Военно-Законодательном Совете, передавала Роменскому шпионские сведения от Бабикова.

Особому отделу стали известны общефронтовой пароль, пароль для перехода линии боевых действий на Западном и Северном фронтах, а также пароль к предателю Герцу, который занимался переправой деникинских агентов через фронт. В отличие от фронтовых пароль к Герцу был цифровой: «77» — пропуск и «37» — отзыв.

Менжинскому и Артузову также стало известно, что скрывшийся от ареста член штаба Тихомиров готовит нападение на ВЧК силами роты огнеметчиков и отряда охраны Главсахара, где еще сохранились члены белогвардейской организации.

Наконец чекистам удалось установить, что прятавшийся в Сходне генерал Стогов имеет своих людей в Серпухове, что на связи с ними состоит некий Петр Федорович, проживающий по Новинскому бульвару.

Менжинский и Артузов работали дни и ночи. В архивном деле о «Штабе добровольческой армии Московского района» сохранились документы, свидетельствующие, что Вячеслав Рудольфович работал в ВЧК даже в Октябрьские праздники девятнадцатого года. Так, седьмого ноября он вновь допрашивал Роменского по поводу фронтового пароля и пароля к Герцу.

Ведя следствие по делу заговорщицкой организации, Менжинский, Артузов, другие следователи стремились доказать не только вину активных участников организации, но и невиновность людей, случайно попавших в засады на квартирах заговорщиков, или людей, оклеветанных врагами. Участники заговора, стоя одной ногой в могиле, стремились оговорить, оклеветать некоторых честных старых военспецов, твердо ставших на Сторону народа. Так они пытались оклеветать ученика и последователя H. Е. Жуковского, преподавателя высшей математики на стрелковых курсах Соколовского.

30 октября в кабинете Артузова состоялась беседа Менжинского с Соколовским.

— Товарищ Соколовский, я приношу вам извинение за то, что пришлось вас задержать и заставить некоторое время заниматься изучением не высшей математики, а наших порядков на Лубянке.

Соколовский не обиделся, попросил только, чтобы ему вернули отобранную при обыске книгу Николая Егоровича Жуковского «Механика», исключительно редкий экземпляр.

По распоряжению Менжинского, Соколовского в тот же день освободили. Книгу ему, разумеется, вернули в целости и сохранности.

Соколовский был не единственным исключением. Из общего числа арестованных по этому делу почти половина была освобождена, как лица, непричастные к контрреволюционной военной организации белогвардейцев.

Разбив белогвардейцев под Орлом и Воронежем, Красная Армия перешла в наступление по всему Южному фронту. Успехи на Южном фронте вдохновили бойцов Красной Армии под Петроградом. Войска Юденича были разбиты. Их жалкие остатки бежали в Эстонию. Шпионская сеть Поля Дюкса в Петрограде и штабе VII армии была разгромлена, а подпольное кадетско-буржуазное правительство арестовано.

Настала очередь полной ликвидации шпионской сети, созданной в Москве и Подмосковье агентами Деникина и интервентов. Менжинский и Артузов доложили Дзержинскому, возвратившемуся из Петрограда, схему организации и план предстоящей операции.

План был рассмотрен, силы расставлены, и в один из зимних дней шпионы — генералы и рядовые оказались за решеткой.

Разгром «Национального центра», его военно-технической и шпионской организации был большой заслугой Особого отдела ВЧК. Видную роль в ликвидации заговора, особенно шпионской организации заговорщиков, сыграл Вячеслав Рудольфович Менжинский. За считанные недели он стал одним из самых авторитетных руководителей ВЧК.

По предложению Дзержинского 1 февраля 1920 года Менжинский был назначен заместителем председателя Особого отдела ВЧК.

Глава вторая

Осенью и зимой 1919–1920 годов главные ударные силы белогвардейщины — Деникин, Юденич и Колчак — были разгромлены. Соотношение классовых сил в стране изменилось в пользу Советской власти. В этой обстановке враги перешли к новым формам и методам подрывной деятельности: блокированию всех антисоветских партий. Они стали создавать глубоко законспирированные нелегальные организации, внедрять свою агентуру в советские учреждения, штабы и части Красной Армии.

Новая обстановка требовала изменения форм и методов работы чекистских органов. И первым это понял Ленин.

В своей речи на 4-й конференции губернских чрезвычайных комиссий и особых отделов 6 февраля 1920 года он говорил:

«Перед органами подавления контрреволюции, перед органами ЧК был и остается вопрос довольно сложный и трудный. С одной стороны, надо понять, учесть переход от войны к миру, с другой стороны, все время надо быть на страже, поскольку мы не знаем, как скоро придется достичь прочного мира…

Одним словом, нам по-прежнему надо сохранять полную боевую способность к отражению врага. Возможно, что будут попытки нашествия, возможно, что Деникин укрепится, чтобы продолжать гражданскую войну, возможно, что со стороны групп контрреволюционеров будут попытки террора, и сохранение боевой готовности для нас является обязанностью. Сохраняя эту боевую готовность, не ослабляя аппарата для подавления сопротивления эксплуататоров, мы должны учитывать новый переход от войны к миру, понемногу изменяя тактику, изменяя характер репрессий»[27].

Руководствуясь этими указаниями Ленина, Дзержинский и Менжинский решительно перестраивают работу органов ВЧК.

«Дзержинский, — писал через несколько лет Менжинский, — был самым строгим критиком своего детища… Он постоянно думал и перестраивал ЧК и опять и снова пересматривал людей, структуру, приемы…

ЧК прежде и больше всего орган борьбы с контрреволюцией, не может оставаться неизмененным при изменившемся соотношении борющихся классов, и Дзержинский всегда первый шел на перемены как в практике, так и в организации своего детища, применяясь к любой политической обстановке, охотно отказываясь от прав, ставших ненужными или вредными, например, при переходе от военной полосы к мирной, и, наоборот, настойчиво требует их расширения, когда это снова становилось нужным. Для него было важно одно, лишь бы новая форма организации ЧК, ее новые приемы и переходы, скажем, переход от массовых ударов к тонким изысканиям в контрреволюционной среде, и наоборот, по-прежнему достигали главной цели — разложения и разгрома контрреволюции».

К январю 1920 года главные силы контрреволюции на фронтах и внутри страны были разгромлены.

В связи с победами на фронтах у отдельных сотрудников особых отделов стали проявляться настроения благодушия и беспечности. Понимая вред подобных настроений, еще в январе 1920 года, после освобождения от белогвардейцев Ростова-на-Дону, Менжинский разработал и направил на места за своей подписью документ, в котором дал глубокий анализ форм и методов подрывной работы противника и определил конкретные направления и методы работы особых отделов.

— Учтите, товарищи, — не раз повторял он сотрудникам особых отделов, — наши враги, потерпев прямое военное поражение, постараются сменить методы своей подрывной деятельности.

В одном из приказов Менжинский требует учитывать в чекистской работе, что со «снятием блокады и открытием границы для ввоза иностранных товаров российская контрреволюция получает простой и доступный способ общения с центрами международной контрреволюции, имеющей очаги на территории РСФСР, и что с отменой высшей меры наказания можно ожидать… единоличного белого террора против выдающихся вождей пролетариата…»

Старый большевик Менжинский обращает внимание чекистов на необходимость рассматривать свою работу как часть общего дела всей партии. И не случайно в приказе от 19 марта 1920 года он прямо указывает: «Приказываю работать в полном контакте с местными комитетами РКП (б), опираясь на их авторитет, черпая в них силы и… информируя их руководителей о своей работе».

Менжинский прекрасно понимал и другое: что силы органов госбезопасности не только в руководстве партии, но и в тесной связи с массами, что глубоко законспирированных вражеских агентов можно выявить только с помощью трудящихся — рабочих, крестьян, красноармейцев. И Менжинский обращается к ним за помощью. 21 февраля 1920 «Известия ВЦИК» публикуют обращение Особого отдела ВЧК «Ко всем гражданам Советской республики».

Особый отдел ВЧК призывал «рабочих, красноармейцев, коммунистов и всех граждан прийти ему на помощь в его борьбе с врагами Советской республики и, не стесняясь ни формами, ни изложением, присылать сведения о всех замеченных случаях, где можно заподозрить шпионаж, злостный саботаж, измену, а также о всех других действиях тайных врагов республики, направленных к подрыву мощи Красной Армии».

Вместе с Дзержинским Менжинский настойчиво борется за утверждение в работе органов госбезопасности советской социалистической законности. 28 февраля 1920 года всем чрезвычайным комиссиям был направлен приказ Президиума ВЧК «О строгом соблюдении советских законов». В приказе подчеркивалось требование, чтобы все советские декреты и постановления точно и беспрекословно исполнялись всеми без исключения: «Это необходимо для того, чтобы избежать ошибок и самим не превратиться в преступников против Советской власти, интересы коей мы призваны блюсти».

Характерен следующий случай. 6 февраля 1920 года Псковский губисполком направил в Реввоенсовет республики письмо, в котором сообщал о превышении власти 4-м особотделением и Особым отделом XV армии Западного фронта: требуют представлять сведения о фабрично-заводской жизни в губернии, о наличии и численности партийных организаций 5, 11, 23 и 29-го числа каждого месяца. Губисполком просил «оградить деятельность гражданских советских учреждений, находящихся во фронтовой и прифронтовой полосе, от незаконных и весьма нецелесообразных требований Особого отдела».

Всю переписку по этому делу Реввоенсовет 28 февраля направил на заключение Менжинскому.

Реакция Вячеслава Рудольфовича была незамедлительной и очень решительной. Уже на следующий день, 1 марта, Менжинский направил начальнику Особого отдела XV армии, Псковскому губкому и председателю Губчека телеграмму следующего содержания:

«…Требование сведений неправильно… Приказываю немедленно произвести строжайшее расследование деятельности четвертого особотделения, привлечь участию ревизии представителей Губчека, а также губкомпарта, преподать всем подчиненным органам соблюдение строжайшей корректности. Особотделы ведут борьбу с контрреволюцией и шпионажем только военном ведомстве, отнюдь не касаясь гражданских учреждений… Держать теснейшую связь губкомом, опираясь на него своей работе… Получение, исполнение приказа донесите телеграфно.

Менжинский».

Воспитывая работников особых отделов в духе партийности, строжайшего соблюдения советской законности, Менжинский в то же время решительно боролся с попытками отдельных военачальников принизить роль особых отделов, командовать ими.

Командующий трудовой армией Кавказского фронта Воронин 6 июня 1920 года направил в Реввоенсовет телеграмму, в которой писал, что у него обострились отношения с Особым отделом, и он отдал приказ об аресте особотдела дивизии, что если не последует немедленно решение центра, то он, не считаясь с последствиями, арестует и начособотдела армии.

На следующий день, 7 июня, Менжинский, сообщив текст телеграммы Воронина начальнику Особого отдела фронта Ландеру, предложил ему немедленно выехать самому или послать авторитетного товарища «для расследования на месте всего инцидента». Расследование провести самое строгое. Результаты сообщить немедленно по прямому проводу.

Командарму Воронину Менжинский направил такую телеграмму:

«…Особотдел ВЧК доводит до Вашего сведения, что: первое, арест особотдела дивизии без ведома начособотдела армии распоряжением командарма недопустим. Это право не предоставлено ни положением об особотделах, ни законами Республики. Второе, как командарм, Вы должны знать, что особотдел армии подчинен особотделу фронта, куда, если вы считаете затруднительным сношение с ОО ВЧК, вы могли бы обратиться на предмет расследования ваших заявлений. Третье, не только арест, но и смещение начособотдела не может быть произведено ни Реввоенсоветом в целом, ни начособотдела фронта, без ведома ОО ВЧК, если нет совершенно явного преступления, требующего указанной меры пресечения. Четвертое, ваши телеграммы не дают ни одного конкретного факта обвинения начособотдела… кроме голословности. Пятое, особотделы ни в коем случае не подчинены командармам, а исполняют оперативные задания одного из членов Реввоенсовета. Шестое, одновременно с сим ОО ВЧК отдает распоряжение начособотдела Кавфронта т. Ландеру о немедленном выезде в особотдел Кавтрудармии для расследования всего инцидента…

Зампредособотдела ВЧК Менжинский».

Так боролся Менжинский за авторитет особых отделов, за утверждение в их деятельности социалистической законности, за повышение их боеспособности и бдительности, готовил их к новым трудным испытаниям, вызванным третьим походом Антанты на Советскую Россию.

Вопреки воле польских рабочих и крестьян буржуазно-националистическое правительство Пилсудского весной 1920 года начало войну против Советской России.

Польша и Врангель — это, по выражению Ленина, две руки международного капитала, которыми империалисты вновь стремились удушить Советскую власть. Первые признаки подготовки нового похода обнаружились в начале 1920 года. В связи с угрозой нового военного нападения Менжинский в приказе особым отделам фронтов и армий в феврале 1920 года требовал от них «усилить бдительность и розыскную деятельность в области обнаружения польских контрреволюционных и шпионских организаций… Усилить надзор за лицами, переходящими фронт, тщательно допрашивать их».

В то время было важно проникнуть в планы и тайные замыслы противника — белопольской и белогвардейских разведок. Поэтому Менжинский обратил внимание Особых отделов Юго-Западного и Западного фронтов на необходимость направить за кордон в тыл белопольских и белогвардейских войск опытных чекистов для выявления каналов, по которым противник забрасывает свою агентуру на советскую территорию, а также с целью внедрения в неприятельскую разведку. Эта задача была успешно осуществлена. Уже через месяц Менжинскому докладывали, что среди взятых в плен польских легионеров и перёбежчиков имеются шпионы, сведения о которых получены от наших контрразведчиков за кордонов. Так, под руководством Дзержинского и при активном участий Менжинского стала создаваться славная советская разведка.

25 апреля 1920 года Пилсудский двинул свои легионы против Советской России. Белополяки, наступая на Правобережной Украине, заняли Киев. На Украине активизировались кулацко-националистические банды. Они разрушали тыл Красной Армии, препятствовали переброске частей и соединений с Кавказского на Польский фронт, терроризировали население, убивали коммунистов и советских работников.

В апреле ЦК партии направил Дзержинского на Украину начальником тыла фронта. Вместе с ним выехали на Украину 1400 оперативных работников, командиров и бойцов внутренних войск ВЧК. А еще через несколько дней Политбюро ЦК РКП(б) вынесло постановление об укреплении Западного фронта Этим же постановлением Политбюро обязало заместителя председателя Особого отдела ВЧК Менжинского «Укрепить Особый отдел Западного фронта, переведя туда работников из других мест, в частности с Восточного фронта».

11 мая в стране было объявлено военное положение. В декрете ВЦИК и Совета Труда и Обороны в числе других предлагалось «принять все меры к полному обеспечению целости и сохранности путей сообщения, складов и запасов военного и иного имущества, фабрик, заводов, мастёрских и т. п., обратить особое внимание на безостановочную работу телеграфной и телефонной сети».

Это были не напрасные меры: в мае заполыхали военные склады в Хорошеве под Москвой, потом — склад военного имущества в Туле, рухнул в воду взорванный диверсантами мост через реку Плиссу в Белоруссии.

Менжинский в эти тревожные дни почти не спит. Анализирует ошибки, изыскивает пути их исправления и предотвращения в будущем. Он составляет подробный приказ-наставление об обеспечении сохранности складов, железнодорожных мостов, водокачек, электрических станций и всех других сооружений, «имеющих важное значение в деле военной обороны».

Приказ Менжинского подробен и предусматривает многое: проверку составов караулов, несущих охрану оборонных объектов, удаление из них кулацких и белогвардейских элементов; удаление подозрительных элементов с военных складов и заводов; принятие энергичных мер к усилению караулов; дневные и ночные проверки их службы; «пресечение в корне разгильдяйства и кумовства»; усиление мер противопожарной безопасности на складах и заводах взрывчатых веществ, запрещение топки железных печей и разведения костров ближе установленной уставом караульной службы полосы; упорядочение системы пропусков и допуска лиц на склады и военные заводы. Караулам вменялось в обязанность задерживать лиц, которые подозрительно ведут себя на полосе, прилегающей к объектам, наводят справки о складах и заводах, количестве охраны, числе караулов.

Приказ не только требовал, он одновременно учил чекистов, особенно молодых, не обладающих должным опытом, как конкретно нужно оберегать государственные интересы.

Этот приказ был введен в действие по телеграфу. Принимались, однако, и другие меры. В частности, сотрудников Главного артиллерийского и Главного военно-инженерного управлений, уличенных в преступной халатности, привлекли к судебной ответственности.

29 мая 1920 года ВЦИК и Совет Труда и Обороны «ввиду усиливающейся работы агентов польской шляхты в тылу Красной Армии, в центре страны, ввиду ряда поджогов, взрывов, а также всех видов саботажа» постановили «придать военному положению самый решительный и непреклонный характер».

Этим же постановлением ВЧК и ее органам предоставлялись права военных трибуналов в отношении всех преступлений, направленных против военной безопасности республики. Энергичные, революционные меры, принятые Советским правительством и по его поручению — органами ВЧК в самом начале советско-польской войны, привели к тому, что ни белополяки, ни русские контрреволюционеры во время этой войны не смогли существенно ослабить тыл Красной Армии.

Дзержинский, поглощенный работой на Украине, борьбой против белопольских и врангелевских агентов, националистов, тем не менее продолжает направлять деятельность коллегии ВЧК, пишет членам президиума письма, телеграммы, советует, наставляет, как лучше организовать работу, обеспечить успех в борьбе с подрывной деятельностью вражеской агентуры.

27 июня 1920 года одновременно с письмом в коллегию ВЧК, в котором излагались меры усиления транспортных чекистских органов, Дзержинский направил письмо Менжинскому: «Хочу Вас просить еще об одном — надо поднять ТО [Транспортный отдел] ВЧК на должную высоту. Не жалеть ему людей ответственных и материальных средств. Вопросы победы на фронтах и с продовольственной разрухой — это вопрос победы в транспорте…»

Менжинский и коллегия ВЧК принимают меры к укреплению транспортных органов ВЧК.

Наступление Красной Армии на Украине и в Белоруссии продолжалось. Были освобождены Киев, Минск, Вильно. Победы Красной Армии способствовали революционному подъему в Польше. В конце июля в Белостоке, освобожденном Красной Армией, был создан Польский революционный комитет во главе с Юлианом Мархлевским. В состав Польского ревкома вошел и Дзержинский. Направляясь из Харькова на Западный фронт, Дзержинский на несколько дней задержался в Москве и подготовил предложения в ЦК об изменении порядка работы ВЧК. ЦК партии согласился с предложениями Дзержинского. Сообщая об этом в письме на имя заместителя председателя ВЧК Ксенофонтова, Дзержинский писал, что президиум ВЧК упраздняется, что ЦК утверждена коллегия ВЧК в составе 12 человек. В состав коллегии вошли Ф. Э. Дзержинский, И. К. Ксенофонтов, Я. X. Петерс, В. А. Аванесов, М. С. Кедров, М. Я. Лацис, В. Р. Менжинский и другие. Далее в письме Дзержинский изложил свои предложения по работе коллегии, подчеркнув, что проекты постановлений, которые должны проводиться через законодательные органы, коллегией должны рассматриваться «в присутствии т.т. Аванесова и Менжинского».

Особую заботу Дзержинский проявлял о том, чтобы все направление работы ВЧК соответствовало партийным директивам, чтобы не нарушалась тесная связь коллегии ВЧК с Центральным Комитетом. Еще в мае 1919 года Дзержинский на заседании Оргбюро ЦК внес предложение о том, чтобы представитель Особого отдела ВЧК еженедельно делал доклады в ЦК. Это предложение тогда было принято и аккуратно Дзержинским проводилось в жизнь. Заботясь о том, чтобы это решение выполнялось и впредь, Дзержинский в своем письме предлагал выделить Менжинского в качестве постоянного представителя ВЧК для связи с ЦК.

«Для связи с ЦК по политическим вопросам предлагаю Вам назначить т. Менжинского как постоянного представителя ВЧК, не лишая, конечно, права членов коллегии ВЧК непосредственно обращаться и сноситься с ЦК по частным вопросам, — конечно, с Вашего ведома. Тов. Менжинскому предлагаю тоже поручить делать в ЦК систематические доклады о важнейших делах, имеющих политическое, экономическое и партийное значение, — это делать необходимо».

Об огромном доверии Дзержинскою к Менжинскому свидетельствует и тот факт, что на телеграммах по особо важным вопросам с Западного фронта Дзержинский пишет: «Менжинскому для Ленина…»

20 июля 1920 года перед отъездом Дзержинского в Белосток в ЦК РКП (б) и правительстве было принято решение о назначении Менжинского председателем Особого отдела ВЧК. Это назначение было оформлено приказом Реввоенсовета республики и ВЧК № 1348. А в начале октября 1920 года Менжинский выехал на Украину для руководства борьбой с националистическим подпольем. В задачу его входили и маскировка готовящегося удара по врангелевским войскам и организация разведывательной работы в тылу Врангеля. Еще раньше сюда на Украину по его предложению был направлен на работу один из старейших и талантливейших чекистов, Ян Петерс.

Здесь, в Особом отделе Южного фронта, Менжинского застало известие о подписании перемирия с Польшей. Война с белополяками закончилась победой Советской страны.

В конце октября советские войска перешли в наступление на юге. Врангель был разбит. Красная Армия освободила от белогвардейцев Крым.

Интервенция и гражданская война в России окончились. Основные силы интервентов и белогвардейцев были разгромлены и изгнаны с советской земли.

За революционные заслуги в борьбе с внутренней и внешней контрреволюцией, за огромную работу по укреплению рядов Красной Армии Революционный военный совет республики после окончания гражданской войны своим приказом № 2835 наградил Особый отдел орденом Красного Знамени.

После окончания гражданской войны встала практическая задача организации охраны государственных границ Советской республики. Еще 28 мая 1918 года Совет Народных Комиссаров издал Декрет об учреждении пограничной охраны, подчиненной Народному комиссариату финансов. На пограничную охрану возлагалась защита «пограничных интересов Российской Социалистической Федеративной Советской Республики, а в пределах пограничной полосы — защита личности и имущества граждан…»

Декрет определил конкретные задачи пограничной охраны, установил семиверстную пограничную полосу на суше и двенадцатимильную морскую таможенную полосу, в которой все иностранные суда подлежали надзору со стороны пограничной охраны.

Еще летом 1918 года началось формирование советской пограничной охраны. По указанию Свердлова Московский, Петроградский и губернские Советы направили на службу в пограничную охрану передовых рабочих, солдат, коммунистов. В июле — августе при контрольно-пропускных пунктах на границе были созданы пограничные чрезвычайные комиссии, их главной задачей стала борьба с политической контрабандой и шпионажем на границе и контрреволюцией в пограничной полосе.

В связи с начавшейся иностранной военной интервенцией и гражданской войной войсковая пограничная охрана была передана в ведение Народного комиссариата по военным и морским делам. Пограничная охрана была преобразована в пограничные войска. Части погранохраны были переформированы в стрелковые полки и сведены в пограничные дивизии. Эти дивизии и полки принимали участие в боях с интервентами и белогвардейцами.

Весной 1920 года Совет Рабоче-Крестьянской обороны рассмотрел вопрос об экстренных мерах для усиления охраны границ республики. Задача борьбы с контрабандой возлагалась на таможенное управление Наркомвнешторга, а борьба со шпионажем — на Особый отдел.

После разгрома белополяков и Врангеля, изгнания интервентов из пределов страны и восстановления государственных границ возникла необходимость упорядочения ее охраны. 24 ноября 1920 года Совет Труда и Обороны принял постановление, которым охрана всех границ возлагалась на Особый отдел ВЧК. А еще через месяц Менжинский и командующий войсками внутренней службы Корнев утвердили первую советскую инструкцию частям войск, выделенным на охрану государственной границы. В инструкции указывалось, что Особый отдел ВЧК и его органы на границе несут полную ответственность за охрану границы, что аппаратом Особого отдела на границе являются Особый отдел по охране данной границы (пограничный округ), особый район, особый участок и особый пост (застава). К февралю 1921 года пограничные войска почти на всем протяжении границ встали на неусыпную вахту.

Гражданская война закончилась, но враждебная деятельность белогвардейцев и иностранных агентов не прекратилась. Вышвырнутые с советской земли белогвардейцы создали за кордоном подрывные центры. Эти центры направляли через границы бандитские формирования, агентуру, стремившуюся использовать недовольство крестьян подразверсткой для организации кулацких мятежей внутри страны. Внешняя контрреволюция пыталась сомкнуться с остатками белогвардейщины и мелкобуржуазной контрреволюцией, выразителями чаяний и стремлений которой выступали эсеры.

На пограничные районы Западной и Восточной Сибири совершали разорительные набеги банды генерала Семенова и барона Унгерна, укрывавшихся в Монголии и Маньчжурии. В пределы Казахстана и Киргизстана вторгались сформированные в Синьцзяне вооруженные английскими агентами банды басмачей. Границу освобожденного Азербайджана нередко переходили части и подразделения регулярной персидской армии. Неспокойно было и на западной границе. В Карелии рыскали банды белофиннов. В пограничных районах Украины бесчинствовали петлюровцы, петлюровские агенты создавали так называемые повстанкомы, которые поднимали кулацкие мятежи. Особую опасность для нашей страны представляла савинковщина.

26 сентября 1920 года у врангелевского агента графа Палена при переезде границы были отобраны письма, адресованные Борису Савинкову. Из этих писем, попавших в Особый отдел ВЧК, стало известно, что в Прибалтийских странах происходит вербовка солдат-наемников для армии Врангеля, что в Риге открыто действует вербовочное бюро, которое получает указания и деньги от Савинкова.

В Особом отделе знали, что авантюрист из авантюристов Савинков, бежавший после эсеровского мятежа из Рыбинска в Казань, сумел перебраться к Колчаку. В качестве официального представителя Колчака и Деникина он был направлен в европейские столицы. После неудачной дипломатической деятельности в Лондоне и Париже Савинков перебрался в Варшаву и с помощью Пилсудского во время советско-польской войны формировал корпус из белоэмигрантов во главе с Булак-Балаховичем и вербовал наемников во врангелевскую армию. После заключения перемирия Советской России с Польшей Савинков принял участие в походе Булак-Балаховича на Мозырь и снискал в этом походе печальную славу палача русских и белорусских рабочих и крестьян.

Несмотря на все старания Савинкова и его англофранцузских покровителей, Польша подписала мир с Россией, а Врангель был разбит и выброшен из Крыма. Савинковские наемники оказались не у дел.

«Моя упорная, длительная, не на живот, а на смерть, всеми доступными средствами борьба с Советской властью, — признавался впоследствии Борис Савинков, — не дала результата… Я подвел итоги белому движению. Тяжелые это были итоги… Я сказал себе, что надо идти другой дорогой».

И Савинков делает новую попытку вести борьбу с Советской властью, о чем позднее он сам говорил так: «Вместо идейной борьбы — бандитизм, разнузданность, разрозненные бандитские выступления», и, добавим от себя, шпионаж по заданиям английской, французской, польской разведок.

В начале 1921 года, пользуясь поддержкой Пилсудского, Савинков организовал так называемое «Информационное бюро», во главе которого поставил своего брата Виктора. Это бюро занималось шпионско-разведывательной деятельностью и действовало по указаниям и в контакте со 2-м разведывательным отделом польского генштаба.

В июне 1921 года братья создали новую заговорщицкую организацию «Народный союз защиты родины и свободы». Целью этого союза были организация кулацко-белогвардейских мятежей, вооруженных налетов через границу на советские территории, а также шпионско-разведывательная деятельность.

Савинковщина была порождена, направлялась и финансировалась разведками и генеральными штабами западноевропейских капиталистических стран. Для помощи Савинкову в организации бандитской и шпионско-разведывательной деятельности в Варшаву из Лондона приехал другой международный шпион, Сидней Джордж Рейли, участник заговора Локкарта в Москве в 1918 году. Тогда Рейли, осужденному заочно к смертной казни, удалось бежать из Советской России.

Ни один савинковский агент не мог отправиться в Россию, не став одновременно сотрудником иностранной разведки. При отправке через границу в Россию савинковские агенты давали клятву, в которой принимали на себя обязательство вести непримиримую борьбу с Советской властью и действовать, «где можно — открыто, с оружием в руках, где нельзя — тайно, хитростью и лукавством».

Наряду с заданием от Савинкова агенты получали от разведывательного отдела польского генштаба или французской военной миссии шпионские задания, деньги на дорогу, фальшивые документы и пропуска через границу. Савинков, кроме того, снабжал этих агентов особым мандатом на полотне, в котором своей подписью удостоверял назначение и цель поездки. Мандат зашивался в подкладку одежды.

По возвращении из России агент прежде всего являлся в орган иностранной разведки, здесь делал письменный доклад о собранных сведениях, сдавал ворованные в России документы и только после этого направлялся к Савинковым или их доверенным.

Активизировали подрывную деятельность против Советской России и другие кадетско-эсеровские центры, обосновавшиеся в Париже, Праге, Стамбуле. Весной 1921 года ЦК партии эсеров обратился с циркулярным письмом к местным эсеровским организациям, в котором предложил развернуть две кампании: во-первых, так называемое «приговорное движение» — на сельских и волостных сходах осуждать Советскую власть и требовать созыва Учредительного собрания; во-вторых, создавать «беспартийные крестьянские союзы», которые должны были явиться опорными пунктами в борьбе с Советской властью.

В феврале 1921 года эсеры вкупе с белогвардейцами спровоцировали Кронштадтский мятеж малосознательных матросов. Известно, что наиболее революционная часть матросов в годы гражданской войны ушла на фронт, рядом мобилизаций на фронт была ослаблена и большевистская организация Кронштадта. Этим и воспользовались эсеры. Эсеровская головка мятежников, а также один из лидеров меньшевиков, Дан, были арестованы органами ВЧК накануне мятежа, но этого оказалось недостаточно, чтобы предотвратить мятеж. Тогда же, в феврале 1921 года эсеры и меньшевики пытались спровоцировать в Москве, Петрограде и Харькове антисоветские демонстрации.

В марте 1921 года меньшевики, эсеры и анархисты развернули яростную антисоветскую кампанию во время выборов в Московский Совет, выставив требование: «Прекратить партийную диктатуру». Попытка эсеров и меньшевиков увлечь за собой рабочих потерпела неудачу. Однако им удалось организовать кулацкие мятежи в деревне. Наиболее крупным из них был антоновский мятеж в Тамбовской губернии — «антоновщина».

В апреле — мае петроградская эсеровская организация «Союз освобождения» объединилась с боевой террористической организацией Савинкова. Савинковские эмиссары пытались создать диверсионно-террористические организации в северо-западном и западном крае, на Украине. В июле 1921 года в Варшаве, в отеле «Брюль» под председательством Бориса Савинкова и при участии представителя польского генерального штаба Сологуба де Вайно, французской военной миссии майора Пикеля и петлюровского атамана Тютюнника состоялся съезд «Народного союза защиты родины и свободы». Этот съезд полностью одобрил шпионско-террористическую, бандитскую деятельность савинковской организации.

Савинков окружил себя проходимцами, бандитами, фанатичными исполнителями его приказов, вроде Павловского, Фомичева, Гнилорыбова. Недаром бывшая поклонница Савинкова эмигрантка Зинаида Гиппиус писала о нем: «Савинкову нужны только собаки».

Встречавшийся с Савинковым английский писатель Соммерсет Моэм говорил о нем, что не встречал другого человека, который бы внушал ему столь предстерегающее чувство самосохранения. Именно имея в виду Савинкова, Моэм говорил: «Берегитесь, на вас глядит то, чего опасались древние римляне: на вас глядит рок». Злым, беспощадным роком контрреволюции и был Савинков.

Его постоянным партнером в азартной игре, — а Савинков это прежде всего, по словам Луначарского, азартный игрок, — был такой же проходимец и авантюрист, влюбленный в конспирацию и провокацию сотрудник «Интеллидженс сервис» Сидней Джордж Рейли.

Когда Менжинскому стало известно о съезде савинковского «Союза», о его решениях, — Вячеслав Рудольфович сказал:

— Пока этот бандит жив, он не оставит нас в покое.

Борьба с савинковщиной, поиск подходов к самому Савинкову, его окружению, теперь все больше и больше занимает внимание Менжинского. Первым средством борьбы с савинковщиной и подобным политическим бандитизмом становится укрепление охраны советских границ, поиски и ликвидация савинковской агентуры, контрреволюционных гнезд внутри страны. В помощь пограничным войскам в приграничных районах создаются добровольческие части особого назначения (ЧОН), из коммунистов и комсомольцев. В пограничные районы передислоцируются части Красной Армии, усиливаются опытными работниками чрезвычайные комиссии и особые отделы.

Весной и летом 1921 года Советская власть наносит сокрушительные удары по кадетско-эсеровской агентуре, по савинковским бандам. Красная Армия подавила кронштадтский и антоновский мятежи и разгромила вооруженные петлюровские банды и банды Булак-Балаховича, прорвавшиеся через границу. В последних числах мая органы ВЧК ликвидировали савинковскую организацию, действовавшую в западных и северо-западных областях. В руки чекистов попали многие доверенные агенты Савинкова, в том числе меньшевик Марк Зарх, савинковский меняла, обменивавший иностранные деньги на русские всем бандитским организациям.

В стан антоновцев под видом «члена ЦК левых эсеров Петровича» был заброшен ныне здравствующий чекист Е. Ф. Муравьев, который действительно был когда-то эсером. Ему удалось доставить в Москву целую группу видных антоновцев. Один из них, Эктов, разочаровавшийся в движении, перешел на сторону Советской власти и содействовал во многом ликвидации мятежа.

Весной и летом ВЧК разгромила так называемый «Заговор Таганцева» в Петрограде, объединявший кадетские, меньшевистские, эсеровские и савинковские организации «Боевой комитет», «Союз освобождения», «Народный комитет восстания», «Петроградская боевая организация».

Следствие но делу заговорщиков показало, что они поддерживали связь с савинковскими агентами, английской, французской и американской разведывательными службами в Финляндии, что они готовили государственный переворот в стране под лозунгом «Свободных перевыборов Советов». Это был перелицованный милюковский лозунг «Советы без коммунистов», которым эсеровским проходимцам удалось увлечь одураченных кронштадтских матросов.

Части и подразделения Красной Армии, выделенные на охрану государственной границы вместе с органами Особого отдела, прочно закрыли для савинковских агентов западную границу.

Пограничники Сибири под руководством бывшего партизана, начальника Сибирского пограничного округа Щетинкина помогли монгольскому народу разгромить банды барона Унгерна и стать на путь некапиталистического развития.

Пограничные войска нанесли удар по контрабандистам, подрывавшим монополию внешней торговли. Только с 1 июля 1921 по 30 июня 1922 года на границе было задержано 14 тысяч контрабандистов.

Борьба с вражеской агентурой, с савинковщиной и петлюровщиной, напряженная работа по укреплению пограничных войск поглощала Менжинского целиком. Личной жизни, заботе о здоровье он, по свидетельству современников, уделял «мало времени и внимания». Между тем два года напряженной работы в Особом отделе ВЧК, а до этого не менее напряженная работа на Украине и в Берлине подорвали здоровье Менжинского. Истощенный утомительной многочасовой работой без отдыха не только днем, но и ночью, частым недоеданием, организм не выдержал, и летом 1921 года Менжинский заболел. На ухудшении его здоровья сказалась и физическая травма, полученная в автомобильной аварии в Париже еще в 1909 году. Старшая сестра Менжинского Вера Рудольфовна не раз отмечала, что напряженной работой Вячеслав Рудольфович «доводил себя до полного истощения». Так случилось и летом голодного 1921 года. Только вмешательство Ленина заставило Менжинского заняться лечением.

Ленин, узнав от Уншлихта о болезни Менжинского, написал 7 июля 1921 года секретарю ЦК РКП (б) следующее письмо:

«По разговору с Уншлихтом предлагаю ЦК постановить:

обязать т. Менжинского взять отпуск и отдохнуть немедленно впредь до письменного удостоверения врачей о здоровье. До тех вор приезжать не больше 2–3 раз в неделю на 2–3 часа,

Ленин.»[28]

Ленин не случайно предложил принять постановление ЦК в столь категоричной форме. Он знал страстную, революционную натуру Менжинского, которого от работы могли удержать не врачи, а партийная дисциплина. Правоту Ленина в этом отношении подтверждает следующий факт. В начале 1922 года, заполняя личный листок члена партии, Менжинский в графе «Состояние здоровья» написал: «Физические недостатки — глуховат и не могу выступать публично из-за травматического невроза. — И добавил: — К нелегальной работе препятствием служить не может».

В этой последней строчке, которую он счел нужным добавить, — весь Менжинский.

Менжинский был отзывчив на чужую беду и был ютов сделать все, чтобы помочь товарищу. Алексей Максимович Горький, приехав в Москву, обратился к Вячеславу Рудольфовичу с просьбой помочь ему в работе Экспертной комиссии, созданной Советом Труда и Обороны в июне 1921 года для отбора произведений для заграничного издательства. Менжинский обещал Горькому свою помощь и немедленно принял меры к ее осуществлению. Горький, будучи у Ленина, рассказал ему об этом разговоре с Менжинским. Ленин на следующий день, 24 июня, написал Менжинскому резкое письмо, требуя помочь Горькому.

«Горький, — писал Ленин Менжинскому, — был вчера у меня и говорил, что Вы обещали ему помочь по делу, кажется об Экспертной комиссии.

Просит 2 автомобиля.

Неужели Вы не имеете власти, чтобы такую мелочь дать ему от Петрогубчека?

Если не можете, напишите мне тотчас, я попрошу Склянского.

Помочь Горькому надо и быстро, ибо он из-за этого не едет за границу. А у него кровохарканье!»[29]

В тот же день, 24 июня 1921 года, Менжинский доложил Ленину, что просьба Горького будет выполнена, что в связи с отъездом Горького работа Экспертной комиссии не нарушится, по договоренности с Горьким для работы в Экспертной комиссии будут посланы сотрудники ВЧК, которые будут действовать по инструкциям Горького.

«Будьте спокойны, — писал Менжинский Ленину, — Горького мы не задержим, но он не хочет уезжать, пока не убедится, что дело в порядке и люди понимающие».

После гражданской войны партия главное внимание сосредоточила на решении хозяйственных задач, на восстановлении разрушенного войной народного хозяйства. Перестраивалась на новый мирный лад работа всех партийных, государственных органов, общественных организаций. Многие видные партийные деятели, военные работники были направлены на решающие участки хозяйственного строительства. Дзержинский, оставаясь председателем ВЧК и наркомом внутренних дел, был назначен народным комиссаром путей сообщения.

Применительно к новым мирным условиям потребовалось провести реорганизацию ВЧК. Политбюро ЦК РКП (б) 1 декабря 1921 года приняло предложения Ленина о реорганизации ВЧК.

Выступая 23 декабря на IX Всероссийском съезде Советов с докладом «О внутренней и внешней политике Республики», Ленин говорил: «…необходимо подвергнуть ВЧК реформе, определить ее функции и компетенцию и ограничить ее работу задачами политическими»[30].

В постановлении по докладу Ленина IX съезд Советов записал, что «укрепление Советской власти во вне и внутри позволяет сузить круг деятельности Всероссийской Чрезвычайной комиссии и ее органов, возложив борьбу с нарушением законов советских республик на судебные органы».

Всероссийская Чрезвычайная Комиссия была упразднена. Для решения задач политической борьбы с врагами Советского государства 6 февраля 1922 года было образовано Государственное политическое управление (ГПУ).

Отмечая заслуги ВЧК в деле упрочения Советской власти, Ленин на том же IX Всероссийском съезде Советов говорил: «…это то учреждение, которое было нашим разящим орудием против бесчисленных заговоров, бесчисленных покушений на Советскую власть со стороны людей, которые были бесконечно сильнее нас… иначе, как репрессией, беспощадной, быстрой, немедленной, опирающейся на сочувствие рабочих и крестьян, отвечать на них нельзя было. Это — достоинство нашей ВЧК».[31]

Отвечая клеветникам всех мастей, отечественным и зарубежным, возводившим беспардонную ложь на органы ЧК, Ленин говорил:

«Господа капиталисты, российские и иностранные! Мы знаем, что вам этого учреждения не полюбить. Еще бы! Оно умело ваши интриги и ваши происки отражать как никто, в обстановке, когда вы нас удушали, когда вы нас окружали нашествиями, когда строили внутренние заговоры и не останавливались ни перед каким преступлением, чтобы сорвать нашу мирную работу. У нас нет другого ответа, кроме ответа учреждения, которое бы знало каждый шаг заговорщика и умело бы быть не уговаривающим, а карающим немедленно. Без такого учреждения власть трудящихся существовать не может, пока будут существовать на свете эксплуататоры, не имеющие желания преподнести рабочим и крестьянам на блюде свои права помещиков, свои права капиталистов»[32].

Преемником ВЧК в защите завоеваний Октябрьской социалистической революции стало Государственное политическое управление — ГПУ.

На Государственное политическое управление возлагались следующие задачи: подавление открытых контрреволюционных выступлений (в том числе политического бандитизма); борьба со шпионажем; охрана железнодорожных и водных путей сообщения; политическая охрана границ РСФСР; борьба с контрабандой и незаконным переходом границ; выполнение специальных поручений Президиума. ВЦИК или Совнаркома по охране революционного порядка.

На особые отделы, которые оставались в составе ГПУ, возлагалась задача борьбы с контрреволюционными преступлениями в армии, ограждение Красной Армии и Флота от происков иностранных шпионов и диверсантов.

Председателем ГПУ был назначен Дзержинский.

Охрана революционной законности была возложена на реорганизованные судебные органы, введены институты государственной прокуратуры и адвокатуры. Советская революционная законность получила свое конкретное воплощение и в принятых ВЦИК кодексах законов (Уголовном, Земельном и Гражданском кодексах, Кодексе законов о труде).

В соответствии со всеми этими законами, применительно к новым условиям деятельности, перестраивается работа центральных и местных органов государственной бёзопасности.

В июле 1922 года Совет Народных Комиссаров назначает Менжинского членом коллегии ГПУ и начальником Секретно-оперативного управления.

Глава третья

Победоносно окончилась гражданская война, страна перешла к мирному строительству. Соответственно сузился круг деятельности органов государственной безопасности — им предстояло теперь заниматься исключительно задачами политическими, что также отразилось в их новом названии: Госполитуправление.

Но сужение, ограничение функций органов госбезопасности отнюдь не означало их упразднение, на чем настаивали троцкистские раскольники.

И в мирных условиях деятельность органов государственной безопасности сохраняла свое значение, поскольку в стране еще имелись эксплуататорские классы, продолжалась классовая борьба, существовало капиталистическое окружение. Продолжала еще существовать, а с началом нэпа и значительно активизировалась, мелкобуржуазная, эсеро-меньшевистская контрреволюция. В крестьянской стране, какой в то время была Россия, мелкобуржуазная контрреволюция, если с ней не вести борьбу, представляла известную опасность.

Центр тяжести классовой борьбы переместился в области экономическую и идеологическую. Переход к новой экономической политике вызвал в стане внешних и внутренних врагов надежды на перерождение советского строя в буржуазную демократию. Чаяния нэповской и иностранной буржуазии нашли наиболее яркое выражение в идеологии сменовеховства.

Кадетско-белогвардейский журнал «Смена вех» (издавался в Париже) пытался доказать, что нэп — это не тактика, а эволюция большевизма, эволюция Советской власти к обычному буржуазному государству. Идеологическое наступление против большевизма повела не только белогвардейская, но вся мировая капиталистическая пресса. Внутри страны оживилась контрреволюционная деятельность кадетов, эсеров, меньшевиков, мнимо беспартийной интеллигенции. Эти партии стремились использовать буржуазную профессуру, частные издательства (их только в Москве было 337 и в Петрограде — 83) для пропаганды буржуазной идеологии.

Первые признаки активизации контрреволюционных партий, в частности эсеров, уловил Ленин, и немедленно сигнализировал в ВЧК о грозящей опасности, и потребовал от его руководителей срочного представления плана действий. В частности, он писал И. С. Уншлихту, заместителю председателя ГПУ:

«Тов. Уншлихт! Сообщают про Питер худое. Эсеры-де сугубо налегли, и питерская Чека не знает-де ничего об эсерах! Они-де новые, законспирированы чудесно, имеют свою агентуру.

Как бы-де не прозевать второго Кронштадта.

Обратите побольше внимания, пожалуйста, и черкните мне сегодня же.

Не послать ли опытных чекистов отсюда в Питер?

Говорят, эсеровские крестьяне направляются эсерами в Питер?

Ваши сведения и Ваши планы?

С ком. приветом Ленин»[33]

Последующие события показали, что тревога Ленина была не напрасной. Оправившись от ударов, нанесенных ВЧК весной и летом 1921 года, эсеры с введением новой экономической политики активизировались. Эсеровские вожаки сделали попытку воссоздать единую эсеровскую партию, объединив в ней и крайне правых (Керенский, Чайковский), и левых эсеров, и экстремистов-савинковцев. Об этих намерениях эсеров стало известно из документов так называемого «Бутырского ЦК» эсеров. Арестованные члены ЦК эсеров пытались переправить эти документы из Бутырской тюрьмы на волю своим единомышленникам. Документы попали в руки ГПУ. Руководители ГПУ располагали также и документами, исходившими от заграничных центров эсеровской партии, в которых вынашивалось стремление создать нелегальную объединенную эсеровскую партию. В антисоветских целях они пытались использовать проходившие в 1922 году всероссийские съезды врачей, агрономов, кооператоров. Они вели подрывную работу в кооперативах и профсоюзах, начали совершать диверсионные и террористические акты. Осенью 1921 года в Петрограде эсеры подожгли телефонную станцию, канатную и фанерную фабрики, в марте 1922 года — электростанцию.

Информируя местные органы ГПУ о фактах подрывной деятельности эсеров, Менжинский в марте 1922 года писал, что объединенная партия эсеров — мертворожденная партия, что кронштадтская авантюра окончательно разбила их надежды, обнажила их бессилие, беспочвенность и оторванность от трудящихся масс. Вместе с тем Менжинский предупреждал чекистов, что партия правых эсеров представляет для нас по-прежнему самую опасную партию.

«Опасность, — писал Менжинский, — состоит в том, что изменение нашей экономической политики… дает большую возможность эсерам использовать это положение в своих политических целях путем захвата под свое партийное влияние как отдельных предприятий, так и целых объединений, например кооперативных обществ, овладев которыми эсеры не только смогут сгруппировать свои партийные силы, но, кроме того, и получить для себя громадные материальные средства на партийные цели. Наблюдая за деятельностью эсеров за последний год, мы констатируем тот факт, что именно кооперация является опорным пунктом правоэсеровских контрреволюционных сил».

В заключение Менжинский требовал от чекистов не дать объединиться эсеровским группам, препятствовать их укреплению в кооперативных и других общественных организациях. От особых отделов на границе и пограничных войск он требовал соответствующей постановкой пограничной работы воспрепятствовать связи эсеров с их Заграничной базой, изолировать их совершенно от закордонных руководителей и их поддержки.

Уншлихт и Менжинский, руководствуясь указаниями Ленина, усилили боевую работу чекистских органов по борьбе с эсерами. Они приняли меры к дальнейшему укреплению охраны государственной границы, чтобы пресечь связи между внутренней и внешней контрреволюцией, оградить нашу страну от шпионов и террористов.

Весной и летом 1922 года в руки чекистов попали новые документы эсеровской партии, были захвачены многие активные боевики и пропагандисты. Чекисты с Правобережной Украины, разматывая нити эсеровско-кадетской контрреволюционной организации, натолкнулись на связи кадетов с петлюровцами и савинковцами. В связи с поступившей в ГПУ информацией с Украины Менжинский в конце июня или начале июля 1922 года писал Е. Г. Евдокимову, возглавлявшему тогда чекистские органы на Правобережной Украине:

«В этом деле Вы натолкнулись на то именно, что мы ищем: это организация Чайковского и К°, только последнее время — месяца полтора, к этому делу примазывается и Савинков… Отсюда и террористический налет… Вы на верном пути, только имейте в виду: савинковские лозунги для масс, инструкции центра для верхов, для объединения с другими антисоветскими группами. Ищите савинковскую группу, найдете террористов, а профессура и прочие — это политиканы».

Следствие по делу ЦК правых эсеров вскрывало все новые и новые факты их контрреволюционной, антисоветской деятельности. По предложению Дзержинского было решено материалы следствия, захваченные документы «Бутырского ЦК» правых эсеров, их заграничных центров использовать для разоблачения партии эсеров, как партии антинародной, предающей интересы трудящихся масс.

В Москве с 8 июня по 7 августа 1922 года состоялся открытый судебный процесс по делу правых эсеров. Он привлек огромное внимание общественности как нашей страны, так и за рубежом. Государственными обвинителями на процессе выступили Покровский, Луначарский, Крыленко и другие. Эсеровских лидеров пытались взять под защиту западноевропейские социалисты-оппортунисты. Они прислали на процесс, целую группу своих адвокатов во главе с социал-предателем Вандервельде. Но обвинительные материалы и материалы предварительного следствия и судебного разбирательства были настолько убедительны, что Вандервельде и иже с ним покинули нашу страну даже до окончания процесса.

И предварительное следствие и сам процесс вскрыли преступления правых эсеров против советского народа. Всему миру было неопровержимо доказано, что правые эсеры, входя в коалиционное Временное правительство Керенского, организовали расстрел петроградских рабочих и солдат на Невском проспекте в июле 1917 года, что они вместе с кадетскими деятелями из «Союза спасения» спровоцировали восстание юнкеров в первые дне Октября и готовили кровавую провокацию в день роспуска Учредительного собрания в январе 1918 года. В годы гражданской войны эсеры шли вместе с любой контрреволюционной силой, выступавшей против Советской власти, они блокировались со всеми реакционными элементами — от кадетов до монархистов. Социалисты, прикрываясь лозунгом Учредительного собрания, расчищали путь Колчаку и японо-американским интервентам в Сибири, Миллеру и английским интервентам на Севере. На юге они сначала помогали Корнилову, а затем Деникину и Врангелю. Они вместе с кадетами организовывали шпионаж и диверсии, поднимали кулацкие мятежи в тылу сражающейся Красной Армии.

Но самым гнусным преступлением правых эсеров был террор против вождей пролетарской революции. По решению ЦК правых эсеров их боевая группа осуществила убийство Урицкого и Володарского. Один из лидеров правых эсеров, Гоц, в 1918 году вел переговоры с Петроградским комитетом правых эсеров об организации взрыва поезда, на котором Советское правительство совершало переезд из Петрограда в Москву в марте 1918 года. Только строжайшие меры конспирации, четкие действия ВЧК предотвратили это чудовищное злодеяние. С согласия членов эсеровского ЦК покушались на жизнь Ленина террорист Семенов в Петрограде и эсерка Каплан в Москве.

Диверсионная группа правых эсеров в апреле 1922 года осуществила поджог на Сураханских нефтяных промыслах в Баку. Пожар был ликвидирован только благодаря самоотверженному геройству бакинских рабочих.

Подводя итог злодеяниям правых эсеров, Покровский в своей обвинительной речи говорил, что здесь, на скамье подсудимых, «нет социалистов, здесь есть только буржуазные заговорщики».

Пятнадцать лидеров правых эсеров Верховный трибунал приговорил к высшей мере наказания — расстрелу. Президиум ЦИК СССР, рассмотрев апелляцию осужденных, заменил высшую меру наказания различными сроками тюремного заключения. При этом ЦИК исходил из того, что хотя партия правых эсеров и не прекратила своей контрреволюционной деятельности, однако в связи с общим укреплением Советской власти деятельность кучки озлобленных эмигрантов и рассеянных по стране их единомышленников не внушает опасности.

Суд и приговор по делу правых эсеров означал, по сути дела, политическую смерть этой партии. По инициативе бывших членов эсеровской партии в марте 1923 года был созван Всероссийский съезд бывших рядовых членов партии эсеров, который объявил партию распущенной.

Учтя уроки процесса правых эсеров, ГПУ усилило борьбу с антисоветской деятельностью членов других буржуазных и мелкобуржуазных политических партий. Особое внимание при этом Дзержинский уделил партии меньшевиков, которая в то время активизировала антисоветскую агитацию среди рабочих. Дзержинский определил и тактику борьбы ГПУ с меньшевиками: сокрушительный удар по меньшевиствующей интеллигенции и метод убеждения по отношению к рабочим; уничтожение связей меньшевиков с заграницей и их печатной техники; чистка от меньшевиков государственного аппарата и высылка активных меньшевиков из пролетарских центров.

Эта борьба очень скоро принесла свои плоды. На протяжении последующих лет во многих республиках, областях и крупных городах прошли конференции бывших рядовых меньшевиков, которые заявили о полном разрыве с меньшевизмом и о ликвидации подпольных меньшевистских организаций. В 1923 году самоликвидировались все меньшевистские организации.

Состоявшаяся в августе 1922 года XII партийная конференция обратила внимание всей партии на то, «какие новые группировки и перегруппировки образуются в антисоветском лагере, как… изменяется в связи с новой полосой революции тактика антисоветских партий, течений…» Конференция указала, что эти партии и течения взяли курс на «врастание» в советский режим, который они надеялись «постепенно изменить в духе буржуазной демократии», в своих контрреволюционных целях они пытаются использовать советскую легальность: съезды врачей и агрономов и в особенности кооперацию.

В решении конференции подчеркивалось, что революция все еще находится в опасности; остается тесная связь международной империалистической реакции с русскими антисоветскими партиями и течениями; эти партии и течения еще не раздавлены. «Они меняют тактику и, приспособляясь к новым условиям, стремятся, опираясь на европейскую капиталистическую реакцию, обойти Советскую власть с тыла».

Коммунистическая партия своевременно вскрыла изменения в тактике классового врага, призвала всех членов партии, рабочий класс и крестьянство к повышению бдительности. Партия разоблачила измышления буржуазии и ее агентуры о перерождении советского строя, противопоставила буржуазному влиянию целый ряд мер идеологического порядка. Вместе с тем она указала, что «нельзя отказаться и от применения репрессий» по отношению к тем элементам, которые сотрудничество с Советской властью использовали в качестве политического прикрытия контрреволюционных деяний.

Решения XII партийной конференции дали политическую ориентировку партии, органам государственной безопасности. Они имели огромное значение для всей последующей деятельности ГПУ.

Выполняя решения XII партконференции, коллегия ГПУ наметила и осуществила ряд мероприятий по усилению борьбы с антисоветской деятельностью членов буржуазных и мелкобуржуазных политических партий. Подчеркивая важность этой работы, Ф. Э. Дзержинский говорил: «Теперь нам нужно особенно зорко присматриваться к антисоветским течениям и группировкам». Вся эта работа должна проводиться под руководством большевистских партийных комитетов.

Разгром мелкобуржуазных партий имел неоценимое значение для достижения успехов в социалистическом строительстве всех советских народов, объединившихся в декабре 1922 года в единый Союз Советских Социалистических Республик.

Для обеспечения государственной безопасности в пределах всего Советского государства было образовано Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ) при Совете Народных Комиссаров. Председателем ОГПУ постановлением Совнаркома от 18 сентября 1923 года был назначен Дзержинский, а его первым заместителем Менжинский.

На плечи Менжинского легла большая ответственность за обеспечение государственной безопасности страны в весьма сложной международной обстановке. Эта ответственность усугублялась еще и тем, что 2 февраля 1924 года на сессии ЦИК СССР Дзержинский был назначен председателем Высшего Совета Народного Хозяйства (ВСНХ). Руководство восстановлением промышленности, и прежде всего тяжелой, требовало напряжения всех физических и моральных сил. Будучи председателем ВСНХ, Дзержинский, как отмечал позднее Менжинский, «оперативной работе все меньше и меньше мог отдавать времени».

Враги партии назначение Менжинского на пост первого заместителя председателя ОГПУ пытались изобразить как случайность. Но Дзержинский не случайно предложил назначить своим первым заместителем Менжинского, и Центральный Комитет партии поддержал это предложение.

Деловые качества Менжинского как опытного криминалиста, как искусного оперативного работника хорошо были известны Дзержинскому и всей партии.

О том, насколько хорошо знал и как глубоко ценил Менжинского Феликс Эдмундович, в своих воспоминаниях пишет старый чекист Ф. Т. Фомин. «Однажды, — вспоминает Ф. Т. Фомин, — мы, группа чекистов, сидели за чаем у Ф. Э. Дзержинского. Вячеслав Рудольфович, сославшись на усталость, извинился перед нами и ушел отдохнуть. Разговор шел о работе ВЧК.

— Должен вам сказать, товарищи, — задумчиво проговорил Феликс Эдмундович, — что за время своей работы в ВЧК−ОГПУ я не встречал более сильного оперативного работника, чем Вячеслав Рудольфович. Он с первой сводки или заявления, поступившего к нему в руки, может сказать, есть ли тут действительно что-либо серьезное или нам не стоит заниматься этим делом…»

Удостоверение к знаку «Почетный чекист», 1922 г.

Эти же черты отмечали в Менжинском его ближайшие соратники, члены коллегии ОГПУ: «…беспощадно требовательный к себе, полный мужественного самоотречения, Вячеслав Рудольфович был образцом пролетарского бойца, отдавшего все силы своего огромного революционного темперамента делу борьбы с врагами пролетарской революции.

Его принципиальный, острый и тонкий ум обладал особой способностью вовремя вскрывать тайные пружины подлой подпольной работы врагов пролетарской диктатуры».

Внутриполитическое положение страны к началу 1923 года значительно окрепло. Закончилась гражданская война. Последние отряды иностранных интервентов были выброшены с советской земли на Дальнем Востоке, и народная Дальневосточная республика вошла в состав РСФСР. Был подавлен кулацкий бандитизм в центре и на окраинах страны. Прекратили свое существование мелкобуржуазные партии эсеров и меньшевиков, поддерживавшие контрреволюционные устремления отечественной и зарубежной буржуазии. Что касается международной обстановки, то здесь не только не произошло разрядки, а, наоборот, в 1923 году она вновь обострилась. Лозаннская конференция открыла турецкие проливы в Черное море для военных кораблей всех государств. Это создало новую угрозу нашим южным границам. Вслед за этим последовал «ультиматум Керзона», грозивший новой интервенцией. Вновь активизировалась шпионско-подрывная деятельность империалистических разведок, белогвардейского охвостья.

Тайная война империализма с Советской страной не прекращалась ни на один день. Главным организатором подрывной деятельности против СССР в то время выступал английский империализм и его секретная служба — «Интеллидженс сервис».

Новые условия борьбы требовали прежде всего укрепления охраны государственных границ. «Вопрос об охране границ в данный момент стоит особенно остро, — писал Дзержинский 2-му съезду политработников войск ОГПУ. — Граница СССР должна быть закрыта для контрреволюционеров и контрабандистов во что бы то ни стало…» И Менжинский, опираясь на командиров, политорганы и партийные организации пограничных войск, пресекает нелегальную иммиграцию через границу, особенно через порты Черного моря, решительно борется с контрабандой, которая наносила огромный ущерб советской экономике, подрывала монополию внешней торговли.

В январе 1924 года умер Владимир Ильич Ленин.

Смерть Ленина тяжело переживали вся партия, весь народ. Особенно горестна была эта утрата для тех, кто вместе с Лениным строил партию, строил первое в мире пролетарское государство, кто долгие годы работал вместе и рядом с Лениным.

«Я никогда не видела Феликса таким убитым горем, как в эти дни», — пишет друг и спутница жизни Феликса Эдмундовича — Софья Сигизмундовна Дзержинская.

Великое горе поселилось и в квартире на втором этаже Кавалерского корпуса в Кремле, где жили Менжинские. В эти дни не было обычных споров по вопросам литературы и искусства, которые почти ежедневно возникали в квартире Менжинских. Здесь все близко знали и любили Владимира Ильича, тяжело переживали его болезнь.

В траурный январский день вместе с тысячами коммунистов и беспартийных, старых, убеленных сединами, и молодых, еще безусых коммунистов пришли в Колонный зал, чтобы проститься с учителем и другом, Вячеслав, Людмила и Вера Менжинские. Убитые горем, они всматривались в знакомый профиль и мысленно клялись остаток своих сил и здоровья отдать делу, которому посвятил всю свою жизнь Ильич.

Вячеслав Рудольфович, и вообще-то малоразговорчивый, в те дни, как вспоминали потом его близкие, был особенно сосредоточен, молчалив, дома появлялся редко, проводил все дни и ночи на Лубянке.

За советскими кордонами, в стане врагов революции, смерть Ленина и последовавшая за ней борьба Троцкого против партии пробудили новые надежды на восстановление старых порядков, на реставрацию капитализма.

Признание Советского Союза капиталистическими государствами, установление дипломатических отношений и развитие торговли между нашей и западными странами создали у буржуазных разведок иллюзию благоприятных возможностей для шпионско-подрывной деятельности. Но враги вновь просчитались. Органы ОГПУ зорко стояли на страже государственной безопасности Советской страны. 22 января ОГПУ направило всем своим полномочным представительствам в республиках, краях, губернским, транспортным и особым отделам ОГПУ телеграмму Дзержинского, в которой всем предлагалось мобилизоваться, повысить бдительность, сохранять полное спокойствие, еще теснее сплотиться вокруг партийных органов, руководствоваться их указаниями.

В годы гражданской войны главным средством борьбы контрреволюции против Советской власти внутри страны были военный заговор и террор. В годы мирного социалистического строительства контрреволюция избирает своим главным методом замаскированное вредительство и диверсии. Вредительство было средством не только нанесения экономического ущерба, но и средством дискредитации самой идеи восстановления промышленности собственными силами, без помощи иностранного капитала, иностранных специалистов. К началу 1924 года вредительство распространилось почти на все отрасли народного хозяйства. Подстрекателями и организаторами вредительства были иностранный капитал и заграничное объединение русских промышленников, так называемый «Торгпром» («Торгово-промышленный комитет»).

Рядом с вредительством, тесно переплетаясь с ним, шел шпионаж, а также идеологическая диверсия.

Против иностранной агентуры, замаскировавшихся вредителей и шпионов и направляет ОГПУ свои главные удары, проникая во вражеские организации, в шпионские центры, взрывая их изнутри. В новых условиях борьбы Дзержинский, как говорил Менжинский, «придавал все большее и большее значение тонкости методов работы ЧК ввиду бессилия контрреволюции в СССР и явного заграничного шпионского происхождения контрреволюционных организаций последнего времени, живущих на средства заграничных разведок».

Творцами «тонких методов» работы ОГПУ были его руководители Дзержинский и Менжинский и те кадры чекистов, которые выросли и закалились под руководством партии в годы гражданской войны и первые годы мирного социалистического строительства.

Одним из первых ударов, нанесенных чекистами по вредителям, было разоблачение вредительской организации английского концессионера Уркварта. Еще перед своим отъездом в Советскую Россию Уркварт в 1921 году созвал общее собрание акционеров русско-азиатской корпорации, на котором в обширном докладе он развивал мысль о возможности вредительства в России. Заключая концессионный договор на разработку золотых приисков в Сибири, Уркварт преследовал цель подорвать вредительскими актами добычу золота в Советской России и вместе с тем собрать обширную шпионскую информацию о нашей стране. Уркварта разоблачили, и ему пришлось убраться восвояси.

Органы ОГПУ также вскрыли вредительскую шпионскую деятельность на территории СССР германских фирм «Кестер», «Сименс-Шуккерт», «Всеобщей электрической компании».

Вредительством занимались не только иностранные фирмы и их агентура, но и некоторые старые русские специалисты, рассчитывавшие на восстановление в условиях нэпа капиталистических порядков. Советская власть была вынуждена пользоваться услугами старых специалистов, так как собственных инженерно-технических кадров почти не было. Большая часть старых специалистов честно служила народу, но другая, меньшая часть шла на службу с намерением вредить социалистическому государству.

Вредительство как форма сопротивления социалистическому строительству прошло две фазы развития. Особенность первой — от начала нэпа до перехода социализма в решительное наступление на капиталистические элементы — отсутствие сформировавшихся законспирированных вредительских организаций. Во второй, с началом социалистического наступления по всему фронту, происходит консолидация сил контрреволюции и появляются вредительские организации.

На первом этапе, «когда социалистическое строительство своей мощью привлекало к нам даже бывших активных контрреволюционеров, надо было использовать старых специалистов в интересах быстрейшего восстановления народного хозяйства». Так Менжинский позднее сформулировал тактику ОГПУ в 1921–1926 годах в отношении к старым специалистам. Доверие, товарищеская поддержка и внимание к людям, работающим самоотверженно и честно над возрождением социалистической экономики, зоркое наблюдение за враждебно настроенными элементами, профилактика и предупреждение активных вредительских действий с их стороны и, наконец, репрессия к тем, кто не разоружился, кто активно вредит Советской власти.

«ВСНХ, когда Дзержинский начал в нем свою работу, — вспоминал в 1931 году Менжинский, — являлся своего рода ноевым ковчегом, осевшим на Милютинском переулке, много старых хозяйственников, опыт который сплошь и рядом измерялся количеством разваленных предприятий, часто не хотевших учиться и не знавших производства, с другой стороны — бесчисленное количество спецов, занимавшихся тогда ехидным и хлопотливым ничегонеделанием, схемами, проектами, перепиской, в том числе и со своими бывшими хозяевами, которым даже иные крупнейшие имена русской техники не гнушались сообщать за мзду сведения о состоянии их бывших предприятий». Но Дзержинский, возглавлявший тогда ВСНХ, умел заставить честно работать даже враждебно настроенных к Советской власти специалистов. Менжинский далее писал, «что сплошь и рядом, когда работники ОГПУ приходили к Дзержинскому с документами о том, что тот или иной крупный специалист занимается контрреволюцией, он отвечал: «Предоставьте его мне, я его переломаю.» И действительно, переламывал».

И далее: «Когда мы атаковали его по поводу каких-нибудь меньшевиков, он неизменно повторял нам: «Сейчас они бессильны, до поры до времени оставьте их в покое, пусть они работают, я сужу о них по их работе».

Не только репрессия, но и профилактика в борьбе с вредительством — это новая форма борьбы оправдывалась условиями мирного времени, отсутствием прямой угрозы интервенции.

Если в отношении вредителей из числа специалистов органы ОГПУ в 1924–1926 годах ограничивались пристальным наблюдением за ними, «держали глаза открытыми» и лишь в редких случаях прибегали к репрессии, то в отношении иностранных шпионов, белогвардейских террористов они были беспощадны. И борьба на этом поприще была острой и напряженной. Только в 1924 году и только на территории одного Западного военного округа задержали девятьсот агентов империалистических разведок. В том же году ОГПУ разоблачило резидентов английской разведки Гокконена и Падерна и связанных с ними шпионов, которые действовали в Ленинградском и Московском военных округах. Перед военным трибуналом предстало также двадцать шесть англо-финских шпионов. Была разоблачена и обезврежена группа германских террористов (Вольшт, Киндерман, Дитмар), засланных в СССР под видом «делегации ученых».

ОГПУ ликвидировало законспирировавшихся и не сложивших оружия меньшевиков и эсеров, пытавшихся воссоздать свои подпольные организации, распущенные в 1922–1923 годах. Были арестованы так называемые Бюро ЦК РСДРП (меньшевиков), Главный комитет меньшевиков Украины, Всеукраинский комитет, Центральное и Московское бюро эсеров. Раскрыты подпольные эсеро-меньшевистские типографии в Петрограде и Киеве и ликвидированы печатавшиеся в них нелегальные эсеро-меньшевистские газеты.

Чекистская зрелость кадров, выращенных Дзержинским и Менжинским, особенно ярко проявилась в поимке международных шпионов, мастеров конспирации Бориса Савинкова и Рейли.

Глава четвертая

В конце 1921 — начале 1922 года органы ОГПУ напали на след нелегальной «Монархической организации Центральной России» (МОЦР). Чекисты задержали нескольких участников этой группы. На основе их показаний вскрыли всю организацию, ее связи с заграничной контрреволюцией и тихо, без шума обезвредили ее. Факт ликвидации этой организации не получил никакой огласки, и руководители ОГПУ решили использовать ее как прикрытие для проникновения в зарубежные контрреволюционные центры. Так родилась операция, получившая условное название «Трест». Вдохновителем операции «Трест» был Дзержинский, ее творцом, душой и мозгом Менжинский и его ближайшие помощники, ответственные сотрудники ОГПУ. Артур Христианович Артузов, Владимир Андреевич Стырне, Роман Александрович Пилляр, Александр Александрович Якушев, Сергей Васильевич Пузицкий, Виктор Станиславович Косинов-Кияковский, позднее, в 1932 году, погибший от пули бандита-фанатика в степях Монголии, и многие другие.

Операция длилась с 1922 по 1927 год. И по длительности и по эффективности она не имела аналогов во всей истории мировой разведки.

ОГПУ заставило поверить в «Трест» претендента на русский престол великого князя Николая Николаевича, объявившего себя в эмиграции «местоблюстителем престола», отъявленных монархистов генерала Кутепова и бывшего члена Государственной думы, принимавшего отречение Николая II, В. В. Шульгина; бывшего обер-прокурора синода, а еще раньше ярославского губернатора и министра внутренних дел Роговича; эсера Бунакова (Фундаминского). С последними Менжинский вел борьбу еще в Ярославле накануне и во время первой русской революции.

Благодаря «Тресту» ОГПУ было в курсе всех контрреволюционных замыслов белогвардейско-монархической, а также кадетско-эсеровской заграничной и внутренней контрреволюции.

В «Трест» поверили не только безмозглые политические трупы из монархической эмиграции, но и такие международные авантюристы, признанные мастера заговоров и конспирации, как Савинков и Рейли. Собственно, на стремлении к конспирации они и попались, ибо столкнулись с более искусными конспираторами, конспираторами ленинской школы — Дзержинским и Менжинским.

Когда в 1923 году Советское правительство потребовало от польского правительства прекратить шпионско-диверсионную деятельность савинковской организации, Савинков был выслан из Варшавы. Он перебрался в Париж, но своих антисоветских дел не прекратил. Этот худощавый, с вкрадчивыми манерами и пронзительным взглядом человек иногда один, иногда в сопровождении Рейли появлялся то в одной, то в другой европейской столице. В Риме он был благосклонно принят самим «дуче» Муссолини. Савинков просил денег для борьбы с Советской властью. Муссолини денег не дал, но пообещал кумиру русской контрреволюции итальянские паспорта для савинковских агентов, направлявшихся в Россию, и другую помощь.

В 1922 году Савинков вместе с Рейли появились в Берлине. Здесь они готовили покушение на жизнь народного комиссара по иностранным делам Чичерина и других членов советской делегации, возвращавшихся через Берлин в Москву с Гаагской международной конференции. Покушение сорвалось, так как советская делегация задержалась на официальном приеме.

Из Берлина Савинков и Рейли направились в Лондон. Здесь Рейли представил Савинкова заклятому врагу Советской России и коммунизма Уинстону Черчиллю. Искавший любую возможность сокрушить большевизм, Черчилль был очарован Савинковым, он хотел видеть в этом, как он сам обрисовал Савинкова, «странном и зловещем человеке» с серо-зелеными глазами, выделяющимися на смертельно бледном лице, с тихим голосом, почти беззвучным, будущего нового Наполеона, который уничтожит большевизм и Советскую власть. Но Черчилль был уже не у власти. Он повез Савинкова к своему преемнику на посту премьер-министра Ллойд-Джорджу. Ллойд-Джордж не захотел связываться с опасным террористом и прожженным авантюристом. Английские деловые круги в то время предпочитали торговать с Россией, а не воевать. Английский рабочий класс открыто выражал симпатии к русским рабочим и твердо заявлял: «Руки прочь от России!» Со всем этим не мог не считаться Ллойд-Джордж. И Савинков не солоно хлебавши уехал из Лондона в Париж.

Пуанкаре более добросклонно отнесся к новым затеям Савинкова. И Савинков остался в Париже. Здесь он встретился с известными русскими промышленниками Нобелем, Лианозовым и другими руководителями «Торгпрома», который стал организатором активной антисоветской и, в частности, вредительской деятельности. Савинков нуждался в средствах, «Торгпром» — в деятелях, подобных Савинкову. Для финансирования подрывной деятельности и террористической деятельности «Торгпром» создал специальный фонд.

Миллионер Нобель, отпрыск знаменитой фамилии, владевшей до революций многими нефтяными промыслами в Баку, при встрече с Савинковым говорил:

— Мы люди коммерческие, нас интересует только активная борьба с большевизмом, и мы видим ее сейчас только в том, чтобы уничтожить всех главных руководителей этого движения… Бы люди активные и опытные, мы даем вам возможность начать. Сделайте хоть одно дело, наш кредит вам сразу вырастет и для дальнейшего… Мы ассигновали на это дело пока 70–80 тысяч франков при условии, чтобы эти деньги ни на какие политические организации или другие цели не шли, а только непосредственно на террористическую деятельность.

И Савинков снова начал действовать. Его агенты нелегальными путями направляются в Советскую Россию. Здесь они попадали в руки ОГПУ. В Париж к Савинкову ОГПУ направило своего сотрудника — Андрея Павловича Федорова. Игра с Савинковым и «Торгпромом» началась.

Федоров изображал из себя бывшего офицера старой армии (каковым он и был на самом деле), ныне — одного из организаторов подпольной группы так называемых «Либеральных демократов» — «ЛД» (последнее было уже чистым вымыслом — частью задуманного чекистами плана). Федоров играл умно, цепко и дерзко. Савинков сначала не верил, затем сомневался, наконец, решил проверить «истинность» того, что ему говорили, и направил в Россию одного за другим нескольких своих эмиссаров, в том числе Фомичева. Эмиссарам «разрешили» беспрепятственно перейти границу, побывать на заседаниях «контрреволюционного центра» в Москве, встретиться с «руководителями боевых отрядов на Кубани». Им постарались внушить, что в России существует мощная контрреволюционная организация, готовая к действию, которая лишь ждет авторитетного руководителя, и дали понять, что таким руководителем может быть только сам Савинков.

К осени 1923 гада у чекистов уже выкристаллизовался план операции «Синдикат», который ставил целью не только обезвредить Савинкова и его агентуру, но заманить его самого в СССР и здесь арестовать — это был бы сильнейший удар по контрреволюции.

Артузову было предложено подготовить план операции. Этот еще молодой — лет тридцати с небольшим — красивый человек с острой мушкетерской бородкой и неожиданно синими глазами руководил контрразведкой ОГПУ и был фактически ближайшим помощником Менжинского. Вячеслав Рудольфович высоко ценил ум Артузова, его высокую образованность (по гражданской профессии тот был инженером), смелость оперативного мышления, редкостный дар психолога.

Представленный план Менжинский одобрил, но счел нужным внести в него серьезные дополнения.

Необходимо было учесть особенности характера Савинкова, его личные человеческие особенности.

— Савинков честолюбив, честолюбив чудовищно. На этом нужно играть. Внушить ему, что без его приезда у новой организации ничего не получится, признайте его вдохновителем и вождем. Только не перегните палку — Савинков очень умен и на грубую лесть не поддастся.

Далее — он прирожденный конспиратор и заговорщик, поэтому не подавайте ему все на блюдечке, пусть какие-то идеи исходят от него.

У него огромный опыт, он прекрасно знает, что в конспирации не бывает все как по маслу, — предусмотрите и отдельные неудачи. После каждой советуйтесь с ним, внушите, что все нити организации уже у него в руках, для настоящего разворота дел не хватает только его личного прибытия в Москву. И последнее — Савинков предельно осторожен и подозрителен.

Мы заставили работать на нас его эмиссаров Зекунова и Шешеню. Савинков им верит, но не до конца. Я уверен, что в ближайшее время он пришлет сюда кого-нибудь еще для тщательной проверки. Мы не можем, конечно, предугадать, кто это будет, но готовиться к такому нежелательному визиту нужно…

Артузов, подробно записав все указания Менжинского, ушел, а через несколько дней ему доложили о внезапном появлении в Москве правой руки Савинкова полковника Сергея Эдуардовича Павловского. Это имя хорошо знали чекисты. Полковник Павловский был известен как лютый враг Советской власти, человек умный, по-волчьи осторожный, огромной личной храбрости и беспощадной жестокости. Банды Павловского не раз врывались из-за кордона на территорию Советской Белоруссии, жгли, убивали, зверствовали, терроризировали население.

В Москве Павловский остановился на квартире Леонида Шешени — бывшего личного адъютанта Савинкова. Арестованный при переходе границы, Шешеня, чтобы спасти свою жизнь, согласился сотрудничать с ОГПУ и старался в этом изо всех сил.

Чекисты инсценируют для Павловского совещание контрреволюционного центра и… внезапно обезоруживают полковника.

Менжинский понимает, что арест Павловского может сорвать осуществление главной цели — захват Савинкова. Начинается упорная и трудная работа. На первых допросах Павловский молчит. В своих преступлениях признается с трудом, лишь когда его прижимают к стене неопровержимыми фактами. Наконец на одном из допросов он безнадежно машет рукой:

— Ваша взяла… Говорите, что делать.

Стремясь заслужить право остаться в живых, Павловский соглашается помочь ОГПУ.

Полковник пишет своему шефу в Париж, что в Москве жизнь бьет ключом, что организация сильна и лишь нуждается в настоящем вожде.

Письму Павловского Савинков не может не верить. II все же он… еще раз посылает в СССР своего близкого помощника Фомичева.

Фомичева поселяют на даче под Москвой, потом для него устраивают «заседание ЦК», на которое привозят и тщательно подготовленного Павловского.

Полковник, убедившись, что обмануть чекистов ему не удастся (попытка побега закончилась неудачей), и порядком разуверившись в своей предыдущей деятельности, великолепно играет перед бывшим соратником роль «члена ЦК». Павловский делает обстоятельный доклад о совершенных за последнее время под его руководством мифических налетах и экспроприациях. Фомичева доклад захватывает, он задает вопросы. Павловский отвечает умно и убедительно. В заключение он просит у «ЦК» разрешить еще один налет — на Юге России. «ЦК» разрешает. Фомичев в восторге. Его восторг удесятеряется поездкой в Терскую область, организованной для него чекистами. Там Фомичев встречается со «знаменитым руководителем партизанских отрядов Терской области неуловимым полковником Султаном-Гиреем». Эта встреча окончательно убеждает Фомичева в силе и жизнеспособности организации. Он не подозревает, что банда Султана-Гирея давно разгромлена, а с ним разговаривает один из местных чекистов…

Но убедить Фомичева лишь полдела. У него инструкция от Савинкова — вернуться в Париж непременно вместе с Павловским. Савинкову, как никогда, нужен его верный помощник, который и так слишком задержался в России. Но выпустить Павловского за кордон нельзя. Это не Зекунов, давно искренне порвавший с контрреволюцией и помогающий чекистам не за страх, а за совесть.

Чекисты делают новый ход… Фомичеву сообщают, что налет Павловского прошел успешно, взято несколько сот тысяч рублей, но сам Сергей Эдуардович тяжело ранен в ногу.

Фомичеву устраивают новую встречу с Павловским. Полковник лежит на кровати, нога его забинтована, сквозь повязку проступает кровь… два часа назад зарезанной курицы. Играет он с подлинным артистическим блеском. С азартом рассказывает о «налете», время от времени при «неосторожном» движении его рот перекашивает гримаса боли. С гордостью показывает толстую пачку червонцев.

— Остальные уже в деле! — хвастливо говорит он.

Фомичев ни на секунду не усомнился в правдивости разыгранной перед ним мелодрамы.

И все же, в последний момент, вся операция чуть не оказалась под ударом.

С отчетом Фомичева и Павловского о «происшедшем» в Польшу в качестве курьера был направлен оперативный работник контрразведывательного отдела ОГПУ Григорий Сыроежкин. В Вильно на улице его случайно встретил и, конечно, узнал бывший сослуживец по Красной Армии, позднее бежавший в Польшу и ставший там полицейским осведомителем. Предатель немедленно сообщил в полицию, что Сыроежкин в гражданскую войну одно время работал в ревтрибунале.

Но взять Григория голыми руками было не так-то просто — это был опытный и находчивый чекист, бывавший во многих переплетах.

Он охотно разъяснил офицеру польской контрразведки, что действительно служил вместе с Стржелкевским в Красной Армии рядовым бойцом, когда-то избил его за воровство и теперь тот сводит с ним личные счеты.

И тот поверил! Офицер знал, что Стржелкевский пьяница и наркоман, выгнанный за многие грехи из полиции. Через Сыроежкина же польская разведка получала неоднократно множество «ценной информации» из России, и явно не стоило брать под подозрение ценного человека из-за пьяной злобной болтовни такого вконец опустившегося субъекта, каким был Стржелкевский.

Все прошло благополучно.

А в июле 1924 года Федоров и Фомичев «нелегально» через «окно» перешли советско-польскую границу и приехали через Варшаву в Париж.

И все же Савинков еще долго колебался — ехать в Россию или не ехать. Он, конечно, был не такой простак, чтобы принять столь рискованное решение на основании только доклада своего эмиссара, разговоров с Федоровым, письма Павловского. Он вел переписку и с другими своими агентами, ранее отправленными в Россию. Эти агенты действовали, не подозревая того, под наблюдением и контролем ОГПУ. Больше того, все их действия направлялись и контролировались чекистами под непосредственным руководством Менжинского. В письмах к Савинкову агенты убеждали его, что в России назревает переворот и этот переворот, по их мнению, должен возглавить Савинков, и призывали его приехать в Россию, чтобы «взять руководство в свои руки». Они сообщали ему явки, переправочные пункты через границу.

Прежде чем дать окончательное согласие, Савинков решил посоветоваться с Рейли, приезд которого в Париж ожидался. Об этих сомнениях, колебаниях и, наконец, принятом решении ехать в Россию писала в своей книге о Рейли его жена испанка Пепита Бобадилья:

«Почти тотчас после нашей свадьбы… из Лондона мы направились в Париж, где в то время находился Савинков. Сидней сообщил ему о своем предполагаемом приезде в Париж… Мое первое свидание с Савинковым состоялось в гостинице «Чатам». Увидев Савинкова, я была разочарована… Маленький осанистый человек важной походкой вошел в комнату с весьма забавным видом самоуверенности — маленький человек с нависшим лбом, маленькими глазами и срезанным подбородком. Этот маленький человек стал в позу перед камином. Он поворачивался к нам то одной, то другой стороной своего профиля. То он клал руки за борт своего пиджака, принимая известную позу Наполеона.

Во время разговора Савинков был задумчив… В письме из Москвы Павловский сообщал, что в силу разных обстоятельств не может лично явиться в Париж, но просил Савинкова приехать в Москву вместе с подателем письма. Присутствие Савинкова в Москве совершенно необходимо, иначе блестяще подготовленный заговор обречен на провал. Одного из московских эмиссаров Савинков знал и верил ему, другой был незнаком. Письмо, несомненно, было написано рукой Павловского… Сидней твердил: «Не верьте — это провокация». Но Савинков колебался, так как верил Павловскому. Каждый вечер мы встречались и продолжали спорить… Три недели Савинков обдумывал решение. Наконец решил ехать в Россию с Деренталями[34] и обоими эмиссарами… 10 августа в результате последнего совещания с Рейли Савинков выехал с итальянским паспортом [подаренным Муссолини] в Берлин…»

Из Берлина — в Польшу. В Варшаве Савинкова приняли весьма благосклонно. Снабдили его самого и его спутников новыми документами. При содействии польской военной разведки — 2-го отдела Генерального штаба и полиции Савинков и его группа в ночь на 16 августа 1924 года была переправлена через границу. Единственный ныне живой участник взятия Савинкова старый чекист Ян Петрович Крикман переправлял через границу и обратно московских курьеров и заграничных деятелей организации «Народный союз». Савинковцы его знали как Ивана Петровича Батова, старого деятеля их организации, своего человека на границе.

«В тот день, — вспоминает Ян Петрович, — с утра на границу приехали Пузицкий и Демиденко. Остановились в густых кустах невдалеке от пограничного столба. Ночь выдалась темная. Время тянулось медленно; прошел час, другой, третий — все тихо. Вдруг с польской стороны замигал огонек.

— Андрей Павлович, — сказал Пузицкий и пошел навстречу.

Андрей Павлович подавал нам сигнал фонариком. Рядом стояли Савинков, Любовь Деренталь, ее муж, Фомичев и представители польской разведки Секунда и Майер. Пузицкий подошел к ним, поздоровался, сказал, что путь свободен. Майер и Секунда остались на своей стороне, а остальные ступили на нашу землю.

Я подошел к процессии, козырнул и в целях конспирации предложил всем сдать оружие, чтобы избежать каких-либо осложнений при дальнейшем передвижении.

Первым протянул мне свой револьвер Савинков, затем остальные. Фомичев, как старый знакомый, подошел ко мне, поздоровался за руку, словно желая показать остальным, что здесь он свой человек.

Я рассовал их револьверы по карманам и предложил следовать за мной. Чтобы перевод границы не показался легкой прогулкой, повел их по петляющей тропинке в кустарнике. Савинков и Фомичев шли не за мной, а сбоку, обгоняли меня, останавливались, прислушивались. Все было тихо. Мы еще днем предупредили начальника погранотряда, чтобы не выставлял на этом участке пограничников.

Вскоре мы вышли к спрятанным в балке лошадям, запряженным в две тачанки. Здесь, чтобы не вызвать подозрения у местного населения, я предложил «гостям» надеть красноармейские шинели и буденовки. В первой тачанке разместились Савинков, Любовь Ефимовна, Пузицкий и Андрей Павлович в качестве возницы. На второй — Фомичев, Александр Деренталь и я, а кучером у нас был пограничник. Доехали до большого озера в 12 километрах от Минска, сделали привал. Я предложил «гостям» снять шинели и буденовки: пограничную зону миновали, и теперь не опасно ехать в штатском. Постелили шинели на траву, сели. Фомичев достал из саквояжа бутылку вина, закуску. Он чувствовал себя хозяином, суетился, и весь его деловой вид убеждал «гостей» в том, что опасность миновала и можно отдохнуть. Разлили вино по стаканам, Пузицкий и я пить отказались.

— Вы с дороги, устали, вам сейчас спиртное нужнее, — пояснил Пузицкий.

Покончив с едой, сели в тачанки, поехали дальше. В километре от города остановились.

— Борис Викторович, — сказал Пузицкий, — в город лучше войти пешком и не всем сразу.

Савинков согласился. Пограничника с лошадьми мы отправили к границе. Пузицкий повернулся ко мне.

— Вы, Иван Петрович, как проводите Фомичева в гостиницу, так сразу отправляйтесь на вокзал за билетами. Нам желательно сегодня же уехать в Москву.

— Есть, — сказал я.

В город вошли тремя группами: я с Фомичевым, потом Пузицкий, Савинков и Любовь Ефимовна, а замыкали процессию Деренталь и Андрей Павлович.

Мы пришли в гостиницу на Советской улице. Я постучался в дверь.

— Это будет ваш номер.

Фомичев молча кивнул.

В это время двухстворчатая дверь распахнулась, и мы оказались перед пустой комнатой. Фомичев растерялся. Инстинкт самосохранения заставил его сделать шаг назад. Я подтолкнул его в комнату. И не успел Фомичев опомниться, как вышедшие из-за двери чекисты надели ему наручники.

Его тут же через черный ход вывели на улицу и отправили на вокзал — там стоял специальный вагон для приема «гостей».

Секретарь Артузова вручил мне билеты на поезд, и я отправился за Савинковым и его компанией.

Как сейчас, помню, — продолжает Ян Петрович, — вошел в комнату[35] за столом сидят Савинков, Любовь Ефимовна, Андрей Павлович, Пузицкий, Александр Деренталь совсем раскис: лежит на диване, кашляет, чихает.

На столе стоит пузатый самовар. Он приятно шумит, от него поднимается пар.

«Гости» пьют чай.

— Билеты привез, — сказал я. И вдруг за мной в комнату вбежали красноармейцы, плотной стеной встали у окна, у выхода на балкон, вдоль стен. «Гости» удивленно уставились на красноармейцев. Даже Деренталь поднялся с дивана. Спокойнее всех был Савинков, он не пошевелился. Вперед вышел чекист Пилляр.

— Вы арестованы».

Не ожидавший такого оборота дела Савинков не оказал сопротивления. При аресте он лишь промолвил:

— Ничего не скажешь, сделано чисто и ловко.

У него изъяли оружие (на границе сдал не все, оставил на всякий случай пистолет), паспорт на имя Степанова Виктора Ивановича и под усиленной охраной отправили в Москву.

Во время одного из набегов банд Булак-Балаховича из окрестностей Минска Савинков писал эмигрантке-декадентке Зинаиде Гиппиус: «Я уверен, что мы дойдем до Москвы». Тогда Гиппиус на это письмо в кругу друзей отозвалась будто бы такими словами: «Это Савинков-то с разбойником Балаховичем дойдет до Москвы?! Может, и дойдет… Или доведут их».

И вот теперь слова Зинаиды Гиппиус исполнились.

В Москве Савинкова привезли в здание ОГПУ.

Выйдя из тюремного автомобиля, Савинков, обращаясь к чекистам, проговорил своим глухим голосом:

— Уважаю силу и ум ГПУ.

Игра ОГПУ с Савинковым, продолжавшаяся на протяжении двух лет, закончилась поражением Савинкова и победой чекистов.

В одном из кабинетов в доме на Лубянской площади произошла новая встреча Менжинского и Савинкова — двадцать лет спустя после их вологодской встречи. За спиной одного из них был революционный путь, проделанный вместе с партией коммунистов, вместе с народом, путь светлой самоотверженной борьбы за идеалы коммунизма. За спиной другого был «путь» «революционера»-одиночки, никогда не верившего в народ, презиравшего движение масс и верившего только в террор. Это неверие привело его в лагерь контрреволюции, сделало злейшим врагом народа. В борьбе с народом Савинков потерпел поражение и теперь должен был нести ответственность за все злодеяния, сделанные им вместе с белогвардейцами-монархистами, белогвардейцами, кадетами, эсерами, иностранными реакционерами. Савинков, погромщик и убийца, припертый к стене неопровержимыми уликами, пытался еще бравировать, изображать из себя «благородного рыцаря».

— Я не преступник, я — военнопленный, — говорил Савинков Дзержинскому и Менжинскому. — Я вед войну, и я побежден. Я имею мужество это оказать, я имею мужество сказать, что моя упорная, длительная, не на живот, а на смерть, всеми доступными мне средствами борьба с вами, с большевиками, не дала результатов. Раз это так, значит русский народ был не с нами, а с РКП. Моя борьба с коммунистами научила меня многому. Если за коммунистами идут русские рабочие и крестьяне, то я, русский революционер, должен подчиниться их воле. Судите меня как хотите.

— Никакой вы не русский революционер. Вы в глазах русского народа отъявленный бандит. Вы, Савинков, — говорил ему Менжинский, — никогда не были с русским народом, ни тем более русский народ никогда не был с вами.

— Да, я всю жизнь ошибался. Вас, большевиков, всегда поддерживал народ, он поддержал вас и в гражданской войне, поддержал и в борьбе против нас.

— Очень интересное признание, — заметил Дзержинский и затем, обращаясь к Савинкову, сказал: — Знаете, Савинков, что сто тысяч, миллион рабочих без какого-либо давления с чьей-либо стороны придут и потребуют вашей казни, Савинков, казни врага народа.

— Я в этом не сомневаюсь. Не сомневаюсь и в том, что вы подчинитесь требованию народа. Надо подчиняться народу, народной власти. Советская власть — власть народа, и я готов признать эту власть, — с пафосом сказал Савинков.

— Вот видите, Феликс Эдмундович, — с иронией сказал Менжинский, — еще одна великая держава готова признать нас.

— Вы меня извините, гражданин Дзержинский. Вячеслава Менжинского я знаю по Петербургу. Мы вместе учились в университете. Он не изменился с тех пор…

— Начав говорить комплименты в адрес Менжинского, вы, чего доброго, начнете хвалить и меня, — прервал Дзержинский Савинкова. И, глядя прямо в его серо-зеленые глаза, жестко продолжил: — Как мы вас поняли, Савинков, вы хотя и поздно, но признали Советскую власть.

— Да, так.

— Может быть, вы тогда скажете, почему признали Советскую власть?

— Я охотно это сделаю.

21 августа на столе Дзержинского лежало показание Бориса Савинкова, написанное его характерным тонким прямым почерком, в котором он впервые письменно заявил о признании Советской власти.

27 августа в Колонном зале Дома союзов открылся судебный процесс по делу Савинкова. Его показания в суде, заключительное слово подсудимого разочаровали его иностранных покровителей, внесли растерянность в белую эмиграцию. Одна часть западной прессы пыталась замолчать процесс, другая, стремясь ослабить внимание от разоблачений Савинкова, объявила процесс инсценировкой над подставным лицом. Но факты, как говорят, упрямая вещь. На процессе, хотя и с оговорками, Савинков окончательно разоружился и признал свою деятельность против Советской власти преступной. После процесса Савинков в тюрьме написал статью «Почему я признал Советскую власть», которая была опубликована в советской и иностранной прессе.

Статья эта, явившаяся любопытным человеческим документом, пролила дополнительный свет на роль правительств и разведок западных стран в борьбе против Советской власти.

«Кто борется, — писал Савинков, — тот в зависимости от иностранцев: от англичан, французов, японцев, поляков. Бороться без базы нельзя. Бороться без оружия нельзя. Пусть нет писаных обязательств, все равно. Кто борется, тот в железных тисках, — в тисках финансовых, военных, даже шпионских».

Процесс над Савинковым и появившаяся вслед за тем статья Савинкова внесли в ряды эмиграции, с одной стороны, растерянность, а с другой — вызвали небывалую озлобленность наиболее экстремистских элементов, озлобленность, с которой органам ОГПУ пришлось вскоре столкнуться.

29 августа 1924 года суд приговорил Савинкова к высшей мере наказания — расстрелу.

В тот же день Президиум ЦИК СССР, «признавая, что после полного отказа Савинкова… от какой бы то ни было борьбы с Советской властью и после его заявления о готовности честно служить трудовому народу… и полагая, что мотивы мести не могут руководить правосознанием пролетарских масс…», заменил ему расстрел десятью годами тюремного заключения.

В тюрьме Савинкову были созданы весьма сносные условия, разрешались прогулки, свидания, беседы с иностранными журналистами. Последние после встреч с ним подробно описывали его внешность, одежду, белоснежные воротнички и отмечали искренность признания им Советской власти.

Но заключение в тюрьме, бездеятельность тяготили Савинкова. Он рвался на волю.

Во время одного из свиданий с Любовью Дикгоф-Деренталь Савинков говорил ей:

— После замены расстрела десятью годами у меня была длительная беседа с Дзержинским. Дзержинский мне сказал: «Савинков, вас надо было расстрелять или дать возможность работать с нами».

На вопрос Дикгоф-Деренталь о впечатлении, которое произвел на Савинкова Дзержинский, он протянул ей свои заметки, сделанные в тюрьме. В этих заметках были такие слова: «…Жизнь Дзержинского и Менжинского достаточно известна. Они старые революционеры, и при царе были в каторге, в тюрьме, в ссылке. Я их видел вчера. Менжинского я знаю по Петрограду. Мы вместе учились в университете. Он умный человек, что же касается Дзержинского, он произвел на меня впечатление большой силы».

Когда Дикгоф-Деренталь, прочитав эти строки, обратилась с каким-то новым вопросом к Савинкову, он, не ответив ей, проговорил:

— Дзержинский мне сказал, что дело Дикгоф-Деренталя и Эммы Ефимовны [Эмма Ефимовна Сторе — подпольная кличка Любови Ефимовны Дикгоф-Деренталь] будет прекращено, их можно будет выпустить на свободу теперь же.

— А я уже на свободе, — ответила Любовь Ефимовна. — Менжинский только опасается, что меня могут убить агенты польской контрразведки, чтобы приписать это убийство советским органам…

Седьмого мая 1925 года Савинков написал письмо Дзержинскому: «Когда меня арестовали, я был уверен, что могут быть только два исхода. Первый, почти несомненный, — меня поставят к стене; второй — мне поверят и, поверив, дадут работу. Третий исход, т. е. тюремное заключение, казался мне исключением. Так и был поставлен вопрос в [моих] беседах с гр. гр. Менжинским, Артузовым, Пилляром: либо расстреливайте, либо дайте возможность работать. Я был против вас, теперь я с вами… сидеть в тюрьме или сделаться обывателем я не могу… Я помню наш разговор в августе месяце. Вы были правы: недостаточно разочароваться в белых или зеленых, надо еще понять и оценить красных. С тех пор прошло немало времени. Я многое передумал в тюрьме и — мне не стыдно сказать — многому научился».

В тот же день 7 мая 1925 года Борис Савинков продолжил этот разговор с сотрудником ОГПУ, с которым ездил на прогулку в Царицыно. Вернувшись с прогулки, они поднялись на пятый этаж в кабинет этого сотрудника — комнату с большими, почти от пола до потолка окнами. День был жаркий, и окно было открыто. Савинков, налив в стакан воды, подошел к окну, как-то неестественно качнулся и упал вниз. В некоторых книгах утверждается, что Савинков выбросился из окна. Возможно. Но возможно и то, что из окна он упал случайно. Нельзя забывать, что Савинков всю жизнь боялся высоты.

5 сентября 1924 года Президиум ЦИК СССР постановил:

«Принимая во внимание успешное завершение [операции по поимке Савинкова], упорную работу и проявление полной преданности к делу в связи с исполнением трудных и сложных заданий ОГПУ, наградить т.т. Менжинского В. Р., Федорова А. П., Сыроежкина Г. С., Пузицкого С. В., Пилляра Р. В. орденом Красного Знамени». Тем же постановлением А. X. Артузову, И. И. Сосновскому, С. Г. Гендину и Я. П. Крикману была объявлена благодарность рабоче-крестьянского правительства Союза ССР.

Захват Савинкова означал конец савинковщины, но не конец борьбы иностранных разведок против СССР. Процесс Савинкова, полный провал савинковской авантюры ничему не научили его друга и соучастника в преступлениях офицера английской «Интеллидженс сервис» Сиднея Джорджа Рейли. Пепита Бобадилья в своей книге о Рейли пишет: «Первые вести из России поразили нас страшным ударом. Савинков арестован и приговорен к смертной казни… Рейли в «Морнинг пост» поместил письмо в защиту Б. В. Савинкова».

После процесса над Савинковым Сидней Рейли покинул берега Альбиона и уехал в Северную Америку, где основал фирму «Сидней Беренс — индийский хлопок» и занялся коммерческими предприятиями. Фирма и коммерческая деятельность была лишь прикрытием для Рейли, стремившегося получить материальную и политическую поддержку американских миллионеров — в борьбе против Советской России. Это подтверждается и тем фактом, что Рейли не прерывал связи с русскими белоэмигрантскими кругами. И записью в его дневнике: «Корсиканский лейтенант артиллерии вырос из пламени французской революции. Почему бы агенту английской разведки… не стать хозяином Москвы».

Эту свою мечту Рейли попытался осуществить при первой же возможности. В начале 1925 года на имя Рейли в США пришло кодированное письмо от коллеги по «Интеллидженс сервис». В письме сообщалось, что из «Калифорнии [России] в Париж приезжают супруги К[расноштановы]… Они имеют поручение вступить с вами в контакт и передать стихи Омара Хайяма, одну строку из этих стихов я вам сообщаю». Получив это письмо, Рейли немедленно собрался в Париж. Заручившись поддержкой американских деловых людей, «мы, — пишет Пепита Бобадилья, — готовились к отъезду из Америки. Мой муж получил место директора крупной фирмы в Европе».

В борьбу с Советской Россией вместе с Рейли включилась американская разведка, располагающая теми средствами, которых Савинков и Рейли не нашли в Европе. 4 июля Рейли получил телеграмму из Европы: «Все готово для общей встречи. Просим сообщить, когда приедете». На эту телеграмму Рейли ответил: «Выезжаем 26 августа, будем в Париже 3 сентября».

В Париже Рейли встретился с генералом Кутеповым, который только что возвратился из Хельсинки, где имел встречу с супругами Красноштановыми. Под фамилией Красноштановых скрывались террористы Мария Захарченко-Шульц и ее муж, бывший белый офицер Георгий Радкевич, тесно связанные с генералом Кутеповым и вовлеченные в операцию «Трест». О последнем они, конечно, не подозревали. Выполняя задания «Треста», они думали, что выполняют поручения монархической организации. Красноштановы привезли письмо от «Треста». В нем корреспондент, выступающий от имени якобы действующей контрреволюционной организации в России, шифром, известным Рейли, сообщал о новом плане, о «новом деле». «В переговорах с представителями Вы сами увидите, — писал корреспондент, — насколько серьезно и реально это дело». «В деле заинтересованы некоторые члены конкурирующей группы. Вы понимаете поэтому, насколько важно соблюдать секрет.

Пишу Вам об этом, так как думаю, что этот план с успехом может заменить тот, над которым Вы в свое время работали и который так катастрофически рухнул. Ваш Е.».

План, который «так катастрофически рухнул», — эго история поездки Савинкова в Россию.

В ответном письме Рейли написал: «Члены меньшинства (Рейли имел в виду троцкистов) сами отлично знают положение на внутреннем рынке, им отлично известно, что надо делать, что от них требуется и какими способами надо реорганизовать предприятие: им, вероятно, не хватает, во-первых, денег, а во-вторых, связи с руководящими промышленниками на международном рынке. Без этой связи, не говоря уже о финансовой стороне вопроса, вряд ли возможно произвести реорганизацию на серьезных началах…»

Что касается денег, писал далее Рейли, то наиболее подходящий рынок для этого находится в Северной Америке. Но получить эти деньги можно только при условии, что план принял окончательную форму и имеет все шансы на успех.

Вслед за этим письмом на указанный ему в письме адрес эмигранта Бунакова «А[В — Экономис О] У Эспландгатен 34 Гельсингфорс» Рейли со своим агентом послал письмо, в котором изложил свою точку зрения на положение в России и свой план действий.

Рейли писал:

«Власть медленно, но неминуемо отмирает. Героический период закончен весной 1921 года, наступивший затем период консолидации власти и стремление к строительству (нэп) не могли дать желательных результатов ввиду страшного напора голода и экономического развала.

Красная Армия для меня до сих пор неразрешимая загадка. Существенный вопрос, что идет скорее — инфильтрация в армию здорового крестьянского элемента или коммунизация рекрутов? Вероятно, в первых стадиях переворота больше всего надо считаться со специальными частями ГПУ и ЧОН. О них я мало знаю достоверного, но допускаю, что и они, хотя бы ввиду своей численности, не могут в удачный момент избежать действий общего закона солдатского бунта…»

Далее Рейли предлагал способы действий заговорщиков: пропаганда, диверсии, террор.

«Про себя скажу, — заканчивал письмо Рейли, — следующее, — это дело для меня есть самое важное дело в жизни: я готов служить ему всем, чем только могу».

Это письмо по каналам связи «Треста» попало в Москву, в ОГПУ. С ним ознакомился Менжинский. Докладывая письмо Дзержинскому, Вячеслав Рудольфович сказал:

— И этот злодей, пока жив, не оставит в покое советский народ.

Дзержинский, выслушав доклад и ознакомившись с письмом, приказал: поймать Сиднея Рейли.

Поимка Рейли была осуществлена через посредство того же «Треста», контролировавшегося ОГПУ. По замыслу руководителей ОГПУ чекисты Артузов, Пилляр и другие разработали оперативный план.

После встречи с генералом Кутеповым, возвратившимся из Хельсинки в Париж, который информировал Рейли о возможностях «Треста», кандидат в Наполеоны выехал в Финляндию, чтобы убедиться в возможности практического осуществления своего плана.

Шульц и Радкевич информировали «Трест» об ожидающемся приезде Рейли в Финляндию. В Хельсинки немедленно выехал А. А. Якушев. Здесь на квартире Бунакова на Эспландгатен, 34 произошла встреча Рейли с Шульц и Радкевичем. После этой встречи в письме к жене Рейли писал: «…действительно Россия находится накануне важных и решительных событий. Во всяком случае, я не уеду отсюда, пока всего не выясню».

25 сентября 1925 года на той же квартире Бунакова произошла первая встреча Якушева с Рейли.

Рейли был насторожен, но в принадлежности Якушева к законспирированной контрреволюционной организации не усомнился.

Якушев в своем отчете так описал эту встречу:

«Рейли одет в серое пальто, безукоризненно серый в клеточку костюм. Впечатление неприятное. Что-то жесткое, колючее во взгляде выпуклых черных глаз, резко выпяченная нижняя губа. Очень элегантен. В тоне разговора — высокомерие, надменность. Сел в кресло, поправил складку брюк, выставил носки и желтые новенькие туфли. Начал с того, что не может сейчас ехать в Россию. Поедет через 2–3 месяца, чтобы познакомиться с «Трестом».

Якушеву стоило большого труда убедить Рейли поехать в Россию тотчас же. Он заявил, что берется организовать поездку в Москву таким образом, чтобы в субботу утром быть в Ленинграде, вечером оттуда выехать в Москву. В воскресенье ознакомиться с Политическим советом организации, вечером выехать из Москвы и тем же путем вернуться в Финляндию.

Рейли согласился с этим планом и в тот же день выехал в Выборг. Из Выборга телеграфировал жене: «Должен провести здесь конец недели. Выеду с пароходом в среду. Буду в Гамбурге в пятницу. Телеграфируйте мне в Выборг, отель Андреа».

Выехавшие из Москвы Пилляр и другие чекисты готовили встречу Рейли на границе и в Ленинграде.

Рейли был уверен в успехе своей поездки в Россию и перед отъездом на границу писал жене из Выборга 25 сентября: «Я не решился бы на такое путешествие, если бы… не был уверен, что не подвергаюсь почти никакому риску. Пишу это письмо на случай, если со мной что-нибудь случится… Если паче чаяния меня арестуют в России по какому-нибудь пустяковому обвинению, то мои новые друзья достаточно могущественны, чтобы быстро вызволить меня из тюрьмы. Опознать меня в новой личине большевики не могут».

В Россию Рейли ехал по паспорту купца Штенберга. Новыми друзьями, о которых писал Рейли жене, он считал троцкистов.

В 10 часов вечера 25 сентября Рейли, переодевшись в более скромный костюм, в сопровождении Радкевича и капитана финской полиции Рузенштрема прибыл на станцию Куоккала. В полночь отправились к границе. На советском берегу реки Сестры Рейли и Якушева встретил «агент «Треста» Тойво Вяхи — начальник советской пограничной заставы, впоследствии известный как И. М. Петров. Пройдя пограничную зону, Вяхи усадил Рейли на ожидавшую телегу, довез до станции Парголово и здесь посадил в поезд. До Ленинграда Рейли ехал уже в сопровождении чекистов, не догадываясь, конечно, об этом. Утром 26 сентября Рейли доставили в Ленинград.

Здесь ему устроили встречу с «оппозиционно настроенным рабочим, депутатом Московского Совета», роль которого блестяще сыграл чекист Стырие, и настоящим монархистом, эмиссаром Врангеля Мукаловым. На вокзале в Москве Рейли встретили «деятели «Треста» — все сотрудники ОГПУ и отвезли на «совещание» в Малаховку.

На совещании разговор шел о том, что «могут дать англичане «организации» и что она может дать англичанам. Рейли говорил, что денег ни от какого европейского правительства получить нельзя, «у каждого горит свой дом и главное — тушить пожар в собственном доме». «Деньги, — говорил Рейли, — можно найти в России», — и изложил свой план:

— В России есть громадные художественные ценности, картины знаменитых мастеров. За границей такие ценности имеют неограниченный сбыт. Выкрасть ценности из кладовых музеев, организовать их отправку за границу. Вот вам и деньги. Я сам, без перекупщиков могу организовать сбыт. Таким образом можно получить очень крупные суммы.

И тут же Рейли набросал записку, что следует воровать. В его списке офорты и гравюры знаменитых мастеров, монеты античные и золотые, шедевры мастеров голландской, испанской, итальянской школ.

Рейли назвал и другой способ добычи денег — продажу шпионских сведений «Интеллидженс сервис».

После «совещания» Рейли усаживают в автомобиль и везут в Москву… на Лубянку. Он арестован. На следующий день 30 сентября, чтобы сохранить «Трест», была инсценирована перестрелка на границе у деревни Ала-Кюль. Через несколько дней английская газета «Таймс» сообщила, что капитан королевских военно-воздушных сил Сидней Джордж Рейли убит в перестрелке с советскими пограничниками у деревни Ала-Кюль.

На допросе в ОГПУ Рейли подвел итог своей преступной деятельности: капитан британской армии, точнее «Интеллидженс сервис», по делу Локкарта в 1918 году заочно приговорен к смертной казни, в одежде священника бежал в Ригу. С фальшивым паспортом добрался до Бергена, оттуда направился в Англию. Вскоре был прикомандирован к британской миссии при ставке генерала Деникина. Был в Крыму, в Одессе. Через Константинополь вернулся в Англию. В 1919–1920 годах поддерживал тесные отношения с представителями русской эмиграции. Все это время состоял на секретной службе; главная задача — освещение русского вопроса руководящим сферам Англии. В 1920 году направлен в Польшу, близко сошелся с Савинковым, участвовал в экспедиции в Россию. В 1923–1924 годах поддерживал Савинкова, продолжал консультировать влиятельные сферы Англии и Америки по русскому вопросу. Много писал в газетах. 10 сентября 1924 года в английской газете «Морнинг пост» писал, что «проводил с Савинковым целые дни вплоть до его отъезда на советскую границу. Я пользовался его полным доверием, и его планы были выработаны вместе со мной».

1925 год провел в Нью-Йорке.

«В конце 1925 года я нелегально перешел финскую границу и прибыл в Ленинград, а затем в Москву, где был арестован… Я прибыл в Советскую Россию по собственной инициативе, узнав… о существовании, по-видимому, действительно серьезной антисоветской группы…»

Пытаясь спасти жизнь, 30 октября 1925 года Рейли написал заявление на имя Дзержинского, в котором изъявлял желание «дать вполне откровенные признания и сведения… относительно организации и состава великобританских разведок… американской разведки, а также лиц в русской эмиграции», с которыми ему, Рейли, «пришлось иметь дело».

Это предложение Рейли было отклонено. 5 ноября 1925 года был приведен в исполнение приговор революционного трибунала от 3 декабря 1918 года.

Так ОГПУ оборвало карьеру «нового Лоуренса», «кандидата в российские наполеоны».

После захвата Рейли, хотя эта операция и осталась в секрете, авторитет «Треста» несколько пошатнулся. Между тем нужда в организации еще сохранялась. И тогда «Трест» вовлек в сферу своей деятельности Василия Витальевича Шульгина — одного из видных деятелей последнего десятилетия старой России. Шульгин, некогда помещик Волынской губернии, депутат Государственной думы и крупный издатель, был фигура некоторым образом историческая — он присутствовал при отречении от престола последнего российского императора Николая Второго.

Убежденный монархист, Шульгин в то же время выгодно отличался от других деятелей белой эмиграции трезвостью взглядов, здравомыслием, известным стремлением вникнуть без злобного остервенения в то, что происходит в новой России. Кроме того, Шульгин был способным литератором.

«Трест» устроил Шульгину «нелегальную» поездку в Советскую Россию. Мистификацией были лишь обстоятельства его поездки (включая «сложный» и «опасный» переход границы) — все остальное никем и ни в чем не инсценировалось. Шульгин получил полную возможность досконально и объективно ознакомиться с реальной советской действительностью.

Отрастивший для маскировки раввинскую (по его собственному выражению) бороду, с паспортом на имя Иосифа Карловича Шварца, Шульгин встречался в СССР я с «подпольем» (разумеется, под наблюдением «Треста») и с настоящими советскими людьми. Об этих встречах, произведших на него огромное впечатление, Шульгин написал книгу — «Три столицы», в которой достаточно объективно рассказал обо всем увиденном. «Три столицы» Шульгина (ее рукопись, конечно, без ведома автора просмотрели заранее и Дзержинский и Менжинский) сыграла большую роль: во-первых, как объективное свидетельство очевидца о жизни в СССР; во-вторых, она повысила пошатнувшийся авторитет «Треста», продлила жизнь чекистского детища на несколько очень важных месяцев, за которые ОГПУ сумело обезвредить еще немало белогвардейских шпионов.

В операциях по поимке Бориса Савинкова и Сиднея Рейли во всем блеске проявились стиль работы ОГПУ, выкованный под руководством Дзержинского, прозорливость руководителей ОГПУ, чекистское мастерство всех участников операций: и тех, кто в тиши кабинетов разрабатывал детали операций, предвидя все неожиданности и случайности, которые могли сорвать задуманный замысел. И тех, кто под видом курьеров «Треста» ездил в Париж, Хельсинки, Выборг, Таллин. И тех, кто сопровождал Савинкова и Рейли при переходе границы. И тех, кто осуществлял арест вооруженных террористов.

20 декабря 1925 года отмечалась восьмая годовщина создания ВЧК−ОГПУ. Подведя итог восьмилетней боевой работе чекистских органов, Дзержинский и Менжинский в приказе ОГПУ № 278 от 20 декабря 1925 года писали:

«Четыре года прошло с тех пор, как упразднена ВЧК. Новый часовой революции — Государственное Политическое Управление стоит на страже Советской страны. Новые условия поставили перед ним задачу новыми методами осуществить охрану революции. Доверие рабочих и крестьян продолжает окружать ГПУ… И изменившиеся условия выдвинули новые задачи. Борьба с экономическими преступлениями, борьба за революционную законность, сохранившую свое значение, борьба со шпионажем и остатками белогвардейщины наполняли содержание работы ГПУ.

Союз Советских Республик продолжает быть единственной страной, где пролетариат стоит у власти. Союз наш — оплот мировой пролетарской революции, как и раньше, является предметом ненависти капиталистов всех стран. И потому существует ГПУ, потому необходимо, чтобы этот часовой продолжал зорко следить за всеми кознями империалистов и их прислужников.

До тех пор, пока у власти продолжают оставаться буржуазные правительства, пока тем самым не исключена возможность нападения на наш Союз, ГПУ — этот верный страж революции — будет оставаться на своем посту.

Дзержинский,

Менжинский».

В самый разгар только что описанных весьма важных событий и Дзержинскому и Менжинскому пришлось высказаться и не только высказаться по одному весьма, как показала жизнь, серьезному вопросу. Речь идет о проповедуемом некоторыми левацкого пошиба юристами классовом снисхождении к преступнику. На основании этой «теории» получила распространение практика освобождения от наказания преступников на том основании, что они пролетарского происхождения. Ясно, что подобный подход мог только дискредитировать органы правосудия в глазах широких масс трудящихся.

Всякое попустительство к лицам пролетарского происхождения, совершившим преступления, неоднократно говорил Дзержинский, неминуемо повлечет за собой развал промышленности и государственного аппарата. Вред и опасность этой теории Дзержинский видел в том, что она выбивала из рук рабочих «лучшее средство борьбы с происками бывших капиталистов — ясное классовое сознание».

Точку зрения Дзержинского решительно поддержал Менжинский. Более того, сам вопрос он посчитал настолько серьезным и принципиальным, что счел необходимым обратиться в ЦКК — РКИ 17 февраля 1924 года с письмом:

«Когда у власти стоит пролетарская партия, когда беспартийные рабочие занимают многие ответственные должности, сам факт возможности условного осуждения к взяточникам, мошенникам, шпионам и прочим только потому, что они пролетарского происхождения, должен восстановить против пролетарской диктатуры всю мелкую буржуазию и крестьянство и тем более сознательных рабочих от станка против извращений пролетарской власти».

Далее Менжинский заявлял:

«Совершенно невозможно, с одной стороны, вести борьбу с излишествами, а с другой — создавать перестраховку от наказания для изобличенных преступников из правящего класса… Это политическая ошибка, которая дает возможность развить бешеную агитацию против рабочих и пролетарской диктатуры».

Правильность точки зрения Дзержинского и Менжинского по вопросу карательной политики была подтверждена известным решением XV съезда партии «О работе ЦКК — РКИ».

Требуя улучшения работы советского суда в области борьбы с преступлениями по должности, съезд исходил из указаний Ленина. Владимир Ильич сурово осуждал отдельные попытки некоторых руководителей партийных и советских организаций выгородить членов партии, совершивших преступные действия, «спасти» их от наказания.

Такие попытки выгораживания Ленин считал недостойными правящей партии, компрометирующими ее. Съезд указал на недопустимость никаких облегчений приговоров или прекращения судебного следствия в силу рабоче-крестьянского происхождения, прежних заслуг, связей преступников.

Между тем все чаще и чаще Вячеслав Рудольфович должен был считаться с фактором, с которым он считаться не привык: здоровье… С ним было плохо. Огромное физическое и нервное напряжение, неотделимое от чекистской работы, обострили тяжелую болезнь, перенесенную еще в годы гражданской войны. Неудержимо стала прогрессировать грудная жаба — так тогда называли стенокардию. Целиком отдаваясь работе, Менжинский мало заботился о себе, о своем здоровье. Узнав о его болезни, Дзержинский 6 июля 1925 года написал одному из своих помощников по ОГПУ: «На здоровье и лечение тов. Менжинского надо обратить серьезное внимание. Прошу организовать консилиум по специальности, для того чтобы наметить лечение, где, при каких условиях, на сколько времени и т. д. О решении консилиума прошу мне сообщить».

Заключение консилиума было весьма категорично: немедленное лечение в Кисловодске. Лечился и отдыхал Менжинский на даче «Каре». В конце августа в Кисловодск с той же невеселой целью приехал и Феликс Эдмундович Дзержинский, Это был единственный случай, когда оба выдающихся руководителя советской разведки и контрразведки более или менее нормально отдохнули за долгие годы тяжелой, сверхтяжелой работы. Убедившись, что здоровье Вячеслава Рудольфовича не поправилось еще в достаточной степени (а срок его лечения уже истекал), Дзержинский как-то после прогулки к Замку коварства и любви, за вечерним чаем предложил Менжинскому остаться в Кисловодске еще на некоторое время.

— Обстановка, — говорил Дзержинский, — позволяет позаботиться о себе, и лечение можно продлить.

Менжинский не соглашался и настаивал на своем отъезде в Москву.

— Дорогой Вячеслав Рудольфович, вы не представляете себе, какой вы ценный для партии человек. И если не слушаетесь совета, то я дам приказ не выпускать вас из Кисловодска, пока вы не поправитесь, — ответил Дзержинский.

На следующий день, 25 августа, Дзержинский, переговорив с врачом Иоганном Баумгольцем, лечившим Вячеслава Рудольфовича, обратился в ЦК РКП (б) с просьбой разрешить Менжинскому продолжить лечение. Такое разрешение было получено, и Менжинский с Дзержинским еще почти месяц прожили в Кисловодске. Сюда же приехала и Софья Сигизмундовна Дзержинская.

«В Кисловодске, — вспоминает Софья Сигизмундовна, — мы каждый день встречались с Вячеславом Рудольфовичем. Вместе завтракали, обедали, ужинали, отдыхали в садике «Карса», вместе совершали дальние прогулки на машине или лошадях, ездили на Медовый водопад и в другие живописные места. Вячеслав Рудольфович, как и Феликс Эдмундович, очень любил природу, и они вместе любовались прекрасными кавказскими видами».

Но отдыхать совсем уж просто так Вячеслав Рудольфович был не в состоянии. «Менжинскому, — вспоминает Ф. Т. Фомин, — каждый день привозили кипы журналов и газет, советских и иностранных, и он, уединившись, проводил ежедневно несколько часов за чтением газет, журналов и книг». Именно тогда он начал изучать японский язык — пятнадцатый, которым он владел. (Шестнадцатым стал фарси — из-за давней любви к Омару Хайяму.)

В конце сентября 1925 года Дзержинский и Менжинский возвратились в Москву. И снова напряженная работа. В ноябре 1925 года Менжинского постигло несчастье в семье: умерла жена, Мария Николаевна, верный друг и товарищ. Горечь этой утраты Вячеслав Рудольфович переживал очень тяжело и свое личное горе стремился забыть в напряженной работе. Именно к этой поре относится записка к Менжинскому его сестры Людмилы от 26 ноября 1925 года:

«Который раз захожу к тебе и не застаю тебя дома. Нельзя так жить — с раннего утра до поздней ночи утомлять себя, плохо есть, плохо спать. Ты опять доведешь [себя] до полного истощения…»

К весне 1926 года состояние здоровья В. Р. Менжинского снова ухудшилось. Весну и начало, лета Менжинские жили на даче «Шестые Горки» в Архангельском. По соседству была и дача Дзержинских. По воскресеньям Феликс Эдмундович и Вячеслав Рудольфович проводили вместе долгие часы в беседах, преимущественно по вопросам, касающимся их общей работы.

Изучение языков, работа в химической лаборатории, которую Менжинский создал на своей даче, разведение цветов поглощали все его свободное время.

Сотрудники ОГПУ, зная о болезни Менжинского, часто навещали его.

Об одном таком посещении вспоминает Ф. Т. Фомин.

Уезжая осенью 1925 года из Кисловодска, Менжинский говорил ему, работавшему тогда на Северном Кавказе:

— Будете в Москве, обязательно заходите.

Фомин приехал в Москву, зайти к Менжинскому постеснялся. Но случилось так, что они встретились на лестнице в здании ОГПУ.

— Когда приехали? — спросил Менжинский, здороваясь с Фоминым.

— Позавчера…

— А чего ко мне не зашли?

— Неудобно отрывать от дела.

— Покорнейше прошу обязательно зайти. Завтра в одиннадцать часов можете?

— Могу.

«Приехал на второй день к Менжинскому, — продолжает вспоминать Ф. Т. Фомин. — Вячеслав Рудольфович принял любезно. Поздоровался. «Извините, — говорит, — буду разговаривать лежа. Опять приступ проклятой жабы».

«Как здоровье?»

«Да что вы все точно сговорились, вместо того чтобы говорить о деле, только и разговоров, что о здоровье. Приехала из Германии врачебно-медицинская комиссия, сплошь светилы. Вместе с нашими, советскими профессорами освидетельствовали всех народных комиссаров. Почему-то меня включили в этот список. Осмотрела меня эта комиссия и постановила, чтобы я оставил работу и выехал на все лето в Сочи лечиться. А разве можно мне сейчас оставить работу, когда Феликс Эдмундович так перегружен работой в BCHX. Но он настаивает на моем лечении. А сам болен. Многие не знают, как он болен. Я-то знаю, вижу! Нет, не могу я уехать, не могу взвалить свою работу на Феликса Эдмундовича!»

Первый приступ грудной жабы у Феликса Эдмундовича был еще в конце 1924 года. Врачи потребовали, чтобы он ограничил свою работу до четырех часов в день. Но он категорически отверг это требование и продолжал работать по шестнадцать и даже восемнадцать часов в сутки. Днем в ВСНХ, вечером в ОГПУ. Одновременно вел большую партийную работу. Летом 1926 года готовился к Пленуму ЦК, чтобы опровергнуть, разбить лживые утверждения о положении в народном хозяйстве, распространяемые троцкистско-зиновьевской оппозицией. Даже «по воскресениям, будучи на даче за городом, вместо отдыха он сидел над бумагами, проверял представляемые ему отделами ВСНХ таблицы данных, подсчитывая целые столбцы цифр (он, как и раньше, не чурался никакой черной работы)», — вспоминала Софья Сигизмундовна.

20 июля в 12 часов дня Дзержинский выступил на Пленуме ЦК ВКП(б) с большой речью, направленной против троцкистов и зиновьевцев. Дзержинский отстаивал генеральную линию партии. Оппозиционеры прерывали его, бросали оскорбительные реплики. Отвечая раскольникам, Дзержинский говорил: «…Вы знаете отлично, моя сила заключается в чем? Я не щажу себя… никогда, я никогда не кривлю своей душой; если я вижу, что у нас непорядки, я со всей силой обрушиваюсь на них». Свою речь он закончил словами: «Все те данные и все те доводы, которые здесь приводила наша оппозиция, основаны не на фактических данных, а на желании во что бы то ни стало помешать той творческой работе, которую Политбюро и Пленум ведут».

Во время речи на Пленуме ЦК и ЦКК у Дзержинского повторился тяжелый приступ грудной жабы. Он с трудом закончил речь, вышел в соседнюю комнату и прилег на диван. А через несколько часов Дзержинского не стало.

Менжинского потрясла смерть ближайшего товарища и друга, бесстрашного рыцаря революции, благороднейшего борца партии.

29 июля 1926 года Менжинский по поручению коллегии и полномочных представителей ОГПУ написал приказ-обращение ОГПУ ко всем чекистам.

«Дорогие товарищи! — обращался Менжинский к чекистам. — Дзержинский умер.

Нет больше в наших ряда нашего несменяемого, неповторимого Председателя ВЧК−ОГПУ.

Нет больше в наших рядах первого чекиста, друга-товарища, учителя-вождя.

Безмерно велика эта утрата для всей нашей партии, для Советского Союза, для рабоче-крестьянских масс нашей страны.

Но особенно тяжела эта потеря для нашей чекистской семьи.

Бесконечно велика, до физической боли ощутима наша утрата. Но не должно быть места в наших рядах унынию и упадку. Бодрости, вере в дело пролетарской революции, в дело коммунизма учил нас т. Дзержинский… Мы должны чрезвычайно беречь и укреплять тот неисчерпаемый запас доверия, тот громадный авторитет в рабочем классе, которые ВЧК−ОГПУ приобрели в истекшие годы напряженной борьбы. Всемерная непрекращающаяся поддержка трудящихся явится залогом наших дальнейших успехов и побед.

Теснее же сомкнем наши ряды. Единой, непоколебимой чекистской стеной мы отразим все атаки контрреволюции.

Еще больше, чем прежде, проявим свою чекистскую дисциплину, выдержанность и бдительность.

Еще с большим, чем прежде, энтузиазмом будем стоять на защите завоеваний пролетарской революции!»

После смерти Дзержинского партия доверяет Менжинскому ответственный пост председателя Объединенного государственного политического управления. На этом посту с 30 июля 1926 года и до конца своей жизни он оставался достойным преемником Дзержинского.

Глава пятая

В 1926 году международная обстановка опять обострилась, стала нарастать угроза новой войны против СССР. Застрельщиками антисоветской политики выступили английские империалисты. В тесном союзе с ними действовали американские и французские монополии, реакционные элементы в панской Польше и боярской Румынии. 12–13 мая 1926 года в Польше произошел вооруженный переворот, в стране установился режим фашистской диктатуры («санации») Пилсудского. Этот переворот был поддержан империалистами Англии и США. Тогда же, весной 1926 года, ОГПУ стало известно, что генеральный штаб Великобритании намеревается с помощью Польши и других английских вассалов в Восточной Европе направить через границу в Советский Союз шпионов и диверсантов. Эти известия очень скоро подтвердились. Органами ОГПУ и пограничниками был задержан ряд диверсантов и шпионов, направлявшихся с заданиями империалистических разведок в районы Тулы, Москвы, Донбасса, Северного Кавказа.

В связи со всеми этими фактами Дзержинский 11 июля 1926 года направил записку в ЦК ВКП(б), в которой сообщал о подготовке Польши к нападению на СССР, об оживлении деятельности белогвардейцев в соседних с Советским Союзом государствах и просил обсудить этот вопрос в комиссий обороны ЦК. В повестку дня июльского (1926 года) Пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) был включен доклад Дзержинского и доклад Чичерина о внешнем положении СССР в связи с агрессивной политикой Польши и Англии.

«Дзержинский, — писал год спустя Менжинский, — внезапно умер и не смог выступить со своим докладом по международному вопросу. Его пришлось сделать по составленному конспекту другому товарищу… Он один из первых в партии предугадал, что передышка кончается, что близится война, что нужно готовиться к обороне…»

В мае 1927 года отряд английских полицейских совершил налет на советское торгпредство в Лондоне, вслед за этим английское правительство порвало дипломатические отношения с СССР. По наущению реакционных кругов Англии и США полицейские реакционной клики китайских милитаристов произвели бандитский налет на полпредство СССР в Пекине, нападение на КВЖД. Бандитские налеты на советские консульства имели место в Шанхае и Тяньцзине. В Кантоне были зверски убиты сотрудники советской дипломатической миссии.

В июне 1927 года белогвардейцы при прямом попустительстве правительства Пилсудского злодейски убили советского полпреда в Варшаве П. Л. Войкова, чтобы спровоцировать военный конфликт между Польшей и Советским Союзом так же, как налеты и убийства в Китае были попыткой спровоцировать войну на Дальнем Востоке.

Но год, истекший со времени июльского Пленума ЦК 1926 года, отмечал Менжинский, благодаря проницательности Дзержинского «не пропал даром. Мы смогли задолго до разрыва с Англией, но в предвидении его и всех вытекающих из него последствий начать подготовку к обороне… Сначала в тиши, а потом, когда планы врагов созрели и когда они перешли в наступление, — открыто перед лицом мира поднять на оборону все трудящиеся массы».

Враждебные действия и антисоветские провокации за рубежом сопровождались усилением шпионско-диверсионной и террористической деятельности внутри СССР. Заведующий консульской частью великобританской миссии в Москве Уэйт, завербовав группу бывших колчаковских офицеров, готовил с их участием террористические акты в советской столице — взрыв в Кремле и взрыв Большого театра во время собрания в нем партийно-советского актива. В мае — июне 1927 года диверсанты совершили поджоги фабрик, заводов, военных складов, организовали железнодорожную катастрофу на перегоне Ждановичи — Минск. В день убийства полпреда Войкова в Варшаве, 7 июля 1927 года, диверсанты бросили в Ленинградский деловой клуб бомбы.

В эти тревожные дни Советское правительство, заявив на весь мир, что оно «сумеет оградить строительство социализма от всяких покушений», поручило ОГПУ «принять решительные меры к охране страны от иностранных шпионов, поджигателей и убийц вместе с их монархическими и белогвардейскими союзниками».

Выполняя это указание правительства, органы ОГПУ во главе с Менжинским в 1927–1929 годах вскрыли и ликвидировали целый ряд шпионско-диверсионных и террористических групп.

С помощью «Треста», по-прежнему контролировавшегося ОГПУ и доживавшего свои последние дни, чекисты обезвредили несколько переброшенных через границу в СССР террористических групп, шпионов, активных участников белогвардейского подполья.

5 июля 1927 года «Правда» опубликовала сообщение председателя ОГПУ Менжинского о ликвидации переброшенной через финляндскую границу группы террористов-монархистов, кутеповцев. С помощью местных жителей, рабочих Яновского завода и крестьян деревни Белоречье Белорусской ССР, террористов, пытавшихся бежать за рубеж, обнаружили и настигли чекисты. Наиболее активные участники этой группы: Стауниц-Опперпут, Захарченко-Шульц, та самая Шульц (Красноштанова), через которую Сидней Рейли в 1925 году пытался связаться с антисоветским подпольем в России, и террорист Вознесенский в завязавшейся перестрелке были убиты.

В августе 1927 года в Карелии, близ Петрозаводска, чекисты задержали переброшенные из Финляндии две группы террористов-диверсантов. В составе этих групп были и участники взрыва в Ленинградском деловом клубе. Следствие установило, что диверсанты-террористы имели задание убить некоторых членов Советского правительства и взорвать Волховскую гидростанцию. Кое-кто из участников взрыва в Ленинградском деловом клубе был взят в июне того же года при попытке уйти за кордон. Все задержанные оказались бывшими белогвардейскими офицерами и в Советский Союз были посланы парижским центром русских монархистов.

Осенью 1927 года еще одна группа террористов пыталась пробраться в Советский Союз, чтобы помешать проведению юбилейной сессии ЦИК в Ленинграде. На реке Сестре с этой группой вооруженных диверсантов встретился пограничник Андрей Коробицын. Ценой собственной жизни он преградил путь врагу на советскую землю.

В 1927 году в связи с осложнением международной обстановки заброшенные из-за рубежа агенты осуществили диверсии на некоторых предприятиях. В частности, они совершили пожар на грозненских нефтепромыслах.

Центральный Комитет ВКП(б) поручает тогда Менжинскому и Куйбышеву срочно обследовать состояние охраны важнейших объектов промышленности и разработать мероприятия по ее усилению. На основании их предложений Совет Труда и Обороны 19 ноября 1927 года принял постановление, которое возложило охрану промышленных предприятий и государственных сооружений, имеющих особое значение для обороны страны, на войска ОГПУ.

Под руководством Менжинского была разработана и осуществлена новая система организации охраны оборонных объектов. Она целиком и полностью оправдала себя не только в мирное время, но и во время Великой Отечественной войны.

Летом 1927 года, к первой годовщине со дня смерти Дзержинского Менжинский пишет для «Правды» статью «О Дзержинском». В этой статье он выразил и свою любовь к Дзержинскому как руководителю и человеку и боль утраты, «нам, людям, близко знавшим Дзержинского, долгими годами работавшими под его руководством, особенно трудно писать о нем». В статье Менжинский показал роль Дзержинского в создании и укреплении органов ВЧК−ОГПУ, сформулировал основные партийные принципы работы советских органов государственной безопасности, сложившиеся под руководством Ленина, ЦК партии при Дзержинском. Эти принципы впоследствии станут называть традициями Дзержинского. Менжинский в этой статье показал, что сила ВЧК при Дзержинском была в постоянном руководстве партии, в законопослушании партии, в опоре на рабочий класс, в чекистском мастерстве работников.

Пройдет еще четыре года, и Менжинский скажет: «Пять лет как нет Дзержинского. Но живо его дело, живы его мысли, жива его тактика».

В эти же годы Менжинский завершает начатую еще при Дзержинском реорганизацию пограничных войск. В единый аппарат были слиты пограничные чекистские органы и войсковая сила. Пограничные войска получили единую организацию и обрели стройную структуру: застава — комендатура — пограничный отряд — пограничный округ — Главное управление пограничных войск ОГПУ. Эта структура и организация пограничных войск выдержала проверку и мирного времени и войны и в основе своей сохранилась до наших дней.

Рост индустриальной мощи Советского Союза позволил значительно усилить техническую оснащенность пограничных войск, снабдить их самым современным по тому времени стрелковым оружием.

Чекисты усилили охрану западных и восточных границ, ликвидировали басмачество в Средней Азии, банды белогвардейцев и хунхузов на дальневосточной границе, которые нередко служили вооруженным прикрытием для переброски через границу шпионов и диверсантов. Пограничники практически пресекли контрабандный промысел: с 1925 по 1928 год они задержали контрабанды на сумму 14 миллионов 350 тысяч рублей золотом.

Много внимания Менжинский уделял укреплению командных кадров органов и войск ОГПУ, пополнению их рабочими от станка, коммунистами, комсомольцами. Старый чекист, служивший и в Особом отделе и в пограничных войсках, Фомин вспоминает, что, когда он доложил председателю ОГПУ о стойкости курсанта-часового, вчерашнего рабочего паренька, отказавшегося принять взятку от преступника, Менжинский сказал:

— Нужно, чтобы в ВЧК приходило как можно больше рабочих, чтобы школы чекистов пополнялись в основном за счет рабочих, особенно металлистов — этого передового отряда рабочего класса.

Не случайно, отвечая на приветствия представителей общественных организаций в день 10-летия органов ВЧК−ОГПУ на пленуме Московского Совета, Вячеслав Рудольфович с гордостью говорил:

— Я не в состоянии ответить на все, что здесь было сказано. Даже опытного оратора смутили бы эти комплименты. Но меня выручает то, что, хваля нас, вы хвалите себя. Ведь качества работников ГПУ — это качества пролетариата, давшего массу работников-чекистов. Да и учителя у нас были хорошие. Ленин — вождь. Дзержинский — организатор. И, наконец, сама задача — охрана завоеваний Октября и мирного строительства СССР — настолько увлекательна, что каждый, кого бы вы ни поставили, выполнял бы ее так же, как и мы.

Вячеслав Рудольфович пользовался огромным авторитетом и уважением в пограничных и внутренних войсках ОГПУ. По постановлению общих собраний, личного состава, поддержанных местными партийными и советскими органами, Менжинский был зачислен почетным красноармейцем и почетным пограничником многих частей и подразделений ОГПУ. Так, красноармейская конференция Молдавского погранотряда в своем постановлении записала: «Избрать тов. В. Р. Менжинского, стоящего во главе органов и войск ОГПУ, как старого, закаленного в борьбе ленинца-чекиста, впитавшего в себя все славные традиции ленинской большевистской партии, органов и войск ОГПУ, почетным красноармейцем-пограничником 25 Молдавского пограничного отряда войск ОГПУ».

В те самые трудные майские дни 1927 года, когда английские полицейские учинили разгром в советском торговом представительстве в Лондоне, троцкисты и зиновьевцы, объединившиеся в едином блоке, выступили с антипартийной декларацией. И в декларации оппозиционеров и в сопроводительном письме к ней, подписанном лидерами оппозиции, вслед за утверждениями о «термидорианском» перерождении партии и Советской власти заявлялось, что оппозиция не будет защищать Советский Союз в случае военного нападения капиталистических государств, а будет бороться за смену руководства партии и Советского правительства.

После разрыва Англией дипломатических отношений с Советским Союзом 15 лидеров троцкистско-зиновьевского блока внесли 27 июня 1927 года в ЦК свою «платформу», самую контрреволюционную, самую лживую и самую лицемерную.

Две недели спустя Троцкий в письме на имя Орджоникидзе в Центральную Контрольную Комиссию партии, изображая себя «подлинным выразителем революционного оборончества», пытался доказать, что он, Троцкий, и его сторонники, проповедуя линию Клемансо, не изменяют рабочему классу, а, наоборот, служат ему.

Выдвинув лозунг Клемансо — лозунг условного оборончества, — Троцкий и его единомышленники по оппозиции в вопросе защиты диктатуры пролетариата от нависшей интервенции империалистических государств оказались на стороне международного империализма.

Лозунг Клемансо в устах Троцкого означал не что иное, как утверждение того, что, когда враг подойдет на 80 километров к Кремлю, новый Клемансо — Троцкий с его группой будут заниматься свержением Советского правительства.

Собравшийся в июле — августе 1927 года Пленум ЦК разоблачил контрреволюционную, рассчитанную на реставрацию капитализма платформу троцкистско-зиновьевского блока, еще раз показал партии и народу, что Троцкий начиная с 1923 года, а Зиновьев и Каменев — с образования «новой оппозиции» в 1925 году, объединившиеся теперь в единый троцкистско-зиновьевский блок, ведут непрекращающуюся борьбу против партии, ее политики, разрушают единство партии, ее дисциплину, вносят раскол и дезорганизацию как в ВКП(б), так и в международное коммунистическое движение.

Пленум ЦК предложил лидерам оппозиции распустись свою фракцию, отказаться от «лозунга Клемансо» и безоговорочно заявить, что они прочно стоят за оборону СССР и осуждают как клевету обвинение партии в термидорианстве.

Троцкисты и зиновьевцы сначала отклонили требования Пленума, а затем, оказавшись перед фактом исключения из ЦК и из партии, внесли заявление, в котором осудили политику раскола, заявили, что стоят за защиту социалистического Отечества, отказались от создания второй партии и заверили, что будут выполнять все решения ВКП(б) и ее ЦК.

Троцкисты и зиновьевцы отказались на словах от фракционной деятельности и перешли к нелегальной борьбе против ЦК. Они создали свой подпольный центр, свои подпольные организации и типографии, начали смыкаться с контрреволюционными, открыто враждебными Советской власти элементами.

Так, сотрудники ОГПУ, преследуя законспирированные белогвардейские организаций, натолкнулись на факты участия в этих подпольных организациях и типографиях… оппозиционеров! Это означало, что действия оппозиции уже попросту вышли за рамки советской легальности. Оказалось, что троцкисты и зиновьевцы продолжали формировать свои нелегальные организационные центры, нелегальные комитеты и бюро, имевшие свои печати, собиравшие свои членские взносы, распространявшие нелегальную литературу, проводившие свои собрания. Такие подпольные организации были обнаружены в Москве, Ленинграде, Туле, Одессе, Тифлисе, Харькове и других городах. Троцкисты, спекулируя на определенной популярности Троцкого в годы гражданской войны, когда он занимал пост председателя Реввоенсовета республики, предприняли даже попытки наладить подпольную работу в Красной Армии, начали для этой цели создавать в Ленинграде так называемое военное бюро. Лидеры оппозиции установили связь с различного рода ренегатскими группами за границей, чтобы с их помощью расколоть Коминтерн.

Все эти и многие другие факты стали известны ОГПУ, Центральному Комитету партии. Они, эти факты, означали, что внутри ВКП(б) создается вторая партия. Наличие двух партий вело к расколу рабочего класса, к разрушению союза рабочих и крестьян, к образованию в стране двух властей. О разногласиях в партии стало известно самым заклятым врагам Советского Союза и внутри страны и за рубежом. Не случайно именно в это время будущий лидер подпольного Союзного бюро меньшевиков Суханов в кругу своих единомышленников ведет разговоры о перерождении Советской власти, о термидорианстве. Еще раньше, в 1926 году, хорошо информированный не без помощи Троцкого меньшевистский «Социалистический вестник» писал, что «было бы колоссальной ошибкой проглядеть объективную роль, которую они [оппозиционеры] играют в процессе формирования классовых сил и ликвидации диктатуры [пролетариата]». Спустя год лидер меньшевизма Дан со страниц того же «Социалистического вестника» приветствовал оппозицию, которая ведет к «самоликвидации диктатуры и переходу к новым политическим формам», то есть буржуазной демократии. Троцкистскую оппозицию приветствовал и кадет Милюков.

Из всех оппортунистических, мелкобуржуазных фракций и группировок, против которых когда-либо приходилось вести борьбу нашей партии, троцкистско-зиновьевский блок был самым коварным и опасным противником. Но линию большинства Центрального Комитета, ленинскую генеральную линию поддержало абсолютное большинство ячеек и членов партии.

Все эти годы борьбы партии с троцкистско-зиновьевской оппозицией Менжинский оставался на ленинских позициях, активно защищал генеральную линию партии.

Накануне июльского Пленума ЦК 1927 года Менжинский, выступая в «Правде» со статьей «О Дзержинском», критиковал оппозиционеров, обвинял их в преждевременной смерти Дзержинского. Менжинский писал, что Дзержинский, несмотря на свое болезненное состояние, готовился к Пленуму ЦК, к борьбе с оппозицией на Пленуме. «Перед ним, — писал Менжинский, — стояла чересчур важная задача — разгром экономической платформы оппозиции. Даже после своего первого припадка, Заставившего его покинуть трибуну… едва ему стало лучше, потребовал к себе ответственного товарища, чтобы услышать возражения оппозиции, в первую очередь речь Каменева… Больше всего его поразило в тот злосчастный день, что те, кто неоднократно обещали ему поставить интересы деловой работы восстановления хозяйства, в первую очередь промышленности, выше интересов оппозиционной драки, что как раз они и явились ее застрельщиками.

Воспитанный подпольем, привыкший в ВЧК−ОГПУ всецело полагаться на своего товарища, он органически не переносил нарушения доверия в товарищеской среде — и не перенес».

Особенно опасным троцкистско-зиновьевский блок стал после того, как на словах заявил о подчинении ЦК, а на деле перешел к антисоветским нелегальным методам борьбы и против ЦК и против правительства. Создавая новую нелегальную партию, троцкисты и зиновьевцы сомкнулись с внутренней и международной контрреволюцией, превратились в антисоветскую силу.

В октябре 1927 года собрался объединенный Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б). Он рассмотрел вопрос о преступной деятельности оппозиции, направленной на разрушение пролетарской партии, на подрыв диктатуры пролетариата. С сообщением о подрывной антисоветской деятельности троцкистско-зиновьевского блока на Пленуме выступил Менжинский.

…Свердловский зал Кремля. На Пленуме ЦК председательствует Калинин. Он предоставляет слово Менжинскому.

Поднявшись на трибуну, Менжинский тихим, спокойным голосом сообщает Пленуму о показаниях арестованных белогвардейцев и беспартийных интеллигентов, о том, как оппозиция организовала нелегальную типографию, войдя в блок с буржуазными интеллигентами, часть которых оказалась в прямой связи с контрреволюционерами, белогвардейскими заговорщиками, замышляющими о военном заговоре. Называются фамилии Щербакова и Тверского, которые по просьбе оппозиции обратились к врангелевскому офицеру за помощью в организации нелегальной типографии. Факты, приводимые Менжинским, показывают членам ЦК, в какое болото скатилась оппозиция, как ее пытаются использовать против Советской власти махровые контрреволюционеры. По мере оглашения все новых и новых показаний арестованных в зале нарастает шум. Лидеры оппозиции, припертые к стене неопровержимыми фактами, устраивают Менжинскому обструкцию. Из зала несутся злобные выкрики:

— Чека вмешивается во внутрипартийную борьбу!

— Зачем привлекли ГПУ?

— ГПУ шпионит за революционерами! — кричит с места Троцкий.

— Плохо слышно, говорите громче! — раздаются голоса из зала.

— Я громче говорить не могу, у меня голос такой, — спокойно отвечает Менжинский.

Михаил Иванович Калинин, успокаивая зал, тоже говорит, что докладчик не может говорить громче — у него голос такой, — и просит соблюдать тишину.

Менжинский продолжает:

— Участники оппозиции, находящиеся на командных постах в Красной Армии, установили связь с белогвардейскими офицерами, обсуждали с ними планы вооруженного переворота, который приурочивался ими к моменту военного нападения империалистических государств на Советский Союз.

Докладчик приводит новые факты, называет новые имена.

Взрыв возмущения и негодования прокатывается по залу в адрес оппозиции. Оппозиционеры отвечают руганью. В зале снова стоит шум, мешающий докладчику продолжать сообщение.

Троцкий вскакивает с места, кричит, что Фишелев и другие, кто печатает и распространяет программу оппозиции, действовали и действуют в полной солидарности с ними, то есть с лидерами оппозиции.

Из фактов, сообщенных Менжинским, членам ЦК и ЦКК становится ясным, что лидеры оппозиции рассчитывали использовать военное нападение на СССР для захвата руководства партией и восстановления в стране буржуазной демократии. Выступление Менжинского, приведенные им факты, которые лидеры оппозиции не могли опровергнуть, показали, что оппозиция бесповоротно порвала с партией, стала центром объединения всех врагов Советской власти.

Взволнованный и потрясенный до глубины души циничным заявлением Троцкого, поднимается на трибуну Емельян Ярославский.

— Почему, — начинает свою речь Ярославский, — почему мы не можем орган пролетарской диктатуры — ОГПУ привлечь к борьбе с нарушениями советских законов, если они нарушаются, как это имеет место в деле захвата типографий, в деле организации нелегальных типографий и конспиративных обществ? Почему мы не можем к борьбе привлечь ОГПУ, когда Фишелевы, Щербаковы и другие нарушают советские законы?

Вы, — продолжает Ярославский, обращаясь к членам ЦК, — еще, вероятно, не видели этого маскарада? — Неистово Емельян потрясает в руках последней троцкистской брошюрой. — Вот брошюра «Путь борьбы», издание «Новая Москва», 1927 год. На другой стороне обложки: типография «Искра революции», но это не та типография, где напечатана брошюра.

В зале шум возмущения.

— У меня есть сведения, — продолжает Ярославский, — что анархисты распространяют эту брошюру вместе со своими листовками. Нам известно, что зиновьевцы напечатали нелегально в Ленинграде завещание Ленина, но выбросили из него все, что было сказано Лениным о Зиновьеве и Каменеве…

На трибуне Сергей Миронович Киров. Таким сосредоточенно-сердитым, как сегодня, товарищи не привыкли видеть всегда веселого, с улыбкой на лице, жизнерадостного Мироныча.

Свою речь он тоже начинает с «почему».

— Почему так взволновались лидеры после того, как товарищ Менжинский огласил эти документы? Именно взволновались? Факт остается фактом, что все эти нелегальные типографии, что вся эта работа оппозиционеров была бы совершенно определенной перемычкой к тем слоям мелкобуржуазной стихии, которые еще сегодня не давят на оппозицию, но которые будут давить на нее завтра…

Маска с оппозиции была сорвана, ее контрреволюционные цели разоблачены. И когда председательствующий предоставил слово Сталину, Троцкий покинул зал заседания Пленума.

— Для чего, — говорил Сталин, — понадобилось сообщение товарища Менжинского о белогвардейцах, с которыми связана часть «работников» нелегальной антипартийной типографии троцкистов? Чтобы рассеять ту ложь и клевету, которые распространяет оппозиция в своих антипартийных листках по этому вопросу…

Чтобы разоблачить ту ложь, которую распространяет теперь масловский орган в Берлине…

Что вытекает из сообщения товарища Менжинского? Оппозиция, организуя нелегальную типографию, связалась с буржуазными интеллигентами, а часть этих интеллигентов, в свою очередь, оказалась в связях с белогвардейцами, замышляющими о военном заговоре…

Постышев поднялся на трибуну. Со свойственным ему темпераментом потребовал решительно:

— Рабочие-коммунисты считают, что если Пятнадцатый съезд не поставит окончательно крест над оппозицией, то он не выполнит своей задачи.

Объединенный Пленум ЦК и ЦКК исключил Троцкого и Зиновьева из членов Центрального Комитета и постановил все данные о раскольнической деятельности лидеров троцкистской оппозиции и группы Смирнова — Сапронова представить на рассмотрение XV съезда партии.

После Пленума оппозиция развернула злобную кампанию против ЦК. В день десятилетия Октября троцкисты организовали антисоветские демонстрации на улицах Москвы и Ленинграда. Ноябрьские собрания ЦК и ЦКК исключили Троцкого и Зиновьева из партии. И тогда оппозиционеры обрушились с нападками на ОГПУ и лично на Менжинского, обвиняя их во всех смертных грехах.

С решительной отповедью клеветникам в советской и партийной печати немедленно выступили Калинин, Ярославский и другие руководители нашей партии.

«Тот, кто возражает принципиально против ГПУ, как органа охраны, надзора, и отчасти административной расправы, — писал в те дни Калинин, — тот хочет ослабить советский строй и в самом уязвимом месте — в борьбе с подпольной работой его врагов».

Защищая чекистов и Менжинского от нападок оппозиции, Калинин говорил, что в органах ГПУ «работают наши лучшие партийные товарищи. Органы ГПУ понятны для рабочих масс».

Е. М. Ярославский в статье «Меч пролетарской диктатуры», опубликованной в «Правде» 18 декабря 1927 года, писал:

«За последнее время ОГПУ стало предметом самых злостных нападок со стороны троцкистской и сапроновской оппозиций… Не свидетельствует ли это о том, что оппозиция действительно скатилась на контрреволюционные позиции? Не лучшее ли это доказательство, что ОГПУ в борьбе с подпольными типографиями и другими антисоветскими действиями, прикрываемыми флагом оппозиции, выполняет свою основную задачу — задачу борьбы с контрреволюцией, задачу борьбы со всякой организацией, которая пытается поколебать пролетарскую диктатуру?»

Оппозиции не удалось поколебать доверие партии, рабочего класса к органам ОГПУ и их боевому руководителю Менжинскому. Состоявшийся в декабре 1927 года XV съезд партии избрал Менжинского, делегата на съезд от ленинградской партийной организации, в состав Президиума съезда, а затем и в состав ЦК ВКП(б). Членом Центрального Комитета Менжинский был избран и на XVI съезде партии.

На XV съезде ВКП(б) троцкистско-зиновьевская оппозиция была окончательно разгромлена. Съезд раскрыл перед советским народом меньшевистскую, антисоветскую сущность и контрреволюционный характер оппозиции. Ввиду того, что оппозиция в своей борьбе против партии идейно порвала с ленинизмом, от разногласий тактических перешла к разногласиям программным, переродилась в меньшевистскую группу, превратилась, в орудие внутренней и международной контрреволюции, XV съезд объявил принадлежность к троцкистской оппозиции и пропаганду ее взглядов несовместимым с пребыванием в рядах партии. Менжинский вместе с подавляющим большинством делегатов съезда голосовал за исключение из партии 75 активных троцкистов и 23 сапроновцев.

В дни XV съезда партии страна отмечала десятилетие ВЧК−ОГПУ. В этой связи и за заслуги в борьбе с врагами Советского государства ЦИК СССР и Реввоенсовет республики наградили ОГПУ орденом Красного Знамени. Коллегия ОГПУ, признавая огромные заслуги Вячеслава Рудольфовича Менжинского в строительстве и укреплении органов безопасности, наградила его знаком «Почетный чекист» и вручила ему удостоверение о награждении за № 1.

С гордостью за пройденный ВЧК−ОГПУ путь, с уверенностью в торжестве дела строительства коммунизма Менжинский в приказе но ОГПУ, опубликованном в «Правде» 18 декабря 1927 года, писал:

«10 лет ВЧК−ОГПУ шла от победы к победе над врагами Советской власти и во время гражданской войны и в условиях нэпа: кто бы ни стоял на пути пролетарской диктатуры — спекулянт, саботажник, бандит, белогвардеец, шпион, наконец, вчерашний товарищ, сегодня злейший предатель и враг, какую бы задачу ни ставила Коммунистическая партия чекистам, они беззаветно бросались в бой, очищая СССР от меньшевиков и эсеров, анархистов и бандитов, раскрывали хитрейшие заговоры иностранных шпионов, уничтожали белогвардейцев я террористов, пуская в ход все средства — от террора до силы коммунистических идей, и побеждали.

Не мудрено.

Ленин — создатель. Дзержинский — организатор. ЦК ВКП(б) — вождь, а рабочий класс — опора ВЧК−ОГПУ.

…Расчищая поле для строительства социализма, 10 лет без перерыва, днем и ночью, без отдыха и срока работает ЧК, не щадя ни врага, ни себя.

Не перечесть наших жертв. Первым от пули из-за угла пал незабвенный Урицкий; истинно чекистской смертью, сгорев на работе, кончил Дзержинский… прерванный смертью на полуслове, когда он разил оппозицию.

Тяжелы наши потери, но школа Дзержинского и бесчисленные примеры героической верности партии и коммунизму рядовых бойцов ВЧК−ОГПУ сделали ее несокрушимым органом диктатуры пролетариата.

Перед новыми боями с контрреволюцией, подстрекаемой иностранными империалистами, коллегия ОГПУ выражает уверенность, что товарищи-чекисты и впредь сумеют охранить от всех врагов рабочего класса его диктатуру по примеру бойцов-чекистов, павших за коммунизм».

На основе решений XV съезда партия развернула решительное наступление на капиталистические элементы в городе и деревне, что вызвало бешеное сопротивление классового врага внутри страны и активные антисоветские действия врагов за рубежом. В этот период враги вынашивают планы новой интервенции против СССР, которая сначала намечалась на 1930, а затем на 1931 год.

В 1927–1928 годах возникают новые вредительские, антисоветские организации, делавшие главную ставку на вооруженную интервенцию: Шахтинская, «Инженерный центр» (затем превратившийся в «Промпартию»), «Союзное бюро меньшевиков», «Трудовая крестьянская партия».

В 1928 году органы госбезопасности раскрыли вредительскую организацию, орудовавшую в Донбассе, — «Шахтинское дело». Большую роль в разоблачении вредителей сыграли чекисты, в свое время взятые Дзержинским на работу в ВСНХ, получившие там опыт хозяйственной работы, а затем вернувшиеся в ОГПУ. В течение нескольких лет группа буржуазных специалистов по заданию бывших собственников предприятий и иностранных разведок тайно вела подрывную работу на шахтах Донбасса. Вредители стремились разрушить угольную промышленность. Они затопляли шахты, портили дорогостоящее оборудование, поджигали электростанции, закупали за границей явно негодное и устаревшее оборудование, срывали продовольственное и промтоварное снабжение горняков, строительство жилых домов для шахтеров, нарушали правила безопасности труда в шахтах и тем самым стремились вызвать недовольство рабочих, восстановить их против партии и Советского правительства.

Проанализировав методы вредительской деятельности на шахтах и предприятиях Донбасса, ОГПУ пришло к выводу, что подобные явления наблюдаются и в других отраслях промышленности. Присмотревшись к этим явлениям, ОГПУ в 1929–1930 годах раскрыло вредительские организации в целом ряде отраслей народного хозяйства. Вслед за шахтинской вредительской группировкой была раскрыта вредительская организация в НКПС, а затем в военной, текстильной, судостроительной, химической, нефтяной, золото-платиновой и других отраслях промышленности.

О некоторых из этих вредительских организаций, о принятых мерах борьбы с ними партия и Советское правительство поставили в известность советский народ и призвали трудящихся к повышению бдительности, а большевиков-хозяйственников к овладению техникой, чтобы по-настоящему управлять промышленностью и контролировать работу буржуазных специалистов. Партия поставила задачу создания новой, советской технической интеллигенции, вышедшей из народа и тесно связанной с народом. Эту задачу создания новой, советской интеллигенции, советских технических кадров нельзя было решить одним махом. Пока решалась эта задача, надо было по-прежнему, под строгим партийным контролем использовать старых специалистов. Партия предупреждала против огульного недоверия к старым специалистам. Отстаивая в печати эту линию партии, Менжинский писал в 1931 году, когда после процессов над вредителями опасность такого недоверия возросла:

«Дзержинский широко использовал ОГПУ для защиты специалистов от всякого рода притеснений, жилищных и других, он очень болезненно относился к фактам последнего рода… Он считал, что когда социалистическое строительство своей мощью привлекает к нам даже бывших активных контрреволюционеров, их надо использовать во что бы то ни стало — вовсю и до тех пор, пока они идут с нами. Держать открытыми глаза нужно, но нельзя допускать, чтобы люди, работающие с нами, под влиянием преследования окружающей среды и ее вечного заподозривания и недоверия, часто неграмотного, снова уходили в лагерь врагов».

Следствие по делу вредительских организаций шло, и все чаще и чаще приводило к главному аппарату, управляющему народным хозяйством, — ВСНХ, к основному планирующему органу — Госплану, к главному кредитному органу — Госбанку. Следствие установило, что действовавшие там вредители внутренне организованы и спаяны, имеют контакт с «Торгпромом», связаны с военными штабами и разведками империалистических государств. Иначе говоря, это означало, что существует один или даже несколько глубоко законспирированных центров империалистических разведок.

В конце концов ОГПУ эти контрреволюционные центры раскрыло. Один из них назывался «Советом союза инженерных организаций» («Промпартия»), другой — «Союзным бюро ЦК РСДРП (меньшевиков)» и третий — «Трудовой крестьянской партией» («ТКП»). «Инженерный центр» объединял старых буржуазных специалистов, «ТКП» была эсеровско-кулацкой партией, а меньшевистский центр сложился из осколков прежних меньшевистских организаций, вернувшихся к политической деятельности отдельных, в прошлом активных, меньшевиков и ренегатов-большевиков. Все эти центры были тесно связаны между собой, имели общую платформу — восстановление в Советском Союзе капиталистических порядков. Главная ставка делалась на вооруженную интервенцию, основным методом контрреволюционной деятельности избиралось вредительство в народном хозяйстве и дезорганизаторская работа в армии.

Вредители, пробравшиеся в Госплан, ВСНХ, Госбанк, Наркомзем, в органы снабжения и кооперацию, пытались подорвать нормальную работу промышленности, транспорта, расстроить торговлю, кредитную систему и денежное обращение, «Трудовики», обосновавшиеся в Наркомземе, срывали коллективизацию сельского хозяйства.

Разоблаченные органами ОГПУ, преступники предстали перед пролетарским судом. Процесс по делу «Промпартии» состоялся 25 ноября−7 декабря 1930 года, а процесс по делу контрреволюционной организации меньшевиков — 1–9 марта 1931 года. На процессах перед всем миром раскрылись преступления вредителей, омерзительное лицо меньшевиков и эсеров. Люди, называвшие себя революционерами и социалистами, оказались в едином блоке с наиболее откровенными сторонниками фашистской диктатуры.

Советский суд, выражая волю народа, сурово и справедливо покарал разоблаченных врагов Советского государства.

В конце июня 1931 года Вячеслава Рудольфовича рано утром разбудил телефонный звонок. Менжинский еще не совсем оправился от тяжелой болезни, только в апреле врачи разрешили ему приступить к работе в ОГПУ и то с очень строгими ограничениями. Члены коллегии ОГПУ знали об этом и старались меньше тревожить Менжинского. И коль сегодня они побеспокоили его, да еще так рано, значит дело важное и неотложное.

Через полчаса председатель ОГПУ был в своем кабинете. Ему доложили содержание полученного ночью из-за рубежа сообщения: крупнейшие электротехнические фирмы, поставляющие оборудование в Советский Союз и разведывательные органы ряда стран, в том числе «Интеллидженс сервис», заключили соглашение о совместной подрывной работе против нашей страны. В ОГПУ был доставлен полный текст этого соглашения от 16 октября 1930 года, а также документы Цюрихского совещания участников блока, которое состоялось 5–6 июня 1931 года. На совещании присутствовали представители германских фирм «Сименс-Шуккерт», «АЭГ», «Броун-Бовери», английских «Метро-Виккерс» и «Питлер», американской «Дженерал электрик компани».

Под руководством Менжинского чекисты разработали план разоблачения вредительской деятельности представителей «Метро-Виккерс» и «Сименс-Шуккерт». Чекистам удалось установить связи руководителей конторы английской фирмы в Ленинграде — Лесли и Чарльза Торнтона, сына владельца фабрики Карла Торнтона за Невской заставой, на которой когда-то вел революционную работу Менжинский, и Аллана Монкгауза — инженера конторы. Удалось добыть фотокопии документов, в частности дневника и записной книжки Торнтона, изобличающих и Торнтона и Монкгауза и их подручных в шпионско-вредительской деятельности против нашей страны. Торнтон и Монкгауз были арестованы, сознались в подрывной деятельности и выдали свою агентуру. До суда их выпустили на свободу, взяв подписку о невыезде из Москвы.

Английское посольство оказало на них давление и заставило отказаться на суде от своих показаний на предварительном следствии. Торнтон на суде заявил, что он дал показания под моральным воздействием ОГПУ.

Государственный обвинитель в ответ на это заявление обратился к Торнтону с такими словами:

— Позвольте и мне оказать на вас такое же «моральное давление» и сказать: гражданин Торнтон, вы уже бесполезны и здесь и там, потому что вы как разведчик показали свою несостоятельность, ибо вы через 24 часа после ареста выдали свою агентуру и сделали это потому, что вы трус по природе и вам не может доверять даже ваша английская разведка.

Совершенно очевидно, что не только трусость заставила признаться во всем английского разведчика, но главным образом неопровержимые улики, собранные чекистами.

Оценивая роль ОГПУ в разоблачении английских шпионов, польский корреспондент Берсон сообщал в свою газету:

«Впервые за много лет русский медведь поймал английского льва за хвост, а тот вместо того, чтобы укусить, завизжал и испортил воздух».

В апреле 1933 года Верховный суд вынес на основании неопровержимых фактов свой приговор.

Последние остатки Торгпромовского заговора были ликвидированы. Идя навстречу правительству Великобритании, советские власти выслали всех английских обвиняемых из нашей страны.

Реакционная английская печать распространяла о процессе самую фантастическую ложь. Однако один из главных обвиняемых, Аллан Монкгауз, в лондонской газете заявил, что следователи ОГПУ были исключительно корректны по отношению к нему и, «судя по всему, являлись первоклассными знатоками своего дела».

В разоблачении всех этих контрреволюционных групп, интервенционистских планов международного империализма исключительно велики заслуги Менжинского. Отмечая его роль и благородные качества коммуниста-чекиста, «Правда» на второй день после смерти Менжинского писала:

«Капиталистический мир сплетал тончайшую сеть для Советской страны. Он подкупал отборнейших людей из старой буржуазной интеллигенции и устраивал дьявольские заговоры. Они разбивались один за другим о непреклонную бдительность чекистов, прошедших суровую школу политической борьбы за дело пролетарского государства.

Эту школу чекистов создавал подлинный, в лучшем смысле слова, рыцарь пролетарской диктатуры Феликс Дзержинский. Традиций этой школы хранил другой рыцарь — Менжинский.

Здесь, в этом зале [Колонном зале Дома Союзов, где проходили открытые процессы над шпионами и вредителями], дописывались последние страницы в тех, привлекших внимание всего мира делах, первые страницы которых набрасывались в кабинете т. Менжинского и свидетельствовали о выдающемся его уме, о большевистской неусыпной бдительности, о замечательном революционном чутье…»

Глава шестая

Двадцатилетним юношей Менжинский стал на позиции рабочего класса и до конца своей жизни остался верен рабочему классу. Сорок лет борьбы, сорок лет героического служения рабочему классу. В последние годы жизни, чрезвычайно занятый работой в ВЧК и ОГПУ, он находит время бывать у рабочих, на предприятиях, в цехах. Еще со времени работы в Киеве и до конца жизни он поддерживал тесную связь с коллективом киевского завода «Транссигнал». Менжинский пользовался любовью и уважением советских людей — рабочих, крестьян, воинов Красной Армии, пограничных войск. Его, по выражению Куйбышева, «любили все трудящиеся». Шахтеры Донбасса в 1928 году избрали его почетным забойщиком и прислали в знак внимания и уважения шахтерскую лампочку. Строители избрали его почетным бетонщиком, железнодорожники — почетным машинистом-наставником, воины Воронежского стрелкового полка — почетным красноармейцем.

Несмотря на свою исключительную занятость, Менжинский использовал каждую возможность, чтобы лишний раз напомнить чекистам об их высшем партийном долге — таковым он считал законопослушание партии. Деятельность ВЧК−ОГПУ, по его выражению, требовала «абсолютной, беспредельной преданности и законопослушности партии». Он любил повторять слова Дзержинского о том, что «ЧК должна быть органом Центрального Комитета, иначе она вредна, тогда она выродится в охранку или в орган контрреволюции».

Обращаясь к чекистам, Менжинский в 1931 году писал: «…Партийные директивы — это главное».

Важно подчеркнуть, что партийное руководство органами государственной безопасности он понимал как коллективное руководство Центрального Комитета.

Именно поэтому тогда кое-кому не понравилось одно выступление Менжинского, когда Вячеслав Рудольфович, обращаясь к чекистам, заявил:

— Помните, что у ЧК один хозяин — партия, а не отдельные товарищи, как бы они ни были влиятельны и заслуженны.

Он был прозорлив и мужествен, когда сурово предупредил:

— Стремление некоторых чекистов понравиться отдельным личностям приведет к страшному разброду и даже партийным ошибкам, не говоря уже о паразитизме и приспособленчестве.

Умный и образованный марксист-ленинец, Менжинский далеко смотрел вперед. И не без оснований!

Как известно, после смерти Менжинского, когда сложился культ личности Сталина, ленинские принципы в работе органов государственной безопасности, как и ленинские нормы партийной и государственной жизни, были нарушены. Контроль партии над органами государственной безопасности был заменен единоличным контролем. В результате отсутствия коллективности руководства и контроля партии за деятельностью органов безопасности пробравшиеся к руководству НКВД карьеристы и авантюристы типа Ежова — Берия — Абакумова пытались поставить органы государственной и общественной безопасности над партией и правительством.

Административные органы — органы государственной безопасности, прокуратура, суд, милиция все больше и больше изолировались от народа, избегали гласности в своей работе. Их деятельность все больше и больше сводилась к огульным репрессиям. Предупредительно-профилактические меры, которым Дзержинский и Менжинский придавали большое значение, игнорировались. Помощь населения и опора на трудящихся в борьбе с преступниками и врагами отвергалась как порочная.

«Старая болтовня о мобилизации общественного актива, групп содействия — это все уже должно куда-то отойти», — цинично заявлял Вышинский, обосновывая применение массовых репрессий.

Культ личности породил произвол и беззакония в деятельности органов государственной безопасности. В результате необоснованных массовых репрессий пострадали многие тысячи честных советских граждан, активных борцов за дело партии, за коммунизм. Жертвой этих репрессий стали и основные чекистские кадры, любовно взращенные и воспитанные партией, Дзержинским и Менжинским. Старые чекисты не могли примириться и не примирились с авантюристическими, антипартийными методами Ежова — Берия — Абакумова. Жертвами необоснованных репрессий, наветов и клеветы стали работавшие с Дзержинским и Менжинским старые чекисты: М. Лацис, Я. Петерс, С. Мессинг, И. Уншлихт, Е. Евдокимов, Г. Благонравов, Н. Быстрых, М. Кедров, А. Артузов, Р. Пилляр, В. Стырне и многие другие.

Накануне своей трагической гибели в 1937 году один из ближайших соратников Вячеслава Рудольфовича, кристально чистый большевик и чекист Артузов, с горечью заявил на активе НКВД:

— При установившемся после смерти Менжинского фельдфебельском стиле руководства отдельные чекисты и даже звенья нашей организации вступили на опаснейший путь превращения в простых техников аппарата внутреннего ведомства, со всеми его недостатками, ставящими нас на одну доску с презренными охранками капиталистов.

Опираясь на волю партии и при поддержке всего советского народа, Центральный Комитет КПСС разоблачил и обезвредил бериевско-абакумовскую шайку Авантюристов, вскрыл и устранил грубейшие нарушения социалистической законности.

Партия и ее ленинский ЦК осудили культ личности Сталина, восстановили ленинские нормы партийной и государственной жизни. Были восстановлены руководство и контроль партии за деятельностью органов государственной безопасности. Органы были очищены от карьеристов и перерожденцев, укреплены новыми кадрами партийных, комсомольских работников, рабочих-коммунистов. В работе органов были восстановлены ленинские, партийные принципы и лучшие традиции Дзержинского — Менжинского.

Сейчас органы государственной безопасности исполняют свои функции под руководством и контролем парши, опираясь на общественные организации, на народ, как это было при Ленине. Наряду с репрессиями против действительных врагов Советского государства — шпионов, диверсантов и других государственных преступников, органы КГБ все активнее и шире используют меры профилактики в отношении лиц, случайно оказавшихся в сетях вражеских разведок или попавших на удочку империалистической пропаганды.

В руководстве Коммунистической партии, ее Центрального Комитета, в безграничном доверии и широкой поддержке масс Менжинский видел главные источники силы и непобедимости органов государственной безопасности.

Тесная связь с массами и опора на них в чекистской работе были для Менжинского не бесплодным лозунгом, а повседневной практикой. Характерен такой факт.

6 июля 1928 года два монархиста-террориста, Радкевич и Мономахов, бросили бомбу в бюро пропусков ОГПУ. На поиски террористов в направлении Серпуховского шоссе, куда бежали преступники, были посланы подразделения войск ОГПУ и курсанты Высшей пограничной школы. Менжинский распорядился широко оповестить и привлечь к участию в поиске рабочих и крестьян Подольского и Серпуховского уездов. Некоторые из работников ОГПУ возражали против этого, но Менжинский был непреклонен. И уже через сутки, 8 июля, в 2 часа 10 минут ночи преступников поймали в районе села Фроловский Ям Домодедовской волости Подольского уезда. Менжинский в специальном приказе отметил «заслуги крестьян Серпуховской волости, принявших в ряде случаев поголовное участие в облавах, и крестьян Домодедовской волости, непосредственно участвовавших в задержании преступников», и выразил благодарность наиболее отличившимся крестьянам и рабочим — В. Рогову, И. Лаптеву, П. Смахталину, В. Сухареву и другим.

Точно так же поступил Менжинский и при розыске террористов Захарченко-Шульц и Вознесенского в 1927 году в районе Смоленска. Самоотверженное участие крестьян и других местных жителей, активно помогавших поиску шпионов-террористов, было отмечено в специальном сообщении ОГПУ, опубликованном в «Правде».

Благодаря активной помощи советских патриотов были обезврежены многие опасные шпионы и диверсанты, раскрыты и разгромлены контрреволюционные заговоры.

Менжинский настойчиво боролся за утверждение во всей деятельности ОГПУ ленинского принципа социалистической законности. В одном из решений коллегия ОГПУ обязала руководящих работников в «центре и на местах «усилить контроль за соблюдением социалистической законности в следственной работе, во всех случаях нарушения законности принимать меры, вплоть до предания виновных суду и немедленно докладывать председателю ОГПУ».

Менжинский требовал непременно докладывать ему о каждом факте нарушения социалистической законности, лично следил за строгим соблюдением в следственной работе положений Уголовно-процессуального и Уголовного кодексов. Он требовал особо тщательно проверять все поступающие в ОГПУ сигналы и заявления и, только убедившись, что сигналы достоверны, принимать по ним соответствующие меры. Менжинский добивался особенно тщательной проверки заявлений в отношении ответственных партийных, советских и хозяйственных работников, ибо такие заявления могли исходить от врагов или карьеристов с целью дискредитировать руководителей. Когда это требование Менжинского нарушалось, он строго наказывал виновных.

В августе 1926 года сотрудники ОГПУ Владимиров и Цибизов по ложному доносу и злостному навету арестовали старого революционера, члена партии Симановского. Узнав об этом, Менжинский приказал Симановского немедленно освободить и 23 августа издал приказ по ОГПУ, которым наложил строгие взыскания на Владимирова и Цибизова. В этом приказе Менжинский еще раз подтвердил к неуклонному исполнению приказ ВЧК № 32 1920 года, подписанный Дзержинским, в котором указывалось на необходимость чрезвычайно осторожного подхода к аресту членов партии: «Необходимо осторожное и вдумчивое отношение к арестам ответственных и партийных работников. Тут ЧК должна проявить максимум такта, максимум понимания, что преступления по должности караются строго, но только при наличии этих преступлений…

Мы еще раз должны напомнить, что за неправильные и бессмысленные аресты будут нести ответственность председатели [ЧК]».

Для того чтобы меньше было ошибок, Менжинский настойчиво добивался коллегиальности в работе и ОГПУ и его местных органов. Характерно, что Менжинский приказы ОГПУ по общим, принципиальным вопросам подписывал только после их предварительного обсуждения на коллегии. Он решительно выступал против единоличных решений по важным вопросам работы ОГПУ. В архиве сохранилась копия письма Менжинского одному из заместителей, который, не посоветовавшись с членами коллегии, самолично освободил известного взяточника.

«Вы, — писал Менжинский 12 мая 1932 года, — единолично освободили известного взяточника Маковского, никому из нас об этом не сказав. Неправильно это и по отношению ко мне и по отношению к коллегии, — особенно, если появились новые факты в его деле.

А теперь Маковский на свободе. Но приговор коллегии не отменен, прокурор не запрошен — полная ерунда.

Прошу Вас на будущее время не отменять самому приговоров коллегии, а ставить вопрос о пересмотре того или другого дела на совещании замов».

Коллегиальность в работе гарантировала и от грубых ошибок и от нарушений социалистической законности.

«Дзержинский, — писал Менжинский, — чрезвычайно боялся, чтобы в ней [ЧК] не завелась червоточина, чтобы она не стала самодовлеющим органом, чтобы не получилось отрыва от партии…»

Менжинский, возглавляя ОГПУ, воспитывал кадры чекистов в духе беззаветной преданности партии и делу коммунизма, высокой бдительности, дисциплинированности и требовательности к себе.

«Ваша сила в дисциплине, — подчеркивал Менжинский, обращаясь к чекистам. — Без дисциплины вы партии не нужны».

Нет ни одного приказа, директивы, подписанной Менжинским, где бы он не говорил о значении для ЧК бдительности и не призывал чекистов повышать политическую зоркость, изучать противника, знать его слабые и сильные стороны, чтобы бить наверняка. В 1931 году Менжинский писал: «Я вряд ли ошибусь, сказав, что сейчас Дзержинский дал бы такой лозунг: «Будьте постоянно бдительны. Врагам приходится плохо. Взрывами предприятий, поджогами строек и т. п. пятилетку не сорвать. Враг нервничает, идет на террор. Надо быть бдительными и особенно чекистам и тем более на границах. Чем мы становимся сильнее, тем больше будут нервничать враги и посылать шпионов через границу нелегальными путями. Не дайте себя околпачить… не будьте самодовольными. Проверяйте себя, свою организацию, используйте передышку для усовершенствования чекистской работы. Всякий упрек принимайте к сердцу. Помните, что вы вооруженная часть партии…»

Бдительность и конспирацию в работе, в частности умение молчать, Менжинский считал важнейшим искусством чекиста. «Молчание у нас — одно из основных искусств…» — говорил он.

Заботясь о совершенствовании методов работы ЧК, Менжинский больше всего боялся, чтобы «работники ЧК не зачерствели на своем деле». Он говорил, что «черствый чекист — это человек, неспособный к тонкой психологической работе», и часто повторял слова Дзержинского: «Тот, кто стал черствым, не годится больше для работы в ЧК».

Много внимания Менжинский уделял марксистско-ленинской, военной и специальной подготовке чекистов, их физической закалке. Он был одним из организаторов и руководителей ныне прославленного спортивного общества «Динамо», первого спортивного общества в нашей стране. Он призывал чекистов: «Не тратить время даром, укрепляться физически и духовно». Вооруженная часть партии, подчеркивал он, не может состоять из калек и неучей.

Он сам был примером непрестанного совершенствования, пополнения знаний. До последних дней своей жизни он внимательно изучал произведения Маркса, Энгельса, Ленина, новинки политической литературы. Буквально все книги из его личной библиотеки испещрены заметками и записями на полях, титульных листах, всевозможными знаками и пометками.

Интересна запись В. Р. Менжинского в рабочем плане. «Что сделать зимой 1925–26 гг.»:

«…В. Военное дело. Верховая езда, стрельба, посещение школы и т. д.

С. Авиация: полеты, конструкции и пр.».

Уже в последние годы своей жизни он продолжал изучать китайский, японский, фарси и турецкий языки. Он ежедневно просматривал десятки советских и иностранных газет. И всегда был в курсе всех событий внутренней жизни страны и международных.

Кроме занятий языками, Менжинский в последние годы жизни много времени уделял высшей математике и химии. На его подмосковной даче была оборудована небольшая химическая лаборатория, которой он отдавал часть своего свободного времени.

— За химией — будущее, — говорил Менжинский сестрам, — жаль только, что слишком коротка человеческая жизнь.

Страсть к знаниям, к общественным и естественным наукам Менжинский сохранил с юношеских до преклонных лет. Завидная страсть, завидная работоспособность.

Эту страсть к знаниям он стремился привить молодым чекистам, всячески поощрял их стремление к учебе. Он часто посещал Высшую пограничную школу и другие учебные заведения, присутствовал на занятиях и полевых учениях, принимал активное участие в разработке и обсуждении учебных программ.

«В 1933 году, — вспоминает старый чекист В. Г. Людмирский, — выпускников Центральной школы принял председатель ОГПУ В. Р. Менжинский в своем скромном кабинете… Сосредоточенно, не перебивая выслушал доклад об итогах минувшего года, а затем обратился с кратким словом к выпускникам.

— Периферия, — говорил Менжинский, — это не тепличные условия тихого московского переулка, в котором вы провели год. Там придется и недоспать и недоесть. Работы у нас будет много. На горизонте появился новый опасный враг — германский фашизм. Для точного и наиболее эффективного удара по врагу глубоко изучайте современные условия классовой борьбы, следите за международными событиями».

«Далее, — продолжает В. Г. Людмирский, — Менжинский говорил о том, чтобы молодые чекисты постоянно проявляли большевистскую партийность в сложной и ответственной чекистской работе, совершенствовали на практике свои знания и чекистское мастерство, не поддавались никакому соблазну. Политико-моральный облик чекиста должен быть кристально чистым! В заключение Менжинский пожелал молодым чекистам успехов в их работе».

Огромный опыт подпольной работы в большевистской цартии давал Менжинскому возможность своевременно, на каждом историческом повороте в развитии русской революции улавливать возникновение нового в политической обстановке и в соотношении классовых сил в стране и на международной арене и вытекающие отсюда задачи, новые формы и методы борьбы с контрреволюцией.

«Знание внешнего мира наряду с революционным опытом, — говорил хорошо знавший Менжинского Д. 3. Мануильский, — позволяло ему в дело борьбы с контрреволюцией вносить широкие политические перспективы».

Острый и тонкий ум Менжинского обладал особой способностью вовремя вскрывать пружины тайной работы врагов пролетарского государства.

Личностью Менжинского, как руководителя советских органов государственной безопасности, интересовались и наши враги. Один из агентов германского фашизма, прикрывавшийся корреспондентским билетом одной берлинской газеты, после смерти Менжинского телеграфировал в Берлин: «Умер преемник Дзержинского Менжинский. Он прошел школу Дзержинского, но именно он создал организацию ГПУ. Он с мельчайшими подробностями разработал ее структуру… Со смертью Менжинского… с арены исчезает одна из наиболее выдающихся личностей».

В первую годовщину со дня смерти Дзержинского Вячеслав Рудольфович писал: «У Дзержинского был свой талант, который ставит его на свое, совершенно особое место. Это — моральный талант, талант непреклонного революционного действия и делового творчества, не останавливающийся ни перед какими препятствиями, не руководимый никакими побочными целями, кроме одной — торжества пролетарской революции».

Эти слова Менжинского можно целиком отнести к нему самому.

Беспредельно преданный идеалам партии, идеалам коммунизма, Менжинский в борьбе шел не ощупью, а твердо и прямо, по пути, освещенному теорией марксизма-ленинизма. Он был одним из образованнейших марксистов, прекрасно знал теорию марксизма-ленинизма и в любом деле, которое поручала ему партия, умел быть диалектиком.

«До 1917 года, — писал Менжинский в автобиографии, — читал все, более или менее все, что выходило по теории марксизма до 1917 года. С тех пор не могу постоянно следить за наукой».

«Не могу постоянно следить за наукой» — это обычная скромность Менжинского. Его книги, испещренные многочисленными записями на полях и титулах, пометками, знаками, говорят об обратном, говорят о том, как внимательно читал он каждую новую книгу. Все современники, хорошо знавшие Менжинского, отмечают ею исключительную образованность, глубокое знание марксизма-ленинизма, его высокую идейность.

«Бесстрашный рыцарь революционного долга, образованнейший марксист, ленинец нашей эпохи, с редкой теоретической эрудицией», — писал о нем Мануильский.

«Менжинский обладал поистине энциклопедическими знаниями и незаурядным организаторским талантом», — говорила о нем друг и соратник по борьбе Е. Д. Стасова.

«Он производил впечатление человека огромной культуры, глубокой учености, разносторонних знаний и большого жизненного опыта», — писал о Менжинском другой старейший член партии, Ф. Ленгник.

Превосходный политик и дальнозоркий руководитель ОГПУ, Менжинский, отлично владея методом марксистской диалектики, умел схватывать самое существенное в тактике классового врага и распутывать его самые коварные, хитросплетенные, самые сложные положения и наносить удары без промаха, точно по цели. Он умел холодно и спокойно взвешивать положение, трезво судить о людях, строжайше взвешивать факты и верить фактам, а не словам.

Когда на горизонте появился новый враг советского народа — германский фашизм, когда перед угрозой наступления фашизма германские троцкисты начали раскалывать красный фронт германского пролетариата, уже тяжело больной Менжинский в составе советской банковской делегации под именем Николая Ивановича Пахомова едет в Германию, чтобы на месте самому изучить положение, разобраться в сложной обстановке, усыновить, насколько велика опасность вовлечения германского империализма в «крестовый поход» против Советского Союза.

Из этой рискованной поездки Менжинский вернулся с определенным выводом. Он немедленно обратил внимание органов государственной безопасности на борьбу с разведкой Германии как главного и самого вероятного врага в будущей войне.

Менжинский — великий чекист, беспощадный, когда нужно, к врагам и в то же время Менжинский — великий гуманист. В борьбе с врагами народа он действовал и террором, когда в этом была необходимость, например осенью и зимой 1919/20 года, и силой коммунистических идей. В то же время он всегда был сторонником тонких, даже изысканных методов работы в контрреволюционной среде с целью разложения контрреволюции, привлечения на сторону Советской власти заблуждающихся и разгрома, беспощадного подавления отказавшихся сложить оружие.

Менжинский, юрист по образованию, подпольщик по опыту партийной работы, был выдающимся криминалистом. Менжинский, литератор по призванию, воспитавшийся на мировой и русской классической литературе, был величайшим психологом. Его умение проникнуть в зигзаги человеческой души, особенно мечущейся души российского интеллигента, попавшего в водоворот революционных событий, можно сравнить только, пожалуй, с умением Дзержинского. И если Менжинский достиг тех вершин чекистского искусства, которые с особой силой проявились в деле поимки Савинкова и Рейли, в деле разоблачения эсеро-меньшевистского подполья и вредительского «Инженерного центра», то это результат не только огромного опыта конспирации, приобретенного в большевистском подполье, но и результат глубокого знания всех зигзагов человеческой души, которое ему дала литература. «Для того, чтобы работать в ЧК, — говорил Менжинский, — вовсе не надо быть художественной натурой, любить искусство, природу». Но только такая натура, по его выражению, может достичь «вершин чекистского искусства», обеспечивающего разложение противника.

В духе гуманизма Менжинский воспитывал и коллектив чекистов. М. И. Шкляр, работавший при Менжинском секретарем парткома ОГПУ, говорил: «Старые чекисты могли бы рассказать много о том, как Вячеслав Рудольфович, инструктируя работников, направлявшихся на обыски и операции, говорил им:

— Помните, что мы боремся за человека, что весь смысл революции — ради человека. Поэтому будьте внимательны к людям при обысках и арестах, помните, что есть семьи, есть дети».

Проявлением величайшего гуманизма Менжинского было его активное участие в создании, а затем в организации учебно-воспитательного процесса в трудовых коммунах для взрослых и малолетних правонарушителей.

Он сам вырос в учительской семье, учителями были отец и сестры Вера и Людмила. После Октябрьской социалистической революции обе они работали в Наркомпросе. Вопросы народного образования и коммунистического воспитания часто были предметом обсуждения и даже споров в дружной семье Менжинских.

Известно, что Вячеслав Рудольфович много внимания уделял созданным еще при Дзержинском трудовым школам-коммунам ОГПУ, часто бывал в них сам, беседовал с воспитанниками, преподавателями.

Этой стороной деятельности ВЧК−ОГПУ особенно интересовался Горький, вел переписку с воспитанниками коммун, с преподавателями. Возвратившись в Советский Союз, Горький постарался встретиться с Менжинским, узнать о перековке малолетних преступников из первых рук.

Встреча эта состоялась на квартире Менжинского. Горький приехал к Менжинскому в воскресенье, в первой половине дня, и застал его за чтением иностранных газет.

Поздоровавшись, заговорил:

— Узнаю, узнаю беспокойного полиглота, который дня не может прожить без иностранных газет.

— Сейчас интерес скорее политический, чем лингвистический, — радуясь встрече, ответил Менжинский.

— Я слышал, вы уже китайский и японский изучили, — продолжал Алексей Максимович, присаживаясь на стул и внимательно присматриваясь к Менжинскому.

— Пустое болтают.

— Так уж и пустое. — Помолчав, добавил: — Однако, вы постарели, постарели, Вячеслав Рудольфович.

— Болезнь не красит. А насчет языков пустое. Разговорную речь стал забывать. Недавно был у меня Анри Барбюс. Я так волновался, когда узнал, что он ко мне приедет. Как буду изъясняться на французском со столь великим французом и знатоком родного языка? Попросил подготовить переводчика. А когда пришел все такой же живой и любезный Анри, мы с ним свободно, без труда вели беседу по-французски. Так что переводчика не потребовалось. Анри даже отметил, что у меня сейчас лучше произношение, чем было тогда, в Париже.

— Ну, вот видите, а говорите — пустое, — ухмыляясь в густые усы, говорил Горький, рассматривая книгу Барбюса с дарственной надписью. — Я, собственно, приехал к вам не за тем, чтобы говорить комплименты. Мне хотелось бы поговорить о перестройке сознания людей в ваших трудовых коммунах. Тут вы делаете большое и полезное дело и сами этой пользы, пожалуй, не видите, А мне, приезжему со стороны, эта польза очень даже заметна.

— Со стороны всегда виднее, — Менжинский умолчал, что он уже несколько лет занимается проблемой перевоспитания нарушителей. И это было действительно так.

Менжинский изучал причины преступности среди молодежи и думал над тем, как преодолеть это проклятое наследие капитализма. В наброске личного плана работы Менжинского на зиму 1925/26 года читаем:

«1. Изучить положение, размеры и причины… правонарушений среди детей, подростков и молодежи.

2. Наши заведения для преступных детей.

3. Непременно написать статью об этом».

И сейчас, при встрече с Горьким, завязался откровенный разговор о трудовых коммунах, о перевоспитании правонарушителей. Горький был весел, оживлен. В комнате было жарко, он снял свой светло-серый пиджак, расстегнул отложной воротничок голубой рубашки. То и дело вставал со стула, разговаривая, ходил по комнате. Когда Менжинский тоже пытался встать с дивана, говорил:

— Лежите, лежите — я знаю, вы больны, и стоять вам вредно.

Менжинский виновато улыбался за свою беспомощность, ерошил густые волосы и внимательно смотрел на Горького сквозь стекла пенсне, которое теперь носил постоянно.

Разговор от коммун, от перевоспитания малолетних нарушителей перешел к проблеме воспитания, повышения культуры, образования всего народа. Затем говорили о восстановлении народного хозяйства, о последнем решении ЦК о школе, осуждали педологов и метод обучения по так называемому дальтон-плану, который принес столько вреда советской школе.

Горький остался обедать у Менжинских. За обедом говорил о современной литературе, хвалил молодую писательницу Нину Смирнову.

— Таких, как эта сибирячка, надо поддерживать, и тогда из нее выйдет большой писатель.

После обеда пили чай. Вячеслав Рудольфович пил его остывшим, без сахара, с клубничным вареньем.

За чаем опять говорили о детских коммунах. Горький тогда ими очень интересовался. Договорились, что в ближайшее время посетят вместе одну из коммун, и Горький воочию увидит то, чем так восхищается.

Вскоре после этой встречи Горький и Менжинский посетили детскую трудовую колонию в Люберцах, организованную в 1927 году. Горький остался очень доволен и написал большую статью «О трудколониях ОГПУ», которая была опубликована 14 июля 1931 года в «Правде».

«26 июня, — писал Горький, — коммуна праздновала открытие новой фабрики обуви с продукцией 4000 пар в сутки. На празднике 25 человек получили в награду за образцовую работу золотые и серебряные часы. 35 членам коммуны было объяснено, что с них снята судимость, т. е. возвращены им гражданские права, а 74 получили профсоюзные билеты… В эти минуты руки многих бывших преступников взволнованно дрожали, бледнели суровые лица, гордо сверкали глаза… Я сидел в президиуме и видел, что среди 1500 человек многие тоже были взволнованы до слез, до хороших слез радости за человека».

Впоследствии, отмечая исключительно важную работу трудовых колоний и коммун ОГПУ по перевоспитанию бывших беспризорников и правонарушителей, Горький писал, что за 15 лет «воспитаны тысячи высококвалифицированных рабочих, и, вероятно, не одна сотня агрономов, врачей, инженеров, техников. В буржуазных государствах факты такого рода, — подчеркивал Горький, — невозможны».

Менжинский, человек в высшей степени образованный, человек большой внешней и внутренней культуры, любил и умел ценить культуру прошлого. Он решительно выступал против пролеткультовских извращений политики ленинской партии в строительстве социалистической культуры. Тот, кто замахивается на культуру прошлого, тот замахивается и на ее высшее достижение — марксизм-ленинизм.

Его отношение к культуре, к науке показывает письмо к M. Н. Покровскому. 25 октября 1928 года, в день 60-летия этого выдающегося советского ученого, Менжинский писал Покровскому:

«Чекистская деятельность не располагает к душевным излияниям и поглощает человека целиком — иначе и работать было бы нельзя. Но сегодня я не могу не сказать Вам, как глубоко я люблю Вас и благодарен Вам. Ваши статьи и книги одно из самых сильных научных и художественных наслаждений, которые я переживал. Я не могу удержаться и не сказать Вам, что на меня всегда действовало неотразимо Ваше остроумное мужество и в науке, и в революционной деятельности, и в жизни».

Эта оценка Менжинским творчества Покровского не расходится с ленинской оценкой.

Любовь и интерес к истории, к истории культуры Менжинский сохранил с детства до конца своей жизни, так же как сохранил интерес и к педагогике. По свидетельству Веры Рудольфовны «его всегда тянуло» к педагогике. «Он продолжал интересоваться ею и тогда, когда был в ВЧК и ОГПУ».

Кристальная чистота Менжинского, как и его скромность, проявлялась во всем.

Работал он в весьма скромном кабинете, жил с семьей до 7 ноября 1933 года в небольшой малоуютной квартире, переоборудованной из бывшей аптеки в Кавалерском корпусе Кремля. И съехал-то он с этой квартиры только лишь потому, что, будучи тяжело больным, не мог подниматься на второй этаж. Летом, а последние два года и зимой Менжинский жил на даче «Шестые Горки». Однажды, желая помочь больному Менжинскому в обработке огорода, комендант прислал на дачу рабочих.

Отказавшись от их услуг, Менжинский сказал рабочим:

— Наша семья, я, жена и сын, в состоянии обработать огород или посадить цветы.

А затем, как свидетельствует современник, сделал выговор коменданту за присылку рабочих на дачу.

Менжинский никогда и нигде не выпячивал свою фигуру. Он больше всего боялся быть нескромным, боялся, как он выражался, «пристегнуть свое имя» к выдающимся деятелям Коммунистической партии.

В 1927 году, в первую годовщину со дня смерти Дзержинского, по просьбе редакции «Правды» Менжинский написал статью-воспоминания «О Дзержинском». С такой же просьбой товарищи из редакции обратились к Менжинскому в пятую годовщину со дня смерти Дзержинского, в 1931 году. Менжинский откликнулся на просьбу «Правды», но своей статье «Два слова о Дзержинском», в которой он изложил взгляды Дзержинского на использование старых специалистов, предпослал короткое письмо. В том письме писал:

«Товарищи из «Правды» упрекнули меня, что я не пишу о Дзержинском. Мне писать воспоминания о Дзержинском — не избежать упоминаний о себе, а это значит присоединить свое… имя к одному из крупнейших деятелей нашей партии… Пусть по выбору Дзержинского мы работали вместе, работали долго, дружно, близко — факт известный, но это не дает мне права держаться за его полуистлевший френч и по крайней мере раз в год заявить на весь мир — вот близкий соратник Дзержинского. Вот он я! Все, что я мог сказать в безличной форме о Дзержинском, как о чекисте и человеке, я сказал 4 года назад — повторяться не хочу и потому буду очень краток…»

Менжинский с детства дружил с сестрами и всегда был внимателен к ним, заботлив. Очень любил своих детей, особенно младшего сына, Рудольфа[36], много занимался с ним.

Младшая сестра Менжинского Людмила Рудольфовна в конце 1919 года по постановлению ЦК партии из Петрограда была переведена на работу в Наркомпрос, заведовала Главсоцвосом (Главным управлением социального воспитания). Переехала в Москву и Вера Рудольфовна. В те годы она заведовала театральным отделом Наркомпроса, а затем была назначена директором института иностранных языков, в котором и работала до преклонных лет.

В середине 1922 года Людмила Рудольфовна в числе тысячи коммунистов была направлена на Украину, работала в Харькове членом коллегии Наркомпроса и заведующей Главсоцвосом. В 1924 году вернулась в Москву. Работала проректором Академии коммунистического воспитания.

В конце 20-х годов Людмила Рудольфовна тяжело заболела. Лечилась в Кисловодске, в Москве. Болезнь прогрессировала. Надежд на выздоровление было мало. Но по ее настоянию Вера Рудольфовна поехала с ней в Стокгольм. Это было в конце 1932 года.

— Там, в Стокгольме, — вспоминает Вера Рудольфовна, — она начала поправляться.

— Теперь поработаем, — говорила Людмила Рудольфовна.

И вдруг сразу порвалось все. Спать она легла веселая, спокойная. А ночью… Это была самая тяжелая ночь. И когда боли ослабли, она потребовала немедленного возвращения в Москву. Ехать было нельзя, так утверждал доктор. А она, улыбаясь, сказала ему:

— Милый доктор, вы не бойтесь. Мы успеем доехать.

Когда он вышел, она шепнула Вере Рудольфовне:

— Верочка, надо еще успеть пройти партийную чистку.

Вера Рудольфовна плакала, а Людмила шептала ей:

— Верочка! Помнишь, как раньше, как в детстве ты целовала меня на ночь в кроватке… Так поцелуй и сейчас.

На следующий день сестры Менжинские уехали в Москву. На вокзале их провожал доктор. Людмила Рудольфовна, улыбнувшись ему на прощание, говорила:

— Не сердитесь, доктор. Я должна была поступить так. Вы, может быть, не поймете этого.

— Я начинаю понимать, — сказал он. И она закончила его фразу:

— Мы живем и умираем по-новому.

— И за это нельзя не любить вас, — отозвался доктор.

Поезд тронулся. 11 октября Менжинские приехали в Москву.

О разговоре со стокгольмским доктором Вера рассказала Вячеславу Рудольфовичу.

И ноября 1932 года Людмила Рудольфовна скончалась.

Вячеслав Рудольфович Менжинский не мог присутствовать ни на траурном митинге, который состоялся в клубе старых большевиков на улице Стопани, ни на похоронах — он в это время снова был тяжело болен.

Еще 21 апреля 1929 года у Менжинского ночью случился тяжелый сердечный приступ — инфаркт. Больному был предписан абсолютный покой. У его постели неотлучно дежурили врач и сестра. Выздоровление началось только летом. Консилиум врачей, собравшийся 11 июля, нашел возможным разрешить Менжинскому вернуться к работе 1 августа, при условии ездить в город через день, работать 5–6 часов в сутки, в субботу и воскресенье обязательно оставаться на даче.

Но Менжинский не мог, да и не умел работать вполсилы. Врачей это обеспокоило. Они пожаловались в ЦК, и Центральный Комитет партии 12 сентября вынес следующее решение:

«О тов. Менжинском.

Обязать т. Менжинского в точности выполнять указания врачей».

30 сентября 1929 года консилиум врачей вынес новое заключение:

«Менжинскому необходимо:

1. Совершенно прервать работу на срок от 4 до 6 месяцев.

2. Придерживаться во время отдыха полного душевного покоя и провести зиму в теплом климате.

3. До отъезда (на юг) выехать на дачу и находиться там под постоянным врачебным наблюдением».

С помощью врачей Менжинский преодолел свой недуг и в апреле 1931 года возвратился к работе в ОГПУ, с условием, что эта работа будет «ограничена выполнением только основных и самых важных обязанностей, без всякой другой нагрузки».

Менжинский продолжал работать.

Летом 1933 года (с 11 августа по 14 сентября) он лечился в Кисловодске. За это время сердце его окрепло, общее состояние здоровья улучшилось. Провожая Менжинского в Москву, врачи советовали работать 3–4 часа в сутки.

Это была его последняя поездка в Кисловодск. Видимо, там, в Кисловодске, он сделал такие заметки в своем блокноте:

«И вот подкрадывается болезнь и без твоего согласия.

— Ты человек больной, только думай о себе, о своем здоровье пекись, и только.

Никаких занятий. Только лежи 24 часа в сутки, то с пузырем на груди, то с грелкой, то ванна, то массаж.

Смерть, вот она. Ты день лежишь в гамаке, а она сидит напротив.

А все движется, и какое наслаждение следить, как жизнь идет!

Заставили жить, психологией заниматься…»

А жить оставалось немного.

В 5 часов 35 минут утра 10 мая 1934 года на даче «Шестые Горки» перестало биться его сердце.

Смерть Менжинского наступила, как свидетельствует заключение виднейших врачей того времени Абрикосова, Бурденко и других, — от «острой сердечной недостаточности (паралича) сердца, резко измененного и работавшего в последние годы неполноценно».

14 мая 1934 года Москва прощалась с Менжинским. Отдать последний долг старому большевику пришли на Красную площадь товарищи по подпольной борьбе, ветераны ленинской гвардии, десятки тысяч молодых рабочих, чекисты, пограничники, воины внутренних войск. Сотни траурных знамен низко склонились над траурной процессией, направлявшейся от Дома Союзов на Красную площадь. Катафалк с бронзовой урной несли руководители партии и правительства. Звучали траурные мелодии.

Траурный митинг закрыт.

Под гром артиллерийского салюта урна с прахом Вячеслава Рудольфовича Менжинского замурована в кремлевской стене, рядом с прахом летчиков-стратонавтов.

Иллюстрации

Мария Александровна Менжинская.

Рудольф Игнатьевич Менжинский.

Вячеслав Менжинский — гимназист.

В. Менжинский — студент Петербургского университета.

Вячеслав Рудольфович Менжинский с сестрами Верой Рудольфовной (слева) и Людмилой Рудольфовной (в центре). 1906 г.

В. Р. Менжинский с женой Юлией и детьми. 1907 г. Удельная под Петербургом.

Полоса газеты «Северный край» № 141 за 1905 г., изуродованная царской цензурой. На месте фельетона Менжинского оставлено только слово «фельетон».

В. Р. Менжинский. 1906 или 1907 г.

В. Р. Менжинский. 1919 г.

В. Р. Менжинский и Феликс Кон на перроне Киевского вокзала. Киев, 1919 г.

В. Менжинский в рабочем кабинете. 1921 г.

Ф. Э. Дзержинский.

Донесение деникинского агента, найденное при обыске у кадета Щепкина в сентябре 1919 года.

Коллегия ВЧК.

Иван Ксенофонтович Ксенофонтов.

Артур Христианович Артузов.

Станислав Иосифович Уншлихт.

Андрей Павлович Федоров.

Станислав Адамович Мессинг.

Сергей Васильевич Пузицкий.

Роман Александрович Пилляр.

Григорий Сергеевич Сыроежкин.

Тойво Вяхи (Петров).

Ян Петрович Крикман.

Суд над Борисом Савинковым. 1924 г. Справа у стены, возле двери, — В. Р. Менжинский.

В. Р. Менжинский в группе чекистов, участников борьбы с контрреволюцией в Западной Грузии (Гурии). 1922 г.

В. Р. Менжинский.

Ф. Э. Дзержинский, В. Р. Менжинский и В. Л. Герсон на отдыхе в Кисловодске.

В. Р. Менжинский. 1932 г.

В. Р. Менжинский. 1928 г.

В. Р. Менжинский на маневрах Московского военного округа. 1928 г.

В. Р. Менжинский на маневрах Московского военного округа. 1928 г.

В. Р. Менжинский накануне поездки в Германию. 1927.

В. Р. Менжинский.

Основные даты жизни и деятельности В. Р. Менжинского

1874, 19 августа — Вячеслав Рудольфович Менжинский родился в Петербурге.

1886–1893 — Учение в 6-й петербургской гимназии.

1893–1898 — Менжинский студент юридического факультета Петербургского университета.

1895 — Начало революционно-пропагандистской деятельности в гимназических и студенческих кружках.

1897, лето — Поездка в Псков и Вяземский уезд Смоленской губернии с целью изучения жизни крестьянства.

Осень — Реферат Менжинского «Общинное землевладение в марксистской и народнической литературе».

1899, весна — 1903, февраль — Менжинский — преподаватель истории Смоленских воскресных курсов для рабочих, пропагандист рабочих кружков за Невской заставой в Петербурге.

1902, 15 сентября — Петербургский комитет оформил принадлежность Менжинского к РСДРП.

1902–1903, февраль — Менжинский секретарь партийного комитета Невского района Петербурга.

1903, февраль — 1905, декабрь — Революционная работа в Ярославле. Менжинский член Северного, а затем Ярославского комитетов РСДРП.

1904, февраль — июнь — Менжинский заведует военным отделом ярославской либеральной газеты «Северный край».

1905, январь — ноябрь — Менжинский ответственный секретарь газеты «Северный край».

29–30 июня — Участие в партийной конференции организаций Северного комитета в Костроме.

Октябрь — Менжинский — один из организаторов стачки ярославских рабочих.

28 октября — В газете «Северный край» опубликовано письмо Менжинского и других большевиков об уходе из состава редакции.

10 ноября — Это письмо перепечатано в ленинской газете «Новая жизнь».

1906, январь — Возвращение в Петербург.

Январь — май — Менжинский лектор ЦК РСДРП, ответственный пропагандист Нарвского района. Встречи с В. И. Лениным.

Май — июль — Менжинский член комитета военной организации РСДРП, редактор газеты «Казарма».

19 июля — 16 ноября — Арест в пребывание в доме предварительного заключения.

1906, ноябрь — 1907, декабрь — После освобождения из-под ареста Менжинский уезжает в Финляндию, он секретарь редакции газеты «Пролетарий», заведующий партийной техникой. Эмиграция в Бельгию.

1908, июль — По вызову «Пролетария» Менжинский переезжает в Швейцарию, где примыкает к отзовистам.

Декабрь — Переезд в Париж.

1910 — Поездка в США.

1910, декабрь — 1911, март — Поездка в Италию, преподавание в Болонской «впередовской» школе. Отход от группы «Вперед» и возвращение на ленинские позиции.

1912 — Поездка в Англию.

1917, июль — Возвращение из эмиграции в Петроград.

Август — октябрь — Менжинский член Всероссийского бюро военных организаций РСДРП, редактор большевистской газеты «Солдат».

Октябрь — Менжинский член Военно-революционного комитета Петроградского Совета, участие в вооруженном восстании.

25 октября — ВРК назначает Менжинского комиссаром при Министерстве финансов.

30 октября — Декретом Совнаркома Менжинский назначается временным заместителем народного комиссара по Министерству финансов.

1918, 7 января — Совнарком ввел Менжинского в состав Всероссийской Чрезвычайной Комиссии (ВЧК).

20 января — Совнарком утвердил первую коллегию Народного комиссариата финансов, назначив Менжинского народным комиссаром финансов.

9 марта — Решением ЦК партии Менжинский вводится в состав Петроградского боевого правительственного центра, он утверждается членом Президиума Петроградского Совета, членом коллегии Народного комиссариата юстиции и Петроградской ЧК.

Апрель — ноябрь — Менжинский генеральный консул РСФСР в Берлине. Участвует в переговорах с немцами о дополнительном договоре, возглавляет торговые переговоры и от имени Советского правительства подписывает торговое соглашение с Германией.

Декабрь — Менжинский вводится в состав коллегии НКИД, в составе комиссии ЦИК участвует в переговорах с германскими властями.

1919, январь — август — Менжинский заместитель наркома социалистической и военной инспекции УССР, особоуполномоченный Украинского советского правительства о чрезвычайными полномочиями.

Апрель — Пленум ЦК РКП (б) принимает решение направить Менжинского на работу в Политотдел Реввоенсовета республики.

15 сентября — ЦК РКП (б) направляет Менжинского на работу в ВЧК.

1920, февраль — июль — Менжинский заместитель Ф. Э. Дзержинского.

20 июля — Менжинский назначен председателем Особого отдела и членом коллегии ВЧК.

1921–1922 — Участие в разоблачении заговора подпольного ЦК правых эсеров и ликвидации савинковщины.

1923, 18 сентября — Менжинский назначен первым заместителем председателя ОГПУ.

1924, 5 сентября — Менжинский награжден орденом Красного Знамени за успешное завершение операции по поимке Б. Савинкова.

1926, 29 июля — Менжинский пишет приказ — обращение ОГПУ ко всем чекистам по поводу безвременной кончины Ф. Э. Дзержинского.

30 июля — Менжинский назначается председателем ОГПУ. На этом посту остается до конца своей жизни.

1927 — Менжинский избирается депутатом Моссовета, членом ЦИК СССР.

Октябрь — Менжинский выступает на Пленуме ЦК ВКП(б) с сообщением о подрывной деятельности троцкистско-зиновьевского блока.

Декабрь — Участие в работе XV съезда партии, избрание членом ЦК.

18 декабря — Выступление с речью на пленуме Моссовета, посвященном десятилетию ВЧК−ОГПУ.

1928 — Менжинский руководит раскрытием вредительской организации в Донбассе («Шахтинское дело»).

1930 — ОГПУ под руководством Менжинского раскрывает контрреволюционный заговор «Инженерного центра» («Промпартии»).

Июнь — июль — Менжинский участвует в работе XVI съезда партии, избирается членом ЦК.

1930–1931 — ОГПУ во главе с Менжинским разоблачает контрреволюционную деятельность подпольного меньшевистско-эсеровского центра. («Союзное бюро ЦК РСДРП (меньшевиков)»).

1931 — Менжинский руководит операцией по раскрытию вредительской деятельности в СССР английской фирмы «Метро-Виккерс», действовавшей по заданию «Интеллидженс сервис».

1933, июль — Резкое ухудшение здоровья.

1934, 10 мая — Вячеслав Рудольфович Менжинский скончался на даче под Москвой от паралича сердца.

14 мая — Похороны Менжинского на Красной площади.

Краткая библиография

В. И. Ленин, Полн. собр. соч., тт. 1, 3, 5, 6, 8, 13, 16, 20, 34, 35, 37, 40, 43, 44, 50–54.

Статьи В. Р. Менжинского.

«Общинное землевладение в марксистской и народнической литературе». Реферат. Архив.

Газета «Северный край». Ярославль, 1905.

Письмо в редакцию. «Новая жизнь», 27 октября — 3 декабря 1905 г. (перепечатка).

Крестьянское движение, Кто есть люди в России. В кн.: «Казарма». Ленистпарт. Соцэкгиз, 1931.

О Дзержинском. «Правда», 1927, № 162. (См. также в сб. «Дзержинский в ВЧК». М., 1966.)

Речь на пленуме Московского Совета, посвященная десятилетию ВЧК−ОГПУ. «Правда», 1927, № 291.

Два слова о Дзержинском. «Правда», 1931, № 162. (См. также в сб. «Дзержинский в ВЧК». М., 1966.)

Адресные книги ЦК РСДРП (1912–1917 гг.). «Исторический архив», 1959, № 3.

Большевики Петрограда в 1917 г. Хроника революционных событий в Петрограде в 1917 г. Март — октябрь 1917 г. Л., 1957.

Большевистский ВРК. Сборник документов. М., 1958.

Борьба за установление и упрочение Советской власти. Хроника событий (26 октября 1917 г. — 10 января 1918 г.). М., изд-во АН СССР, 1962.

В дни Октября. Сборник воспоминаний участников Октябрьской революции. М., изд-во «Знание», 1957.

Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников. М., 1957.

Великая Октябрьская социалистическая революция. Хроника событий (12 марта — 25 октября 1917 г.). М., 1961.

Внешняя политика СССР. Сборник документов, т. I (1917–1920 гг.); т. II (1921–1927 гг.); т. III (1928–1940 гг.). М., 1944.

Дзержинский, Ф. Э., Избранные произведения, тт. I, II; М., 1957.

«Вперед» и «Пролетарий», 1904–1905 гг. Вып. I и II. М., «Красная новь», 1924.

Декреты Советской власти, т. I, II, М., 1957; т. III, М., 1964.

Воспоминания о Ленине, т. I, М., 1956; т. II, М., 1957.

Документы по истории гражданской войны в СССР, т. I. Первый этап гражданской войны. М., 1940.

Документы по истории гражданской войны, т. I. М., 1937.

Донесения комиссаров Петроградского ВРК. М., 1957.

Из истории войск ВЧК и пограничной охраны. Документы и материалы. М., Воениздат, 1958.

Из истории ВЧК 1917–1921 гг. Сборник документов. М., 1958.

Из истории рабочего и коммунистического движения в Ярославле. Изд. Яросл. губкома РКП (б). Ярославль, 1922.

Из истории революционного движения в Ярославской и Костромской губерниях. Ярославль, 1939 г.

«Казарма» — газета, орган Военной организации ПК и ЦК РСДРП 1906–1907 гг., Петербург. Соцэкгиз. M. — Л., 1931. Ленинградский институт истории ВКП(б).

Красная книга ВЧК, ч. I, II. М., 1920.

Ленинградский университет в воспоминаниях современников. Л., ЛГУ, 1963.

Листовки большевистских организаций в первой русской революции 1905–1917 гг., ч. I, И. М., 1956.

«Новая жизнь». Первая легальная большевистская газета 27 октября — 3 декабря 1905 г. Вып. I и II. Л., «Прибой», 1925.

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Сборник документов и материалов. М.−Л., изд-во АН СССР, 1957.

Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного правительства. Под редакцией П. Щеглова, тт. I–VIII. Л., 1924–1927.

Петербургские большевики в период первой русской революции 1905–1907 гг. Сборник документов. Л., 1956.

Первая русская революция в Петербурге. Сборник. Л., 1925.

Петербургские большевики в период подъема первой русской революции 1905–1907 гг. Ленистпарт. Л., 1955.

Петроградские большевики в Октябрьской революции. Л., 1957.

Протоколы Центрального Комитета РСДРП (б). Август 1917— февраль 1918 г. Мм 1957.

Процесс правых эсеров. Вып. I. Обвинительные речи на процессе эсеров. Вып. 2. Речи защитников и обвиняемых. М., «Красная новь», 1922.

Рассказывают участники Великого Октября. Сборник воспоминаний. М., 1957.

Революция 1905–1907 гг. в России. Документы и материалы.

Начало первой русской революции. Январь — март 1905 г. М., изд-во АН СССР, 1955.

Революционное движение в России весной и летом 1905 г., ч. I, II. М., изд-во АН СССР, 1957.

Высший подъем революции 1905–1907 гг., ч. I, II. М., изд-во АН СССР, 1955.

Второй период революции 1905–1907 гг., ч. I, М., 1955; ч. И, М., 1960; ч. III, М., 1961.

«Солдат» — газета, авг. — окт. 1917 г. Петроград.

Царизм в борьбе с революцией 1905–1907 гг. Сборник документов. М., 1936.

Цявловский А., Большевики. Документы по истории большевизма. М., 1918.

Алуф И., В. Р. Менжинский. Микрофонные материалы Всесоюзного радиокомитета, 1938, № 57.

Андреев П., Генкин Л., Дружинин П., Козлов П., Ярославль. Очерки по истории города (XI в. — октябрь 1917 г.). Ярославль, 1954.

Бахов А. С., На заре советской дипломатии. М., 1966.

Бонч-Бруевич В. Д., Избранные сочинения, тт. II, III. M., 1963.

Бонч-Бруевич В. Д., На боевых постах Февральской и Октябрьской революций. М., «Федерация», 1930.

Бычков Л., Пламенный большевик Менжинский. «Исторический журнал», 1938, № 7.

Вахромеев И. И., Во имя революции. М., 1957.

Гиндин А., Как большевики овладели Государственным банком. М., 1961.

Гиндин А., Как большевики национализировали частные банки. М., 1962.

Девяткина А. В., Большевики в редакции «Северною края» (1904–1905 гг.). В кн.: «Краеведческие записки». Ярославль, 1957.

Дзержинская С., В годы великих боев. М., 1964.

Ильин-Женевский А. Ф., От февраля к захвату власти. Л., «Прибой», 1927.

Казакевич Р. А., В. Р. Менжинский — студент Петербургского университета. «Вестник Ленинградского Университета», 14. Серия истории, языка и литературы. Вып. 3. Л., 1963.

Казаривов А., Печать в годы царизма. «Северный рабочий», 1935, № 101.

Калинин М. И., О социалистической законности. М., 1959.

Козлов П., Менжинский в Ярославле. Сб. «Ярославль». Ярославль, 1947.

Кузько В. А., Санина И. И., Пламенный большевик. «Вопросы истории КПСС», 1964, № 9.

Лившиц, Партийная школа в Болонье (1910–1911 гг.). «Пролетарская революция», 1926, № 3 (50).

Ломов Г., В дни бури и натиска. «Пролетарская революция», 1927, № 10 (69).

Луначарский А. В., Предисловие к статье Лившица «Партийная школа в Болонье». «Пролетарская революция», 1926, № 3 (50).

Луначарский А. В., Великий переворот (Октябрьская революция), ч. I. Пг., 1919, изд. Гржебина.

Менжинская В. Р., Дореволюционные годы Вячеслава Рудольфовича Менжинского. Воспоминания. «Исторический журнал», 1938, № 7.

Орлов (составитель), В. Р. Менжинский. Микрофонные материалы Всесоюзного радио. 1938, № 64.

Невский В. И., Военная организация и Октябрьская революция. «Красноармеец», 1919, № 10–15.

Петров В. А., Большевистская газета «Солдат». В кн.: «Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде», М.—Л., изд-во АН СССР, 1957.

Пестковский С., Об октябрьских днях в Питере. «Пролетарская революция», 1922, № 10.

Подвойский H. И., Воспоминания о 1905 годе. «Под ленинским знаменем». Ярославль, 1925, № 11.

Рид Дж., 10 дней, которые потрясли мир. М., 1957.

Смирнов М. А., Председатель ОГПУ. «Пограничник», 1964, № 15–18.

Смирнов М. А., Особоуполномоченный. В кн.: «Солдаты невидимых сражений». М., 1968.

Сонкин M. И., Ключи от бронированных комнат. М., 1966.

Софинов П., Страницы из жизни Ф. Э. Дзержинского. М… 1956.

Софинов П., Очерки истории ВЧК. М., 1956. Стасов В л., Надежда Васильевна Стасова. Воспоминания и очерки. Спб., 1899.

Стасова Е. Д., Страницы жизни и борьбы. Л., 1957.

Федорченко М. С., Газета в революционном огне 1905 г. «Каторга и ссылка», 1925, кн. 6 (19).

Фомин Ф., Записки старого чекиста, изд. 2-е. М., 1964.

Ярославский Ем., Странички воспоминаний. М., 1931. «Пролетарская революция», 1922, № 5–6.

При подготовке книги использованы материалы Центрального партийного архива Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, партийного архива Института истории партии при Ленинградском областном комитете КПСС, Центрального государственного архива Октябрьской революции, Центрального государственного архива народного хозяйства СССР, Центрального государственного военно-исторического архива, Центрального государственного архива Советской Армии, Центрального государственного архива литературы и искусства, Центрального государственного архива кинофотофонодокументов, Ленинградского государственного архива Октябрьской революции и социалистического строительства, Государственного исторического архива Ленинградской области. Государственного архива Ярославской области, архива Музея пограничных войск, Государственного музея Революции СССР, Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина.

Примечания

1

В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 1, стр. 295.

2

В. И. Ленин, Полн. собр соч., т. 13, стр. 318.

3

В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 13, стр. 328.

4

В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 16, стр. 420.

5

Воспоминания о В. И. Ленине, т. 3, стр. 84–85.

6

В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 48, стр. 5–6.

7

В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 20, стр. 96.

8

О какой статье В. Р. Менжинского идет речь, не установлено.

9

В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 34, стр. 436.

10

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 35, стр. 2.

11

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 35, стр. 11.

12

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 34, стр. 307.

13

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 35, стр. 273.

14

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 35, стр. 173.

15

С 15 февраля 1918 года все даты даются по новому стилю.

16

В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 50, стр. 80.

17

В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 50, стр. 88.

18

Там же, стр. 80.

19

В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 50, стр. 88, 89.

20

Там же, стр. 89.

21

В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 50, стр. 113.

22

В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 50, стр. 112.

23

Карский — Юлиан Мархлевский, был назначен полпредом Советского правительства в Вену, но вынужден был как «персона нон грата» вернуться из Берлина в Москву.

24

В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 37, стр. 164.

25

В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 51, стр. 33.

26

Ныне улица Станиславского

27

В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 40, стр. 115.

28

В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 53, стр. 13.

29

В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 52, стр. 289.

30

В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 44, стр. 328.

31

В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 44, стр. 327.

32

Там же, стр. 327–328.

33

В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 54, стр. 441.

34

Александр Аркадьевич Дикгоф-Деренталь, некогда последователь попа Гапона, а впоследствии один из его убийц, был ближайшим помощником Савинкова. Его жена Любовь была секретаршей и любовницей Савинкова.

35

Это была квартира полномочного представителя ОГПУ по Западному военному округу Опанского.

36

Сын Менжинского, Рудольф Вячеславович, умер в 1951 году очень молодым человеком. Старший его сын от первого брака погиб на фронте в годы Великой Отечественной войны.

Content

Теодор Гладков, Михаил Смирнов
Менжинский

Часть I Духом окрепнем в борьбе!

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть II И решительный бой

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Часть III Щит и меч республики Советов

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Иллюстрации

Основные даты жизни и деятельности В. Р. Менжинского

Краткая библиография

Примечания