Елена Горелик

Лев и ягуар

Посвящается памяти моей мамы — человека, сделавшего для меня все возможное и невозможное. В том, что эта книга вышла в свет, по большей части именно ее заслуга.

Вот что сказал по этому поводу чистейший помыслами и проникновеннейший Ибн-Хаким: «Нет ни одного злого дела и нет ни одного доброго, которое не отразилось бы на последующих поколениях, независимо от того, когда и где оно совершено — во дворце или хижине, на севере или на юге, и были тому делу очевидцы или нет; точно так же во зле и в добре не бывает ничтожных малозначащих дел, ибо из совокупности малых причин возникают великие следствия…»

Леонид Соловьев.

Очарованный принц

ЛЕВ И ЯГУАР

Глава 1

Закат империи

Вручную

1

— Россия.

— Да, Галя. Россия. Ты сама говорила, что активное участие России в европейских делах еще до петровских реформ смогло бы изменить очень многое.

— Россия и так не молчит, Влад. Вся проблема в том, что ее не желают слышать. А уж про принимать в расчет ее интересы — ты что! Разве опустится «высшая раса» до такого унижения?

— М-да… Но есть все-таки один рычажок, который подействует на Европу в любом случае.

— Сила?

— Да, Галя. Сила. Сколько ни общался с европейцами, все время убеждался в одном: для них прав лишь тот, кто может дать в морду. Если ты не можешь дать им в морду, они на тебя в лучшем случае плюнут, хоть бы ты триста пятьдесят раз был прав.

— Ты о семнадцатом веке или о нашем… мире?

— А какая, собственно, разница? Сама же, мне помнится, говорила, что наш мир — это то же пиратское море. Только в шоколаде.

Галка коротко рассмеялась.

— Россия как политический партнер Европы вполне возможна, но… Там сейчас царем работает некий Федор Алексеевич Романов, который, если меня не подводит память, слаб здоровьем и долго не протянет. Вот после его смерти сестрица Софья Алексеевна, посадив на трон сразу двух малолетних братьев — Ивана и Петра — и захватила власть в стране. И знаешь, вот какая штука выходит… — Галка задумалась. — Она по сути делала все то же, что и впоследствии меньшой братец, но не такими, гм, веселыми способами. Она бы не окно прорубала, а нормальную дверь в Европу сделала. Причем без насильственного обстригания бород. Сами бы рожи из бородищ повынимали, поосвоившись среди европейцев. Не будь рядом с ней такой сильной личности, как Петр, из нее получилась бы государыня получше Екатерины. Но Петр — это бульдозер, который сровняет с землей любого конкурента. Мощная персона. Он шел к цели, не заботясь о последствиях. Чем благопристойная Европа и не замедлила воспользоваться. Почему, думаешь, в этой цитадели цивилизованности и колыбели прав человека ни одна шавка не вякнула по поводу устранения Софьи? По поводу подавления стрелецкого бунта через несколько лет? Потому что при Петре иностранцы — да и свои сволочи, у нас тоже дерьма во все времена хватало — получили возможность грабить Россию беспрепятственно. А Софья бы им руки поотбивала. Вот ее и «ушли».

— Галя, политика политикой, а ведь она собиралась прибить своего прыткого братца.

— Версия Толстого, Влад. Я с ним соглашалась. Пока не попала сюда. Это джентльмены удачи тут поклонники демократии. В старой Европе монарх — помазанник Божий. Поднять руку на легитимного монарха так же немыслимо, как и публично объявить себя атеистом. Кромвеля до сих пор поминают… незлым тихим словом. Чуть не антихристом считают. Это тебе не Робеспьер с Маратом, тут психология совсем иная.

— Граммон никогда не стеснялся своего отношения к религии, — хмыкнул Влад.

— Как ты думаешь, братец, почему нашего шевалье постарались сплавить сперва на флот, а затем за океан? — улыбнулась Галка. — Неужели только из-за дуэли, на которой он, пятнадцатилетний сопляк, заколол опытного бретера?.. Во-во. Пролить царскую кровь для Софьи было немыслимо. Да и вполне прагматичные рассуждения опять же. Оно ей надо — вместо одного живого брата получить труп с довеском из десятка самозванцев? Нет. Вот потому, скорее всего, она и допустила утечку, слив Петру через третьи руки инфу о замыслах своего любовника.[1] Отсюда же проистекает идиотская на первый взгляд фраза — это когда ей сообщили о бегстве брата в Троицу: «Вольно же ему взбесяся бегать!» Умная, практичная женщина, какой была… то есть является Софья, в жизни бы такого не ляпнула, если бы попытка убить Петра исходила от нее. Ты что! Он же ушел из-под удара, это ж какая для нее опасность! Нет. Я думаю, она собиралась договориться с братом о совместном правлении. На том строился ее расчет: поведать братцу, как она в решающий момент спасла ему жизнь, и выторговать у него кусочек власти. Но тут она недооценила братишку: Петр не тот человек, который стал бы делиться троном. Сюда весьма логично вписывается тот факт, что он сознательно никого не допустил к Софье. И сам с ней видеться не пожелал. В монастырь — и всех делов. Конечно, можешь кинуть в меня тапком, но я всего лишь выстроила свою версию, которая ничуть не правдоподобнее всех остальных.

— Предполагать мы можем что угодно, истины все равно никогда не узнаем, — с сожалением проговорил Влад. — Жаль. Два сильных и умных человека в одной царской семье — большая редкость.

— И большая беда. Но есть маленький, крохотный шанс все-таки накинуть на Петра Алексеича Софьину уздечку. Хотя бы на время. А может, и вообще…

— Если Софья получит поддержку Европы, она сможет спокойно устроить ему среди зимы сквознячок посерьезнее, пока он еще маленький, — сообразил Влад. — А потом рулить братцем Иванушкой по своему усмотрению. Но в самом деле — как это устроить, если она не давала им запустить лапку в свою казну?

— Как? — жестко усмехнулась Галка. — Элементарно, Ватсон: сделать так, чтобы Европе было малость не до того. Возможностей у нас в обрез, но есть у меня одна еретическая идейка…

…Когда Галка закончила излагать свою «идейку», Влад долго молчал. А затем, откинувшись на спинку кресла, сцепил пальцы замком.

— Знаешь, Галя, — сказал он, — ты все-таки большая сволочь. Во всех смыслах этого слова.

— Спасибо за комплимент, — рассмеялась Галка. — Только твою емкую характеристику можно втолкнуть в одно-единственное слово: «политик».

— Хрен редьки не слаще.

— В нашем положении выбирать не приходится, Влад. Либо мы действуем, используя то немногое, что у нас есть, и у нас появляется небольшой шанс на выживание, либо нас съедят без закуски.

— А как насчет других людей? Тех людей, которые должны погибнуть ради реализации твоих планов? Только не надо вспоминать про пресловутую яичницу. Люди — не скорлупа.

— Объясни это королю Людовику, который гонит на убой десятки тысяч солдат. Расскажи о своем человеколюбии испанской королеве или голландскому штатгальтеру. Кто знает, вдруг они послушают тебя и раскаются?

— Ты равняешь себя с королями?

— В плане государственного цинизма разницы между нами нет. Я такая же сволочь, как и они, только, в отличие от них, имею смелость это признать. «Разделяй и властвуй» — излюбленный принцип цивилизованной Европы со времен Цезаря. Каково будет, если его применить против них же?

— Рано или поздно они поймут, что это дело твоих рук, и тогда…

— А «тогда», братец, уже будет действительно поздно…

«Влад десять раз прав: я — сволочь. Только он забывает, что нельзя делать политику в белых перчатках. Это дерьмо, это грязь и кровь. А белоперчаточников очень быстро выносят вперед ногами…»

Конечно, Влада надолго не хватило. Он вообще был по натуре отходчив и уже через неделю заявился к названой сестрице как ни в чем не бывало. Но тот разговор они оба хорошо запомнили. А сейчас, четыре месяца спустя, в секретной шкатулке генерала Сен-Доменга лежали два письма. Из Европы. «Идейка», которую она обдумывала задолго до разговора с Владом, возникла не на пустом месте. Галка попросту воспользовалась сложившимся де-факто положением дел и выстроила на этой основе новую интригу. Планы, планы… Реализация как всегда будет очень сильно отличаться от задуманного. Но если результат окажется хотя бы в общих чертах похож на тот, что так возмутил Влада, история в этой реальности окончательно свернет на новый курс. Без права и возможности возврата. Вряд ли это будет рай на земле, но уж избавить будущее от катастроф мировых войн, с помощью которых западная цивилизация привыкла решать свои финансовые проблемы, окажется вполне возможно.

— … Голландцы, с которыми я говорил, вовсе не против поучаствовать в этой затее, капитан, — говорил Этьен, отхлебывая кофе из тонкостенной чашечки с изящно прорисованным драконом — настоящий китайский фарфор, между прочим! — Жаловались, правда, на отсутствие денег. Мол, страна разорена войной, торговля пришла в расстройство. Я намек понял, подкинул им пять тысяч из нашего резерва. Заодно пообещал, что голландских купцов наши на море не тронут. А если тронут — так разберемся, что другим неповадно будет. Они честь честью написали расписки и теперь полностью в нашем распоряжении.

— Хорошо, — кивнула Галка, полностью одобряя действия шефа республиканской контрразведки. Яркие, с резкими переходами, краски полудня скрадывались тонкими занавесями: окна в Алькасар де Колон недавно застеклили местной новинкой — прозрачным бесцветным «зеркальным стеклом». «Зеркальным» его прозвали потому, что оно изначально было гладким, как хорошее венецианское зеркало. — С голландцами все ясно, эти не подведут, им закладывать нас просто невыгодно. Вопрос второй: Франция. Что по этому направлению?

— Здесь можно действовать через тех дам, что окружают маркизу де Монтеспан. Среди них есть персоны, удовлетворяющие нашим запросам.

— Слабовато. По самым свежим данным сейчас месье де Ла Рейни раскручивает дело об отравлении, и в этом деле фигурирует сама маркиза. Король же панически боится ядов, отравителей и всех, кто знается с этой кухней.

— Мадам Скаррон вне подозрений. Я говорил вам именно о ней. Более того: лично я считаю, что эта мадам и сама не упустит прекрасной возможности занять место маркизы. Не потребуется даже помощь со стороны. Нужно будет лишь осторожно направить ее религиозное рвение в нужное русло.

— Тут ты прав: чем меньше мы будем светиться в этом деле, тем лучше. Поехали дальше. Третий пункт: Испания.

— Здесь следует действовать по-прежнему: перехватывать как можно больше их посудин и распускать слухи. Остальное они сделают сами.

— Кто бы сомневался… Ну и наконец самое интересное: четвертый пункт. Англия.

— О да, — Этьен как-то странно улыбнулся — одним углом рта. — Самый интересный и самый сложный пункт. По этому поводу могу сказать, что мы вышли на связи таинственного человека, который отирается вокруг сэра Чарльза. Вклиниться получится вряд ли: мы выявили не все каналы, а он склонен перепроверять поступающую информацию. Зато сам посол… Словом, есть у него парочка крупных недостатков, которые мы сможем использовать в своих целях. Минуя его бдительного помощника…

2

«Кто такие эти индейцы? Толпа дикарей! Не зря же Господь полторы сотни лет назад отдал их под власть испанской короны!»

Так говорили между собой солдаты, офицеры, даже священники. Даже сам монсеньор архиепископ! Так думал и говорил сам дон Рамон. В самом деле: что такое толпа плохо вооруженных туземцев по сравнению с регулярной испанской армией, заслуженно считавшейся одной из лучших в Европе? Одно или два сражения — и нет никаких майя. А вместе с ними и этой постоянной головной боли. Нет, ну надо же — придумали сражаться за какую-то там независимость! Да кто они такие?.. И все опять начиналось сначала.

Дон Рамон был не из тех, что наряжаются в поход словно на парад. Он оказался в Новой Испании не скрываясь от преступлений, совершенных на родине, не будучи в опале и не гонясь за индейским золотом, которое и при жизни Кортеса не было дармовым, а после и подавно. Его послали сюда как офицера, имевшего солидный опыт сражений в Европе. И дон Рамон вел себя соответственно — как боевой офицер. Зато иные сеньоры офицеры из окружения генерала почему-то дружно вообразили, будто идут на увеселительную прогулку. Эти золоченые кирасы, эти кружева, банты, бархат… Тьфу! Расфуфырились, словно придворные шлюхи! А на едкие замечания дона Рамона и еще двух-трех подобных ему боевых офицеров только посмеивались. Мол, эти дикари разбегутся в ужасе при одном слухе о нашем появлении. Дон Рамон ничего не говорил, но если бы сеньор генерал — молодой знатный красавец, наряжавшийся, словно только что явился из Эскуриала — сумел подслушать его мысли… «Разбежаться они, может, и разбегутся. Могут даже помереть. Но только от смеха, глядя на армию, походящую скорее на путешествующую цыганскую свадьбу». В самом деле: сеньоры высшие офицеры разве только жен с детишками с собой не взяли, а так — все тут. За каждым тащится целый штат прислуги и обоз с сундуками. В сундуках — камзольчики да побрякушки. Куда ж знатным грандам в лес без полка лакеев, в самом-то деле. А уж без бархатного камзола, расшитого золотом, они и под кустом не присядут, вы что! Потаскухи — само собой. Что за армия, если за ней в обозе не едут «веселые женщины»? Маркитанты. Это хоть насущная необходимость, всем кушать хочется. Но брать с собой егерей и своры охотничьих собак… На кого они там охотиться собрались? На майя? Это не примитивные индейцы Эспаньолы, коих затравили собаками. Майя — гордый народ, способный оказать в родных лесах серьезное сопротивление. И, к превеликому сожалению дона Рамона, убедиться в этом доблестным испанским воинам довелось на собственном горьком опыте. Ведь разгромив несколько майянских отрядов, терроризировавших дороги южнее Веракруса, испанские войска — лучшие из тех, что собрал монсеньор архиепископ со всей Новой Испании! — вошли в леса. На территорию противника.

Глядя на пляшущие языки пламени, дон Рамон позволил себе забыться хоть на какое-то время. Сон почему-то не шел. Да и какой тут может быть сон? Эти леса — сущие порождения дьявола. Духота, жара, москиты, болотные испарения, вызывавшие лихорадку. А твари, населяющие здешние места? Если насекомые оставляли на руках, лицах и шеях солдат не смертельные, но весьма неприятные укусы, то змеи взяли с испанского воинства свою дань в первый же день, стоило авангарду углубиться в этот зеленый ад. Где-то неподалеку, но вне поля зрения солдат, изредка подавали голос крупные хищные кошки — ягуары. Звери не решались приблизиться к большому скоплению людей, но и не отставали. Надеялись на поживу…

Надо было бы взять местного проводника, да где его возьмешь, если майя — враги? А те немногие добровольцы уастеки, пришедшие с войском, разбирались в тонкостях лесной жизни ненамного лучше испанцев. Дон Рамон, помнится, даже не знал, что сказать, когда у него на глазах умер солдат — его ровесник, ветеран, прошедший не одну кампанию в Европе. Умер ужасной смертью, от укуса змеи… Какой уж там карательный поход по провинции Табаско и освобождение Кампече, о котором изволил говорить сеньор генерал? Истинный ад. Узкие лесные тропки, каждый шаг по которым может оказаться последним. Постоянно отсыревающий порох. Обоз с больными: лихорадка каждый день отгрызала изрядный кусок от боеспособного воинства. Как армия может быстро продвигаться в таких условиях? А уж когда в солдат из-за плотных зарослей полетели майянские тростниковые стрелы с каменными наконечниками…

Дон Рамон, вспомнив об этом, лишь зубами скрипнул. От злости и бессилия. Будь прокляты майя! Будь проклят меднолобый идиот, гордо именующий себя генералом! Зловредные индейцы, пустив стрелу, падали на землю и затаивались, пережидая неизбежный мушкетный залп. А затем спокойно скрывались в зеленом лабиринте, тайны которого им были известны куда лучше, чем испанцам. Индейские стрелы зачастую не убивали, а ранили, но от этого легче не становилось: убитого можно было наспех отпеть и закопать, а раненый отправлялся в обоз, и без того сковывавший армию. И сеньор генерал приказал не тратить порох впустую. Не отвечать на подобные «провокации». В переводе сие означало одно: тебя бьют, а ты утрись и молчи. Ну и что должны были думать по этому поводу солдаты, не говоря уже об офицерах? К концу одиннадцатого дня злосчастного похода сеньора генерала поминали такими словечками, что он, прознав, позаботился окружить себя охраной.

«Идиот, — дон Рамон как истинный кастильский офицер не говорил ничего такого вслух, но много чего позволял себе думать. — Безмозглый дурак, да простит меня святой Яго. Сунуться в лес без надежного проводника, со сворой нарядных павлинов… Впрочем, в этом милом местечке весь их блеск быстренько померк, — мелькнула злорадная мысль. — Порастеряли перышки. Сидят теперь по палаткам, боятся до ветру сбегать без двадцати человек сопровождения. Поделом!» На месте сеньора генерала… да что там! — на месте монсеньора архиепископа дон Рамон вовсе бы сюда не сунулся. Загнал бы майя в их гиблые леса, выставил бы кордоны, и пусть себе живут как хотят. Не язычники ведь уже, чтят Иисуса Христа и Пречистую Деву. Так нет же: влезли сеньоры, потерявшие из-за восстания майя доходы от торговли маисом и ценным кампешевым деревом. Такой визг подняли — аж за океаном было слышно.

Дону Рамону было не привыкать проливать кровь за свою родную Испанию, однако он всегда был большим циником и понимал, что его кровь для кого-то оборачивается в золото. Здесь это проявилось столь откровенно, что солдаты поневоле начали роптать. Если бы они побеждали, как поначалу, может, и не было бы недовольных. Но сейчас… Майя как будто пока не нанесли им поражения, а армия уже, мягко говоря, не в лучшей форме. Злоба на высших офицеров, злоба на индейцев и страх перед ними же, лихорадка, испорченная еда, усталость от постоянного нервного напряжения… Привалы вместо долгожданного отдыха приносили новые муки: москиты тучами набрасывались на людей, спасали разве что дымные костры. От которых хотелось тут же повеситься: москиты не кусали, зато солдаты задыхались, словно еретики на аутодафе.

«Будь трижды проклят этот идиотский поход…»

Дон Рамон немного отодвинулся от костра. Черт с ними, с кровососами, хоть свежего воздуха глотнуть можно… Здесь, где они устроили стоянку, не лес, а широкая прогалина по берегу речушки. Кусочек настоящего рая посреди тропической преисподней. Уставшие люди повалились, не чувствуя собственных ног. Солдаты в охранении тихо поругивались, дожидаясь смены: смерть как спать хочется! Обоз, вон, только-только подтянулся…

Мысли дона Рамона как-то вдруг потеряли связность, он перестал различать, где заканчивается действительность и начинается сновидение. Веки сделались тяжелыми, как свинец. Конечно, офицеру зазорно заснуть, едва задница коснулась земли, но пусть недовольный сперва окажется в шкуре дона Рамона, а потом уже что-то там говорит.

Сколько прошло времени — трудно сказать. Дон Рамон внезапно проснулся: словно пинка под зад дали. В первое мгновение он даже не понял, что случилось. Крики, беспорядочная пальба, звон железа… Зато второе мгновение обожгло его ледяным холодом ужаса. «Нападение! Тысяча дьяволов, нападение!»

— В ружье! — Выучка и опыт сказались сразу: дон Рамон, вскочив, заорал во всю силу своих легких, отдавая приказ мечущимся солдатам: — Все к обозу! Все к повозкам!

Ночь, взрывы, ржание лошадей, стук картечи по железу кирас и шлемов, паника, вопли раненых, выстрелы, загоревшиеся палатки… Дон Рамон, ругаясь, словно надсмотрщик на плантациях, сумел все же собрать вокруг себя человек сорок ветеранов. Сообразив, что на лагерь нападают с трех сторон, он отвел их к обозу у реки. Во-первых, с той стороны не слышались ни взрывы, ни боевые кличи индейцев, а во-вторых, телеги служили неплохим укрытием. Ветераны, укрывшись за повозками, дали залп по появившимся на том берегу речушки майя. Индейцы, потеряв убитыми и ранеными до десятка человек, отступили в заросли, и оттуда тут же послышались частые хлопки выстрелов… Так. Значит, вооружены они не одними только луками и стрелами. Но что это за взрывы? Дон Рамон готов был поклясться честью идальго, что вспышки возникали не на земле, а… на высоте трех-четырех локтей. И после каждой такой вспышки слышался хорошо знакомый визг картечи. Слава богу, многие солдаты уже опомнились, отступили за повозки. К чертовой матери сундуки с нарядами! Сейчас главная задача — отбить атаку и продержаться до утра! Только с рассветом можно будет предпринять хоть какие-то решительные меры — в этом адском лесу одни майя могли действовать ночью!

Вскоре дон Рамон убедился, что перестрелка тоже выглядит как-то странно. Если испанские солдаты успевали сделать два-три выстрела в минуту, то индейцам удавалось выстрелить раз шесть. И если вокруг телег, за которыми засели и залегли оборонявшиеся, очень быстро повисло облако порохового дыма, то за речкой никакого дыма не наблюдалось. Это было ясно видно даже в свете полной луны. В памяти начали всплывать слухи, бродившие по тавернам Веракруса, — о новоизобретениях из Санто-Доминго… Дон Рамон был далеко не трусом, но сейчас при мысли о новейшем оружии в руках индейцев его пробил озноб. Во-первых, это означало, что проклятые пираты снабжают майя оружием, а во-вторых… Во-вторых, дон Рамон не мог твердо поручиться, но однажды среди выстрелов и разноголосых воплей ему показалось, будто он расслышал выкрики на французском языке.

«Если генерал остался жив в этой свистопляске, и если он не отдаст приказ о немедленном отступлении, я его сам убью».

Утро выдалось прохладным: ветер задул с севера. Трава на поляне покрылась росой и выглядела сейчас, словно россыпь изумрудов, перемешанных с жемчугом. Под этим великолепием не было видно почерневшей крови… Но дону Рамону было не до созерцания красоты. Ночной бой с майя обошелся испанскому воинству в две сотни убитых и раненых: едва не две трети из них выкосила дьявольская картечь, разметанная первыми же взрывами, а почти все прочие стали жертвами паники. Индейцы, сидя в кустах, безнаказанно расстреливали метавшихся у костров солдат. Зато те, кто отступил к обозу, не только почти не понесли потерь, но и сумели хоть как-то поквитаться с индейцами, решившимися пойти в атаку. Мертвых майя соплеменники забрали с собой еще перед рассветом. А те немногие идиоты, которые ринулись их догонять… Дон Рамон, едва расслышав нечеловеческий вопль и рык ягуара, под страхом расстрела на месте запретил кому-либо покидать лагерь без его приказа. Среди убитых оказался почти весь штаб во главе с генералом, так что дон Рамон как самый опытный из капитанов принял командование на себя. И вторым его приказом в качестве командующего было распоряжение готовиться к организованному отступлению. Убитых закопали, раненых погрузили на телеги, собрали валявшееся оружие… и пошли обратно.

«Империи рушатся, когда приказы в них начинают отдавать идиоты, — думал дон Рамон, оценивая все случившееся. — Да помилует Испанию Пресвятая Дева…»

3

«Красивый остров. Если бы не этот ужасный климат, непереносимый для европейца, я бы обязательно порекомендовал герцогу направить сюда сильную эскадру и войска. Хотя на его месте я бы сделал это только ради избавления мира от разбойничьего гнезда».

Представьте себе, так думал посол Англии — одной из сильных европейских держав, признавших независимую республику Сен-Доменг. Впрочем, ничего удивительного в том не было. Сэр Чарльз Ховард, как и большинство высокопоставленных англичан со времен Елизаветы, любую страну мира рассматривал под таким углом: насколько хороша она будет в качестве сателлита или колонии Британии. Причем неважно, о какой стране шла речь — о Франции, Голландии или Сен-Доменге. А если страна не подходит ни как сателлит, ни как колония… Тем хуже для нее.

Что самое интересное, сэр Чарльз чувствовал странную двойственность. Весь его опыт, все воспитание восставали против подобного непотребства — пиратской республики. И в то же время он не мог не замечать, что пираты пиратами, а торговля-то процветает. Мало того: в последнее время торговать стали не только ромом, кофе и солью с сахаром, но и всякими диковинками вроде прозрачного, словно чистый алмаз, стекла. Сэр Чарльз видел это стекло. Что ж, тут ничего не скажешь: венецианцам теперь не стоит рассчитывать на доходы с вест-индских колоний. «И ведь разгадали же секрет — такое гладкое стекло! Хорошо было бы заполучить этот завод в собственность Британии, — думал он тогда, вертя в руках образец. — Купить? Не выйдет. Республика — самый крупный пайщик, а Робер Аллен не продаст государственный пай никому. Значит, либо самим завести нечто подобное, либо разорить, либо взять силой…» А этот очищенный сахар? А казнозарядные ружья, патроны к которым можно купить только здесь? А яркие светильники, заправляемые очищенным особым образом «земляным маслом» из Венесуэлы? А непромокаемые штормовые плащи для моряков, пропитанные обработанным по какой-то секретной методе каучуком? Зря пираты, что ли, завели дружбу с майя…

«Откуда все это? — сэр Чарльз все время возвращался к беспокоившей его проблеме. — Почему они рискуют, вкладывая такие деньги в новинки? Почему они были настолько уверены, что это будет продаваться, и с большим успехом? Разве они не знали, с каким опасением порой люди покупают нечто незнакомое? Впрочем… Поговаривают, будто о плащах у них был заблаговременный уговор с голландцами. Что ж, вещь полезная, способная обернуться немалой выгодой, если грамотно распорядиться имеющимися у нас возможностями».

Почему, черт побери, король вдруг пересмотрел уже почти решенное назначение его губернатором Ямайки? Почему счел нужным продлить полномочия полковника Линча? Почему засунул его, сэра Чарльза Ховарда, к разбойникам? Может ли быть, что это направление видится его величеству более перспективным? Ну если так, то сэр Чарльз скрепя сердце готов смириться. Мысль о том, какую кучу денег могла бы принести даже посредническая торговля здешними товарами, заставляла его каменеть от досады. Какие барыши проходят мимо его рук! Однако, получив назначение послом в Сен-Доменг, он и представить себе не мог, насколько ужасным образом обстоят здешние дела.

Во-первых, пираты. Публика еще та, честно говоря. Если бы они были просто разбойниками, это еще можно было бы пережить. И даже использовать к своей выгоде. Но они — идейные разбойники, свято соблюдающие придуманные ими законы! Даже с него, с сэра Чарльза, потребовали подробный письменный отчет о ввозимых ценностях и наличности! Оказывается, здесь запрещено хождение иноземной монеты. Хочешь что-то купить — иди в республиканский или частный банк и обменивай гинеи с фунтами на ливры и «нефы» (как прозвали здешние золотые монеты достоинством в десять ливров — за кораблик на аверсе). Процент, между прочим, берется самый скромный, но если учесть, сколько сюда приезжает иностранных купцов… Во-вторых, купцы Сен-Доменга уже осмелились заявить, что действие Навигационного акта ущемляет свободу торговли, и они намерены обжаловать его в суде. В английском суде! Неслыханно… В-третьих, эта… дама.

«Максимум, что можно доверить женщине — стряпня и стирка. В самом крайнем случае, если речь идет о леди — вышивка и чтение слезливых пасторалей. На большее слабый пол попросту не способен. — Сэр Чарльз, прохаживаясь по комнате, бросил взгляд на недавний подарок миссис Эшби — розу из все того же сен-доменгского стекла. Мастер ухитрился искусно воспроизвести живой цветок в прозрачном материале и в то же время создать хрупкую, но истинную драгоценность, сверкавшую словно бриллиант. — Руководить государством женщина не может априори. Она очень быстро промотает казну на тряпки, драгоценности и увеселения. Но это государство управляемо железной рукой. Следовательно, миссис Эшби — не более чем ширма. Живой символ, талисман удачи. Все может быть: возможно, капризная фортуна действительно ей благоволит, а для этого не обязательно быть мужчиной… Истинного правителя Сен-Доменга следует искать в ее ближайшем окружении. Вполне вероятно, что это ее муж, мистер Джеймс Эшби. Что ж, он англичанин, дворянин. Похож не на пирата, а на истинного джентльмена. Но он отрицает свою причастность к управлению страной, уверяя, что является всего лишь первым штурманом флота. Либо он говорит правду, и тогда Сен-Доменгом правит неизвестное мне третье лицо, либо мистер Эшби неискренен. И оба варианта означают мало приятного для Англии. Во всяком случае, корни этой зловредной интриги следует искать в Версале. Только король Людовик мог измыслить подобную нелепость — поставить даму во главе вассального государства… Впрочем, пока это домыслы. Я уже потратил немало времени на поиск истинного государя Сен-Доменга, и готов потратить еще столько же, но я найду его. И тогда… Тогда я докажу его величеству, что достоин большего».

Из дневника Джеймса Эшби

Даже не знаю, радоваться мне или бояться. Скорее, я боюсь. За Эли. Она удивительно упрямая женщина, и если твердо приняла какое-то решение, отговаривать ее бессмысленно. Однако ситуация такова, что сейчас речь идет о ее жизни.

Около трех месяцев назад с нами опять случился… ммм… приступ страсти. В который уже раз за семь лет нашего брака. Нас в буквальном смысле невозможно было растащить. Помня о способности Эли увлекаться, отдавая мне ласки, мысленно адресованные другому, однажды ночью я в шутку поинтересовался — кто на сей раз поразил ее воображение? «Я его знаю?» — «Возможно, милый, — Эли поняла шутку и ответила в том же тоне. — Ему тридцать шесть лет, он отличный штурман и прекрасный человек. Правда, временами бывает страшным занудой». Насчет занудства — я никогда не соглашался с подобной характеристикой в свой адрес, но в тот момент я рассмеялся. Рассмеялся с облегчением и радостью.

Однако семь недель спустя я испытал неподдельный страх.

Вернувшись однажды домой позже обычного, я застал Эли молящейся. Она молилась по-русски, упрашивая Господа оставить кому-то жизнь, а если Ему так уж необходима чья-то душа на небе, то пусть он возьмет ее собственную. Ужас буквально превратил меня в ледяную статую. За кого Эли могла так просить Всевышнего? И почему?!! Что происходит?.. Она заметила меня, повернулась. «За кого ты молишься, Эли?» — спросил я, не помня себя от страха. «За него, — она положила руку на свой живот. — Это наш пятый…» Да, Эли была четырежды беременна, но ни разу не выносила ребенка дольше десяти недель. Все, как правило, бывало в порядке, пока среди ночи ей вдруг без всякой видимой причины не становилось плохо и не начиналось болезненное кровотечение. После четвертого выкидыша доктор Леклерк вынес приговор: своих: детей у нас не будет никогда. Не прошло и двух лет… Я как мог утешал Эли. Уверял ее, что не нужно жертвовать ничьей жизнью, что мне нужны они оба — и она, и ребенок. Что малыш Джон обязательно обрадуется брату или сестре… Я много чего говорил ей тогда, что растрогало бы любую женщину. Но глаза Эли оставались сухими, и в ее взгляде я явственно читал готовность… к чему? К смерти или к жизни?

Роковые два месяца миновали, и, хотя Эли опасалась худшего, все благополучно и по сей день. Надеюсь, оседлый и более размеренный образ жизни, что мы ведем сейчас, все же сказался благоприятным образом. Моя жена больше не изнуряет себя круглосуточной работой, приняв в канцелярию даму-секретаря и перепоручив ей менее важные дела. Больших сражений и дальних путешествий пока не предвидится. Единственное, что внушает нам обоим серьезное беспокойство — возраст Эли. Ей уже двадцать девять лет. Если в ее мире впервые рожать в таком возрасте самое обычное дело, то у нас это связано с серьезным риском для жизни. Но я надеюсь и верю…

Этот мужичонка — тонконогий, с отвисшим брюшком, с грубыми чертами лица — типичный обитатель лондонских трущоб. Собственно, именно оттуда сэр Чарльз его и извлек. И Джонатан Адамс служил за это своему господину верой и правдой. Служил, зная, что в любой момент, не угодив милорду, может снова оказаться на дне общества. И там скорее всего его очень быстро уничтожат: отверженные не любят тех, кто хоть чуточку, хоть ненадолго над ними возвысился.

— Милорд, — Джонатан, держа в руках серебряный тазик и бритвенные принадлежности, немного неуклюже поклонился. — К вашим услугам.

Джонатан был полезен сэру Чарльзу, и не только как брадобрей. Несмотря на свою внешнюю непривлекательность и вполне английскую сдержанность, он был чем-то сродни театральному типажу слуги — эдакого пройдохи-итальянца. Джонатан умел и услужить господину, и добыть весьма интересные сведения, хоть и не джентльменскими способами — напиваясь в тавернах с нужными людьми или ловко орудуя монетками. Сэр Чарльз не любил тратить лишние деньги, однако Джонатан всякий раз оправдывал все затраты. А здесь, в пиратском городе, где в порту таверна на таверне, добыть нужные сведения — легче легкого. Потому ежедневное бритье для сэра Чарльза имело двойную пользу: и привел себя в порядок, и есть над чем поразмыслить.

— Что ты вызнал? — поинтересовался господин посол, когда слуга ловко взбил мыльную пену.

— Много интересного, милорд, — лицо Джонатана исказилось странной гримасой. Должно быть, ухмылкой, но сэр Чарльз в том почему-то усомнился. — Я вчера вечером посидел в таверне с черномазым конюхом из Алькасар де Колон. Пить он вовсе не умеет, но за чужой счет…

— Говори о главном, — оборвал его сэр Чарльз.

— Я поставил ему пару кружечек рома. — Джонатан намылил господину щеки и подбородок, одновременно продолжая свой рассказ: — Язык у него малость развязался. Слово за слово, и выболтал он поразительные вещи о своей госпоже!.. Чуть выше голову, милорд, самую малость… Знаете ли вы, что миссис Эшби сейчас в тягости?

— Нет, — сэр Чарльз старался говорить, не шевеля челюстью: Джонатан уже аккуратно орудовал острейшей бритвой, малейшее неосторожное движение обернется порезом. — Очень интересно.

— Потому-то она в последнее время и одеваться стала, как леди, — поддакнул слуга. — Раньше-то все в камзолах и штанах бегала, а месяц назад заказала у местной портнихи несколько платьев — и домашних, и для выхода в свет.

— Выхода в свет? — нахмурился сэр Чарльз. — Разве пристойно даме в столь деликатном положении выходить в свет?

— Здесь нравы попроще, чем у нас, милорд. Взять хотя бы адмирала Роулинга. Где вы видели, чтобы джентльмен женился на какой-нибудь дикой азиатке? А этот привез из Алжира арабскую женщину, магометанку, и живет с ней как с женой!.. Что вы хотели, милорд: это ж разбойники, а не джентльмены… Чуточку повернитесь, милорд… Но это еще не самое интересное из того, что выболтала черномазая обезьяна.

— Говори.

— Милорд, вы не поверите, — скабрезно хмыкнул Джонатан, аккуратно очищая левую щеку сэра Чарльза. — Сейчас, когда миссис Эшби в тягости, она и ее муж воздерживаются от исполнения супружеского долга — чтоб ребеночку, значит, не повредить. Но три месяца назад они исполняли этот самый долг каждую ночь и не по одному разу!

— Что в этом столь необычного? — сэр Чарльз подпустил в свой ровный спокойный голос нотку сарказма. Он тоже регулярно исполнял супружеский долг — любому джентльмену пристало продолжать род, чтобы было кому передать титул и наследство.

— Необычного? — хмыкнул слуга. — Конюх слышал от своей сестры, горничной миссис Эшби, будто по ночам из спальни господ частенько доносились вот те самые непристойные звуки!

Сведения, что сообщил Джонатан, повергли сэра Чарльза в ступор. Как? Как это может быть?!! Леди обязана рожать мужу детей, а не испытывать наслаждение на ложе, уподобляясь продажной девке! Какое бесстыдство!.. Кромвель совершил немало дурного, но какие же благочинные в его время были нравы! Мать, помнится, не смела даже слово сказать без дозволения отца. А сейчас что? При дворе — лупанарий, и тон разврату задает сам король! Бедная королева… Истинная леди, хоть природа и обделила ее красотой. Такие же истинные леди и джентльмены, как сэр Чарльз и его благовоспитанная супруга, сейчас либо сидят по поместьям, либо отправляются в колонии, ибо при развратном дворе им не место.

— Немыслимо… — ошеломленно прошептал он, и в самом деле потрясенный до глубины души. — Но может быть, она принимала в своей спальне вовсе не мужа?

— Нет, милорд, именно его, мистера Эшби. И по словам конюха, за завтраком они оба выглядели довольными.

— Немыслимо, — повторил сэр Чарльз. — Государыня ведет себя с мужем словно падшая женщина! Ее супруг нисколько не возмущен этим непотребством, и более того — весьма доволен столь недопустимым поведением жены!.. Увы, все обстоит куда хуже, чем я думал: миссис Эшби — не леди. Как и ее супруг — не джентльмен…

«Нужно немедленно оградить леди Ховард от общения с этой… публичной женщиной, — думал господин посол, когда Джонатан закончил его брить и удалился. — Если я этого не сделаю, моя супруга, чего доброго, подвергнется ее дурному влиянию, и безупречная репутация нашего семейства может пострадать. Но самое страшное в том, что мне приходится общаться с падшей женщиной как с государыней! Какой позор! Какое оскорбление моей чести!»

Сведения Джонатана лишь укрепили уверенность сэра Чарльза в собственной правоте: Сен-Доменгом правит кто угодно, только не «падшая женщина». А это означало одно: следовало как можно скорее выяснить, кто на самом деле здесь распоряжается, и иметь дело уже с ним.

Оливер Хиггинс. Молодой, но отличный служака. Сэр Чарльз давно отчаялся понять, что он собой представляет на самом деле. Однако если герцог Йоркский счел нужным ввести его в штат посольства, следовательно, это необходимо Англии. В конце концов, задача Хиггинса куда сложнее, чем у Джонатана: именно он должен был разобраться во всех тонкостях жизни верхушки Сен-Доменга.

— Рад вас видеть, Хиггинс, — сэр Чарльз знал, что этот человек из мелких разорившихся дворян. Но он был опасен. Умен, пользуется доверием герцога Йоркского. Следует быть осторожным. — Кофе?

— Спасибо, сэр Чарльз, не стоит, — вежливо отказался Хиггинс, но за столик все же присел.

— Времени у нас все меньше, — сэр Чарльз сразу перешел к делу. — Мне нужно имя.

— Я называл вам имя, сэр, — со сдержанным достоинством ответил Хиггинс. — Миссис Эшби.

— Я уже говорил вам, что это невозможно.

— Сэр, ошибка исключена. Я проверил по всем каналам. Нет никаких сомнений в том, что миссис Эшби руководит страной без указаний от посторонних лиц.

— Это невозможно, — с нажимом повторил сэр Чарльз. — Женщина в принципе не способна на это, у нее элементарно не хватит мозгов!

— Но факты, сэр!..

— Факты, Хиггинс, говорят о том, что истинный правитель этого острова слишком умен для вас, если вы не в состоянии его вычислить! — вспылил посол. — Мне нужно его имя, а у вас не более недели на то, чтобы сообщить мне требуемые сведения!

— В таком случае, сэр, — сцепив зубы, процедил Хиггинс, — я готов предоставить требуемые вами сведения прямо сейчас.

— Давно бы так, — кивнул сэр Чарльз, немного остыв. — Говорите.

— При миссис Эшби часто видят некоего француза по имени Этьен Ле Бретон. Насколько мне известно, ранее этот Ле Бретон состоял на службе Франции. Примерно в том же качестве, что и я на службе Англии, — Хиггинс едва удержался от соблазна произнести это с явным сарказмом. — Если вы начнете действовать в этом направлении, думаю, вас ждет немало интересного.

— Почему вы раньше молчали?

— Я не был уверен в своей правоте, сэр Чарльз, — Хиггинс позволил себе едкую усмешку.

— Это вам урок на будущее, Хиггинс, — нахмурился посол.

— Нам обоим, сэр Чарльз. Нам обоим…

— Ну блин… — Галка боялась смеяться в голос, чтобы не разбудить Жано, спавшего в соседней комнате. — Ты уверен, Этьен?

— Абсолютно. — Бретонец хитро усмехался. — Подкинул пару монет вашему конюху — как его там, Гастон, что ли? — научил, кому и что нужно говорить. Он потерся несколько дней по трактирам, а там уже на него вышел слуга сэра Чарльза.

— Ты представляешь, что сейчас думает наш лондонский гость? — мадам генерал тихо кисла от беззвучного смеха.

— Вас так волнует его личное мнение, капитан?

— Ни в малейшей степени, — уже более серьезно ответила Галка. — Главное, чтобы он поступил именно так, как мы задумывали. Но… Всегда остается шанс на непредвиденное.

— Полноте, капитан, — Этьен вообще редко улыбался, но сейчас у него был для этого хороший повод. — Неожиданностей не будет. Англичанин только думает, будто свободен. На деле он, во многом вполне адекватный и умный человек, в интересующем нас аспекте — покорный раб своих заблуждений.

— Это верно, Этьен. Но тот тип, что крутится около сэра Чарльза… Лично мне он показался опасным противником. Вот от него-то и могут проистечь всяческие неприятные неожиданности.

— От меня тоже много чего может проистечь, капитан, — усмешка Этьена стала жесткой. — Будьте уверены, с этим господином мы еще сыграем в весьма интересную игру…

4

«Странная война, — думал дон Хуан, выслушав доклад разведчиков и оставшись наедине со своими мыслями. — Странные испанцы. Почему они, вместо того чтобы одним хорошим ударом раздавить нас в самом начале, пока мы были слабы, позволили втянуть себя в полномасштабную войну?»

Для него, потомка правителей Майяпана, чей род приравняли к грандам Испании еще сто лет назад, получившего вполне европейское образование, поведение испанцев и впрямь казалось странным. Правда, и майя начинали войну тоже не самым традиционным способом — терроризируя дороги около крупных городов. Испанцы долго не думали: начали высылать карательные отряды, которые не столько отлавливали «краснокожих разбойников», сколько занимались уничтожением периферийных индейских поселений… Это была большая ошибка. Уже хотя бы потому, что многие майя, которым на первых порах эта война была нужна как телеге пятое колесо, обозлились и принялись мстить за убитых родичей. «Мои предки приносили жертвы грозному Ицамне, — дон Хуан посмотрел на искусно вырезанное распятие — работа не испанских, а местных мастеров. — Испанцы приносили в жертву и своих, и чужих во имя Христа. Чему Христос вряд ли обрадовался бы, спустись он сейчас на грешную землю. Я принес малую часть своего народа в жертву будущему остальных. Что нисколько не оправдывает меня в глазах Спасителя». И это было чистой правдой: дон Хуан намеренно допустил разорение испанцами нескольких селений, дабы родственники убитых дали клятву мести.

Еще до этой войны немало времени и сил пришлось потратить на уламывание иных знатных майя: мало кто из них желал ссориться с испанцами. Мало кто вообще верил, что пираты пойдут на союз. Чего только не предпринимал дон Хуан, чтобы объединить знатные роды! Уговаривал, подкупал, запугивал. Убеждал, что время прежних вольностей кончилось, и пора наконец объединиться. С этим-то все были согласны, но далеко не все соглашались отдать единоличное лидерство представителю рода Кокомов. Закончилось все на удивление просто: дон Хуан взял в жены девушку из семьи Чель, положив тем самым конец многовековой вражде между двумя древними влиятельными родами. А заодно — заметно усилив свое влияние на майянскую знать. Но теперь, заручившись поддержкой большинства знатных майя, он мог действовать по своему усмотрению.

Пираты не подвели. Прислали оружие и около сотни опытных бойцов, обучавших майя европейской манере ведения войны. И вот тогда-то индейцы решились на первую крупную военную операцию — захват Кампече. Первый блин едва не вышел комом: при штурме города майя понесли большие потери. Правда, подавив сопротивление гарнизона, они устроили оставшимся в живых испанцам кровавую баню, перебив всех мужчин, а женщин с детьми увели вглубь полуострова — в рабство. После чего отдельные отряды отправились к Веракрусу, разбойничать на дорогах. И это заставило вице-короля думать, будто Веракрус — следующий объект нападения. Дальнейшее — исходя из того, что дон Хуан знал о вице-короле (он же архиепископ Мехико) — было несложно предсказать. Результатом чего и стал разгром авангарда испанской армии, посланного разорить индейские земли и освободить Кампече.

Что же дальше?

«Нам слишком многое нужно в себе переменить, чтобы выжить в изменившемся мире, — подумал дон Хуан, становясь на колени перед распятием и крестясь. — Лишь тогда мы окажемся достойны будущего. Укажи путь, Господь мой. Для меня и моего народа».

Распятый Христос, вырезанный местным мастером из красного дерева еще полвека назад, был удивительно похож лицом на индейца. Уж не потому ли испанские попы отказались тогда преклонить перед ним колени?..

Аурелио почесал в затылке. Не гоняя вошек — хотя куда без них, в полевых-то условиях? — а просто так. Острый солдатский нюх чуял запах грядущих неприятностей, а мозги не могли найти выход. Своему нюху он привык доверять. Имел к тому основания: пятнадцать лет на арауканской границе — это вам не пару раз чихнуть. Из солдат, в которые пошел семнадцатилетним сопляком, выбился в командиры роты. Кто на пограничье не слышал о Аурелио Диего Хуане Фуэнтесе? Да не было там таких. Славная фамилия достойного человека…

Чтоб этому кубинскому родичу на муравейнике вдребадан пьяным заснуть! Теперь всякая дрянь первым делом предательством родственника норовит попрекнуть. Сволочи! А еще недавно многие выражали восхищение его мужественной борьбой против подлых французов. Пока он не заявил, гад, что ни в какую не пойдет под руку Мадрида. Ясное дело, королева взбеленилась, да ничего сделать не могла. Не до Кубы ей сейчас. Поговаривают, будто и в самой Испании неспокойно.

Аурелио смачно сплюнул на землю. Ох и пришлось ему тогда пережить разного-всякого. Если бы не боевые друзья, дружно вставшие на его защиту, лакейская шваль из Сантьяго его точно бы вздернула. Нет возможности казнить ослушника — повесим другого Фуэнтеса. И плевать, что тот Фуэнтес ему седьмая вода на киселе. Здесь, в Мексике, штабная сволочь тоже посматривала на него сильно искоса. Того и гляди решат, что без пенькового галстука он выглядит недостаточно хорошо. Будто других проблем нет.

А проблем здесь хватало, и даже более чем. Все колонии превращались в подобие Эскуриала, то есть в помесь кабака с бардаком. Только умственно ущербный мог приказать снять с арауканской границы три четверти войск, прислав на замену роту не нюхавших пороху юнцов и вооруженных негров (вояки из тех и из других, как из Аурелио монах-отшельник). Узнав о масштабе переброски войск, он своим приказом погрузил на корабли и семьи своих солдат. Приплатил капитану, тот и повез. Как же, вернетесь вы после подавления восстания майя на старое место службы! Ослы… Некуда будет возвращаться, арауканы скорее всего уже Сантьяго осаждают. Если не успели взять налетом. Зато солдаты теперь будут слушать его как библейского пророка. Они-то не идиоты, в отличие от начальства. Понимают, что к чему.

Чертовы комары! Воистину проклятое место. И как здесь люди жить могут?

Дышать дымом от костра — невеликое удовольствие, но у человека, прожившего всю жизнь в степи, многочисленность и многообразие кровососов вызывали отчаянье. Куда там привычные вошки! Да и климат здесь не для белого человека.

Странно, что почти все местные офицеры тоже считают разгром авангарда случайностью. Да хоть тысячу раз обзови индейцев дикарями, опасными от этого они быть не перестают. Один только Роберто Гомес, такой же командир роты с пограничья, только северного — ровесник, кстати — сразу понял его. Родственная душа, тоже семьи солдат с собой притащил. Пусть и летали все последние годы в него не тяжелые копья арауканов, а легкие стрелы апачей, понимание того, что индейцы могут быть не только бесправными пеонами, у него есть. Пусть они и кровожадные сволочи, черт бы их всех побрал. А у большей части испанского войска этого понимания нет. И как спасти в таком случае собственную шкуру, если ты не вице-король или главнокомандующий (чья мать, говорят, подозрительно часто бегала на исповедь к некоему епископу)?

Захваченные в маленьком майянском селеньице бабы еще постанывали, но до утра вряд ли доживет хоть одна. Слишком много желающих получить удовольствие. И мальчишки, утащенные в сторону содомитами Толстым Педро и Мигелем, уже не кричат, а хрипят. А до рассвета далеко.

Говорят, у майя есть ружья, стреляющие быстрее, дальше и точнее обычных. Болтают, что даже бездымным порохом. Скорее всего, глупые слухи. Как это, порох — и вдруг бездымный? Не может такого быть! Но в любом случае, лезть в джунгли — самоубийство. А вот как избежать его… Нужно все-таки еще раз посоветоваться с Роберто. Может, в две головы удастся что-нибудь толковое придумать? Подыхать из-за чьей-то тупости очень уж не хочется. А скоро для сообразительного человека с несколькими десятками верных людей, в этих местах могут открыться удивительные возможности. Может, не такие, как у чертова родственничка, но все равно оч-чень сладкие. Однако как же от похода на майя отвертеться?

Домишки майя занимались неохотно, но, занявшись, не столько горели, сколько немилосердно дымили. Ну что ж, зато дикари хорошенько прокоптятся… Надо же — две бабы оказались настолько крепкими, что умудрились дотянуть до рассвета! Вздернули их вместе с остальными, а детишек, по предложению Роберто, развесили, привязав веревки к ногам их матерей.[2] Славная получилась гирлянда. Жалко, из арауканов такую при всем желании не соорудишь. «Повеселились — и будет. Пора уносить ноги. Когда мужики вернутся, они ж весь лес как дырявый мешок вытряхнут, нас разыскивая! — подумал Аурелио, приказав отряду отходить. — А подставляться под майянские стрелы — увольте. Дураков нет».

Дураков в этом сводном отряде и впрямь не было. Что его люди, что люди Роберто — воины с пограничья. Там дураки не заживаются. На юге их очень быстро нанизывают на копья свирепые арауканы, а некоторые северные племена балуются, снимая с их голов кожу вместе с волосами. Все — от него, капитана, до последнего солдата — прекрасно понимали, во что влипли. Вот сейчас они разорили майянское селение. Но рано или поздно — и скорее рано, чем поздно — родственники убитых придут мстить. Стало быть, чем дальше они отсюда окажутся, тем лучше. А помирают пусть дураки, вообразившие, будто им море по колено, а горы по… это самое. Умные выживут. И Аурелио, обмозговав как следует свою идею, пришел к выводу: стоит рискнуть.

Идея была проста и изящна. Какой, скажите на милость, смысл гнаться за призрачным богатством, если при этом гарантированно огребешь стрелу в глаз или пулю в спину? Лучше потерять в деньгах, но выжить. Потому Аурелио и Роберто напросятся в патрулирование границ с майянскими землями. Чтоб, дескать, поберечь Мексику от набегов дикарей. Пусть другие дохнут в этом Богом забытом лесу, где каждая царапина, если не уследить, тут же начинает гноиться. Умные люди лучше поберегутся. Зато потом… О, потом откроются такие перспективы, что даже дух захватывает!

— … Это ты верно говоришь, приятель, — кивнул Роберто, когда на вечернем привале — они уже вышли из леса, но до Пасо дель Торо, где квартировали семьи их солдат (дырища хуже не придумаешь), оставалось еще миль двадцать. И преодолевать эти мили лучше не в темноте. — Головы на плечах желательно бы сохранить, они нам пригодятся. Тут ты верно рассчитал: мы патрулируем границу, на которую этим майя начхать, и сохраняем свои шкуры. Но толку-то, если война рано или поздно закончится? На старые места службы мы точно не вернемся: твои арауканы и мои апачи о том наверняка уже позаботились. А дальше-то что? Оставят нас на веки вечные патрулировать никому не нужную границу с майя?

— Не все так просто, дружище, — Аурелио, достав из кармана глиняную трубку, набил ее гибралтарским табачком. Передал кисет Роберто — пусть тоже подымит в свое удовольствие. — Ты давно получал новости из Старого Света?

— Да уж с год тому.

— О! А я три месяца назад, перед самым отбытием сюда, письмишко от родни из Валенсии получил. Весело там сейчас. До слез.

— С чего это? — нахмурился Роберто.

— А с того, что проклятые ладроны вкупе с французиками так похозяйничали на море, что корабли теперь более-менее спокойно могут ходить в Испанию разве только из Буэнос-Айреса. Смекаешь, что это означает? А идиотская попытка вывезти серебро из Веракруса? Ладроны нашему архиепископу теперь спасибо должны говорить за такой подарочек. Зато в Мадриде наделали долгов, а отдавать сейчас нечем. Войскам с осени не плачено, а наш брат голодать не любит, сам знаешь.

— Это-то я понимаю. — Роберто прикурил от горящей веточки из костра. — Только мы тут при чем?

— При том, что при таких делах тут тоже будет очень весело, — заговорщически подмигнул ему Аурелио. — Королеве скоро станет не до Мексики, а здешние гранды, глядишь, начнут ворчать. И поговаривать: а не послать ли нам Эскуриал куда подальше? Таких тут немало наберется, вот увидишь. Они обязательно схватятся с грандами, которые начнут цепляться за королевину юбку, в дело вмешаются индейцы… А что? Поглядят на майя — а те войну выиграют, вот посмотришь — и сами себе подумают: мол, чем мы хуже? И вот тогда настанет час таких, как мы.

— Ты предлагаешь…

— Именно. Оглядеться, прикинуть, у кого больше шансов победить, и тихонечко приняться за обреченных. Чтоб все шито-крыто, чтоб ни одна душа не знала, чьих рук это дело. Женимся потом на богатых вдовушках и обеспечим себя по гроб жизни. Заодно и наших парней отблагодарим за верную службу теплыми местечками… Чем плохо, а?..

Отдохнуть на квартирах им не удалось: только сутки как вернулись из этого рейда, сразу приказали идти патрулировать побережье. А там болото на болоте. Пока дошли, прокляли все на свете, и в первую голову — тупое начальство. Лошадей, видите ли, они поберечь решили, велели идти пешим ходом. Ага, по болотам. Да чтоб они сами тут перетопли, сволочи!

Их отряду еще крупно повезло: через болото шла вполне надежная тропа, ведшая прямиком к испанскому рыбачьему поселению. Но и то — пока дошли, кровососы чуть не выпили у них всю кровь без остатка. Проклятые места… И чего Испания цепляется за этот чертов полуостров? Москиты да индейцы. Индейцы да москиты. Дьявольская влажная жара и трехдневная лихорадка,[3] вернее туземных стрел выводящая из строя даже самых крепких мужиков. К черту бы послать все это, но сеньоры уже обрыдались: где наши денежки, где наши товары? Сказал бы, где, да больно неприлично выйдет. И вообще, лучше помалкивать: донесет кто — головы потом точно не сносить. Сразу и кубинского родственничка припомнят, и желание патрулировать границу вывернут наизнанку, представят как трусость.

Будь оно все проклято…

Любое испанское селение можно было услышать издалека — по собачьему лаю. Индейцы собак не любили и в таких количествах, как испанцы, не держали. Потому Аурелио и насторожился. Ибо ничего не услышал. Вообще. Сделал знак шедшим позади парням. Те мгновенно взвели курки на ружьях.

— Проверить, — едва слышно отдал приказ Аурелио.

Двое — Антонио и Мигель, самые опытные разведчики отряда — буквально растворились в тени деревьев. Аурелио ждал либо сигнала, либо возвращения дозорных с докладом. Ждал, втайне надеясь, что его самого уже подводят нервы, и что в селении все в порядке. Просто собаки объелись рыбной требухи и дружно позасыпали.

Свист. Один короткий, два длинных. Сигнал «Все ко мне». Значит, ничего не в порядке…

…Подобную картину они наблюдали не так уж и давно. Не далее как утром третьего дня, покидая то самое майянское селение. Повешенные на деревьях, дымящиеся остовы домишек, трупы собак — индейцы всегда истребляли их за компанию с испанцами. Только детей нигде не видно, ни живых, ни мертвых… Хотя, постойте! Вон там, кажись, кто-то в кустах шевелится!

…Маленькая девочка — на вид лет четырех — одной рукой крепко держала хныкавшего годовалого братишку, другой размазывая по лицу грязь и слезы. И рассказывала дядям, что вчера вечером пришли злые индейцы и всех убили. А детей увели с собой. А мама посадила ей братика на руки, велела бежать в лес не оглядываясь и не возвращаться, пока индейцы не уйдут… «Дяденька, дайте хлебуска, а то блатик голодный, все влемя пласет…»

— Кровожадные дикари, — мрачно изрек Роберто, обозревая панораму селения и крестясь. — Накажи их Пресвятая Дева…

На какой-то миг Аурелио посетила странная мысль: «А чего мы хотели? Знали ведь, когда вешали индейцев, чем все должно кончиться». Наверняка из майянской деревни точно так же убежал незамеченным какой-нибудь голопузый малыш, после рассказавший вернувшимся мужчинам… Но это длилось всего миг. Запах своей крови вызывает гнев и ярость, это любому испанцу с пеленок известно. А на чужую наплевать. Родная всяко дороже.

5

«Дня четырнадцатого февраля сего года объявляются торжества в честь трехлетия провозглашения независимости Республики Сен-Доменг. В сей день всякий сможет посетить выставку производимого в республике, где желающие смогут приобрести любой из приглянувшихся товаров. В три часа пополудни в присутствии глав трех Советов и иностранных послов, с благословения епископа Сен-Доменгского, будет торжественно заложен первый камень в фундамент нового университета. Также можно будет присутствовать на выступлении труппы комедиантов, которые представят пьесы господина Мольера „Мнимый больной“ и „Проделки Скапена“. В порту выступят восточные глотатели огня. В восемь часов пополудни на улице Лас Дамас и площади Независимости[4] будут зажжены яркие фонари, а в небе над городом граждане и гости смогут наблюдать необыкновенную праздничную иллюминацию».

Объявление было отпечатано на хорошей местной бумаге, с виньеткой в две краски. Недешевое, по европейским меркам, удовольствие. Слева французский текст, справа испанский. Наглядная демонстрация официального двуязычия республики. Такие объявления были расклеены на заборах и стенах домов, их раздавали в порту и на площади вездесущие мальчишки.

Мистер Хиггинс, получив такую бумажку, призадумался. Ни первую, ни вторую годовщину независимости почему-то не отмечали. Почему вдруг понадобилось отмечать третью? Может, просто не думали, что продержатся так долго? Что ж, продержались. Есть повод их поздравить. Но зачем же пускать пыль в глаза? Сен-Доменг — отнюдь не идеальное государство. Здесь тоже хватает проблем. Чиновники хоть и с оглядкой, но все же берут взятки. Правда, попадаются чаще, чем везде, но берут! Хватательный рефлекс работает лучше мозгов. Ведь прогремел же недавно случай с одним голландцем, пристроившимся в лицензионную контору. Этот тип стребовал с еврея из Кюрасао взятку в тысячу ливров. Еврей, недолго думая, сказал, что тысячи у него сейчас нет, но к вечеру наскребет половину и принесет, а вторую — уже завтра. А сам побежал в полицию и заложил чинушу с потрохами. Ушлые парни из финансового департамента сразу ему предложили: ты, мол, отнеси ему денежки, а мы за дверью покараулим. И как только он сунет твой кошелек в стол, мы тут как тут. Все так и сделали. Голландца повязали, еврей спокойненько, без всякой взятки купил лицензию, забил трюм и отчалил. Через полгода голландец выкупился — есть тут и такая возможность: через определенный срок можно либо досиживать остаток, либо заплатить. На прежнюю работу, понятно, никто его не взял, пристроился он на бумажное местечко в контору к какому-то соотечественнику И надо же такому случиться, чтобы через пару дней в порт занесло того еврея! Тот побежал по конторам, и сразу наткнулся на своего визави. Голландец его за шкирку взял… и о чем, вы думаете, первым делом, осведомился? «Где твои обещанные „назавтра“ пятьсот ливров, гад?..» Когда подробности стали общеизвестны, весь город держался за животы от смеха…[5] Помнится, и сам мистер Хиггинс изволил посмеяться: у племени взяткобрателей и в самом деле с мозгами неважно. По крайней мере, у тех, что попадаются. Но увы, взяточники — не единственная проблема Сен-Доменга. Кое-как сплавив за десять морей Граммона вкупе с самыми отчаянными сторонниками грабежа всех и вся, тут же столкнулись с необходимостью посылать на Юкатан своих советников. А кого посылать, если не отменных вояк, уже обзаведшихся семьями и имуществом «на берегу»? Много эти господа навоюют, если в бою прежде всего будут думать, как не оставить на произвол судьбы свои семейства? Впрочем… Мистер Хиггинс вовремя припомнил, что вдовы и сироты погибших в бою моряков получают пенсион от государства. Небольшой, но достаточный для прокормления. Его собственное жалованье, во всяком случае, в переводе на местные деньги было ненамного солиднее вдовьей пенсии. Что для бедного, но состоящего на престижной дипломатической службе английского сквайра, прямо скажем, маловато.

Оливер не заметил, как плавно перешел от размышлений о проблемах островной республики к проблемам собственным. То, что плескалось в тарелке, приличным супом назвать было бы сложно даже с большой натяжкой. Похлебка, и в ней плавают поджаренные сухарики. Маисовая лепешка, кусочек масла, жареная немецкая колбаска — все самое дешевое. Вот так обед для английского дипломата! Хиггинс прекрасно помнил свои гастрономические ощущения на приеме у посла Франции, мальтийского рыцаря де Пуансэ.[6] Француз не поскупился, накрыл для гостей великолепный стол. Там-то Оливер и наелся как следует. Зато при ответном визите в английское посольство стол выглядел скудновато: сэр Чарльз экономил на штате и кухне. Французик ушел с загадочной улыбочкой, а Оливер в который раз мысленно проклял чрезмерную бережливость патрона. То, что сэр Чарльз честный человек и сэкономленные деньги патриотично кладет себе в карман — это само собой. Это в порядке вещей, тот же француз распоряжается «сэкономленным» точно так же. Правда, экономит он несколько иными способами, но о том лучше не болтать. Больше будет козырей в игре против де Пуансэ, если дело дойдет до серьезного столкновения. Но почему, урезая жалованье Оливеру, господин посол продолжает настаивать, чтобы подчиненный в обязательном порядке «изволил выглядеть достойно»? То бишь траться на прачек, найми слугу, который ежедневно будет приводить в порядок твой гардероб… и заодно проверти в поясе пару лишних дырочек — чтоб туже затягиваться. Ибо на оставшееся после выплат слуге и прачкам можно было поесть всего один раз в день. В воскресенье — два раза. Позорище…

Хлебая жидкий супчик, Оливер не без затаенной зависти поглядывал на матросов с фрегата «Бесстрашный», только сегодня утром вернувшегося из рейда. Чего на их столе только не было! Тунец, жирные окорока, горячая паэлья, какое-то восточное блюдо (кусочки мяса, нанизанные на острые металлические стержни вперемежку с овощами, щедро сдобренные специями и выпеченные над тлеющими древесными углями — подцепили эту моду в Алжире), дымящийся ароматный суп, креветки, гора фруктов на подносе, и — само собой — ром. Местный ром, который здешние умельцы научились делать не хуже, чем на Ямайке. При виде этого изобилия Оливер сглотнул слюну. И уставился в свою тарелку, опустевшую гораздо раньше, чем наполнился желудок.

«Нет, это просто невыносимо, — мрачно, с издевкой подумал Хиггинс, дожевывая лепешку. — Хуже всего то, что я ничего не могу поделать. Разве только продаться подороже этому Ле Бретону и миссис Эшби… Что сэр Чарльз глубоко заблуждается насчет этой дамы, я уверен абсолютно. Только не могу понять, почему он с упорством, достойным лучшего применения, отказывает ей во всех ее успехах? Будто не было в Англии королевы Елизаветы. Но он с таким отношением к делу быстро расшибет себе лоб. А я… Кажется, я знаю способ достичь желаемого. Англия не потерпит никакого соперника на море. И если Англия еще не может добиться бесспорного превосходства военным путем, это можно компенсировать иными методами…»

Оливер уже допивал пиво, когда в таверну пожаловали двое: статный красавец-офицер в камзоле французского покроя и дама в испанском платье с белой кружевной мантильей. Таверна «Старый пират», несмотря на разудалое название и хозяина — явного флибустьера в отставке, — имела хорошую репутацию. Здесь было чисто, шлюх низкого пошиба не держали, а если какому джентльмену невтерпеж, к его услугам соответствующее заведение через два дома выше по улице. Где можно было за скромную, по местным меркам, сумму нанять девку любого телосложения и цвета кожи. Сам Оливер, не имея возможности нанимать шлюх, завел интрижку со служаночкой леди Ховард: Сьюзен толстушка и дуреха, но все-таки бесплатно… Офицер с дамой направились как раз в его сторону, и Хиггинс опознал в кавалере капитана Вальдемара. Брата миссис Эшби. Кажется, он женат на испанке… Так. Но зачем он притащил жену в трактир? И вообще, жена ли это? Оливер повнимательнее присмотрелся к даме: если братец генеральши завел шашни на стороне, это может стать хорошим козырем в руках любого, кто владеет столь деликатной информацией. Но… Разочарование вызвало чувство досады — словно его обманули. Капитан Вальдемар пришел сюда действительно не с женой. С сестрицей.

«Одна хитрая московитка — еще полбеды, — подумал Оливер. — Но двое хитрых московитов — это уже серьезная проблема». С русскими он, при всей своей молодости, уже встречался, и отнюдь не считал их дикарями, как большинство англичан. Зато имел все основания опасаться и относился соответственно — настороженно, без особой приязни, но с некоей долей уважения. А вот сэр Чарльз… Впрочем, что с него взять? Если он отказывал миссис Эшби в наличии государственного ума лишь потому, что она женщина, то узнав, что она еще и московитка, только обрадовался: его «теория» получила лишнее подтверждение…

— Добрый день, мистер Хиггинс!

Оливер, не ждавший ничего подобного, даже вздрогнул. Так и есть: госпожа генерал в юбке с милой улыбкой направлялась прямо к нему.

— Добрый день, миссис Эшби, — Оливер встал и отвесил ей учтивый поклон. Не такой вычурный, какие были приняты при французском дворе, но все же исполненный уважения к высокопоставленной даме.

— Не ждали нас здесь встретить? — женщина улыбнулась еще любезнее. — А я, между прочим, чуть не каждый день здесь обедаю. Как-то не получалось у нас с вами пересечься по времени… Вы знакомы с моим братом?

Она всячески пыталась произвести впечатление обычной, слегка болтливой светской дамы, но Оливер знал, с кем имеет дело. Салонная сплетница не имела бы ни малейших шансов прижиться среди пиратов. «Волчица. Но в ловко прилаженной овечьей шкуре, — подумал он, любезно приветствуя капитана Вальдемара и его сестрицу. — Держи-ка ты ухо востро, приятель!»

Сегодня Галка явилась в таверну на добрых полчаса раньше времени. И не потому, что проголодалась. И даже не потому, что явился Влад, и ей хотелось с ним поболтать. Ей нужен был разговор с мистером Хиггинсом, и ради этого она попросила Этьена проследить за его распорядком дня. И Влада сагитировала поучаствовать в этой интриге. В конце концов, Влад вынужден был признать, что в данный момент Англия автоматически является врагом любого государства, имеющего сильный флот. А кто скажет, что у пиратов он сейчас слабый? По тем временам самыми лучшими по боевым и ходовым качествам считались корабли французские. Самыми прочными без всяких скидок были «испанцы». Самыми вместительными — голландские торговые суда. Англичане же умудрились за время правления Карла Второго загнать свой флот в большую… гм… лужу. Но короли приходят и уходят, а амбиции остаются. Потому Галка была уверена, что Англия (неважно, кто там будет сидеть на троне — Стюарты, Оранские или Ганноверские) обязательно постарается придавить конкурента, пока он еще молод и неопытен.

— Мистер Хиггинс. — Она, шурша юбками (будь они неладны!) и поправив мантилью, присела за стол напротив Оливера. — Не откажите в любезности отобедать с нами за компанию.

— Увы, миссис Эшби, я только что отобедал, — виновато улыбнулся Хиггинс.

— На один ливр? — лукаво прищурился Влад, заметив единственную серебряную монетку, которую англичанин запоздало попытался спрятать за пустой кружкой. — Вы весьма бережливы, мистер Хиггинс.

— В Сен-Доменге ужасная дороговизна, — посетовал Оливер. — На те же деньги в Англии я мог бы питаться полных два дня.

— Англия далеко, — с ироничной улыбкой произнесла Галка. — А здесь люди получают за свой труд несколько больше. Соответственно и тратят. Но я прошу вас, мистер Хиггинс, не обижайте меня. Если вы откажетесь от угощения, я тоже ничего не стану есть.

Англичанин слегка напоминал Галке актера Виталия Соломина в молодости. («Нет, ну типичный доктор Ватсон!») Однако в плане характера это был скорее Шерлок Холмс. То есть очень серьезный противник. О том, чтобы обратить его в союзника, не могло быть и речи: Галка не верила, что Англия, привыкшая пригребать к рукам все плохо лежащее, не вторгнется в сферу интересов островной республики. А позволять Британии бесконтрольно хозяйничать на море и в колониях — значит, подписать Сен-Доменгу смертный приговор с отсрочкой исполнения на пару ближайших десятилетий. Так что противостояние предстоит серьезное. Даже не на море — за этим столом… Мистер Хиггинс смущенно поблагодарил за угощение, и так налег на яства, что нашим героям стало его немного жаль. Но когда он наелся, все прочие чувства у них уступили место настороженности.

Кто кого?

— О, миссис Эшби, я ни в коей мере не разделяю убежденности сэра Чарльза в полной неспособности дамы руководить государством, — улыбнулся Оливер, когда ему тонко намекнули на официальную позицию посла по этому вопросу. — Я привык верить своим глазам, а не отметать очевидное в угоду вбитым с детства догмам. Только поэтому — уж простите великодушно — я в принципе не могу быть вашим другом.

— Потому что я вам несимпатична в ипостаси руководителя или потому что Сен-Доменг кое-кому мешает? — Галка задала вопросик в своей излюбленной манере — «в лоб».

— Вы — политик необычного склада. Всегда говорите то, что думаете, — улыбка Хиггинса сделалась холодной.

— Я говорю далеко не все, что думаю, но всегда думаю, что говорю, сэр. Впрочем, своей прямотой я экономлю ваше время — не нужно ломать голову над тем, что я на самом деле имела в виду. — Галка ответила ему такой же холодной улыбкой. — Давайте сыграем в одну игру, под названием «Максимум искренности», сэр. Отнеситесь с уважением к моей занятости.

— Это означает, что я должен говорить с вами в вашей манере?

— Если вы не согласны — я пошла.

— Я согласен.

— Тогда ответьте на заданный ранее вопрос, сэр: что именно вас не устраивает в Сен-Доменге, кроме дороговизны?

— Очень многое, — Оливер обобщал, не желая вдаваться в подробности. Не то эта дама сейчас примется за него всерьез и вывернет его душу наизнанку. — Не сочтите меня невежей, но общественное устройство и мораль Англии кажутся мне наиболее разумными.

— И потому англичане-протестанты дружно не любят англичан-католиков, — хмыкнул Влад.

— У моей страны много недостатков, — Хиггинс вздохнул: этот московит ударил по больному месту. — Однако я люблю ее такой, какая она есть.

— Уж не сочтите меня невежей, сэр, но даже любовь к родине не может оправдать защиту ее недостатков.

— Простите, какое это имеет отношение к нашей беседе, господа? — Оливер недоуменно поднял брови. — Если вы пришли сюда, чтобы ткнуть меня лицом в проблемы английского общества…

— Ну во-первых, вы сами затронули эту тему, — пожала плечами Галка. Свободное платье с кружевами маскировало начинавший понемногу мешать живот. Малыш еще не толкался, но маме уже было трудно вести продолжительные напряженные беседы. — Во-вторых, различия между Англией и Сен-Доменгом могут оказаться одной из причин охлаждения отношений между нашими странами, а Сен-Доменг намерен хотя бы какое-то время пожить мирно. Потому — давайте договариваться, сэр.

— Миссис Эшби, при всем уважении к вам, это не в моей компетенции. Англию здесь представляет сэр Чарльз.

— В самом деле, — улыбнулась Галка. — Сэр Чарльз и впрямь представляет здесь Англию. А вот кто представляет здесь интересы Англии — я думаю, вопрос риторический.

В светло-голубых глазах мистера Хиггинса промелькнуло удивление, сменившееся затем опаской и долей уважения.

— Выстрел точно в цель, миссис Эшби, — произнес он, и в его голосе звучали те же эмоции.

— Вы даже не пытаетесь отрицать? — удивился Влад.

— Не вижу смысла, сэр. Ваша сестра — не тот человек, которому можно безнаказанно солгать.

— Очень хорошо, что вы это понимаете, сэр, — кивнула Галка, сделавшись вдруг пугающе серьезной. — Как сказал один умный человек, политика — искусство компромиссов. Давайте их поищем.

— Уверены, что поиски увенчаются успехом?

— Думаю, да, — Галка улыбнулась, но очень странно. Одними губами. Лицо осталось серьезным, а серые глаза — холодными, отчего улыбка выглядела неестественной. — Хотя бы потому, что война обойдется дороже — и в прямом, и в переносном смысле…

«При всей моей симпатии к этой даме, она — враг Англии уже потому, что существует. Значит, и мой враг… Увы».

Оливер и сам понимал, что в данный момент война не сулит Англии ничего хорошего. Особенно если пираты — без сомнения самые отчаянные бойцы из всех, что ему доводилось видеть — проделают с английской морской торговлей то же, что проделали с испанской. Но интересы Англии требовали устранения любых потенциальных конкурентов.

Любых. И любыми способами.

— Не тяжело тебе? — Влад был отменно предупредителен. — Давай домой провожу. Исабель и с Катькой, и с Мишкой мучилась, десяти шагов пройти не могла без одышки. А ты геройствуешь.

— А я геройствую, — хмыкнула Галка. — Влад, я, и подыхая, все равно буду хорохориться, такой мой сволочной характер… Ну раз ты настаиваешь, пошли, — добавила она с невеселым смешком, заметив зверскую рожу, которую скривил названый братец.

Сегодня было не жарко. Задувал ровный северо-восточный ветер, ставший сущим благословением после недавнего холодного дождя. Над городом раскинулось великолепное небо — лазурно-синее в зените и белесое у горизонта, — по которому плыли некрупные облака… Галка с Владом, проходя по улицам, наблюдали то свару двух соседок, не поделивших бельевые веревки; то стайку детей-десятилеток, ведомых чинным пожилым месье, видимо учителем; то сценку изгнания вышибалой слишком буйного матросика из таверны; то шлюху, искавшую клиента на улице; то двух молодых людей, несших в руках какие-то книги; то улыбавшегося купца — наверное, провернул удачную сделку… Словом, это была обычная жизнь не совсем обычного по тем временам города. Галка и сама понимала его чужеродность этому миру. Но уж очень хороша была мечта.

— Жаль, что он — наш враг, — сказала Галка, когда братец привел ее в Алькасар де Колон, и они присели в гостиной — отдохнуть и поболтать.

Фраза была настолько неожиданной, что Влад вздрогнул.

— Ты о ком? О том англичанине, что ли? — спросил он.

— Ага, — кивнула Галка. — О нем. Умный парень. Вместе мы бы таких дел наворотили — страшно подумать! На таких и поднималась Британская империя. Но он…

— Но он враг, — договорил Влад. — Иначе и быть не может, Галя. Англия всегда будет нам солить.

— А эти идиоты ее без конца из дерьма вытаскивали, — мрачно усмехнулась Галка.

— Какие идиоты?

— Да, блин, цари русские, от Александра Первого до Николая Второго. И Сталин был хорош: вместо того чтобы дать немцам умыть инглезов и американцев кровью в Арденнах, начал наступление раньше срока. А Черчилль с Рузвельтом в качестве благодарности завели сепаратные переговоры с Гиммлером. Ведь именно Черчилль, кажется, выдал историческую фразу — что хотел бы видеть Германию в гробу, а Россию на операционном столе. Или Рузвельт? Забыла… Влад, они всегда были нашими врагами. И всегда будут. Потому что мы одним своим существованием опровергаем их уродскую расовую теорию, да еще расселись на таких офигительных природных богатствах. Да, я говорю и про Россию с Украиной и присными, и про Сен-Доменг. Хотя остров этот и на сотую долю не так богат, как Россия.

— У нас тоже расистов до фига, — возразил Влад, удивленный оборотом, который принял их разговор.

— Да. Но для нас это инфекция вроде гриппа, а для западных товарищей, увы, естественный способ мышления. Для них любой, кто не их стаи — уже не человек. Даже эти наши бритоголовые, усердно косящие под «высшую расу». Придурки. Разменная пешка, пушечное мясо для тех, под кого они пытаются косить… Мы для них — не люди, Влад, — повторила Галка. Без гнева, просто констатируя факт. — В смысле, для цивилизованных европейцев. В нашем мире понадобилось триста лет, чтобы это дошло до многих. А в этом… В этом — я жизнь положу, чтобы Британия сидела на своем острове и даже мечтать не смела о мировом господстве.

— Хочешь побороться с драконом? — Влад скептически хмыкнул. — Знаешь, какая опасность грозит любому драконоборцу?

— Самому превратиться в дракона, знаю.

— Тогда тебе придется сто раз продумывать каждый следующий шаг.

— А что мне остается? Так и делаю…

— Ладно — Англия, — Влад вернул разговор в прежнее русло. — Франция, думаешь, намного лучше?

— Людовик — сам себе враг, — Галка подмигнула названому братцу. — Он так ослеплен собственным величием, что очень быстро разорит страну на войны, Версаль и любовниц. Мировая империя короля-солнца? Щас. У Франции пупок развяжется. Вон, у донов уже развязался. А какая мощная империя была! Закатали сами себя. Вручную. А всего делов-то: отнять у них регулярную «дозу» ценностей из американских колоний. Сам видишь, какая сейчас в Мадриде ломка происходит.

— Доны в обязательном порядке кинутся за помощью в Лондон, — предположил Влад. — Точно не помню, но, кажется, когда в нашем мире французы брали Картахену, испанцы вроде были союзниками англичан.[7]

— Да, потому что великолепный Луи умудрился накрутить против себя всю Европу, — хихикнула Галка, но, вспомнив свои версальские приключения, тут же хихикать перестала. — Талантище, одним словом. Но если в этом мире доны побегут просить помощи у англичан… Тем хуже для Испании. Инглезы опустят их ниже плинтуса. Но… Для Англии этот союз тоже выйдет боком.

— Я помню наш разговор, — помрачнел Влад. — Механизм уже запущен?

— Он уже давно тикает, братец, и остановить его я не могу. Даже если бы хотела…

Влад встретился взглядом с названой сестрицей… На него сейчас смотрел не пиратский вожак, и даже не глава государства. На него смотрела женщина, понимавшая, что не будет ей ни прощения, ни пощады за то, что она задумала и воплощает в жизнь, какими бы благими ни были последствия ее планов для будущего.

— Дон Хуан Коком при нашей последней встрече сравнил Европу и Америку со львом и ягуаром, — сказала она — каким-то чужим, глухим голосом, глядя в стенку. — Если они подерутся в чистом поле, ягуар проиграет. За явным преимуществом льва в силе. Но если драка случится в лесу, у льва нет шансов. Мы — тот самый ягуар, братец. И нам нельзя выходить в чисто поле, пока лев еще силен. Значит, если хотим остаться в живых, мы должны заманить его в лес…

Глава 2

Горький вкус свободы

1

— Удивительно. — Де Пуансэ как истинный француз не скрывал своего восхищения. — Покойный дядя писал мне еще три года назад: эта страна преподнесет миру немало сюрпризов. Однако я имел дерзость полагать, что старик преувеличивал.

— Ваш покойный дядя, сеньор, нисколько не преувеличивал, — хмуро заметил дон Антонио Себастьян де Толедо, прибывший только накануне для подписания мирного договора и угодивший аккурат на праздник. — Только он по скромности своей забыл уточнить, насколько приятны будут эти сюрпризы.

— Вам не нравится?

— Это? Очень нравится…

— Ничего особенного, — скривился молчавший до сих пор сэр Чарльз. — Обыкновенные фонари, разве только светят чуть поярче обычных масляных.

— На вас не угодишь, — едко хмыкнул минхеер Николас ван Либерген,[8] тоже приехавший сюда подписывать полноценный мирный договор с заокеанской республикой. С которой торговать оказалось куда приятнее, чем воевать.

— Не пройдет и года, как такие же фонари будут освещать улицы Лондона, сэр, — ледяным тоном ответил англичанин.

— Вы уверены? — Де Пуансэ не упустил случая подпустить ему острую шпильку. — Если этот ваш ученый месье — кажется, его зовут Ньютон? — полностью забросит все прочие дела и посвятит себя разгадыванию секрета обработки земляного масла, то лет через пять-семь, глядишь, у него что-нибудь и получится.

Минхеер ван Либерген ядовито ухмыльнулся, а испанец смерил сэра Чарльза надменным взглядом. Опытный интриган и политик, дон Антонио сразу раскусил посла Англии, которому мир Сен-Доменга с Испанией и Голландией был ну очень не по душе. Как было хорошо, когда на пиратский остров безбоязненно могли заходить только корабли под французскими и английскими флагами! Английские купцы тогда снимали такой навар на посреднической торговле с Голландией! А потом… Потом пираты заключили с проклятыми торгашами-голландцами перемирие, и доходы британских бизнесменов от посредничества заметно уменьшились. А англичане — народ прагматичный, и очень не любят, когда падают их доходы…

Между тем фонари, зажжение которых вызвало аплодисменты собравшихся, светили отнюдь не «чуть поярче обычных масляных». На улице Лас Дамас и на площади у Алькасар де Колон стало светло почти как днем! Поблекли даже звезды! Во всяком случае, так показалось многочисленным наблюдателям. А спустя буквально полминуты сверху раздались очень громкие хлопки, и небо расцвело огненными цветами… По тем временам фейерверки не были чем-то из ряда вон выходящим. Их устраивали и на государственном уровне — по случаю праздников, военных побед, дней рождений монархов или появления на свет наследника престола, — и в частном порядке. У кого хватало на это денег и желания, разумеется. Но чтобы фейерверк был цветным… Синие, красные, желтые, зеленые «одуванчики» распускались в черном тропическом небе, сопровождаемые хлопками взрывов. Мальчишки — да и взрослые мужики тоже, чего греха таить — встречали каждый залп восторженным свистом и криками. Девушки пищали, как будто из благопристойного страха перед подобным «громом с молниями», но на деле многие из них лишь пользовались удобным случаем как бы невзначай прижаться к мужественному плечу… Десятиминутный фейерверк закончился серией особо крупных «одуванчиков» и сильных взрывов. Толпа на площади ответила свистом и ревом, и гаснущие огарки фейерверка под этот восторженный шум тусклыми звездами медленно осыпались за городской стеной…

Алькасар де Колон, где Триумвират республики и представители всех трех Советов давали праздничный ужин для иностранных гостей, был освещен все теми же керосиновыми светильниками. Стекольщики — в основном сбежавшие с родины французы-гугеноты — расстарались на красивые плафоны, приятно рассеивавшие яркий резковатый свет и скрывавшие копоть на стенках стеклянных трубок. На балконе играли музыканты. Стол был уставлен экзотическими блюдами и дорогими европейскими винами… Удивительно, но даже скептично настроенный английский посол не сказал ничего плохого ни по поводу столь яркого завершения празднования, ни по поводу состава приглашенных. Хотя этот самый состав его наверняка коробил. Многие члены Советов и гости явились на праздничный ужин с супругами. Мэтр Аллен не подвел: его жена, полноватая, но еще миловидная дама примерно одного с ним возраста, являла собой образчик типично французской красоты. Дон Иниго де Фуэнтес с супругой… Испанцы — бог с ними. Эти хотя бы европейцы. Но дон Хуан Коком с женой… Индейцев, этих кровожадных и тупых дикарей, принимают здесь как джентльменов![9] А контр-адмирал Герритсзон? Зачем он явился в приличное общество под ручку с женой-индеанкой, которой место в лучшем случае на кухне? Адмирал Роулинг тоже пришел со своей мусульманкой, которая чуть более месяца назад разрешилась от бремени здоровым мальчиком. «Ужас, — думал сэр Чарльз, вынужденный вежливо раскланиваться перед восточной дамой, по самые глаза завернутой в покрывало. — Истинный Вавилон. Цивилизованные люди не должны смешиваться с дикарями». Однако он был не в Англии, а в Сен-Доменге, и мнение свое благоразумно держал при себе. Тем более что если он выскажется откровенно, мадам генерал уж точно не упустит случая пройтись насчет недостатков английского воспитания. И все же… Все же сэр Чарльз не мог сказать, что этот праздник ему вовсе не понравился. Он даже не стал возражать против общения своей супруги с миссис Эшби — «не леди». Ведь эта дама сегодня изволила одеться в приличное платье и вести себя как полагается государыне. Почему бы не позволить ей пообщаться с истинной леди? Глядишь, что-то и изменится к лучшему…

…Запах сгоревшего керосина благополучно улетучивался в специально проделанные отдушины — хоть на этот счет Галка была спокойна. Гости не только не морщили носы, но и с удивлением поглядывали на непривычно яркие лампы. Как, на взгляд Галки и Влада, не успевших еще забыть электрическое освещение, зрелище было тускловатое. Но для людей семнадцатого столетия, привыкших к свечкам и слабосильным масляным фонарям, керосиновые светильники оказались настоящей «бомбой». Простенькие дешевые керосинки поступили в продажу еще с полгода назад, когда Мартин наконец запустил небольшую примитивную установку крекинга нефти. А нефть на остров привозили голландцы, по дешевке покупавшие «земляное масло» у жителей побережья Венесуэлы, где его можно было черпать ведрами из ям. Но до уличных фонарей дошло лишь сейчас. И то — вначале вообще планировалось сделать освещение электрическим. Ведь тот же Мартин уже поставил на реке Осама несколько запруд и «водяных мельниц» — крайне несовершенную, но все же первую в мире гидроэлектростанцию. Ее мощности вполне хватало на несколько десятков станков с электрическим приводом, а в ближайшем будущем планировалось потратить часть добычи с испанского «серебряного флота» на постройку городского водопровода, и излишки мощности (да-да, электроэнергии эти «мельницы» «намалывали» пока больше, чем потреблялось!) собирались направить на водяные насосы. Что и говорить, дело хорошее. Если ничто не помешает, через пару лет в городе не будет никаких проблем с водоснабжением. Однако Галке очень уж хотелось сделать уличное освещение электрическим. Как говорится, дешево и сердито, и к тому же замечательная реклама достижений науки. Но увы. Хоть мощности станции вполне хватало на реализацию подобной затеи, но ни Мартин, ни его помощники не смогли создать достаточно надежные лампы накаливания. То есть они фактически наделали их с сотню, но стоило объединить лампы в одну цепь и подать напряжение, как несколько штук сразу перегорели, а две или три вообще лопнули. И так один раз, второй, третий… Технология-то еще не отработана. Мартин заковыристо ругался по-немецки, проклиная этот чертов семнадцатый век и отсутствие самой надежной в мире германской техники. А Галка сразу представила, что произойдет, если то же самое случится на глазах у сотен свидетелей… и приняла решение сделать пока уличное освещение керосиновым. Благо голландцы исправно возят нефть, а в качестве платы берут готовую продукцию — керосин и лампы. На нужды Сен-Доменга и на продажу этого товара оставалось еще вполне достаточно. А электричество… Что ж, когда доведут систему до ума — а они с Владом уже подкинули Мартину идею газосветных ламп, пусть обмозгует — тогда и можно будет подумать о широком внедрении электричества в жизнь. Время еще есть.

Мартин Лангер и Готфрид Лейбниц. Два немца, даты рождения которых расходились во времени на два с лишним столетия, тем не менее общались совершенно спокойно. Даже подчеркнуто уважительно. «Герр Лангер», «герр Лейбниц»… Галка почти не понимала этот общенемецкий хох-дойч, который оба германца — один из Лейпцига, другой из Дрездена — изучали чуть ли не как иностранный, и, завидев ее, ученые перешли на куда более понятный французский.

— Мадам, — герр Лейбниц учтиво поклонился — качнулись локоны его модного парижского парика. — Должен признать, праздник удался на славу. Гости потрясены.

— Да, они глаз не сводили со светильников, вместо того чтобы опустошать тарелки, — улыбнулась Галка. На ней сегодня было платье кобальтово-синего шелка с белой отделкой — на этом цветовом сочетании почему-то очень настаивала модистка Марион. Мадам генерал, совершенно не разбиравшаяся в тонкостях моды, согласилась. — Готова поспорить, месье Аллен уже готовит проект концессии с голландцами: ведь именно сейчас, после такой рекламы, у нас отбоя не будет от желающих купить себе такие же лампочки.

— Или украсть технологию, — криво усмехнулся Мартин. — Честное слово, если бы лаборатории и наши дома не охранялись как военные объекты, научная документация давно находилась бы в Лондоне и Париже.

— Нам есть что охранять, — Галкин ответ был с «двойным дном». В полной мере его смысл мог понять лишь Мартин — такой же пришелец из будущего, как и она.

— Это верно, — согласился Лейбниц. — К примеру, таблицы для канониров, хоть в них для меня не было ничего сложного… Скажите, мадам, почему вы рискнули финансировать изобретение месье Бертье? Насколько мне известно, до него никто не пытался создать корабельную артиллерию, способную обстреливать противника на таких расстояниях. У меня сложилось странное впечатление, будто вы знали о том, какие результаты могут воспоследовать от реализации подобной затеи.

— Для этого не нужно быть гением, месье Лейбниц, — Галка ответила с такой простодушной прямотой, что Мартин, успевший ее хорошо изучить, только хмыкнул. — Достаточно посмотреть на индейскую стрелу. К тому же у меня на родине еще лет сто назад проводились эксперименты с нарезным оружием. Но увы, бронза — не лучший материал для таких пушек.

— Я ничего не слышал о подобных экспериментах, — удивленно признался герр Лейбниц.

— Простите, месье, вы много были наслышаны о наших экспериментах до того, как попали сюда?

— О! — молодой ученый понимающе улыбнулся. — Я был наслышан о результатах. Редкий случай, когда эксперимент завершается успешно без многолетних исследований.

— Пьер — гениальный канонир, — Галке на миг показалось, будто герр Лейбниц вычислил истину математическим путем. Но… нет. Герр Лейбниц, узнав истину, в жизни бы в нее не поверил. — А кроме того — безумцам действительно везет.

Оба немца, не сговариваясь, посмотрели куда-то ей за спину. Галка оглянулась. Так и есть: английский посол. Сэр Чарльз, закончив деловой разговор с месье Алленом, направлялся к двум другим членам Триумвирата. Поговорить о делах государственного масштаба. Впрочем, на таких вот праздничных приемах и делалась половина европейской политики.

— Разговор пошел о везении, а следовательно, стал гораздо интереснее, чем проценты налоговых отчислений в изложении мистера Аллена, — сэр Чарльз изволил сдержанно улыбнуться и заговорил по-английски: — Мое почтение, миледи. Мое почтение, джентльмены. С вашего позволения, присоединюсь к вашей компании.

— Всегда рады вас видеть, сэр, — Галка едва заметно склонила голову, приветствуя посла. — Но давайте перейдем на французский язык, герр Лейбниц не знает английского.

— С превеликим удовольствием, — теперь улыбка англичанина была самую малость едкой: сэр Чарльз не очень-то любил все, что было связано с Францией. — Итак, — продолжал он по-французски, — вы изволили заговорить об удаче, мадам. Но скажите мне, что для вас удача?

— В каком смысле?

— В прямом. Почему вам так везет?

— О, это вопрос из того же разряда, что и рассуждения о смысле жизни, — с любезной улыбкой ответил герр Лейбниц. — Удача — вещь капризная и крайне непостоянная. А мы с вами, господин посол, находимся в таком месте, где ей впору строить храмы наподобие античных.

— Да, удача для моряков — вещь крайне необходимая, — кивнула Галка, подтверждая его слова. — Но если бы мы все строили на ней одной, то далеко бы не уехали, поверьте.

— Не покажусь ли я нескромным, если поинтересуюсь — каковы же иные ингредиенты успеха Сен-Доменга? — иронично проговорил посол.

— Проценты налоговых отчислений, — Галка полагала, будто говорит прописные истины. — Ничего таинственного, сэр Чарльз. Ни одно государство в наше время не способно прожить без торговли.

На какой-то миг Галке показалось, будто англичанин взглянул на нее с неподдельным и неприятным удивлением: мол, ну надо же — попугай разумное слово сказал, причем к месту! «Вот блин… Он что, в самом деле думает, будто у нас с Джеком под кроватью лампа Алладдина валяется, и все делает добрый старик Хоттабыч?» Она прекрасно понимала причину скепсиса английского посла, Этьен через своих осведомителей из числа посольской прислуги был в курсе относительно умонастроения сэра Чарльза. По идее, Галка должна была бы подыграть Этьену, но… не могла. При всем желании она не сумела бы изобразить из себя пустышку, ширму для кого-то более сильного и влиятельного. Все ее существо восставало против этой тошнотворной роли, и она рискнула повести свою интригу. Пусть Этьен думает что хочет — генерал Эшби-Спарроу не тот человек, которого можно презирать, даже если это одно из условий игры.

— Мадам разбирается в тонкостях торгового дела? — тем временем иронично поинтересовался сэр Чарльз.

— Весьма поверхностно, — честно призналась Галка. — Меня гораздо больше интересует боеспособность нашего флота.

— Вас она также весьма интересует? — неожиданно поинтересовался Мартин, устремив на англичанина холодный цепкий взгляд.

«Черт! — мысленно взвыла Галка, увидев, как подобрался сэр Чарльз. — Мартин! Он сейчас все испортит!»

— Что вы имеете в виду, мистер Лангер? — англичанин сделал вид, будто не понял вопроса. — Уж не хотите ли вы сказать, будто я собираю секретные сведения о вашем флоте?

— О флоте — нет, — Мартин, заметив страшную гримасу, какую скорчила ему Галка, поубавил оборотов. — Однако кое-кто из ваших людей предметно интересовался нашими разработками, имеющими некое отношение к флоту… Будьте любезны, сэр Чарльз, примите меры. Ведь чрезмерное любопытство ваших людей ставит вас самого в ложное положение.

— О, мистер Лангер, примите мои искренние извинения, — надменный англичанин слегка поклонился ему. — Назовите имена, и клянусь — завтра же здесь и духу этих мерзавцев не будет.

— Вам знаком некий господин Джон Тэлбот?

— Увы. Это мой второй секретарь.

— Я надеюсь, недоразумение будет улажено?

— Как я уже сказал — в самое ближайшее время.

— В таком случае позвольте выразить надежду на то, что это недоразумение более не повторится.

— Я также смею надеяться на это, — произнесла Галка. — Неприятный инцидент, сэр Чарльз, крайне неприятный. Могу себе вообразить, как огорчились бы его величество король Англии и его высочество герцог Йоркский, если бы кто-нибудь начал выведывать секреты английских корабельных мастеров. Но я уверена, что в вашем случае это всего лишь недоразумение — ваш секретарь проявил усердие не по разуму.

Сэр Чарльз едва сдержал раздражение: эта дама, по его глубокому убеждению, сама проявляла усердие не по разуму. Но попробуй-ка выскажи ей это в глаза! Одно умение сэр Чарльз все-таки был вынужден был за ней признать: умение скандалить.

— Не будем развивать эту тему, — примирительно проговорил он. — Дипломатия включает в себя искусство забывать о неприятностях.

— Да. Потому что если о них все время помнить, это весьма мешает взаимопониманию.

— Господа, быть может, стоит обсудить иные проблемы? — предложил герр Лейбниц, подозревая, что без его вмешательства могут начаться те самые неприятности, о которых тоже вскоре придется забывать.

Галка посмотрела на него с благодарностью, но ничего не сказала.

Знаток четырех иностранных языков, изученных из интереса, а не по необходимости. Химик по гражданской профессии и радиолюбитель по призванию. Гауптман, получивший свое звание не на полях сражений, а при штабе. Офицер Третьего рейха. Наконец, просто неудачник. Или наоборот, везунчик — если посмотреть на все с другой стороны… Словом, герр Мартин Лангер. Просим любить и жаловать.

Жизнь давно покатила на четвертый десяток. И, несмотря на то, что сейчас у него был довольно удобный (несмотря на отсутствие электричества и радио) домик с полной обстановкой, прислуга, возможность заниматься наукой, Мартин до сих пор не мог избавиться от приступов ностальгии. Да, он неподдельно скучал по Дрездену, который, если верить двоим русским из двадцать первого века, авиация союзников превратила в кучу обгорелого камня. Ему элементарно не хватало аккуратных, чистеньких улиц, кофе (даже этого чертова эрзаца из пережженной моркови), окарикатуренных соседними народами сосисок и пива, этого обязательного «гутен таг» при встрече со старенькой соседкой фрау Краузе… Да что там «гутен таг»! Явись тут сейчас какой-нибудь плюгавый прусский унтер с параграфами устава вместо души и стеклянным взглядом фанатика, вскинь руку и гаркни «Хайль Гитлер!» — Мартин расцеловал бы его как родного брата. Как ему не хватало общения хотя бы с малой частью родного мира! Русским повезло, брат и сестра попали сюда вместе. А Юрген, водитель… Кой черт дернул его хвататься за «парабеллум»? Что ж, испанскую пулю в лоб он получил по заслугам. Иберийские ребята никогда с такими вещами не шутили. Что здесь, что в Испании времен генерала Франко.

Что же оставалось делать немцу Мартину? Пожалуй, только одно: построить маленький кусочек Германии здесь. На Гаити. Точнее, не на Гаити, а на Эспаньоле… Тьфу ты — в Сен-Доменге. У этого острова названий больше, чем подложных паспортов у шпиона из Абвера. Пусть пока удается далеко не все. Пусть. Это дело наживное. Мартин умел терпеливо ждать и усердно работать. Зато надеялся хотя бы в преклонном возрасте увидеть за окном что-то родное, привычное.

Если только он доживет до преклонных лет, конечно. Здесь не только испанцы скоры на расправу, если вдруг что-то не заладится.

2

«Черт! Как от него теперь отвязаться? — Сэр Чарльз так достал Галку своей язвительной любезностью, что она уже на полном серьезе прикидывала вариант с каким-нибудь несчастным случаем. — Скажем, взял господин посол, да и подавился косточкой. Или совершенно неожиданно выпал в окно».

А неплохая идея. Жаль, неосуществимая.

Галка не могла понять, за каким чертом англичанин ходит за ней по пятам. Хочет показать, какой он весь из себя умный? Что ж, когда речь шла о торговле или европейской политике, он рассуждал вполне здраво. Но стоило Галке высказать свое мнение, как сэр Чарльз снисходительно усмехался и пускался в пространные рассуждения о месте женщины: классические «три К» — кирхен, кюхен, киндер. Причем ни Галкины едкие замечания, ни прозрачные намеки Джеймса на… м-м-м… несвоевременность подобных заявлений на него не действовали. А угрожать послу державы — все равно, что угрожать самой державе. Потому-то Галка и рассматривала вариант с несчастным случаем как вполне приемлемый.

«Зачем он меня провоцирует? Как будто неглупый и образованный человек, а ведет себя, как последний кретин».

— … Потому, миссис Эшби, — вы уж простите меня — я понимаю, почему в прошлом теологи даже выносили на обсуждение вопрос, есть ли у женщины душа, — продолжал разглагольствовать сэр Чарльз. — Опыт минувших веков доказывает, что женщина по слабости своей подвержена всяческим порокам. Именно из-за нее человек был изгнан из рая. Себялюбие, лень, глупость, жадность, похоть — вот истинные имена женщины. Поэтому уважающий себя джентльмен просто обязан содержать жену в строгости, ограничивая во всем. Ибо в противном случае в его доме окажется демон.

«Все. Он меня достал».

Неизвестно, умышленно ли сэр Чарльз нанес ей оскорбление или попросту забылся и ляпнул лишнее, но Галка почувствовала, что звереет. А еще она почувствовала, что терпение Джеймса тоже лопнуло, и он вот-вот вызовет хамоватого посла на поединок. И все же… Не зря она прожила здесь эти восемь с лишним лет. Отчаянная пиратка давно превратилась в политика.

Впрочем, для сэра Чарльза, кажется, было бы лучше, если бы она оставалась пираткой. Честное слово.

— С ума сойти, — Галка изобразила самую ехидную из своих улыбочек и обернулась к Джеймсу. — Дорогой, представляешь, на каком кошмаре ты женат?

— Ужас, — Джеймс понял ее затею и включился в игру. — Даже не представляю, что же мне теперь делать. Запереть тебя? Не давать сладкого?

— Нет, только не лишай меня сладкого, милый! — Галка закатила глаза в притворном ужасе.

— Дорогая, сэр Чарльз просто раскрыл мне глаза. Я же должен теперь как-то спасать твою душу.

— Мистер Эшби, — нахмурился посол, — я не понимаю вашей иронии. Речь идет о серьезных вещах!

— Вот именно, — совершенно серьезно проговорил Джеймс. — Вы оскорбляете мою жену, а я должен спокойно выслушивать ваш бред и соглашаться?

— Мистер Эшби!

— Сэр Чарльз!

— Сэр Чарльз, — голосок Галки сочился таким медом, что даже Джеймс испугался — как бы его бедовая женушка не совершила сейчас политическое убийство. — Сделайте одолжение, вспомните наконец, зачем вас сюда прислали.

Посол гневно поджал губы, но смолчал. А Джеймс, уже готовый драться, убрал руку с эфеса шпаги.

— Вот так-то лучше, — Галка, оставив притворство, заговорила сухим деловым тоном. — А теперь, сэр Чарльз, давайте проясним наконец парочку моментов. Ваше умничанье оставьте для радикальных протестантов и сочувствующих им лиц. Вы обязаны представлять здесь Англию, а не позорить ее подобными бреднями. Это во-первых. Во-вторых, я не верю, что король Карл преднамеренно выбрал вашу кандидатуру на должность посла в Сен-Доменге. Скорее, просто встал не с той ноги. Или у полковника Линча в Лондоне есть более влиятельный покровитель. Порт-Ройял — кормное местечко, я бы на его месте тоже не торопилась возвращаться оттуда на родину. Или очередная любовница кое-что нашептала его величеству. Но тогда хоть понятно, откуда у вас, сэр, такая ненависть к женщинам. И вообще, ваши рассуждения довольно странны для англичанина. Разве не королева Елизавета вывела Англию в разряд великих держав?

— Елизавета разоряла страну на любовников и бесконечные забавы! — возмутился сэр Чарльз. — Она причинила куда больше вреда Англии, чем принесла пользы!

— Король Карл делает то же самое, — пожал плечами Джеймс. — Причем, в отличие от Елизаветы, он еще и живет на субсидии из Версаля.

— Это возмутительная ложь, сэр!

— Да ну! — едко усмехнулась Галка. Ей было тяжело стоять, но вернуться в зал к гостям сейчас не было никакой возможности. Нужно было окончательно прояснить ситуацию с послом. — Я собственными глазами видела письменный отчет французского посла Барийона — кому и сколько он дал на лапу в вашем парламенте, а также куда пошли денежки, переданные лично королю. Сдается мне, о том знает весь Лондон. Впрочем, именно вы, находясь в Новом Свете, могли и не быть в курсе. Тогда ваш гнев понятен.

— Миссис Эшби, я знаю, что вы недолюбливаете Англию, хоть и не понимаю причин подобного отношения. Если я оскорбил вас лично — прошу меня простить, — сэр Чарльз говорил сухо, отрывисто и гневно. — Однако я попрошу вас об одном одолжении.

— Каком же?

— Прошу вас, отпишите его величеству королю Франции о том, чтобы он впредь гораздо придирчивее выбирал кандидатуру на роль примерного вассала.

— Вы серьезно? — Галка сочла нужным рассмеяться: пожалуй, это был наилучший выход из ситуации — ведь чертов англичанин тупо ее провоцирует. Возможно, поступая вразрез с интересами своей страны, которая была, мягко говоря, не готова к войне за океаном. — Вы всерьез считаете меня марионеткой Версаля?.. Дорогой сэр Чарльз, должна сказать вам очень неприятную вещь. Вы только не обижайтесь, ладно? Так вот: вас на пушечный выстрел нельзя подпускать к политике и дипломатии.

— Так же, как и вас, — фыркнул сэр Чарльз. — В особенности после того, как изволили издать в Голландии свою бредовую книжку.

— Вы ее хотя бы читали, сэр? — ядовито осведомился Джеймс. Он как раз был главным критиком и редактором Галкиной книги и принял наезд на свой счет. — Насколько я помню, там нет ничего о политике и дипломатии.

— Мне достаточно было прочесть имя автора и первые три страницы, чтобы уразуметь, что это сборник откровенной глупости.

— Но делать заключение о книге по трем страницам по меньшей мере некорректно. Это все равно, что судить о боевых качествах незнакомого корабля по цвету его борта!

— Совершенно не обязательно съедать неудобоваримое блюдо до конца, чтобы осознать его негодность, сэр.

— Какая бездна мудрости. — Галке надоел этот бессмысленный разговор. Пора его заканчивать, а стало быть, нужно дать послу хорошего пинка под зад. — Впрочем, какими бы ни были искренними ваши заблуждения, они не перестают от этого быть заблуждениями. И гастрономические аналогии тут совершенно неуместны. Супчик, с какой стороны ни зачерпни, на вкус везде одинаков. Книга же, в отличие от супа, иногда преподносит сюрпризы.

— Книга, написанная женщиной? Не смешите меня, миссис Эшби.

— Да я бы рада вас рассмешить, — хмыкнула Галка. — Только вы, сэр, боюсь, разучились смеяться еще в колыбели.

— Дорогая, — Джеймсу тоже осточертело тыкать посла лицом… э-э-э… в грязь. Тут хоть об стенку головой бейся, упертый сэр ни на дюйм не сдвинется со своих позиций. — Завтра у нас сложный день.

— Ты прав, дорогой, — согласилась женушка. — Уже поздно. Нашим гостям пора разъезжаться по домам.

— Наш разговор еще не окончен, господа, — у сэра Чарльза на сей счет было свое мнение, и он не замедлил его сообщить.

— Окончен, — в один голос ответили супруги Эшби.

— В таком случае я немедленно отпишу обо всем случившемся в Лондон, и…

— … и король Карл тут же заменит вас на кого-нибудь поумнее, — съязвила Галка. — Отличная идея!

— Спокойной ночи, сэр, — язвительная улыбочка Джеймса умела ранить не хуже ножа, и первый штурман флота Сен-Доменга это знал.

И, оставив клокочущего в немой ярости посла, мистер и миссис Эшби направились к гостям. В самом-то деле, второй час ночи. Пора и честь знать!

— Лицемерный обыватель, — возмущался Джеймс. — Ненавижу таких.

— Не слишком ли много для него чести, дорогой?

Джеймс покривился и фыркнул, выразив тем самым свое отношение к подобным типажам.

— Вообще-то ты прав, милый. Еще немного — и я бы сама ему вазу на голову надела, — вздохнула Галка. — Честное слово, Джек, ты его просто спас!

— Его или вазу?

— Да, ты опять прав: ваза денег стоит.

— Этьен нас прибьет…

— Не прибьет. — Галка мягко улыбнулась мужу. Объявив праздничный ужин завершенным и распустив гостей, они наконец-то добрались до спальни. Но сон не шел. Слишком много всего сегодня случилось. — Нет на свете ничего более живучего, чем искренние заблуждения…

Сэр Чарльз недоумевал.

Впрочем, он всегда так делал, когда что-то не клеилось. До сих пор картина мира, в котором обитал благородный сэр, была предельно ясна и логична: четкая иерархия. Вышестоящий — хозяин жизни и смерти своих подчиненных, и никак иначе. Уже не говоря о том, что для своей супруги сэр Чарльз являлся чем-то вроде бога, истины в последней инстанции. В этой пиратской стране при соблюдении внешних признаков иерархии все не так, черт побери! Да, здесь капитану подчиняются так же беспрекословно, как и на английском флоте, но грязная матросня имеет право разжаловать, изгнать или даже казнить его, если он нарушил закон! Разумеется, с соблюдением всех пиратских приличий и канцелярских формальностей. Работник имеет право подать жалобу на хозяина, если тот поступает против уговора, заключенного при найме! Жена имеет право судиться с мужем, если он ее бьет! Даже рабы, эта говорящая скотина, и те недавно получили право на бесплатное начальное образование наравне со свободными гражданами! Где такое видано? Как эта страна еще не обрушилась на голову своих создателей?

И все же сэр Чарльз понимал, что существует некий элемент, скрепляющий это государство как строительный раствор скрепляет камни кладки. Хиггинс уже передавал ему любимую поговорку местных стражников: мол, у нас немного законов, но они работают. Закон, пусть даже пиратский, но единый для всех без исключения — вот секрет этой страны. Как там сказала миссис Эшби? «Если я выйду на улицу и кого-нибудь зарежу, меня повесят. Если украду казенные деньги — отправят на каторжные работы». — «Вас? — изволил удивляться сэр Чарльз. — Неужели в этой стране могут казнить высокопоставленную особу за подобные мелочи?» — «Ну во-первых, закон работает только тогда, когда из него ни для кого не делается никаких исключений. Иначе он превращается в лучшем случае в фикцию, а в худшем — в инструмент тирании. А во-вторых… Кажется, именно в Англии казнили короля за то, что он нарушил закон. Или я ошибаюсь?» После этого короткого диалога о законе сэр Чарльз — невиданное дело! — впервые усомнился в том, что все женщины поголовно лишены мозгов. «Что ж, редкие исключения лишь подтверждают общее правило, — подумал он, подытожив этот невеселый для него вечер. — Миссис Эшби, несомненно, исключение. Хиггинс был прав, а я — нет».

Но от осознания своей неправоты сэру Чарльзу легче не становилось. Перед ним стояла определенная задача, и ее следовало решать. Неважно как. Но сперва… Сперва Англия поживится более легкой добычей — кусками некогда могущественной Испанской империи.

3

Панама! Дарьенский перешеек! Какой удар по Новой Испании! Какую ошибку совершил дон Антонио, предлагая в свое время за голову этой пиратки всего пятьдесят тысяч!

Потеря кратчайшего транзитного пути через перешеек и богатого города была для столь опытного дипломата равносильна военному поражению. Но пиратка весьма настаивала на территориальных уступках со стороны Испании. «Мир в обмен на земли», — сказала она. Что ж, это обычная европейская практика. Проигравший уступает победителю либо деньги, либо часть земель. Но запросы Сен-Доменга, на взгляд дона Антонио, были непомерны. Вначале они вообще хотели заполучить Пуэрто-Рико, аргументируя свое требование весьма просто: право победителя. А после захвата серебряного флота и продолжения блокады морского сообщения Испании с колониями у них были все основания считать Мадрид проигравшей стороной. Пиратка, однако, проявила немалый здравый смысл, согласившись разменять Пуэрто-Рико на что-то другое. На Флориду и Панаму. Допустим, Флорида не тот приз, за который стоило ломать копья. Болота, крокодилы, семинолы… Дон Антонио понимал, что рано или поздно Испания все равно лишилась бы полуострова — рядом английские и французские колонии, а эти хищники не упустили бы ни малейшего шанса прибрать его к рукам. Но Панама! Жемчужина Новой Испании, едва успевшая оправиться после набега Моргана!.. А в ответ на все возражения пиратка заявляла: мол, если вы не согласны отдать Панаму по договору, мы продолжим войну и сходим туда еще раз… Что ж, после отпадения Юкатана они вполне могут удержать перешеек. Скажем, поделившись с майя частью доходов за охрану дороги.

Без ножа режут, проклятые воры!

А ведь это еще не все. От того, что сообщали дону Антонио его люди, становилось ясно, что большую часть выгоды от этого проклятого мира получит не Сен-Доменг. Испания слаба. Казна опустошена войной, страна в долгах. Юкатан отложился окончательно, вернуть его можно только очень большой кровью. А возвращать его никто уже не собирается. Арауканы взяли Сантьяго-де-Чили и тоже объявили о выходе из подчинения испанской короне. Араваки, москито — на юге; апачи, пуэбло, навахо, миштеки и прочие — на севере. Недовольство проявляют даже недобитые уастеки и потомки смешанных браков испанцев и индейцев… Впрочем, в самой Испании сейчас не лучше. Крестьяне разорены, голодают и бунтуют. Горожане в чуть лучшем положении, но тоже на пределе. Купцы под любым предлогом стараются сбежать в Португалию или Голландию. Солдатам недоплачивают жалованье, отчего в войсках зреет недовольство. Последнее письмо из Эскуриала было крайне нервным, в нем кроме всего прочего туманно сообщалось, что кое-где внутри страны возникли некоторые проблемы. «Кое-где, — с горечью подумал дон Антонио, прочитав это послание. — Как обычно кое-кто из генералов решил присвоить солдатское жалованье, солдаты про это прознали, разорвали генерала на куски и взбунтовали всех вокруг. И как обычно это случилось именно там, где у нас всегда было слабое место — в Каталонии. Наверняка короли Франции и Англии уже разглядывают карты, присматривая себе кусочки пожирнее, и Людовик не упустит случая туда влезть. Каталония — не Куба, остров за тремя морями. Это у него под боком… Стервятники. Слетаются в надежде на поживу. Ну ничего. Испания еще способна за себя постоять!»

Да. У Испании еще оставалось много земель за океаном. И самые богатые из них — Мексика и Перу. Но если управлять ими станут так же бездарно, как прочими колониями, то недолго потерять и эти владения. Дон Антонио Себастьян де Толедо небезосновательно рассчитывал, добившись мира с Сен-Доменгом, вернуться на пост вице-короля Новой Испании… или того, что от нее останется.

Сама процедура подписания договора много времени не заняла: все было оговорено заранее, и «высоким договаривающимся сторонам» осталось лишь поставить автографы на листах дорогой бумаги, исписанных красивым почерком. Испания признавала суверенитет Сен-Доменга, уступала республике Флориду с городом Сан-Августин и крепостью Сан-Маркос, Панаму с частью Дарьенского перешейка, крепость Сан-Лоренцо-де-Чагрес, острова Мона и Навасса. А Сен-Доменг в свою очередь обязался снять морскую блокаду. Испания признавала независимость Юкатана и отводила свои войска с территории майя. Испания признавала независимость Кубы в обмен на право свободной стоянки и торговли в кубинских гаванях… Словом, да здравствует мир. Кстати, здесь мадам генерал настояла на разграничении сфер влияния в проливе Мона, применив странный термин — «территориальные воды». Три лиги от берега, либо, в случае дележа пролива, линию на карте проведут посредине. Но с учетом того, что остров Мона перешел под юрисдикцию республики, и при наличии договоренности насчет трех лиг пиратам доставалось куда больше этих самых «территориальных вод». Которые наверняка будет патрулировать их береговая стража. Но дон Антонио верно понял намек из Мадрида: заключать договор как можно скорее и любой ценой. Насчет «любой цены» он имел собственное мнение и торговался до предела, но время, время… Каждый лишний день блокады ослаблял Испанию. Каждый перехваченный пиратами галеон с мексиканским зерном обрекал сотни испанцев на голодную смерть. Каждый перехваченный ценный груз все туже затягивал долговую удавку на шее страны. Что уже говорить о престиже Испании, по которому эта чертова блокада наносила сильнейший удар? Даже союзники-голландцы и те начинают усмехаться: мол, как можно иметь с вами дело, если вы не способны справиться с морскими разбойниками? Кстати, уж кто-кто, а они точно не прогадали. Вовремя подсуетились с перемирием, принесшим им неплохой доход от торговли с пиратами, а теперь еще и юридически закрепили сложившиеся де-факто торговые связи. А дону Антонио оставалось только сожалеть об упущенных возможностях.

Галку добивала не жара. И даже не ставшее малость тесным платье — малыш потихоньку рос и требовал больше места, а модистка физически не успевала все перешивать. Слава богу, хоть больше не настаивала на ношении корсета. А то все чирикала: «Знатные дамы в Версале и при иных дворах носят корсеты едва не до самых родов!» Ну и кого они потом рожают, позвольте спросить? Взять хоть этого сэра Чарльза. Вроде неглупый мужик, а как перемкнет — сразу начинаешь подозревать, что мама ему чего-то корсетом отдавила… Это был пятый — или какой там по счету, сбилась уже — приступ тошноты. Ван Либерген и дон Антонио, сами имевшие детей и помнившие, что это в свое время означало для их супруг, постарались церемонию подписания не затягивать. Де Пуансэ благопристойно символизировал своей персоной постоянное присутствие Франции в европейской политике и согласие короля на заключение подобного мира. Сэра Чарльза Ховарда пригласили в качестве гостя, и он символизировал собой скрытое недовольство Британии. Что касается дона Хуана Кокома и дона Иниго де Фуэнтеса, то они оба прекрасно понимали, что большинство их проблем подписанием этого договора не решатся. Нужно действовать. Но вот как следует действовать — по сугубо личному Галкиному мнению, ответ на этот вопрос знал один дон Хуан…

— Вы добились больших перемен, сеньора, — говорил индеец, когда Галка пригласила их обоих отобедать в неофициальной обстановке. — Я не говорю о независимости, торговле или флоте. Я говорю о людях.

— Что вы имели в виду? — Галка прекрасно понимала, о чем речь, но пусть дон Хуан выскажется. Дону Иниго будет полезно послушать.

— Вчера мы с доньей Маргаритой были в соборе, — дон Хуан учтиво кивнул своей супруге: оба дона — и испанец, и майя — пришли к мистеру и миссис Эшби в гости с женами. — И я заметил странную вещь: на паперти нет нищих. Нет их и в порту. Поделитесь секретом, сеньора, как вы решили эту проблему?

— О, эту проблему было решить легче всего, — улыбнулась Галка. — Еще будучи в Порт-Ройяле я подметила, что нищих здесь можно разделить на три категории. Первая — потерявшие и не сумевшие вновь найти работу мужики, а также вдовы и сироты. Иными словами, люди, которые и рады были бы честно зарабатывать себе на хлеб, да не получается. Вторая — больные и увечные. Которые не могут работать по вполне понятной причине. И третья, самая многочисленная — профессиональные попрошайки. То есть те, кто не будет уже работать никогда. Первых мы быстро пристроили к делу, сирот отправили в школы. Вторую категорию взяла на попечение церковь — из казны на эту благую цель ежемесячно жертвуется некая сумма. А третьи… Когда мы захватили Сен-Доменг, еще под флагом Франции, я позаботилась, чтобы этим персонам был обеспечен свободный выезд с острова.

— Забавно, — усмехнулся Фуэнтес. — Теперь я понимаю, откуда в Сантьяго в том году объявилось столько попрошаек. Ну а как же вы изволите предотвращать появление новых? Надеюсь, не велите высылать их из страны, как предшественников?

— Да я их просто не впускаю — вот и весь секрет.

— Мы все сейчас столкнулись с одной и той же проблемой — нехваткой рабочих рук, — проговорил дон Хуан. — Почему же вы не использовали этих людей, скажем, на дорожных работах?

— Эти люди будут работать плохо и только под строгим надзором, дорогой, — неожиданно проговорила донья Маргарита — молодая и очень красивая женщина чисто индейского типа, но одетая по последней мадридской моде. Выглядела она, во всяком случае, куда эффектнее доньи Долорес и Галки, вместе взятых. — Полагаю, донья Алина поступает мудро, избавляясь от заведомых бездельников.

— А как же быть с христианским милосердием? — Фуэнтес снисходительно улыбнулся: говорить на равных с дамами он практически не умел и делал исключение для одной лишь Галки. И то только потому, что ее побаивался.

— А как же быть с теми, кто паразитирует на вашем милосердии? — спросила Галка. — Хотите, приведу для сравнения парочку примеров из жизни?

— Будьте любезны, донья Алина.

— Итак, представьте себе ситуацию: сидит на паперти женщина с младенцем на руках. Когда ей предлагают достойную работу — на ткацкой мануфактуре, там неплохо платят, кстати, — начинает рыдать, что она одна-одинешенька и некому посмотреть за больным ребенком. Предлагают помощь доктора — начитает нести ахинею про то, что все доктора, дескать, исчадия ада. С грехом пополам отняли у нее младенца — посмотреть, чем ребенок-то болен — а вместо него в свертке куча тряпок… Как по-вашему, дон Иниго, заслуживает эта женщина вашего милосердия?

— Вряд ли.

— А вот второй пример. В тот же день мне на стол кладут донос: мол, такая-то злостным образом уклонилась от присяги королю — а дело было еще в семьдесят третьем, при французской власти. Вообще-то это был сто первый донос такого рода за день, и я уже обдумывала варианты, как зарубить это зло на корню. Но не о том пока речь. Мое терпение лопнуло, и я решила самолично проверить, в чем дело. Являюсь к упомянутой в письме даме, а там — покосившаяся лачуга и обитающая в ней солдатская вдова с пятью детьми. Из которых к тому же четверо были тяжело больны. Она мечется, бедная, не знает, как детей спасать и чем прокормиться — какая там присяга? И уж подавно у нее нет никакой возможности сидеть целыми днями на паперти… Как вы думаете, эта женщина нуждалась в милосердии?

— Эта — безусловно, — согласился дон Иниго, начиная понимать, к чему клонит мадам генерал. — Но увы, подаяние сердобольных горожан доставалось не ей, а мошеннице.

— Вот именно, — произнес Джеймс, старавшийся побольше наблюдать за гостями. — Мы, джентльмены удачи, и так не отличаемся избытком добросердечности. Боже помилуй человека, решившегося ею злоупотребить!

— Я наслышан о вашей нелюбви к бездельникам, — тонко улыбнулся дон Хуан. — Однако рассказанная сеньорой генералом история не окончена. Мне интересно было бы узнать ее продолжение.

— Все очень просто, дон Хуан, — Галка улыбнулась в ответ, как полагалось гостеприимной хозяйке. — Я тут же послала человека за доктором, и распорядилась подыскать вдове домик или квартиру из тех, что освободились после отъезда желавших покинуть остров.

— И вы, разумеется, объявили об этом? — иронично поинтересовался дон Иниго.

— Конечно же нет, — на этот раз «дон Команданте» удостоился холодного испытующего взгляда пиратки. — Такие вещи лучше делать потише, иначе не отобьешься от толпы любителей пробить на жалость и поживиться дармовщинкой. Тем более что действительно нуждающиеся при этом будут мгновенно оттерты ими в сторону. Мы помогли вдове как сумели, потихоньку разыскали таких же бедолаг и так же тихонечко их устроили. А когда была провозглашена независимость, приняли соответствующие законы. И… вы видите результат. У нас нет сверхбогачей, зато нет и нищих.

— Налог на богатых, — догадался дон Иниго. — Не скрывают ли эти люди свои доходы, дабы уйти от налогов?

— Для этого у нас предусмотрена парочка любопытных вещей, — снова заговорил Джеймс. Гости почти не ели — слушали хозяев. Сен-Доменг по тем временам был действительно успешным государством, если умудрялся, воюя, еще и вести прибыльную торговлю, и обеспечивать достойную жизнь населению. И оба дона были не прочь перенять опыт. — Во-первых, это надзор за денежными потоками. За каждой монетой не уследишь, но все сделки на сумму свыше пятисот ливров мимо внимания налоговой стражи точно не проходят. Во-вторых, у богатых есть еще законный способ снизить налоговые выплаты: вкладывать часть свободных средств в государственные проекты. Все равно — наука это, помощь бедным, производство новых товаров или ремонт кораблей. Вложив некую сумму, скажем, на постройку нового здания или ремонт дороги, богатый человек может заметно снизить процент взимаемого с него налога. Чем выше вложенная сумма, тем меньше он уплатит налогов в казну. Кроме того… Если вы задержитесь у нас на два дня, сможете стать свидетелем необычного аукциона. Наша верфь нуждается в переустройстве: мы желаем строить и крупные корабли, не одни лишь сторожевики. Следовательно, нужны серьезные денежные вложения. И тот, кто вложит туда деньги, впоследствии получит неплохую прибыль. Послезавтра будут выставлены на продажу десять акций верфи. И уверяю вас — желающих приобрести их куда больше: прибыль предвидится недурственная.

— Но если все эти акции скупит один человек, он сможет диктовать свою волю государству — мол, я желаю строить то-то, и мне плевать, что нужно или не нужно государству.

— Купивший одну такую акцию, выбывает из дальнейших торгов, — Джеймс охотно прояснил этот момент. — Его имя и уплаченная сумма вписываются в сей документ, и в соответствии с ним каждый год будут начисляться проценты. Продать ее частному лицу он также не сможет — только передать по наследству или обменять на указанную в ней сумму в государственном банке, если, к примеру, ему срочно понадобятся деньги. Но тогда владельцем акции будет уже республика, а не конкретное лицо. Во избежание мошенничества или подделки акций во время торгов будет составлен реестр их владельцев, который отпечатают в нашей газете, а копии реестра поступят в архивы всех городов республики… Как видите, много канцелярской возни, зато надежно.

— Это касается предприятий, которые приносят прибыль, — добавила Галка. — Что же до вложений на общественные нужды, то здесь, конечно, прибыли никакой, аукционов никто не устраивает, но деньги всегда есть. Кому же захочется платить большой налог или нарушать закон, скрывая доходы, если можно просто заняться благотворительностью?

— Какой же налог на тех, кто не вкладывает средства на общественные нужды? — предметно поинтересовался дон Хуан.

— Двадцать процентов на прибыль для обладателей состояний в размере от семидесяти до ста пятидесяти тысяч ливров. Двадцать пять — для тех, у кого состояние оценивается суммой от ста пятидесяти до двухсот тысяч. Тридцать процентов для тех, чье состояние свыше двухсот тысяч. Это не касается плантаторов: с них берут не больше пятнадцати процентов, а если они соблюдают государственные квоты на посев тех или иных культур, то десять. Те, кто вкладывает в благотворительность или государственные проекты, платят налоги в зависимости от того, насколько они щедры. Чем больше дал, тем больше скидка — и экономия ему лично. Но минимальный, общий для всех налог в десять процентов все равно останется, сколько ни дай.

— Но казна в таком случае недополучает большие деньги! — удивленно воскликнул дон Иниго. — Разве не проще получить все сполна, чем несколько тысяч ливров налогов и благотворительных вкладов, вместе взятых?

— В том-то и дело, что мы как раз и хотим получить с конкретного сеньора те самые несколько тысяч, — хитро усмехнулась Галка. — А чтобы он охотно платил означенную сумму, нужно запросить вдвое больше, но оставить вполне законный способ снизить налоги до минимального предела. Иначе там начнется такая уголовщина, что казна не выдержит расходов на полицию, — добавила она со смехом. — А если все же будут выявлены какие-то махинации, налоговая стража сдерет сумасшедший штраф: мошенник попросту разорится. Тут уже были такие случаи.

— У вас выгоднее быть честным человеком, — согласился дон Хуан. — Однако это означает, что у вас действует система строгого надзора каждого за каждым. Вы должны тонуть в доносах, сеньора.

— Поначалу так и было, — согласилась Галка, сделавшись серьезной. Тема и впрямь больная, причем не только для Сен-Доменга. — Когда здешние испанцы убедились, что их жизни ничто не угрожает, они принялись портить бумагу в таких количествах, что месье Рамбаль, владелец бумажной фабрики, сразу озолотился. Справедливости ради стоит сказать, что наехавшие из метрополии французы от них не отставали. И в один прекрасный день мне это надоело. Я издала распоряжение: во-первых, принимать к рассмотрению только подписанные конкретными именами и конкретными адресами бумаги. Анонимки тут же шли на растопку, без рассмотрения. Во-вторых, по каждому такому доносу тут же начиналось разбирательство. Сперва проверяли, действительно ли этот конкретный человек написал это конкретное письмо. Если нет, и автора установить по почерку не удалось, эту бумагу тоже отправляли в печку. Кстати, сейчас за подписывание подобной кляузы чужим именем — пять лет каторжных работ, как за лжесвидетельство под присягой. Если же авторство подтверждалось, следующим шагом была тщательная проверка правдивости изложенных в доносе фактов. И если выяснялось, что там написана чистая правда, полиция получала жертву в лапы и открывалось уголовное дело. Но если, не дай бог, донос оказывался ложным — а в девяти случаях из десяти так и было — доносчиков за шиворот и в крепость. Долго их там не держали. От пяти до двадцати плетей, в зависимости от обстоятельств — и домой. Или на кладбище.

— Сурово, — покачал головой дон Иниго. — Я слышал, флотские плети-девятихвостки — страшная вещь.

— Вы правы, здесь кляузники не на шутку боятся за свою шкуру. Зато теперь если и доносят, то только по делу. А мы, поработав как следует вначале, избавились от лишней бумажной возни.

— Я не думаю, что вам удалось полностью исключить вероятность ошибки и осуждения невиновного, — засомневалась донья Маргарита. Галка про себя отметила, что держалась эта майянская дама весьма независимо и явно имела большое влияние на своего мужа. — Порой истину установить почти невозможно. Но я уверена и в том, что в этой стране уже сейчас справедливости побольше, чем в иных местах. Самое сложное — удержать это.

— Вы правы, дорогая, — согласился дон Хуан. — Иной раз удержать достигнутое труднее всего.

Донья Долорес, супруга Фуэнтеса, слушала очень внимательно. И не переставала удивляться: как может существовать такое государство? Куба, управляемая ее мужем по прежним, еще испанским рецептам, едва сводит концы с концами. Там тоже требовались перемены, но дон Иниго предпочитал ничего не усложнять. Не платят налоги? Послать карательный отряд и изъять недоимку. Мало продовольствия? Ввести новый побор для крестьян — натуральным продуктом. А если прячут — снова послать карательный отряд. Гора доносов? Чего там время тратить, разбираться: всех в крепость, и дело с концом… Почему же эта донья Алина, безродная пиратка, считает нужным работать над законами и строго соблюдать их исполнение? Почему не поступает как прочие властители, для которых их положение зачастую не более чем весьма прибыльное местечко? Ведь их государства худо-бедно, но живут. А это… Донье Долорес стало страшно. Но едва она раскрыла рот, чтобы задать этот вопрос вслух, как заметила хмурый взгляд мужа. Дон Иниго безмолвно приказывал ей молчать.

— Господа, вы не думайте, будто мы навязываем вам свое понимание слова «успех», — Галка словно прочитала ее мысли и ответила на незаданный вопрос. — Рецепт этого блюда для каждой страны будет иным. И у нас много чего не сходится, масса проблем — крупных и мелких. Но все-таки… Все-таки есть кое-что общее.

— То, что некоторые образованные люди называют благом общества, — произнес дон Хуан. — Которое вы, сеньора, не мыслите без блага отдельных людей, составляющих общество. В этом мы с вами единомышленники, однако вы поймете меня, если к этому благу Юкатан пойдет иным путем. У нас иная история, иная культура. Мы уже не сможем жить по законам предков — принятие нами христианства есть данность, которую невозможно ни отрицать, ни переоценить. И все-таки мы никогда не будем похожи ни на один христианский народ Европы.

— Повторюсь — у каждого свой рецепт успеха, — согласилась с ним Галка.

— Однако у вашего пути есть слабое место, сеньора. Темные невежественные люди — та самая безликая толпа, которая кричала Пилату: «Распни его!» — не способны оценить по достоинству никакое благодеяние. Они будут думать только и исключительно о себе. Они в конце концов заплюют, истопчут и растерзают все, что вы для них сделали, если кто-нибудь злонамеренно начнет внушать им, будто они и есть цвет и величие страны, а вы подавляете их свободу. Так поступал Кортес. Так поступал Писарро. Так, к великому моему сожалению, поступали и мои предки… Вы заботитесь об образовании, но насыщение ума знаниями еще не есть воспитание. Даже весьма образованный человек может в душе оставаться невежественным дикарем. За примером далеко ходить не надо — достаточно заглянуть в гости к послу Англии.

«В корень зрит, — подумала Галка, сразу вспомнив читанные еще в родном мире книги и собственные наблюдения. — Совершенно прав мужик, без живой души и самый умный человек будет хуже пещерного дикаря».

— На это потребуется время, — сказала она. — Много времени и сил. Нужно не пожадничать и не полениться вложить их в образование и воспитание сейчас, зато потом отдача будет колоссальная. Но кое-что в этом направлении мы уже делаем.

— На это может не хватить целой жизни, сеньора, — покачал головой Фуэнтес. — Непосильная задача.

— Для одного человека — да.

— Иными словами, вы намерены положить всю свою жизнь на то, чтобы совершить один только первый шаг? Не слишком ли высока цена?

— Я свою жизнь так дорого не ценю, — холодно усмехнулась Галка. То, что она знала о положении дел на Кубе, теперь находило вполне логичное объяснение: у дона Иниго, кажется, началась пресловутая «звездная болезнь».

Джеймс легонечко коснулся пальцами ее руки: знак «немного остыть». Он все прекрасно видел, и тоже сделал выводы из поведения дона Иниго. По его мнению, вступать с этим доном в пререкания пока было еще рановато…

— У нас в таких случаях говорят: «Гладко было на бумаге, позабыли про овраги. А по ним ходить».

— Тогда зачем ты сгладила острые углы, Эли?

— Я дала тонкий намек, вполне достаточный для понимания. Дон Хуан — умный человек, поймет без разъяснений. А вот дон Иниго… Тоже как будто умный, но мнит о себе, как король Франции.

Джеймс грустно улыбнулся.

— Думаешь, он станет тыкать тебя носом в наши проблемы? — спросил он. — У него ведь тоже воруют, строят всевозможные махинации… Правда, наше воровство не сравнится с подобным бедствием на Кубе, однако вряд ли дон Иниго удержится от соблазна напомнить о самом факте воровства в Сен-Доменге.

— «Кто сам без греха…» — хмыкнула Галка. — Хотя ты прав: этот кинет камень даже если будет рогат и хвостат аки черт.

— Но как же тогда быть с нашими воришками?

— Джек, а наша система сейчас действует так, что под пресс не попадают либо честные люди, либо настолько хитрозадые пройдохи, что их способности не грех использовать на благо страны, — со смехом сказала миссис Эшби. — Поверь, любимый, таких очень мало. Потому можно использовать зло во благо — насколько это возможно в наших условиях.

— Мой милый политик, — Джеймс ненавязчиво положил ладонь на ее едва заметный живот. — Кажется, на сегодня лимит государственных дел исчерпан. Или нет?

— Пока нет, — Галка со всей своей нежностью улыбнулась мужу, хотя запасов этой самой нежности у нее было не так уж и много. — Я тебе сейчас одно интересное письмецо покажу. Надо обсудить в узком кругу и сделать выводы.

4

Странное место. Как будто самый обычный колониальный город, и в то же время кое-что было не так.

В прежние, счастливые времена Хуанито доводилось бывать в Сантьяго-де-Куба — когда сопровождал обоз с зерном или ездил покупать рабов. И тоже видел обычный колониальный город. Пусть и красивый. Третий раз увидеть Сантьяго ему довелось во время штурма. И тогда этот красивый город пылал, а на улицах валялись трупы. Но ни в том, ни в другом, ни в третьем случае он не чувствовал никакой странности. Все было естественно настолько, насколько это было возможно. Равно как и в иных кубинских городах, не исключая саму Гавану. А здесь… Хуанито Перес, правая рука дона Команданте, второй человек на ныне независимой Кубе, едва скрывал свое замешательство. Почему в пиратской гавани, которой стал старейший в Новом Свете испанский город, процветает торговля — можно понять. Но зачем им понадобилось закладывать новое здание университета? Ведь есть же старое, еще испанское! Или они рассчитывают, что в скором времени старый университет не сможет вместить всех студентов? Зачем строят новое жилье, тоже можно догадаться: переселенцы из Европы едут и едут, надо их где-то размещать. Большинство приезжих расселяли по периферийным городам, но и в столице их оседало немало. Но благоустройство улиц, площадей, садов и скверов… Зачем это морским разбойникам? Хуанито не уставал задавать себе этот вопрос, но только побывав в Сен-Доменге лично, смог найти ответ.

Морские разбойники задумались о будущем.

Хуанито знать не знал о понятии «уровень жизни», но видел этот самый уровень, что называется, воочию. Дело было не только в ухоженных улицах. Дело было в самих людях. Ни в одном кубинском городе, ни до, ни после французского завоевания, Хуанито не видел, чтобы на улицах вообще отсутствовали люди в драных обносках. Здесь даже самые бедные были одеты прилично. Даже рабы щеголяли в дешевых «бумажных»[10] штанах и рубахах! Впрочем, при наличии в Сен-Доменге хлопковых плантаций и собственных ткацких мануфактур это как раз неудивительно. Удивительно другое. Вот только сейчас он зашел в большой богатый магазин — прицениться. И застал там двух кумушек, бойко щебетавших по-французски. Хуанито почти ничего не понял, кроме одного: эти две красотки были женами матросов, служивших на сторожевиках. Дамочки, и без того небедно одетые, покупали шелковые ленты. В какой стране мира матросские жены могут себе такое позволить?.. Откуда это? Только из-за обилия пиратской добычи? Они ограбили Алжир, взяли «серебряный флот» и до последнего времени перехватывали все испанские суда, какие им попадались на глаза. Но если бы они тут же пустили все эти ценности в оборот, маисовая лепешка стоила бы как хорошая рыбачья лодка с парусом. По самым приблизительным прикидкам Хуанито — а он сейчас заведовал казной Кубы, — пиратами было спущено в тавернах не больше двадцатой части прошлогодней добычи. Где же деньги? Может ли быть, чтобы они согласились упрятать большую часть добычи в подвалы крепости, дабы не спровоцировать катастрофическое вздорожание всех товаров?

Да, может. Если делать все с умом. Еще один ответ, который Хуанито нашел в этом городе.

Но почему, черт подери, этого не делается на Кубе?

Проходя по какой-то новой улочке, Хуанито внезапно услышал доносившуюся откуда-то сверху перебранку. Ругались, кажется, по-голландски, если он ничего не напутал — с голландцами пока сталкивался мало. Задрав голову, Хуанито увидел двух строителей, бурно выяснявших отношения прямо на стене строящегося дома. Явился начальник, наорал на обоих. Рабочие, поворчав, снова принялись укладывали кирпичи… «Когда же в Гаване в последний раз строился новый дом? Кажется, еще до французов, — с горечью думал Хуанито. — Почему дон Иниго затеял никому не нужную и чертовски дорогую постройку линкоров и не вкладывает ни песеты хотя бы в ремонт городских зданий? Если так пойдет и дальше, то скоро у нас не будет ни линкоров, ни домов…» А Фуэнтес и впрямь вложил немалые деньги в строительство двух линкоров нового образца. Только Хуанито представления не имел, на какие шиши дон Команданте собирается завершать их постройку и закупать для них баснословно дорогие стальные пушки. И вообще… Иной раз Хуанито ловил себя на мысли, что готов придушить своего некогда всеми уважаемого и любимого командира. То есть команданте из него был отменный, а вот руководитель государства — или «президент», как он теперь велел себя именовать — совершенно никакой. И что с этим прикажете делать, дамы и господа?

«У свободы горький вкус, — думал Хуанито, возвращаясь в гостиницу, где остановилось кубинское посольство. — Здешние пираты тоже это знают не понаслышке, но они хоть что-то делают. Получается у них или не получается, но делают же, не опускают руки! А мы? Куба бедна не потому, что не грабит корабли, а потому, что ею управляют через задницу… Нет. Надо что-то делать, пока вся наша дерьмовая постройка не обвалилась на наши же головы!»

Глухое раздражение, подспудно накапливавшееся в его душе весь последний год, теперь искало выход…

«Надо в церковь сходить, прямо сейчас, — подумал Ариета, перекрестившись. — Поставлю перед образом Мадонны самую большую свечку, какая там найдется — в благодарность за избавление от беды».

А с чего все началось-то? Если разобраться — с сущего пустяка…

…Новая лодка, вдвое больше прежней. Два расторопных работника: француз и негр-вольноотпущенник. Ариета за год с небольшим заработал столько, что теперь мог себе позволить настоящую роскошь — новую лодку и наемных работяг. Не с дочкой же в море ходить. Все-таки четырнадцатый год Хосефе пошел, совсем уже барышня. Да и учиться ей надо, а не рыбу потрошить. Девочке не повредит. Тут это вполне возможно, не то что в испанских колониях, где девчонке не светило ничего, кроме судьбы безграмотной рыбацкой жены. Матильда, земля ей пухом, не умела ни читать, ни писать. Даром что из благородной баскской семьи. Ариета вон тоже с грехом пополам свое имя на бумаге выводит. А учился бы — мог бы выйти в офицеры…

Что там гадать — чего было, чего не было, чего могло или не могло быть… Так или иначе он свою судьбу переменить уже не может. Поздно. А девочка может. Если захочет, конечно. В этом Сен-Доменге поселенцев пока маловато, а образованных людей — вовсе наперечет. Выучится дочка — станут к ней уважительно обращаться «сеньорита Ариета», или того лучше: «госпожа учительница». Ведь заговаривала уже про такое дело. Что ж, дело и впрямь доброе, и работа уважаемая, доходная. Учитель-то раза в три больше него имеет, а ведь он — один из самых успешных рыбаков Тортуги! Даже среди местных французов и то владельцев таких лодок пока по пальцам пересчитать можно, а уж из бывших кубинцев крепко на ногах стоят разве только Ариета да испанец Роблес. Прочие зарабатывают по мелочи и с того живут. А что? Даже на верную сотню ливров в месяц можно спокойно кормиться. По сравнению с кубинскими заработками это целое богатство. Да только Ариете сотни мало. Лодку купить надо? Надо. Старая-то прохудилась совсем. Приодеться надо? Надо. А как же — в лохмотьях, что ли, ходить? Дочку одевать, обувать, кормить. Опять же — бумагу теперь покупать надо, перья, чернила; одна грифельная досочка в целую дневную выручку обошлась. Скоро Хосефе книжки всякие захочется читать, а это снова расходы, и немалые. Образованная, она ведь не только учительницей стать может. С образованием и родовым гербом ей прямая дорога в офицерские жены!.. Ну и что, что тут офицеры порой вовсе безродные случаются. Взять хоть того же губернатора, Жана Гасконца. Или этого… как бишь его… Анри Блезуа, кажись? Ходит тут, здоровается вежливо, и на Хосефу все поглядывает. Даром что мужику под тридцать. Фамилии нет, одно прозвание[11] — значит, родом из такой глухой деревни, где фамилий отродясь не водилось, только клички. А в капитаны выбился. Значит, далеко не дурак. У кого клепок в голове не хватает, тут в капитанах не засиживаются. Девчонка за таким мужем точно не пропадет, пусть он француз, пират и вдвое ее старше… Ну да чего там гадать. Рано ей еще про замужество думать. Вот годика через два — в самый раз. А там поглядим, что это за Блезуа такой, и стоит ли за него свою девочку отдавать.

Оба работника — и француз Базиль, и негр Симон — испанского языка почти не знали. Хорошо, что Ариета за год научился хоть немного болтать по-французски, иначе как бы он с парнями объяснялся. Оба были удивительно схожи характерами, несмотря на абсолютное несходство лиц. Базиль, загорелый до бронзовой смуглоты, отличался длинными, связанными в хвостик белесыми патлами, блекло-голубыми глазами и мелкими чертами лица, выдававшими уроженца Нормандии. Черная как смола физиономия Симона с приплюснутым широким носом и толстыми губами говорили о том, что этот парень тоже ведет свой род не с Эспаньолы. Если верить самому Симону, он и правда родом прямиком из Африки, был привезен сюда с родителями и половиной племени на невольничьем корабле. Недавно воспользовался возможностью подработать денег на строительстве новой верфи Кайонны и выкупился… Оба парня были немногословны, неглупы и работящи. Потому быстро сдружились. Куда хуже у них обстояло дело в общении с хозяином-баском. Ариета знает: случись что в море, парни из кожи вон вылезут, чтобы его спасти. Но вот дочь свою он бы, скажем, за Базиля не выдал. Нет… Парни управлялись с парусом, Ариета сидел на руле. А по правому борту уже виднелись родные берега. В корзине трепыхалась свежепойманная рыба: не с пустыми же руками к родичам в гости идти. Судя по слухам, нелегко у них сейчас, после французского владычества и войны. Да и новые власти не торопятся нормальную жизнь налаживать. То ли не умеют, то ли им и так хорошо. Словом, не грех будет родне помочь, хоть и дальняя та родня. Мало кто тут уже помнит семейство Ариета, уехавшее пятнадцать лет назад — Хосефы еще и на свете-то не было! — аж под Гавану.

Ветер ослабел и переменился на юго-западный. Лодку стало сносить к берегу намного раньше, чем рассчитывал Ариета. Да и водицы бы в бочонок набрать надо, пить хочется. Пришлось приставать к берегу… То, что они там увидели, не могло не напугать: рыбачья деревушка была сожжена. Ни дать ни взять, в тот самый день, как тут побывал карательный отряд французов. И восстанавливать жилища явно никто не собирался. Ариета, велев работникам сторожить лодку, побродил немного по окрестностям. Заглянул в колодец на предмет наполнить бочонок. Но в окрестностях не было видать ни единой живой души, а в колодце вместо воды… Уж на что Ариета, видевший результаты налета французов на свою деревню и гибель старшей дочери, должен был быть привычен, и то его едва не стошнило. Французы, видать, перебили всех жителей деревеньки до единого, а трупы свалили в колодец. Что и говорить, поделом они получили, когда герильерос умыли их кровью в Сантьяго… Делать нечего: рыбаки несолоно хлебавши сели в лодку и отчалили. До вечера было еще далековато, может, в соседних деревушках больше повезет? Милях в десяти к западу они наконец увидели тонкий дымок, поднимавшийся над ветхими крышами наскоро слепленных хибарок. Значит, не всех французы перебили или заставили уйти! Ариета на радостях повернул лодку в бухточку… Чужие, совершенно незнакомые ему люди. Хмурые, оборванные и вооруженные. «Ты тут бывал раньше, что ли?.. А лодку такую хорошую где взял? А-а-а, заработал и купил… Не иначе как у ладронов шлялся и сам ладроном заделался. А ну выворачивай карманы!» Короче, еле ноги унес. Если бы не Базиль с Симоном, валяться бы ему с дырой в черепе где-нибудь на бережку. Хорошо, что капитан Блезуа надоумил его пуститься в это путешествие с парочкой пистолетов за поясом и работников вооружить… С тяжелым сердцем Ариета направил лодку дальше. Будь что будет, а деревню, в которой родился, он проведать обязан.

Хвала Пресвятой Деве, опасения Ариеты не оправдались: родная деревня не была ни стерта с лица земли, ни населена разбойниками. И встретили там вполне по-родственному, хоть и мало кто уже помнил его в лицо. Ариета с работниками вытащили из лодки корзины, деревенские зарезали поросеночка и, порывшись в прикопанных запасах, достали с десяток бутылочек вина. Женщины напекли свежих лепешек и начался пир… Глядя, как родичи налегают на рыбу, Ариета не удержался от вопроса: в море-то ходите или забыли дорожку? «Да какое там море, Антонио, — вздохнул староста, его двоюродный дядя по отцу. Тоже Ариета, только Фернандо. — Тут с каждой лодки такой налог дерут — без штанов останешься. Как живем? Огородами и живем… Разбойники? Да, тут их кругом полно — злые, голодные. Как приохотились чужой кровью на жизнь зарабатывать, так и забросили все прежнее — кто пахоту, кто ремесло, кто рыболовство. Спасибо, сеньор Трухильо — помнишь его, альгвасила нашего? — сразу им перцу всыпал, дорожку сюда быстро позабыли… Ты… это… уважь старика. Все ж добро делает, отблагодари чем можешь». Ариета клятвенно пообещал на рассвете сходить в море, поймать несколько жирных тунцов и лучшего отнесли сеньору Трухильо. А потом до поздней ночи рассказывал родственникам о своем житье-бытье в Сен-Доменге.

Сеньор Трухильо и впрямь был крепким, как столетний дуб: такого, поди, враз не сковырнешь. Даром, что ли, его так уважают и деревенские, и собственные солдаты, а разбойники благоразумно обходят десятой дорожкой?

Ариета самым приветливым манером поздоровался, напомнил о себе. Старик только крякнул.

— Ариета?.. Ну да, помню тебя, как же, — хрипло рассмеялся он. — Это ты с двумя дружками увел отцовскую лодку без спроса и ушел в море накануне шторма?

— Я, — смущенно хмыкнул Ариета. — Здорово меня тогда батюшка разукрасил, когда нас на берег выбросило…

— Ладно, что было, то прошло. С чем сейчас пришел-то?

— Вот, решил заглянуть, — Антонио было чертовски неудобно — дарить подарки чужим вроде бы людям давно разучился. — Отблагодарить, значит, за добро… и так далее…

— Да ладно тебе! Давай уже чего принес, — старый альгвасил, видя его неловкость, расхохотался.

Ариета покраснел, чувствуя себя тем самым мальчишкой, которого этот суровый старик — а тогда еще полный сил дядька — некогда выловил на берегу у разбитой отцовской лодки и за ухо приволок к родителю на расправу. Раскрыл корзину и выложил на большое грязное оловянное блюдо шикарного тунца.

— О-о-о! — восхищенно протянул старик Трухильо. — Какой красавец! Утренний улов?

— Он самый, сеньор.

— Своих-то не обидел?

— Не обидел, что вы. Но вам — самого большого и вкусного. На здоровье.

— Ну уважил… — крякнул Трухильо. — Давненько мы не видали такой роскоши.

— Налоги, сеньор?

— Налоги, будь они неладны… Казна-то пуста, вот и дерут со всех и каждого… Ты вот что, не очень-то хвастайся своими уловами и новой лодкой. А еще меньше про Санто-Доминго с Тортугой болтай. Сборщики налогов разденут догола, лодку отберут, а черномазого продадут.

— Он свободный, выкупился уже, — уточнил Ариета.

— Ну и что? Схватят, свяжут, продадут, и плевать им на его выкуп. Под испанской властью так было, под французами, да и под этим президентом, чтоб его… Ладно, я тебе этого не говорил.

— А я ничего не слышал, сеньор, — Ариета позволил себе грустную иронию.

— Вот этим и отец твой славился — всегда быстро соображал, — усмехнулся в седые усы старый альгвасил. — Ладно, о нас поговорили и забыли. Ты о себе-то расскажи. Вроде ж ты теперь вдовец, правда? Соболезную… Ну, дело ведь такое — жизнь и дальше идет… Мои-то девчонки давно выросли. Старшие при мужьях, младшая еще при мне. Да вон она, по дому управляется, хозяюшка. А для меня, старика, сплошные заботы: приодеть дочку, приданое ей собрать. Не за солдата же ее отдавать, в самом деле?.. Ты вот глянь, чего я ей на днях из Сантьяго привез, — Трухильо откинул крышку сундучка и достал маленькое зеркальце в ажурной медной оправе. — Еще даже обрадовать не успел. Целых двадцать пять песо выложил! Это из Санто-Доминго везут, зеркала там и впрямь не хуже венецианцев наловчились делать. Видал, небось, такие в своей Кайонне?

«Двадцать пять песо! — мысленно ахнул Ариета. — Да я за такое всего два ливра и пять су в магазине отдал, когда покупал Хосефе подарочки на Рождество! А голландцы их ящиками гребут на продажу!»

Смысл дальнейшего разговора Ариета почти не запомнил: все это время его грела мысль о том, какую кучу денег можно будет заработать на перевозке товаров из Кайонны в Сантьяго. Накупить, скажем, таких вот зеркал, хорошей сен-доменгской ткани, еще какой-нибудь мелочи — а потом свезти сюда и продать. Это ж какой навар! Так, чего доброго, он из рыбака купцом заделается, а через годик вообще сменит лодку на крепкую быстроходную шхуну!.. Весь обратный путь до Кайонны Ариета мысленно прикидывал, что же именно пойдет покупать по лавкам, едва вернется. Деньги у него есть, можно смело вложить в дело, а затем вернуть сторицей с первого же плаванья. Так за полный год можно не только на шхуну, но и на приличный дом заработать!

Эх… Спасибо, Пресвятая Дева, что надоумила с Хосефой своими задумками поделиться. Не то быть бы беде…

— … Товары возить? — перепугалась дочка. — Отец, вы что! Тут такое было, пока вы в море ходили!

Испуг Хосефы отрезвил Ариету не хуже ведра воды в лицо. Даже дрожь пробила — его, тертого жизнью мужика! Как? Что случилось?

— Ну-ка рассказывай, — внезапно севшим голосом проговорил он.

— Вы помните — Адальберто Роблес две недели назад вышел в море, никому ничего не сказав? — глаза девочки были как два блюдца — большие и полные страха. — Еще пятьдесят ливров заплатил начальнику порта, чтобы тот не спрашивал, куда он пойдет. А позавчера вернулся Хуан, его сын. Его сторожевик в море подобрал, а то так и потонул бы на дырявой лодке. Сеньор Адальберто, оказывается, накупил товаров и повез в Сантьяго. А там ему сказали, что завозить товары без разрешения нельзя. Отобрали лодку, деньги, все купленное, его с сыном побили и посадили в тюрьму! Хуан убежал, украл лодку и вернулся… Отец, пожалуйста, не ходите туда больше!

Расстроенный и не на шутку напуганный рассказом дочери Ариета пошел к жене Роблеса. Застал ее в слезах, а ее сына — всего в синяках и струпьях. Парень подтвердил рассказ Хосефы, добавив еще парочку подробностей. А Ариета, выйдя из их дома, только перекрестился и враз подумал о большой свечке.

«Вот же ж, Господи, что происходит! — думал он, возвращаясь домой из церквушки. — Мир встал с ног на голову. Разбойники жить дают, а добрые люди все жилы готовы вытянуть… Что творится-то!»

И, снова перекрестившись, пошел домой. На шхуну-то он, может, когда и заработает, но на рыбе это как-то вернее будет. Шальные деньги, они ж до добра не доводят, правду отец покойный говорил…

Глава 3

В тиши кабинетов…

1

…Мадам, новость, которую я намерен Вам сообщить, двояка. С одной стороны — несомненный успех. Месье де Ла Рейни весьма продвинулся в расследовании дела о Вашем отравлении, и должен отметить, что сие расследование привело к неожиданным результатам. Раскрыт заговор. Женщина по имени Ла Вуазен, отравительница и ведьма, снабжала своими зельями неких особ при дворе, уверяя, что эти снадобья обеспечат им мою милость. Меня поразил не столько сей факт, сколько размах происходившего: в заговоре замешано много знатных особ, находившихся при моей персоне…

— Заговор, — хмыкнул Влад. — Может, я и циник, но меньше всего эта гоп-компания похожа на заговорщиков. Приворотные зелья и прочая лабуда…

— Да, но нас с Алиной отравили, — возразил Джеймс. — Согласись, это уже не игры с приворотными зельями.

— Вуазен, Вуазен… — Галка с усилием потерла пальцами висок. Это имя почему-то не давало ей покоя. — Где я могла раньше слышать об этой женщине?

— Может быть, в Версале? — предположил Эшби.

— Нет, Джек, я слышала имя Вуазен раньше. Еще в своем мире. А может, читала… Вот черт, никак не вспомню. Но оно точно было как-то связано с этими временами и королем Людовиком!

— Возможно, этот заговор отравителей существовал и в вашей истории, и ты что-то о нем читала.

— Погодите, — Влад, совершив над собственной памятью форменное насилие, кажется, что-то вспомнил. — Галя, ты «Анжелику» помнишь?

— Слабовато. Книжку читала очень давно, фильм смотрела. Тот самый, с Мишель Мерсье в главной роли. Один или два раза.

— Там об этом заговоре упомянуто. И об участии маркизы де Монтеспан в черных мессах.

— Она с ума сошла? — Джеймс округлил глаза, нешуточно испугавшись: в семнадцатом веке участие в черной мессе — вовсе не забава, а страшное преступление. — Если это будет доказано, ее не спасет даже король!

— Ничего пока не доказано, Джек,[12] — задумчиво произнесла Галка. — Странно, что король вообще решился кому-то об этом написать. Я бы на его месте просто молчала в тряпочку…

…Что же касается Вашего случая, мадам, то арестованный шевалье де Лесаж к превеликому сожалению вскоре скончался в тюрьме, так и не успев дать подробные показания. Известно лишь то, что он также водил знакомство с Ла Вуазен, некоторое время пользовался расположением известной Вам знатной дамы и доверием ее родственника, с которым Вы знакомы по делам в Вест-Индии. Последнего нам пришлось строго наказать за постыдный провал на Кубе, подвергнув аресту и конфисковав имущество. Этот господин оказался куда сговорчивее, и на допросах показал месье де Ла Рейни, что шевалье де Лесаж не единожды был замечен в обществе некоего святого отца иезуита, имени которого арестованный не знал. Моему огорчению, мадам, не было предела, едва эти сведения стали мне известны…

— Опять иезуиты, — фыркнул Джеймс. Уж на что он был хладнокровен и сдержан, но, кажется, и его уже «достало» постоянное внимание ордена Иисуса. — Не понимаю, что им за корысть? Разве только они исполняют волю Мадрида. Тогда их поведение понятно.

— Кто платит, тот и музыку заказывает, — пожал плечами Влад. — А хорошо ребятки пристроились. Вроде как церковный орден, коллегиумы организовывают, детишек обучают. На деле же — испанская агентура, причем высочайшего класса.

— Да, но сейчас-то у Испании финансы поют романсы, — хмыкнула Галка. — А это означает, что иезуиты вряд ли работают на королеву-маму. Но зато остаются еще два одинаково неприятных варианта: либо они работают на Габсбургов бескорыстно, из идеологических соображений — типа, постоим за святую церковь, и так далее — либо стали проводниками воли Рима и потихонечку переключаются на Версаль. Не нравится мне эта скоропостижная смерть де Лесажа. Видать, знал чуток больше, чем положено.

— М-да, — покривился Влад. — Действительно, неприятно… Что делать будем?

— А то же, что и раньше. Если им это до чертиков не нравится, значит, все делаем правильно…

…Касаемо заключаемого Вами мира с Испанией и Голландией позволю себе выразить надежду на то, что сей документ лишь укрепит нашу добрую дружбу…

— Эк он завернул, — едко хихикнула Галка. — «Нашу добрую дружбу». У королей не бывает друзей. У них бывают либо слуги, либо союзники.

Влад отхлебнул кофе и потянулся к вазочке с печеньем.

— А ты не хочешь быть ни тем, ни другим, — с иронией проговорил он, хрустя печенинкой. — Думаешь, потянешь? Франция — серьезный союзник, но она же и страшный враг. На этот раз ордонанса о прощении не будет.

— Франция в нас заинтересована. Пока. Точнее, она заинтересована в наших новинках, — задумчиво проговорил Джеймс, не разделявший Владова оптимизма. — Но Эли права: у королей нет и не может быть друзей…

— Потянем время, — Галка догадалась, о чем промолчал ее муж. — В первый раз, что ли? Ну ладно, мальчики, давайте я дочитаю письмецо, а там уже будем делать глобальные выводы.

…В целом ситуация такова, мадам: победы Франции на полях сражений, обеспеченные превосходством в вооружении, позволяют рассчитывать на скорое заключение большого мирного договора. Территориальные приобретения, несомненно, позволят Франции быстро восстановиться после войны. Рад, что Ваши приобретения так же принесли Сен-Доменгу немалую выгоду. Месье Кольбер уже высказал пожелание заключить некий договор, позволяющий французским купцам пользоваться привилегиями при транзите восточных товаров через Панаму. Шевалье де Пуансэ уже получил соответствующее письмо, так что ожидайте в скором времени его визита в Алькасар де Колон. Полагаю, вы сможете договориться таким образом, чтобы обе стороны остались довольны.

Засим прощаюсь. Желаю Вам крепкого здоровья, мудрости и безграничного терпения, ибо искусство править требует от государя в первую очередь именно этих качеств.

Ваш добрый друг Людовик

Галка закончила чтение письма, и в кабинете воцарилась гоголевская тишина, вроде известной сценки: «К нам приехал ревизор».

— Ч-черт… — Влад первым рискнул нарушить эту тишину. — Уж чья бы корова мычала, а его бы помолчала! Тоже мне, кладезь мудрости и безграничного терпения, чтоб его…

— А чего же ты хотел, братец? — хмыкнула Галка. — Это же Людовик Четырнадцатый, а не Франклин Рузвельт.

— Да ты хоть почитай внимательнее, что он там понаписал! — возмутился Влад. — Не успели мы отобрать у испанцев Панаму, как он уже на нее глаз положил!

— Он туда не полезет, — с явным сомнением сказала «сестра». — На нас обжегся, на Кубе обжегся, теперь чтобы и в Панаме хвост прищемили? Он же не пришлет сюда Дюкена — сторожить перешеек? А насчет побед Франции — это он малость загнул. Николас пишет, огребли французы под Гентом и Страсбургом по самое не хочу. Если бы не победы Дюкена на море, можно было бы смело говорить о фактически проигранной войне. Но Рюйтера командор все-таки уделал, и это дает Людовику повод диктовать свои условия на переговорах.

— Николас присутствует в Нимвегене в качестве наблюдателя, — Джеймс взял у женушки письмо короля и пробежал глазами по строчкам. — Что еще он сообщает?

— Что Вильгельм Оранский настаивает на разделе сфер влияния в Испанских Нидерландах. То бишь ему Фландрию, Людовику — все остальное. Сомневаюсь, что наш «добрый друг» тихо и мирно согласится на подобный раздел. — Галка хихикнула так едко, что и Владу, и Джеймсу на миг стало неуютно. — Поломают они там копья в Нимвегене, но в итоге мир все-таки подпишут. Австрияки тоже чего-нибудь себе откусят. Тот же Страсбург, например, где они французам здорово навешали. Но больше всех, понятно, отгребет себе король Франции. Каталония, Сицилия, хороший шмат Италии, Сенегал… Он уже ввел войска в Папскую область, между прочим. Что еще? Я со счета сбилась, сколько он там прихватизировал.

— Меня интригует один вопрос… — Джеймсу не нравилось, когда его жена превращалась в циничного политика. На фоне такого превращения он был бы рад даже ее возврату в образ отчаянной пиратки — образ, который стал уже понемногу забываться. — Почему Людовик, имея прекрасную возможность раз и навсегда разделаться с Испанией, этого не делает и не собирается делать? Он ведь может ободрать старого врага так, что тот сожмется до размеров Кастилии и Арагона, и более не станет ему докучать.

— Э, дорогой, это может означать только одно: что «наш добрый друг» закладывает большую мину под заключаемый сейчас мир, на предмет повоевать еще раз. Лет эдак через несколько. — Галка, почувствовав его состояние, грустно улыбнулась, словно прося прощение за свой неисправимый цинизм. — Клянусь тебе, он не упустит случая и сохранить Испанию относительно боеспособной, и так поделить оторванные от нее куски, чтобы милая соседушка озлилась на всех и вся. И не вступала в антифранцузские коалиции.

— Ну, я думаю, тут он пролетит, — уверенно сказал Влад. — Где такое видано, чтобы прощенный враг не точил на тебя зубы?

— А нам-то что? — пожала плечами названая сестрица. — Пройдет лет пять, и нам будет уже фиолетово, кто на кого в Европе нападет — Франция на Испанию, или Испания на Францию. У нас к тому времени будет другая головная боль: Англия. Когда там к власти придет Вильгельм Оранский…

— Если этот мир уже отличается от вашего, то может и не прийти, — возразил Джеймс.

— А может прийти и пораньше. Но не в том суть. Сейчас Англия, прошу прощения, в заднице. Я не об экономике, я об армии и флоте. Купцы в Англии сейчас хорошо, крепко стоят, а вот насчет повоевать — кишка тонка. Извиняюсь, нечем. Рюйтер их там здорово погонял в свое время. Но Карл — тайный католик — и его братец — явный католик — вряд ли удержат престол в протестантской Англии. Особенно если Англия по их милости влезет в какую-нибудь проигрышную авантюру.

— Карл вышел из этой войны раньше всех. Где гарантия, что он ввяжется в новую? — сомневался Джеймс. — Мне однажды довелось видеть этого человека. Он трус и фат. Я даже слышал сплетню о том, как он принимал русских послов. Послы ему о торговле и пошлинах, а он им — о стройности ножек английских дам. Даже подозвал мисс Стюарт[13] и велел ей снять юбку, дабы подтвердить высоким гостям свою правоту.[14] Когда я это услышал, у меня не было слов. Одни выражения.

— Фатовство и трусость не помешали ему тихой сапой пригрести себе парочку голландских колоний в обмен на выход из войны, — возразил Влад. — Но ты прав: если Карл и полезет воевать, то только после хорошего пинка от кузена Луи. Или если на него нападут.

— Потому-то Людовик и не желает уничтожать Испанию, даже даст ей фору по времени, чтобы собрать силы. Это какая острастка для союзничка Карла! — согласилась Галка. — А для того, чтобы мадридская кузина как следует обиделась на лондонского братца, Людовик подкинет тому косточку со стола победителя. Скажем, какую-нибудь дыру в Мэйне. И королеве неприятно, и Карлу головняк с обустройством новой колонии, и нам, Сен-Доменгу, шпилька в бок. Мол, помните о старшем брате.

— Короче, не жизнь, а сказка, — едко хохотнул Влад. — Только этот версальский кобель — прошу прощения, наш добрый друг Людовик — кое-чего не учел.

— Тебе, кажется, пришелся не по душе мой план, — прищурилась Галка, испытующе глядя на названого братца.

— Мне он и сейчас не нравится, Галя. Но то, что делают эти господа, не нравится еще больше…

Где-то вдалеке прогремел глухой громовой раскат. Оконные стекла запятнали первые капли дождя: к побережью Сен-Доменга подошел шторм. Опытные моряки загодя приготовили корабли, а горожане сейчас расходились по домам… Галка позвонила в колокольчик, явилась служанка — закрывать ставни. Влад зажег керосинку. Служанка ушла, и семейный совет продолжался…

2

— Если он пишет всерьез, я удивлен, — проговорил его величество, небрежным жестом передав своему министру письмо. — До сих пор кузен Карл не занимал себя подобными делами. Если же это шутка, то весьма неловкая.

Кольбер, прищурив глаза, бегло прочел послание короля Англии. Умный человек и большой стервец, он не мог не понимать, какую выгоду его страна могла бы получить из этой комбинации. Но вот король Франции… Месье Кольбер прекрасно знал, что ум монарха далеко не так всеобъемлющ, как казалось самому монарху. Из-за гордыни или упрямства он мог зарубить и самую лучшую политическую комбинацию. Однако если зайти с правильной карты…

— Не думаю, сир, что ваш кузен пошутил, — сказал он. — Но тон письма и скромность запросов свидетельствуют о том, что его величеству королю Англии вряд ли известно, насколько плохи дела в Испании…

…Необходимость обеспечивать безопасность торговли в Вест-Индии вынуждает нас содержать там некоторое количество военных кораблей. Однако, к превеликому нашему сожалению, не обладая гаванями на континенте, мы не можем полностью гарантировать купцам надежность перевозок и ремонт судов, что в свою очередь отрицательно сказывается на торговле. Парламент настаивает — и в этом я с ними полностью согласен — чтобы Англия укрепляла свои позиции в Вест-Индии, ослабляя тем самым позиции Голландии. Не станете ли Вы возражать, брат мой, если мы вознамеримся взять у Испании Маракайбо с прилегающими к нему землями?..

— Действительно, — согласился Людовик. — Знай он об истинном положении дел у нашей дражайшей кузины, пошел бы на Кадис с Севильей. И дражайшая кузина отдала бы без боя — в обмен на возможность навести порядок в своем порядком запущенном доме. Но я не стану делать брату Карлу такой подарок.

— Ваше величество против занятия Маракайбо англичанами? — неприятно удивился Кольбер.

— Я бы хотел выслушать ваши аргументы в пользу такого решения, — Людовик тоже был слегка удивлен подобной политикой. — Признаться, не понимаю, зачем мне усиливать Англию?

— Испания никогда не простит королю Англии то, что он, выйдя из войны четыре года назад, вдруг получает что-то в виде трофея, — едко усмехнулся Кольбер. — Маракайбо весьма затруднит общение между Мадридом и Лондоном, если кто-либо вздумает втягивать их в некий союз, направленный против Франции.

«Кто-либо…» Намек на Вильгельма Оранского, голландского штатгальтера и злейшего врага Людовика, был довольно прозрачен и неприятен. Король слегка нахмурился, но знака умолкнуть не дал. Потому месье Кольбер изволил продолжать:

— Есть еще одно соображение, заставляющее меня высказаться в поддержку решения английского короля, — сказал он. — Ваш кузен Карл никогда не удержит Маракайбо, если не перебьет поголовно все его испанское и туземное население. Не думаю, что это понравится сен-доменгской даме: насколько я знаю, она довольно резко реагирует на истребление невинных.

— Она не ввяжется в войну с Англией ради жителей Маракайбо, — возразил Людовик.

— Ввяжется, — уверенно заявил Кольбер. — Она из тех, для кого вопросы чести иной раз важнее любых политических комбинаций. Правда, я не убежден, что война эта будет, так сказать, «горячей». Служба месье де Ла Рейни не смогла вычислить всю ее агентуру. Известны лишь несколько персон, связанных с послом Сен-Доменга в Голландии. Однако смею предположить, что самой эффективной частью агентуры является именно не известная нам часть. И в нужный момент эти люди вполне могут стать проводниками воли мадам Эшби. В этом случае я не стал бы завидовать вашему кузену, сир: вам ведь известно, что в этом деле при определенных обстоятельствах и один человек может стоить целой армии.

— Мой брат Карл явно недооценил эту даму, — усмехнулся король. — Мне доносят, будто посол Англии в Сен-Доменге позволяет себе оскорбительно высказываться о ней. Допускаю, что она может пропускать его слова мимо ушей, но ни один уважающий себя государь не станет сносить оскорбления вечно.

— Сен-Доменгу нужны самое меньшее пять-семь лет для того, чтобы стать серьезным игроком на политической арене, сир. В Лондоне это тоже понимают. И… Сир, я не думаю, что Англия, кто бы ни был там королем, станет терпеть конкурента на море.

— Вы считаете ссору Сен-Доменга с Англией неизбежной?

— Да, сир.

— Тогда нужно сделать все, чтобы их ссора произошла в тот момент, когда это будет выгодно нам…

3

15 августа 1678 года

Ох уж мне эта канцелярская возня… Особенно весело отвечать на письма европейских политиков стоя или лежа. Сидеть, как говорит доктор Леклерк, смогу еще не скоро. Ох, и почерк у меня сейчас! Не завидую тем, кто будет это читать. В первые пять дней бумаги вообще писала фрау Эбергардт, секретарша, а я закорючку подмахивала. Сейчас хоть ходить могу. Правда, спина зверски болит, но это, я надеюсь, пройдет со временем… Но дела все равно остаются делами, и полностью перекладывать их на окружающих было бы просто свинством. Тем более что Джек, например, не настолько жесткий человек, как я… Билли тоже изъявил желание попробовать себя в дипломатии. Что ж, получилось у него неплохо. Его беседу с сэром Чарльзом надо было бы записать на видео. А потом прокрутить господину послу это пособие под названием «Как нельзя вести переговоры с пиратским адмиралом». Или расшифровочку видеозаписи на стол положить, вот была бы хохма. Впрочем, чего я хотела? Какой король, такие и послы. Пусть сэр Чарльз, в отличие от своего короля, дядя строгих правил, но в смысле государственного ума они близнецы-братья.

Родила я тихо, относительно спокойно, без всяких экстремальных обстоятельств. Просто утром шестого числа проснулась от боли в низу живота. Разбудила Джека. Ну все, говорю, пора мне… Милый тут же поставил на уши весь дом, позвали доктора Леклерка. И через каких-то полчаса мучений (вопила я знатно, но и больно же как было!) у нас появился Малыш… Вообще-то его назвали Роберт Уильям (Робертом звали дядюшку моего Джека, а Уильям — это в честь крестного отца, Билли), но для меня он просто Малыш, как в сказке про Карлсона. Джек на десятом небе от счастья. А Жано надулся: «Я же просил у Бога сестричку!» Мы на пару с Джеком битый час объясняли ему, что братик — тоже замечательно. А милый еще и добавил: если очень хорошо Бога попросить, то, может, через пару лет будет и сестричка.

Что? ЕЩЕ РАЗ РОЖАТЬ?!!

А впрочем, где двое, там и третьему место всегда найдется…

Малыш на редкость спокойный. То ест, то спит, то просто лежит, смотрит на мир. Почти не плачет. Ну разве что когда пеленки испачкает, и вовремя его не помыть, не переодеть. Мы тут вчера устроили семейный совет: Джек, я и Жано. Решали, на кого похож ребенок. Хоть и рановато пока судить, но все сошлись во мнении, что Малыш больше похож на меня. Хорошо если только лицом! Если еще и характером в меня удался — бедный Джек! Два стихийных бедствия под одной с ним крышей!..

Словом, весело у нас сейчас в доме.

А здесь, между прочим, рождение ребенка не дает права ни на какой декретный отпуск. Чуть смогла на ноги подняться — изволь пахать как лошадь. Потому и мрут бабы, детей сиротами оставляют. У нас населения не так много, чтобы мы могли себе позволить швыряться жизнями. А что делать? Закон принимать, что нельзя в течение какого-то времени после родов принуждать женщину к тяжелому труду? Кто будет следить за исполнением этого закона, если основной «трудовой фронт» здешних женщин — дом и кухня? Вон недавно случай был: плотник свою жену-прачку на следующий день после родов заставил стирать. Денежку зарабатывать, будто без пары лишних монет они бы померли. Подняла она тяжеленную выварку, а удержать не смогла, на себя опрокинула. Обварила ноги даже через юбки, теперь не то что стирать — ходить не может. И кто этого стервеца к ответу призовет? «Моя жена, что хочу, то и делаю». Дурак безмозглый. А дал бы бабе тогда отлежаться — она сейчас работала бы как прежде… Джек, наоборот, ругает меня за шило в заднице. Мол, потерпели бы пару недель, сейчас все равно мир, передышка. Ага. Передышка, блин… Жан Гасконец уже с ума сходит: ему Флориду поручено под свой контроль брать, а людей мало. То волком воет, то ругает меня по-всякому — шли, мол, переселенцев сюда, и поскорее. Там действительно работы непочатый край. Терки с англичанами: они, заразы, местных индейцев против нас накручивают, как накручивали против испанцев. Но Жану еще повезло. Потому что ему как раз достались более-менее обустроенные Сан-Августин с крепостью Сан-Маркос, да не все испанцы пожелали уехать, остались и работают. У нас налоги самые низкие в регионе. А Геррит, большой друг индейцев и знаток Юкатана, отправившийся губернаторствовать в Панаме, просто цензурных слов не находит. Только вчера вернулся оттуда и такое порассказал — у меня глаза на лоб полезли… Я поняла Моргана, когда он, уходя, велел поджечь город. Но как понять испанского губера, который — прекрасно зная, что часть горожан выразила желание остаться! — приказал уничтожить все съестное до последней крошки, сжечь верфь и подорвать пороховой склад в крепости? С порохом у него не вышло: панамцы, прознав про это, сами фитили и загасили. Но пожары в порту все-таки сделали свое дело. Геррит такую телегу накатал на испанца! Не знаю, накажут ли этого… нехорошего человека свои, или наоборот, орден дадут, но неприятный разговор с доном Антонио у нас все же состоится. Ноту вручим. Официальную. Пора приучать этих господ к тому, что мы — цивилизованное государство.

18 августа

Вчера мы на пару с Герритом вручили дону Антонио ноту протеста… M-да. Это надо было видеть: никаких слов не хватит для описания сей трагической сцены. Уж не знаю, какие там планы у испанской королевы-мамы насчет американских владений, но дон Антонио Себастьян де Толедо явно не прочь вернуться к исполнению обязанностей вице-короля. Хорошо бы, если бы он вернулся. Нам это ничего приятного не обещает, но и очень многих проблем удастся избежать.

Малыш сегодня улыбнулся. Или мне так показалось — ведь маленькие детки начинают улыбаться месяцев в пять. Жано, например, так и сделал. Но он вообще серьезный парень, чем дальше, тем больше на обоих своих родителей похож становится. Блондинистый — это в матушку. А лицом и характером — вылитый Франсуа… Эх, жалко, не дожил дружище… А Малыш действительно весь в меня. Я думала, Джек обидится, ну хоть самую капельку: сын — и не в него удался. А милый мне и говорит: «Как-то мы разговорились с Владом, и он мне сказал интересную вещь. Оказывается, мужчина, выбирая жену по любви, неосознанно желает, чтобы его дети были похожи на нее. Так же, как и женщина, если позволяют обстоятельства, выбирает себе мужа по сходному принципу — чтобы ее потомство было похоже на этого мужчину… Знаешь, Эли, а он прав. Однажды я поймал себя на одной мысли: я хотел, чтобы мои дети были такими, как ты…» Ну что сказать-то? Малыш в самом деле мамин сын. Как я когда-то в далеком прошлом-будущем была папиной дочкой…

Получила письмо от Николаса. Поскольку Сен-Доменг вышел из войны раньше, он присутствовал в Нимвегене в качестве нашего посла и наблюдателя. Хотя война в целом была Францией выиграна, голландцы все-таки воспользовались последним поражением французской армии и вернули себе по договору Маастрихт. В общем-то, Голландия территориально почти не пострадала, если не считать парочки колоний. Зато ее торговле досталось очень сильно. После того, как Дюкен встретился с Рюйтером у Сицилии, их флот порвали как тряпку: знаменитый адмирал был серьезно ранен (впрочем, Дюкен тоже) и на несколько месяцев оказался не у дел. Как и Дюкен. Тот вообще подал в отставку: мол, такой возраст и боевые раны делают невозможным его дальнейшее пребывание на службе его величества. Его величество, понятно, в большой восторг не пришел. Думаю, даже обиделся на командора, хоть и ничем это не показал. Но у короля сейчас другая головная боль: Ла Рейни раскручивает дело отравителей, и там вскрываются ТАКИЕ подробности, что у меня волосы дыбом встают. Этот чертов аббат, который черные мессы устраивал… Детей резали, суки. В самом деле резали, без всяких шуток. Порвала бы уродов… К чести маркизы де Монтеспан должна сказать, что она вряд ли стала бы в этой кровавой кухне участвовать. Слишком умна. Да это никто и доказать не смог. Доказано лишь то, что она скармливала Людовику приворотные зелья, в которых основными ингредиентами были шпанские мушки (это что-то типа местной виагры), мышиное дерьмо, какие-то травы и прочая фигня того же рода. Неудивительно, что у короля была, прошу прощения, стойка на любую более-менее выделявшуюся из толпы даму. Забоявшись отравления, Людовик срочно дал маркизе почетную отставку. Из Версаля прогонять не стал, но с ней больше не встречается. И приблизил к себе ее лучшую подругу — мадам Скаррон. Что ж, могу поздравить «нашего доброго друга»: дама на три года его старше, особой красотой не блещет, и впридачу религиозная фанатичка. Видала я таких: в нашем мире подобные особы частенько ходили по квартирам и раздавали рекламки Свидетелей Иеговы. Красивые такие рекламки с нарисованными невероятно счастливыми людьми. А из пояснений этих обиженных Богом дамочек сразу становилось понятным: счастливы нарисованные люди именно оттого, что активно способствуют наступлению царства Божьего для конкретной, отдельно взятой секты… Что я могу сказать? Фанатизм вообще вреден, но даже из этого недостатка сволочной политик способен извлечь для себя выгоду.

А кто скажет, что я не сволочь?

28 августа

Кажется, Малыш и впрямь в меня. Те же проблемы с желудком. Мама, помню, рассказывала, как она со мной намучилась, пока я не подросла и не начала есть нормально. Теперь вот моя очередь…

2 сентября

Доктору Леклерку бы еще у Каньо поучиться. Во всем, что касается лекарственных растений, индеец ему сто очков форы даст. Зря, что ли, он был учеником знахаря племени? Заварил какие-то местные травы и начал меня этим зельем поить. Я думала, все: сейчас самая веселуха и начнется. Но — мне вообще ничего, а Малыш стал спокойно сосать молоко, без капризов и плача.

Велика сила народной медицины…

Сегодня наконец-то переоделась в привычное — штаны, сапоги, рубашку с безрукавкой. На фиг юбки! Оставила Малыша на няньку и отправилась на «Гардарику»: Джек только утром привел ее в порт после патрулирования побережья… Такое чувство было, словно я месяц по гостям ездила и только сейчас пришла домой. Даже посетовала милому, что не здесь наш сын родился.

Вернулась в Алькасар де Колон радостная… и тут мне настроение-то и подпортили. Пришли Владик с Билли, злые, как черти. Оказывается, плотник «Бесстрашного» должен был получить со склада дерево для ремонта, а ему вместо нормальной доски выдали какое-то гнилье. Та же история с Билли. Пошли они разбираться, взяли заведующего складом за жабры. А тот отбрыкивается: ничего не знаю, что привезли, мол, то и выдаю. Братцы пообещали, что это дело так не оставят, и ушли. Ко мне, повозмущаться… Вот зря они это сделали. Надо было сразу парней за ближайшим патрулем послать. А то пока они пришли сюда, пока мы тут эту проблему перетирали, пока все-таки решили обратиться в полицию, склад и загорелся. Типа, керосинка разбилась. Совершенно случайно, блин… Пожар еле потушили, огонь чуть было на соседние склады не перекинулся. Дрова, понятно, все сгорели, улик не осталось. Но следак оказался парнем хватким, раскрутил ниточку в обе стороны, опросил свидетелей. И выяснил, что кладовщик-то приворовывал. По-крупному. Оказывается, женился недавно, а жена ему попалась — не дай Боже кто из моих пацанов ЭТО в дом приведет, прибью на фиг. Красивая стерва, такие из мужиков веревки вьют. Вот и захотела пошиковать. А этот дурак рад стараться. Ну и наворовал на смертную казнь с конфискацией, то есть на сумму свыше двадцати тысяч. «Крыс», которые крадут у своих, пираты до сих пор ненавидят всеми фибрами пиратской души.

4 сентября

Елки зеленые, да когда же это кончится?!!

Не успел повиснуть тот ворюга, из-за которого сначала корабли остались без нормального дерева, а потом чуть порт не сгорел, как запылал еще один склад. Тоже с деревом. Что самое поганое, следствие почти сразу вышло на начальника всех портовых складов, бывшего плотника «Гардарики» Чарли Эпплгейта. Плотник он от Бога, но попросился на берег по возрасту. Махать топором, мол, уже затруднительно, и глаз не тот. Пристроился на теплое местечко. Два года у него все было в идеальнейшем порядке! А тут — такая вот ботва… Я не стала следаков дожидаться, сама взяла Чарли в оборот. Тот признался: мол, поглядел, что завскладом делает, и сам решил малость лапы погреть. А когда его подчиненного казнили, испугался и решил следы замести. Я и говорю: нет, мол, такой глупости, которую сделал бы один человек и не повторил бы другой. Ну тот молодой дурак ради красотки своей воровал. А ты, дурак старый, зачем в ту же петлю полез? Жить надоело? Чарли в ноги повалился: типа, не вели казнить, вели слово молвить. Купить домик побогаче ему хотелось, пожить на старости лет по-дворянски… На его счастье, стянул он не так много, тысячи на две-три. Сгорело еще меньше: вовремя потушили. Потому отправили его на верфь. Пусть отмахает топором то, что украл…

А Этьен, кстати, крепко заподозрил, что все эти махинации с деревом для боевых кораблей не просто так случились. Копает. Может, чего и нароет. Если выйдет на каких-то конкретных людей — я им не завидую.

6 сентября

Малышу месяц. Сегодня он цапнул меня за волосы и не отпускал, пока погремушкой не отвлекла. Поправился, теперь даже тяжеловато его держать стало… А пальчики у него такие тонкие, крошечные! Почему я раньше не обращала внимания?..

Дописываю в спешке: только что сообщили — приближавшееся с юго-востока судно опознано как барк «Эвридика» Лорана де Граффа. Он купил эту посудину аккурат перед уходом с Сен-Доменга в компании Граммона. Почему Лоран вернулся один? Где Граммон и что с остальными?

Скоро узнаем.

4

«Эвридика» — систер-шип «Орфея», между прочим. Вместе были заложены, вместе сошли со стапелей, а какие разные судьбы…

Вид барка, бросившего якорь в бухте Сен-Доменга, вызвал у Галки, Джеймса и Влада приступ ностальгии. Почти так же, помнится, выглядел «Орфей» в день их знакомства на острове: грот-мачта треснула, в бортах полно дыр. Только у «Эвридики» еще отсутствовал топсель, а «бригантина» на бизани и фок выглядели так, словно их сшивали из клочьев. Словом, будет работы плотникам на верфи… Шлюпка, отвалившая от борта барка, шла к пирсу не слишком быстро: волна. Да и веслами матросики работали как-то вяло. «Поболели они там, что ли?» — подумала Галка. У нее даже мелькнула мысль о карантине. Был ведь с полгода назад случай: пришел английский купец. На первый взгляд все там выглядело замечательно, однако таможенники обратили внимание на слишком уж хмурые рожи матросов. Сунулись в кубрик — а там больные, чуть не штабелями лежащие. Подозрение на чуму… Отогнали купца подальше от берега, таможенники водой с уксусом вынуждены были мыться, одежду сожгли, и в карантинном бараке две недели под присмотром доктора проваландались. Сэр Чарльз, узнав об этом, раскричался: «Миссис Эшби, как вы могли задержать почтенного купца на карантине! Там нет и не может быть чумы! В худшем случае матросы больны лихорадкой! Почему вы лишаете этих людей отдыха и возможности обратиться к врачам?» Галка ледяным тоном ответила: «Врачей мы предоставим, равно как и продукты, и чистую воду. Но до окончания карантина этот корабль в бухту не войдет. А при малейшей попытке погасить ночью бортовые фонари, либо высадиться на берег без разрешения начальника порта, либо даже просто сняться с якоря — будет немедленно потоплен. Капитана предупредили, канонирам отдан соответствующий приказ, они уже навели орудия». Возмущение посла было так велико, что он даже не сразу нужные слова нашел. «Ваши действия, миледи, следует расценивать как проявления недружественного отношения к Англии!» — «Значит ли это, что я, желая выразить свое благорасположение к Англии, должна подвергнуть граждан Сен-Доменга смертельному риску?» На том разговор был окончен, а отношения с сэром Чарльзом испортились окончательно и бесповоротно. Зато мистер Хиггинс, явившись в таверну пообедать на полчаса позже обычного — дабы переговорить с миссис Эшби, — выразил сочувствие заболевшим и в то же время, как ни странно, полностью поддержал Галкины действия… Так что мысль о карантине была вовсе не беспочвенной.

— Что-то они дохлые какие-то, — Джеймс высказал вслух то, о чем Галка пока только подумала. — То ли после лихорадки, то ли голодные.

— Или и то, и другое, — предположил Влад. — Схожу за доктором. Мало ли что.

К тому времени, когда Влад привел жившего поблизости от порта врача, шлюпка с «Эвридики» пришвартовалась к пирсу. Четверо гребцов действительно были какими-то осунувшимися, а капитан и вовсе выглядел сбежавшим с того света. Ни дать ни взять, только-только вырвался из лап костлявой. Галка даже не сразу узнала в этом изможденном человеке красавца усача Лорана де Граффа, закадычного друга шевалье де Граммона.

— Лоран? — оторопело проговорила Галка, когда этот ходячий скелет не без помощи своих матросов и Джеймса выбрался на пирс. — Это ты или твой призрак? Черт, да ты сам на себя не похож! Что случилось?

— Рад тебя видеть, Алина, — улыбнулся голландец. Галка сразу увидела прорехи в его некогда великолепных зубах. Значит, тут еще и цинга поработала. — Но ответы, если можно, чуток попозже. У меня на борту пятьдесят два человека, из них только шестеро здоровых. Про корабль молчу — сама все видишь.

— Больных — в лазарет, — тут же распорядилась Галка, и Влад, криво усмехнувшись, подозвал одного из дежуривших на пирсе матросов — передать приказы генерала кому надо. — «Эвридику» отбуксировать в док… А тебя, красавец, сейчас доставят в Алькасар де Колон, на съедение доктору Леклерку. Черта с два ты у меня на улицу покажешься, пока на человека похож не станешь!

— А ты нисколечко не изменилась, — де Графф слабо рассмеялся.

— Зато ты изменился — страшно глянуть. Все, не желаю ничего слушать, пока доктор тебя не осмотрит!..

Приговор доктора Леклерка был неумолим, как суровый пиратский закон: строгий постельный режим и усиленное питание. Без всяких там «но» и «если». А поскольку своим домом Лоран де Графф в городе обзавестись не успел, постельный режим ему пришлось соблюдать в одной из многочисленных комнат Алькасар де Колон. В то время, как его команду разместили в лазарете при крепости, прописав то же самое — постельный режим и усиленное питание. Де Графф (хотя, никакой он был не «де», его, голландца Лоренса Граффа, из уважения так обозвали свои же матросы-французы) поел, отдохнул, но наотрез отказался пить снотворное — мол, пока не расскажет о своих приключениях, никаких микстур…

— … Словом, пошли мы на юг, — говорил голландец. А собравшиеся в комнате Галка с Джеймсом, Влад, Билли, Жером и Дуарте слушали очень внимательно, ибо говорил Лоран тихо. — Хотя я предупреждал Мишеля насчет этого дьявольского побережья: когда-то от португальца одного наслушался, а потом ты, Джеймс, говорил… Короче, шли мы в двух милях от берега. Пару раз встретили по пути португальские посудины, драпавшие при одном виде нашего флага. Нашли удобную бухточку,[15] бросили якорь. Сторговались с каким-то местным племенем — скот в обмен на десяток ружей и боеприпасы — и пошли потихоньку дальше. И нарвались сперва на встречный ветер. Чуть было не пришлось поворачивать обратно в ту бухту. Через день ветер сменился на норд-вест, можно было продолжать путь. Там, если верить карте, до мыса Доброй Надежды оставалось еще порядочно, около семисот пятидесяти миль. Надеялись одолеть это расстояние дней за десять. А главное — проскочить тот чертов берег как можно скорее. Я посоветовал Мишелю отойти подальше от побережья, а он свое гнет: нельзя, мол, выходить тут в открытое море, у нас ни лоций, ни штурманов, знающих эти воды, зато хороший риск нарваться на португальскую эскадру. Лучше идти вдоль берега, раз португальцы избегают ходить таким путем.

— Вот упрямец! — Галка в раздражении хлопнула себя ладонью по колену. — Я тоже упрямая, но только тогда, когда это необходимо. А он какого лешего туда сунулся? Что и кому хотел доказать? Ведь предупреждали же…

— Какого лешего, говоришь? — Лоран усмехнулся. — Была причина. Там, понимаешь ли, племя, у которого мы скот покупали, предложило нам купить еще и кошель прозрачных твердых камушков. Алмазами называются. Знаете такие?.. Продавали их за бесценок — по пять пуль за камушек просили. Или один хороший матросский ножик за три алмаза. Да еще и рассказали, где они их взяли. Мишель никому ничего не говорил, но я-то видел… Короче, он не столько от португальцев прятался, сколько выискивал удобное для высадки место. А его там хрен найдешь. Прибой страшный. Я своими глазами видел наполовину вросший в пески старый галеон. Довольно далеко от берега, между прочим. Марсовые еще дальше вглубь суши видели торчащие из песчаного холма мачты.[16] Словом, проклятые места, что и говорить, — со вздохом проговорил он. — Зря мы вообще туда пошли.

— Не заливаешь? — усомнился Жером, видевший, с каким интересом слушают рассказ Лорана все собравшиеся. — Ни один шторм не утащит корабль так далеко от воды.

— Я кой-чего слышал о том месте, — вместо де Граффа ответил Дуарте. — Мой дед пятьдесят лет назад ходил тем путем в Индию, и рассказывал отцу, что потерял один из своих галеонов как раз в тех местах, у юго-западного побережья Африки. По словам деда, особо сильного шторма и не было. А стоит любой посудине слишком близко подойти к берегу, как ее выбрасывает на сушу. Обратного пути нет. Прибой таков, что разбивает в щепки все деревянное. Что сталось с людьми на его потерянном галеоне, дед так и не узнал. Погибли наверное. Но и он что-то говорил о корабельных мачтах в песках.

— Это, должно быть, прибой год за годом наносит песок, наращивает берег, — предположил Билли. — А за полста лет мог нанести и полмили. Потому корабли там в песках, а не на дне, как во всех приличных местах полагается.

— Нашел над чем смеяться, — нахмурился Влад. — Представь, что с командами случилось. Где пески, там наверняка нет ни воды, ни пищи.

— Мне можно продолжать, или вы изволите спорить дальше? — Лоран изобразил грустную улыбку, и все разом смолкли. — Что ж, продолжаю. Так прошли два дня. Наутро третьего внезапно налетел шторм. Мне на барке, Луи на шхуне и Адриану на шлюпе удалось вывернуться, а Граммон со своим тяжелым фрегатом был выброшен на берег. Луи сдуру сунулся спасать и разбился в щепки. Сколько там парней при этом погибло — понятия не имею. Но многие выбрались на берег, я точно видел. Пока то да се, шторм утих — так же внезапно, как и налетел. Мы стреляли из пушки, поднимали сигнальные вымпелы: мол, чем можем помочь? А Граммон поднял на мачте «Ле Арди» сигнал, чтобы мы уходили, — фрегат, как ни странно, стоял на киле ровно, словно по воде шел, вымпелы мы хорошо разглядели.

— И вы ушли, — задумчиво проговорил Джеймс.

— Не ушли, пока не увидели, как Мишель разгружает «Ле Арди», — ответил Лоран. — Парни, набив мешки, нагрузившись бочонками и вооружившись, пошли на север. К той бухте, в которой мы уже были. Я велел идти туда. Но уже в виду бухты мы напоролись на три португальских фрегата. Небольшие, ходкие и верткие, сволочи… Адриана потопили, «Эвридику» издырявили. Я им тоже денек хорошо испортил, но они дали нам такой разгон, что ни о какой бухте не могло быть и речи. Сдается мне, они прознали от местных негров, что мы там побывали. И я догадываюсь, почему никто ничего о той бухте не знал: португальцы не идиоты — раскрывать секрет, откуда они берут дешевые алмазы.

— Намек понят, — хмыкнула Галка. — А вот что с Граммоном случилось — это мы уже очень не скоро узнаем. К сожалению.

— Жаль «Ле Арди», отличный был фрегат, — слова жены неприятно укололи Джеймса. — Через пятьдесят лет и его мачты будут пугать неосторожных путешественников…

— Это мы еще поглядим, — хмыкнул неунывающий Билли. — Однако попал наш шевалье в переделку. Ведь если вас ждали португальские корабли, то его на суше наверняка тоже ждали — сами португальцы.

— Если правда то, что я знаю о тех местах, то вряд ли, — сказала Галка, потерев пальцами начавший ныть висок. — В книге, которую я читала, то побережье называют Берегом Скелетов. Думаю, дело не только в остовах кораблей.

— То есть португальцы были уверены, что команды разбившихся кораблей гарантированно не доберутся до бухты, — помрачнел де Графф. — Как же я могу быть уверен в обратном?

— Если Граммон взял с собой достаточно еды и воды — доберется, — уверенно заявил Жером. — Упрямый мужик, это ты верно сказала, Воробушек. У него чертовски хорошо получается вылезать из разных передряг.

— Ага, и попадать в них, — съязвил Влад.

— Попадают все кому не лень, вот вылезти — это уже искусство, — не менее язвительно заметил Джеймс. — Но все же я надеюсь на лучшее. Если Жером прав, то о Граммоне мы еще услышим.

«Дай-то Бог, — подумала Галка, не решившись сказать это вслух — чтобы еще больше не раздражать Джеймса. Он любящий муж и прекрасный человек, но какой же ревнивый!.. — Без этого обормота как-то даже скучнее стало…»

— Ладно, — устало проговорил де Графф. — Я уже весь язык отболтал. Теперь ваш черед новостями делиться.

Галка с улыбкой откинулась на спинку стула и не без лукавой иронии переглянулась с друзьями-капитанами.

— Ну, братцы, с чего начнем рассказ?..

Лоран слушал и офигевал. Медленно, но верно. Я бы на его месте тоже, наверное, офигела, узнав о том, что здесь происходило за последнее время. Но тут уже ничего не поделаешь: что наворотили, то и расхлебываем.

Мир с Испанией! Мирный договор, который гордые кастильцы были вынуждены подписывать с «проклятыми ладронами»! От одной этой новости Лоран долго не мог прийти в себя. А нам еще много чем было его удивить. Например, тем, что дон Хуан Коком отправил в Рим посольство — просил у папы римского корону христианского государя, как это водилось в старые добрые времена в Европе. В другое время этот его поступок, явно пришедшийся Испании не по душе, не имел бы никаких шансов на положительный ответ понтифика. Особенно с учетом его личности: Иннокентий Одиннадцатый, в девичестве Бенедетто Одескальки — та еще штучка. Болтают, будто и наемником был в молодости, и работорговлей на жизнь зарабатывал, и Вильгельма Оранского, ярого протестанта, денежками ссужает, и «нашего доброго друга» Людовика терпеть не может. Но сейчас Папская область наводнена французскими солдатами, а крупнейшим инвестором Рима, за полной неплатежеспособностью Эскуриала, с недавних пор является Версаль. Так что быть Юкатану признанным папой королевством, а дону Хуану — королем. Правда, это такая тягомотина, но король Франции не упустит случая лишний раз пнуть испанских родственников, а заодно показать Риму, чьи в лесу шишки.

Что еще? Ах да: Куба. И звездная болезнь дона Иниго. Дуарте недавно вернулся из Гаваны. Как он крыл этого дона! Не только у меня — у Хайме уши чуть не завяли, а уж чтоб нашего боцмана пронять, это надо быть гением матерного слова… Короче, дон Иниго почему-то решил, что кубинской казне на фиг не нужны доходы от постройки на востоке страны металлургического комбината. Аккурат около залежей железной руды. Интересно, а пушки он из чего делать собирается? Из коровьего навоза? На здоровье, если у него есть соответствующая технология и спецы… Словом, отказал в сотрудничестве: мол, я и сам с усам. И даже с бородой. Тоже мне, Фидель Кастро нашелся. Фидель, в отличие от него, в десять раз умнее, и понимал, что Куба сама в этом мире не выживет. Так что никакой это не Кастро. Скорее, помесь Батисты с Сомосой. Это тот, который был для какого-то америкосовского президента «свой сукин сын», кажется… Дон Иниго может витать в облаках сколько угодно, но не стоило забывать о двух существенных вещах: во-первых, пираты не прощают кидалово, а он ведь договор подписывал, принимал на себя некие обязательства; во-вторых, на всякого Батисту (или Сомосу — не суть важно) всегда найдется свой Че Гевара. Надо будет Жозе еще раз съездить на Кубу. Пусть этот местный Че Гевара — Хуанито Перес — берет дело в свои руки. Мужик он, в отличие от дона Иниго, толковый. И, в отличие от команданте Че, прочно стоящий на земле обеими ногами. У него получится вытащить Кубу из неприличного места, куда ее загнали сперва французы, а потом этот «звездный мальчик» Фуэнтес.

Еще один момент, приведший Лорана в тихий шок: большое количество иммигрантов. После подписания полноценного мирного договора с Голландией у нас в гаванях не протолкнуться от их кораблей. Хитрозадые голландцы внакладе не остаются. Они везут отсюда в Европу продукты наших высоких технологий — те же прорезиненные плащи-дождевики отрывают с руками, это ж просто спасение для моряков в непогоду; про остальное помолчу, метут чуть не прямо на пристани — а обратно везут людей. Причем мастеровые и вояки за путешествие не платят: голландцы получают плату за их проезд здесь, отчитавшись за каждого перевезенного работягу и каждого члена его семьи. Ну и что, что мастеровой мужик старается притащить сюда не только жену с детишками, но и родителей, братьев, сестер, дядей, тетей, даже дедушек и бабушек. Подъемные выдаются неплохие, и размер выплаты прямо зависит от размера семейства. Пусть везут. Старики скоро помрут, а от отчих могил кто уедет? Если, конечно, хвост не начнут дверью щемить. Ведь едут к нам в основном французские гугеноты, английские пуритане, германские и шведские протестанты, спасавшиеся от «охоты на ведьм» в своих странах. Их дети уже тут в школы пойдут, а выучившись по нашей программе, будут считать Сен-Доменг своей родиной… Кстати, насчет школьной программы. Герр Лейбниц был весьма удивлен, когда герр Лангер внес предложение создать единую программу обучения для всех школ страны. Что ж, от кого и следовало ожидать такой идеи, так только от немца образца середины двадцатого века. Научный совет к сей идее отнесся благосклонно, и поручил ее разработку… герру Лейбницу. Немцу образца конца семнадцатого века. К весне надеемся получить качественный результат. Лейбниц все делает основательно и качественно.

В Мексике… Ну это отдельный вопрос. Там, правда, хоть какой-то порядок имеется. Войска, управление на местах, собственное сельское хозяйство. Есть шанс подняться. Но в Испании просто жопа. Извиняюсь за выражение, других слов не нашлось. Там элементарно нечего жрать. Бунтуют голодные солдаты, не менее голодные крестьяне, обозленные безденежьем горожане, половина грандов открыто выступает против королевы-матери. Каталония присягнула на верность королю Франции добровольно. Страна Басков не присягала никому, но существует уже как бы сама по себе, испанских войск там нет. Вообще-то королева удерживает контроль разве что только над Кастилией, Леоном и Арагоном. Чтобы послать гонца уже в Кадис, приходится давать ему вооруженное сопровождение: страна кипит. Все поставки из-за океана уходят в счет погашения долгов казны. Словом, надо наводить порядок, а для этого нужен был мир. Любой ценой. Поэтому Испании пришлось заметно «сбросить лишний вес» — отдать несколько колоний и коронных земель — чтобы навести порядок в том, что от нее осталось.

А в этом свете перспективы Мексики в качестве испанской колонии вырисовываются очень невеселыми…

5

«Солдат должен, конечно, выполнять приказы. Но если их отдает идиот, и приказы, соответственно, крайне идиотские, что делать солдату?»

Вообще-то, Аурелио давно разучился удивляться идиотизму власть имущих. Королева приказала собрать налог на два года вперед? Вот дура — прости господи… Но с коронованными особами не спорят. А если индейцы-пуэбло отказываются подыхать голодной смертью во имя процветания испанской короны, то кто им виноват? Приказ вице-короля был недвусмысленным: подавить бунт и изъять продовольствие в указанном объеме… Аурелио сплюнул сквозь прореху в зубах. Его дело маленькое: приказано подавить и изъять — выполняем. Но все равно тошно на душе от глупости человеческой.

Идиотизм властей, по сугубо личному мнению Аурелио, проявился не только в этом. От того, как они умудрились заключить мир с майя, у бывалого вояки сводило скулы, будто лимон с кожурой сожрал. Там, если хорошо подумать, и делов-то было: нанести хороший удар по Мериде — резиденции мятежных майянских донов — да по захваченному ими Кампече. Если ладроны в свое время умудрялись брать эти города, то испанским солдатам, что называется, сам Бог велел. Так нет же: начали жевать сопли. Побоялись повторения истории с разгромом авангарда. И дожевались, черт бы их побрал: чертовы разбойники выдавили из королевы мирный договор, оговорив при этом независимость Юкатана в тех границах, что определили сами майя. А был бы бунт подавлен — черта с два бы пираты выставили такое уродское условие, и Испания не потеряла бы полуостров. Ну да Бог с ними со всеми. Отряды Аурелио Фуэнтеса и Роберто Гомеса благополучно отправили на север. На прежнее место службы Роберто. Оберегать владения испанского короля от набегов апачей, пристрастившихся к конокрадству, а заодно прижать недовольных пуэбло. Дырища — хуже не придумаешь. Только и развлечений, что поганая выпивка в ободранном трактирчике да общество веселой вдовушки, у которой он был на постое. Роберто проще: у него тут какой-никакой домик, трое ребятишек. Словом, всегда есть чем заняться, скучать некогда. Жену два года назад застрелили апачи, неудивительно, что мужик на них злобствует. А что делать Аурелио?

Впрочем, есть еще одно дело, которым, по мнению обоих командиров, сейчас в самый раз стоило заниматься башковитым мужикам вроде них самих…

— Ты помнишь асиенду этого старого пенька, дона Фелипе? — вечерком оба командира обычно являлись в таверну, дабы за кружечкой дешевого пойла обсудить свои перспективы на будущее. — Ну там, где у нас эти жулики конюхи чуть седла не умыкнули?

— Как же, помню, — хмыкнул Роберто, закусывая выпивку свежей и вкусной маисовой лепешкой — хоть что-то тут готовят как положено. — Здорово ты им рожи помял… И что?

— Я ж тогда воспользовался случаем и пошел нажаловаться дону на бесчинства его слуг. То да се, слово за слово, и я напросился-таки на обед с сеньором и сеньорой… Дон Фелипе — старый козел, но вопросы чести для него не пустой звон. К тому же упертый роялист. Когда тут заварится каша, будет обеими руками держаться за королевскую партию.

— Хорошая добыча, — согласился Роберто. — Асиенда у него богатая, я там поосмотрелся вокруг, прикинул. Неплохо было бы оторвать этот кусочек.

— Это верно… — с сожалением вздохнул Аурелио.

— Что-то не так?

— Все не так, дружище. Ты видел его жену? Старая развалина. Наследует старику не она, а их сын, который где-то в Испании сейчас геройствует. А у того сына своя семья, чуть не шестеро детишек. Тут нам ничего не обломится.

— Тут ты прав. Промах, — согласился Роберто. — Есть еще мишени?

— Есть. Тут в десяти милях к востоку еще одна асиенда. Сидит там некий дон Альберто, наполовину индеец, потомок каких-то местных вельмож. Побывал я и там — помнишь, когда тебя услали на патрулирование, а я сопровождал обоз с зерном? Этот дон Альберто парень что надо: и голова на плечах имеется, и асиенда у него просто картинка, а жена его — я чуть слюной не изошел. Женился недавно, детей пока нет. Словом, была бы идеальная цель, да вот незадача: этот дон черта с два пойдет за королевой.

— Да, жаль, — Роберто достал свою побитую жизнью глиняную трубку и закурил. — Правда, потом с этого дона можно будет какую-никакую помощь получить.

— С паршивой овцы хоть шерсти клок, — хмыкнул Аурелио, скосив глаза на троих солдат, напивавшихся за дальним столом. Вообще-то за пьянство тут положено сажать солдат под арест, но служба здесь — не сахар. У ребят радостей и так мало, пусть выпивают Хоть бурчать не будут. — А я вот сейчас прикинул… На юг отсюда есть одна асиенда. Там живет какой-то дон с двумя дочками на выданье. С индейцами в ссоре: что они там не поделили, понятия не имею. Я там не был, передаю тебе так, как слышал с чужих слов. Так вот: завтра мне снова обоз сопровождать, и поеду я как раз по той дороге. Разведаю, что да как. Что этот дон на ножах с индейцами, это нам очень даже на руку. Лишь бы его дочки оказались не слишком страшными, а там, глядишь, можно приударить. Я за одной, ты за другой. Я поплачусь на тяжкую офицерскую долю, ты — на свое вдовство и троих детишек, лишенных материнской ласки. Бабы вообще на такие истории падкие, а хорошо воспитанные сеньориты — тем более. А там, глядишь, папаша совершенно случайно повстречает озлобленных на него индейцев.

— Лишь бы асиенда того стоила, — резонно заметил Роберто, возвращая друга на грешную землю. — Вдруг там клочок каменистой земли, где даже сорной травы не вырастишь?

— Поглядим. В конце концов, я ж сперва осмотрюсь, а там решим, как поступить. Если дело яйца выеденного не стоит, я тебя обманывать не стану.

Гомес хмыкнул. Подставы среди боевых офицеров не приветствовались настолько, что подобных случаев он попросту не смог припомнить. Они ведь не штабные крысы, готовые сожрать друг друга за благосклонность вице-короля и генерала. Им в бой вместе идти, тут без доверия не прожить… Но как оно еще обернется, если им придется делить асиенду? Бывало, из-за куска земли, на котором и отхожее место грех устроить, насмерть ссорились даже родные братья.

— Ладно, подожду твоего возвращения, — кивнул он. — Оно, может, все к лучшему. Ты там как знаешь, а моим детям и впрямь мать нужна. Да еще землица, которая их кормить станет.

— А это, дружище, никогда лишним не было и не будет. Никому…

…Индейцы-пуэбло, почему-то не желавшие умирать от голода, шли на смерть от пули и доброго испанского клинка. Бунт за бунтом, войска едва успевали гасить эти пожары. Аурелио же, не в пример иным высокопоставленным военачальникам из Мехико, прекрасно знал, чем все это кончится.

Войной.

И когда священник этого захудалого сельского прихода с паперти призвал свою паству объединяться против захватчиков, Аурелио ничуть этому не удивился. А загодя предупрежденные им солдаты благоразумно выразили сочувствие и поддержку восставшим.

Что ж, да здравствует Пресвятая Дева Гваделупская![17] И помилуй нас, Боже…

6

— Заварилась каша. — Когда Галка вскрыла и прочла письмо от дона Хуана о мексиканских событиях, это было первое, что она сказала. — Что ж, остается от души поздравить испанскую королеву: она потеряла еще одну колонию.

— Да, но что приобрели мы? — спросил Джеймс. Он, поначалу просто боявшийся брать своего сына на руки, не без труда поборол этот страх и держал ребенка так осторожно, словно малыш был сделан из хрусталя.

— Дорогой, ты рассуждаешь как политик, — улыбнулась Галка. И тут же согнала улыбку со своего лица. — Честно сказать, мы приобрели большую головную боль на много лет вперед. Но пусть лучше голова поболит у нас, чем у тех, кто придет нам на смену.

— Ты задумалась о смене, — теперь улыбнулся Джеймс. И улыбнулся он невесело. — Мальчишки?

— Да, я говорю о Хосе, дорогой, — Галка аккуратно взяла малыша на руки. — Билли, Геррит, Жан, Дуарте, даже Влад — они отличные капитаны, и в достаточной мере сволочи, чтобы резать чужие глотки. Но ни один из них не настолько сволочь, чтобы быть политиком.

— А Хосе — настолько?

— К сожалению. Правда, если дать ему нормальное воспитание, из него получится неплохой общественный деятель. Он умеет «работать с людьми», и в нем есть масса обаяния. Но Сен-Доменгу нужен будет генерал, который не побоится вести собственную игру. А для этого… Для этого ему придется кое-чем пожертвовать, как это сделала я.

— Я бы на твоем месте не стал решать это за него, — помрачнел Джеймс.

— А он уже решил, — с грустной усмешкой проговорила Галка. — Пришел ко мне на днях и сказал: я хочу быть таким, как вы. Я спросила: «Ты хорошо подумал? Может быть, тебе стоит быть похожим на самого себя? Я ведь очень плохой человек».

— Но парень был непреклонен, — с грустным юмором проговорил Джеймс, глядя в окно. — Узнаю Хосе… Его друг уже переведен из юнг в матросы, кажется?

— Хосе-Рыжий будет адмиралом не хуже Рюйтера, если не погибнет раньше двадцати пяти. Поверь моему нюху. А вот Хосе Домингес… Мало кто, сможет не зажимая нос, потянуть воз дерьма, гордо именуемый политикой. Это тоже особенный дар, милый, — делать свое дело, успешно притворяясь, будто не обращаешь внимания на вонь и кровь всего мира. И у Хосе он есть…

Хосе Домингес, не подозревая, какое будущее ему сейчас напророчила мадам генерал, тем временем возвращался из школы. С плохой отметкой и прескверным настроением. Поскольку он был круглым сиротой, ему полагалось бы жить при монастыре. Но сеньора генерал — которую он по-прежнему называл капитаном и очень этим правом гордился — еще год назад предложила ему переселиться из монастырского приюта в Алькасар де Колон. В бывшую резиденцию алькальда Санто-Доминго, куда его, оборвыша, в прежние времена даже на порог не пускали! Но — согласился. Поначалу, правда, немного робел, когда приходилось за завтраком или ужином сидеть за одним столом с капитаном и ее семьей. Но разве по пиратским законам не положено кэпу питаться из одного котла с командой? Потому, кстати, за столом в Алькасар де Колон никаких дорогих яств не подавали. Да и не смог бы Хосе их оценить, даже при всем желании. Версальское отравление заметно сказалось на его здоровье, и даже через год с лишним он не мог есть ничего, кроме каши или куриного бульона. То есть забывай, парень, о морской карьере. Быть тебе сухопутной крысой до конца дней… Что ж. Пусть так. И на суше можно многого добиться, если захотеть.

Самым сложным для тринадцатилетнего подростка оказалось учение в школе. Причем его, не умевшего ни читать, ни писать, ни считать дальше десяти, зачислили в одну группу с семилетками, которые не упускали случая подковырнуть «дылду». Хосе в ответ на насмешки только фыркал и хвастался участием в штурме Алжира. Мол, я уже воевал, пока вы пирожки с кухни таскали. Обзывать «дылдой» его вскоре перестали, но в свой круг не приняли. Да Хосе и не стремился. Что они понимают, эти птенцы желторотые? Пугают друг дружку страшилками про призраков и ведьм, детеныши. Пожили бы на улице… А ведь он не понаслышке знал, что такое ночевки в заброшенных хибарках, лихорадка, голод, непосильная работа. Что такое служба на пиратском корабле, где слабака вмиг в порошок сотрут. Они с Хосе-Рыжим наслушались в тавернах историй о том, кем становились на флибустьерских кораблях мальчишки, мечтавшие о море, но не умевшие за себя постоять. Пойти наниматься на «Гардарику» они решились только тогда, когда убедились: не врут люди, там и впрямь строгие порядки. Но даже на флагмане пришлось отбиваться от того чертова француза… Жана, кажется. На пару с Рыжим устроили ему парочку неприятных сюрпризов, француз и отстал… Рассказать все этим малькам? Все равно или не поверят, или не поймут. Потому в школе Хосе держался особняком. После занятий часто бегал в порт. Если «Гардарика» стояла на рейде, был шанс увидеться с Рыжим, потрепаться. Если флагман был в рейде — просто смотрел на море. Море… Болезнь навсегда провела четкую границу между ними. В минуты, когда приходило осознание этого горького факта, Хосе злился. На себя, на судьбу, на придворных отравителей, лишивших его морского будущего. Но лишь в последние дни он сумел найти подход к этой своей злости. Чтобы не она им руководила, а он ею.

А сейчас, получив отметку «плохо» сразу по двум предметам — древней истории и арифметике, — Хосе вовсе не злился. Он был подавлен. Чтобы «выйти в люди», как говаривала его покойная мать, нужно быть образованным. А он не смог выучить элементарные вещи, которые довольно легко давались даже этим «малькам». Да как все умножение выучишь? Если множить однозначные числа, еще куда ни шло. Таблица есть. Но когда учитель задал умножение чисел двузначных, тут Хосе и прошиб. Это каких же размеров таблица должна быть? И как ее всю заучить? Тут никакой памяти не хватит… А древняя история? При чем к Сен-Доменгу какой-то Александр Македонский? И почему учитель так взбеленился, когда Хосе назвал этого Александра римским императором, а царя Леонида из Спарты — его главным маршалом?.. Одним словом, настроение Хосе и впрямь было не безоблачным. Если в его голове не умещаются даже простые вещи, как он сможет пойти по пути своего капитана? Там же ого-го сколько всего знать надо!

Досада ушла, пришло полнейшее равнодушие. Да гори оно все синим пламенем! Вернуться на флагман, хоть бы и снова в юнги — и будь что будет. Подохнет от солонины? Ну и пусть. Хосе сейчас хотелось одного: как можно незаметнее пробраться в свою комнату, собрать мешок, нацарапать пару слов на клочке бумаги — мол, простите, на большее, чем тягать концы, не способен — и так же тихо свалить в порт… Его путь пролегал как раз мимо комнат капитана. Дверь в коридор была открыта, и мальчик увидел, как она передает няньке своего младшего сына, месячного младенца. Старший наверняка сейчас спал: как говорила сама сеньора капитан, лет до пяти это необходимо. А потом уже будет привыкать к взрослому распорядку дня. Но если она сейчас отправила малыша с нянькой в детскую, то наверняка собралась работать с бумагами. Это надолго и всерьез, и у него есть шанс осуществить свой план…

— Эй, братец, — веселый — даже самую малость насмешливый — голос капитана заставил его застыть, втянув голову в плечи. — Куда это мы направляемся таким скрытным порядком?

— Н-никуда, — Хосе, так и не успевший скрыться в коридоре, хотел сказать это как можно безмятежнее, но не сумел. Подвела его эта фальшивая безмятежность, все-таки прозвучала неверная нотка. А у капитана тонкий слух. — К себе в комнату то есть.

— Ага, — улыбнулась капитан. — Ясно. «Банан» отхватил?

— Чего? — от удивления Хосе даже забыл о своих переживаниях. Какой еще такой банан? Он бананы вообще терпеть не может, переел в свое время.

— Да это мы так в школе плохую отметку называли, — охотно пояснила сеньора. — Я тоже в твоем возрасте как-то вот этот самый «фрукт» и получила. Пришла домой, засела в своей комнате тихонечко, как мышь. И тем себя выдала.

— И что? — Хосе, ожидавший чего угодно, только не Галкиных воспоминаний о школьном прошлом, заинтересовался. А этот интерес отогнал куда подальше напавшую на него хандру. — Сильно вам попало?

— Не особенно. Гулять не пустили, заставили переучивать задание.

— Значит, мне сейчас тоже переучивать придется, — вздохнул мальчик.

— А тебе не хочется? — с иронией поинтересовалась Галка.

— Да ну… — Хосе недоверчиво шмыгнул носом. — Такая скукотища — таблицы эти учить. Цифры и цифры… Что в них может быть интересного? Или эти древние греки. Померли они давно, а я ими голову забивать должен. Вот геометрия — совсем другое дело. Там все сразу видно, и все задачки у меня в голове как бы сами собой решаются.

— Ладно, заходи, не торчи на пороге, — капитан мотнула головой, приглашая его в комнату. — Садись. У меня есть пара часов, поговорим. И о цифрах, и о древних греках, и о тебе самом…

«У парня интуитивное образное мышление, — думала Галка, пока Хосе, отщипывая кусочки свежей булочки, рассказывал о своих школьных проблемах. — А учитель заставляет его тупо зубрить, отсюда и „бананы“. Нужно не таблицы наизусть заучивать, а постигать общий закон, по которому они построены. Тогда таблицы будут не нужны».

С арифметикой разобрались довольно скоро: Галка, садистски поиздевавшись над своими мозгами, вытянула-таки из памяти уроки, проводимые в ее классе одним стажером-математиком. Веселый общительный парень не заставлял учеников хулиганского 8-Б класса зазубривать формулы. Он сумел показать им скрытую красоту цифр, научил умножать, делить и возводить в степень большие числа без всяких «куркуляторов». А потом объяснил, что продемонстрировал метод, впервые примененный французским математиком семнадцатого века Пьером Ферма. Когда стажера сменила прежняя математичка с удивительно подходившей ей фамилией Кочерга, весь учительский состав был потрясен: «хулиганы» из 8-Б показали такие результаты в математике, что хоть весь класс на олимпиаду выставляй. А до того половина из них имела оценки не выше тройки. По двенадцатибалльной шкале… Хосе, мгновенно ухвативший суть метода, тут же опробовал его, умножив в уме два двузначных числа. И воскликнул: «Как же все просто, оказывается!» Так что с математикой у парня теперь проблем возникнуть не должно. Выправит свой «банан», еще и в отличники выйдет. Вот с историей дело оказалось посложнее. Причем намного. Галка ведь и сама уже ее подзабыла…

— Александр Македонский, — хихикнула она, когда речь зашла о «римском императоре». — Ну пошел, ну завоевал. Дальше что? Умер — и империя благополучно развалилась. Вернее, растащили его самые близкие друзья-диадохи. Тут нужно зрить в корень, как говорили… мои соотечественники.[18] Главное не в том, в каких годах этот македонец жил и помер, а в том, какой урок из его жизни и смерти можем извлечь мы. Правда, и конкретные даты тоже не мешает знать. Я, например, помню их очень приблизительно… А теперь скажи, братец, какой же урок преподал нам давно умерший царь Александр?

— Ну… что слишком много навоевал и не смог удержать, раз страна развалилась после его смерти, — немного подумав, ответил Хосе.

— Вот именно. А что нужно было ему сделать, чтобы этого не случилось?

— Пожить подольше, — хмыкнул мальчишка.

— Это для начала. Дальше-то что?

— Да ну… откуда ж мне знать-то, капитан? — Хосе в недоумении почесал затылок — этот жест он подцепил от самой Галки и никак не мог теперь от него избавиться. — Разве я царь, чтобы решать такие задачки?

— Братец, я тоже не предполагала, что однажды мне придется их решать… Ладно, зайдем с другого борта. Представь, что ты — Александр Македонский. Ты завоевал кучу стран и народов, армия тебя боготворит, но ты видишь, что твои военачальники еще при твоей жизни начинают тихо делить империю. Что бы ты сделал?

— Наверное, нашел бы повод и казнил самых своевольных…

— А оставшиеся затаили бы злобу и начали бы плести тайные заговоры. Плюс страх среди населения и глухое недовольство армии, которое придется заливать золотым дождем. А казна не бездонная. Нет, не то.

— Тогда… Тогда, наверное, отослал бы их в глушь, охранять неспокойные границы. А с ними отправил бы и самых отчаянных солдат, которые только воевать и умеют.

— Уже намного лучше. Но ситуации бывают разные, и отосланные, бывает, возвращаются озлобленными — что их незаслуженно обделили.

— А я бы лишил их силы, перекупив их сторонников, пока они сидят в глуши, — недобро прищурился Хосе. — А заодно постепенно вводил бы общие законы и порядки для всей империи, вот.

— Насчет сторонников — в точку. А вот насчет империи… Там десятки разных народов с разными обычаями и религиями. На внедрение общих законов потребуются многие годы, иногда — и столетия. Все это время империя будет уязвима для врагов, которые уж точно не упустят возможности накрутить против нее парочку завоеванных тобой народов.

— Но ведь все равно не получится быть хорошим для всех! — совершенно справедливо возмутился Хосе. — Как же тогда быть?

— Да вот так и быть, — сказала Галка. — Четкого ответа на поставленную задачу нет, как нет единого рецепта счастья. Есть разные пути решения, которые могут привести к различным последствиям.

— Как же вы выбираете нужный путь, если их много? — Хосе притих, осознав, что рановато ему еще примерять на себя роль государя, даже понарошку.

— Вот так и выбираю — прикидывая разные варианты последствий. Ошибаюсь, набиваю шишки, кручу и так, и эдак…

— А бывает так, что из-за ваших решений гибнут совершенно неповинные люди?

— Бывает, — ровным голосом ответила Галка.

— И… вам не страшно?

— Страшно. Потому что с этим приходится жить. Может быть, царь Александр именно потому не стал бороться с болезнью и умер молодым, что ему было страшно?

— Не знаю… — вздохнул Хосе. — Учитель, наверное, не станет слушать, если я начну говорить об этом. Ему важнее, в каком году этот Македонский помер, а не то, о чем он мог думать перед смертью.

— А ты делай, как я когда-то: учителю отвечай, в каком году помер, а сам думай — что да почему. И делай выводы. Древние греки — ты прав — давно сошли со сцены, но у них есть чему поучиться. А если хочешь, я могу рассказать тебе то, чего ты никогда не узнаешь от своего учителя. Например, о некоторых европейских королях, русских князьях, арабских халифах, китайских императорах, индийских раджах или монгольских ханах, — Галка подмигнула, стараясь казаться веселой, хотя на душе у нее было на редкость пасмурно. — Конечно, что еще не успела забыть за всеми делами. У этих ребят тоже есть чему поучиться.

— Ого! — воскликнул мальчишка, удивленно округлив глаза. — Вы столько всего в школе учили?

— В школе с этим было слабовато, с учителем истории мне, мягко говоря, не повезло. — Галка с ядовитой усмешкой вспомнила свою историчку — даму, превозносившую до небес все украинское и яростно оплевывавшую все неукраинское. Если верить училкиной личной трактовке истории, от украинцев произошли не только неандертальцы, но и динозавры.[19] — Я помимо школы много разных книжек читала. А если бы остановилась на том, что мне впаривали в школе, так и выросла бы дурой.

— Странно, — хмыкнул Хосе. — В школе вроде должны учить, чтобы люди умными становились.

— Полуграмотными или вовсе безграмотными проще управлять, — сарказм Галки сделался вовсе издевательским. Сколько лет прошло, а боль родного мира не оставляла ее, продолжая терзать. — Подлец так и делает — у него как будто и школы есть, и даже университеты, а восемь из десяти человек в его государстве умеют разве только коряво нацарапать свое имя и сосчитать до ста. Да еще верить любой чуши, которой его кормят «сверху». А что? Дешево и сердито. Потратил минимум денег на это, блин, «образование», еще больше под него «напилил» себе в карман, а народ как был не при делах, так и остался. Да и тут так делали, а некоторые продолжают делать. Если матрос неграмотный, он сможет посчитать, какова его доля и сколько прикарманил кэп? Ты представить себе не можешь, что тут творилось, когда делили часть добычи серебряного флота!.. Если крестьяне безграмотны, они смогут возразить обнаглевшему чиновнику и отстоять свои права? Когда люди едва умеют одну букву от другой отличить, смогут ли они отличить ложь от правды, если лжет человек умный, хитрый и подлый?

— Вряд ли, — согласился Хосе. — Нужно или родиться с даром отличать враки от правды, или учиться.

— Все верно, — Галка ничуть не удивлялась таким речам: Хосе-Индеец из своих тринадцати лет семь провел на улице, и только полтора года как оказался при деле — сперва юнгой на флагмане, затем в учении. У этого мальчишки было побольше мудрости, чем у иных взрослых. — Но научиться правильно читать, писать и считать — это только самое начало, братец. Дальше — больше. Не зная основных законов мира, мы обречены всегда его бояться. Да вот пример из жизни. Шли мы как-то из Порт-Ройяла, в рейд. Ветерок был слабенький, солнце припекало изрядно, хотя дело было поутру и в феврале. «Орфей» еле полз. И тут смотрим — в небе образовалось как бы огромное зеркало, а в нем, немного увеличенные, отразились и море, и далекий корабль, шедший где-то за горизонтом.[20]

— Вот это да! — Хосе восхищенно цокнул языком. — Интересно-то как! Хотел бы я поглядеть на такое, хоть одним глазком!

— Тебе интересно, а братва в ужасе креститься начала, — хмыкнула Галка. — Мол, это дурной знак и так далее. А я и говорю: ничего особенного, обыкновенный мираж. Большой, правда. У нас на дорогах в особенно жаркие дни точно такие же «зеркала» можно наблюдать, только «смотрят» они не вниз, а вверх. А в пустынях — это, мол, сама не видела, но в книжках вычитала — вещи и покруче случаются. Бредешь в песках, и вдруг впереди озеро с пальмами. Кидаешься туда — а там опять песок. Горячий воздух и не такие коленца выкидывает. Парни чуток успокоились, начали выспрашивать: отчего так бывает? Вон, какой страх — словно море перевернулось и сейчас на голову рухнет.

— А я бы не испугался, — уверенно заявил Хосе. Он хотел было отщипнуть еще кусочек булочки, но рука ухватила пустоту: доел. И потянулся за следующей. — Честное слово!

— Не уверена, — Галка немного отвлеклась от воспоминаний и едко хихикнула. — У человека всегда был, есть и будет страх перед грандиозными событиями. Мираж и правда был огромен, чуть не на полнеба. Мне тоже было немного страшно, хотя я точно знала, что никакой опасности нет. Но я упрятала свой страх подальше и начала рассказывать братве, отчего случаются миражи вообще и этот конкретный в частности, — добавила она, и, пододвинув к себе листок бумаги с серебряным карандашиком, принялась рисовать простенькую наглядную схемку, как когда-то это делал их физик, пожилой, еще старой закалки, учитель. — Солнце прогрело воздух у поверхности моря. Теплый воздух всегда стремится вверх. А наверху как раз принесло откуда-то слой холодного воздуха, и он не позволял теплому свободно подниматься, придавив его словно крышкой. Поскольку ветра почти не было, эти слои не перемешивались, и между ними возникла четкая граница. Если разница между слоями существенна, а солнышко еще подсвечивает сбоку, то эта граница становится видна, и образуется огромное, немного вогнутое из-за кривизны атмосферы воздушное зеркало. Что мы и наблюдали.

— А долго оно продержалось, это зеркало?

— Недолго. Солнце-то продолжало припекать, теплый воздух скапливался, и в итоге прорвал «крышку» в нескольких местах. А холодный начал опускаться вниз в эти прорывы. У нас это явление называли нисходящими потоками, — тут Галка припомнила уже не уроки физики, а однажды виденную телепередачу о расследовании причин некоторых авиакатастроф. Такой поток вполне мог завалить самолет, если тот шел на небольшой высоте. — Один из этих нисходящих потоков зацепил и нас. Парни, увидев туман и почувствовав холодок, сразу мне поверили. А до того ведь фыркали: мол, враки все, что ты травишь, без чертовщины тут все равно не обошлось. Потом, когда мы из рейда с добычей вернулись, еще и сами хихикали: типа, а представляете, как обделались матросики на том корабле, который в воздушном зеркале отразился? Они-то, мол, наверняка нас видели, но не знали, что к чему… С тех пор наши чуть что-то эдакое заметят, сразу меня выспрашивают — мол, а какие байки про это в книжках пишут?

— Все просто, когда знаешь, — подытожил Хосе. — А бывают такие вещи, которые никто до сих пор не смог изучить и объяснить?

— Сколько угодно. Ты слышал, например, о светящихся «колесах»?

— Боцман Мигель однажды рассказывал.

— Ага, он же сам их видел, — кивнула Галка. — Нам довелось наблюдать такую штуку по пути из Картахены. Огромные, миля в поперечнике, светящиеся «колеса» в воде, с изогнутыми «спицами» и без ободков. Парни снова ко мне — что это такое? А я… Ну не лепить же прямо в лоб: понятия не имею. Изобразила радостное лицо, сказала, что читала про такое — а это, кстати, правда — и светящиеся «колеса» в море очень хорошая примета, если вертятся посолонь. Вот если против солнца, тогда плохо… Парни даже обрадовались — колеса и правда медленно посолонь крутились. А я стояла и думала: что же там могло так светиться? Морская живность таким странным строем обычно не ходит… Загадка. Может, лет через триста-четыреста кто-то и даст на нее ответ.[21]

— Вот интересно было бы посмотреть, что будет лет через триста, — Хосе вдруг сменил тему разговора и заговорил уже с мечтательными нотками. — Может, люди тогда даже летать научатся.

— Обязательно научатся, — совершенно серьезно проговорила Галка. — Может, и не через триста лет, а гораздо раньше. Только для этого учиться надо. Всем.

— Учиться и зубрить — разные вещи, — хмыкнул Хосе. — Вот возьму и на следующем уроке учителю так и скажу. Кой черт я должен заучивать наизусть большую таблицу, если нужно всего лишь запомнить одну формулу или просто представить в уме прямоугольник?

— Кому-то проще заучить таблицу, чем представлять себе прямоугольники с квадратами, — возразила мадам капитан. — Видишь ли, не все способны думать, как ты, — образами. Мне довелось лично знать людей, которым это просто не дано, они мыслят словами и цифрами.

— Тогда почему учитель пытается переделать меня по своей мерке, если я думаю не так, как он?

— Это сложный вопрос, братец, и коротко на него не ответишь.

— Так времени еще сколько!

— У кого? — невесело усмехнулась Галка, окинув тоскливым взглядом кучу бумаг на столе. — Тебе уроки учить надо, а мне — нырять с головой в этот канцелярский омут. Но после ужина мы с Джеймсом будем рады с тобой поболтать о том о сем…

«Да, — подумала она, когда Хосе ушел к себе — учить французский. — Если к ужину ничего не случится и у нас будет это свободное время».

Из дневника Джеймса Эшби

Я понимаю, почему Эли взялась обучать Хосе. Думаю, он будет не единственным, кого она начнет готовить себе на смену, это нормально. Но зачем она превращает его в циника? Одно дело — не забывать, в каком мире нам довелось жить, и совершенно другое, когда парень вдруг начинает заговаривать о неприятной, но насущной необходимости лжи во благо и жертвы во имя высоких целей. Он смотрит на Эли и пытается стать похожим на нее. Он хочет быть политиком, несмотря на прямо озвученные моей милой нелестные характеристики как своей персоны, так и персон некоторых государей. Ложь во спасение… Как, солгав во спасение, удержаться от соблазна лгать и дальше, когда опасность уже миновала? Здесь нужно обладать мудростью всех прошедших поколений, а этого не дано ни одному человеку. А жертва? Где грань, за которой необходимость жертвы превращается в постоянную необходимость убивать?.. Нет, я не пытаюсь рядиться в белые ризы и цеплять на спину картонные крылья. Я боевой офицер, мне доводилось отнимать жизнь врага. Однако я не считаю, что путь в достойное будущее может быть оплачен такой ценой. Если Эли пойдет по этой дорожке, она ничем не будет отличаться от нелюдей, которые провели над ней и еще двумя с лишним десятками человек из ее эпохи жестокий эксперимент на выживание.

В тиши кабинетов не слышны ни пушечные залпы, ни крики убиваемых, ни звуки кровавого пира победителей. Эли еще помнит об этом, но, боюсь, недалек тот день, когда память может ей изменить. Смогу ли я тогда любить это живое воплощение raison d'etat?[22]

Я обязан поговорить с ней на эту тему. Именно сейчас, иначе я рискую упустить момент и потерять любимую женщину.

Глава 4

Война двух Мадонн

1

«И зачем я напросился на эту дипмиссию?»

Влад и в самом деле до сих пор не мог понять, кой черт потянул его за язык. Ну ладно — Жан Гасконец занят по горло. А Дуарте? Неужели для визита в Гавану было так уж необходимо посылать сразу два фрегата — «Вермандуа» и «Бесстрашный»? Этот Фуэнтес и так мрачнеет при любом упоминании о военной силе Сен-Доменга. А при виде модернизированной «Гардарики», помнится, вообще позеленел. То ли от досады, то ли от зависти. А тут и впрямь было чему позавидовать. Незадолго до празднования трехлетия независимости Сен-Доменга флагман был отремонтирован. Не так капитально, как перед средиземноморским походом, но днище и форштевень обшили медными листами. Удовольствие недешевое, да и корабль утяжелили на пару-тройку тонн, зато «Гардарика», избавленная от быстрого обрастания днища, теперь давала при хорошем ветре не меньше четырнадцати узлов. Для такого тяжеловеса, как перестроенный военный галеон — скорость просто космическая. Когда Фуэнтесу сообщили сию новость, он даже не знал, что сказать. Так и отбыл на Кубу — раздосадованный и раздраконенный. Если уж кто и смог бы с ним теперь управиться, то только Жан. Дон Иниго, кажется, всерьез его побаивается.

Что ж, раз напросился — давай, капитан Вальдемар, действуй.

«Бесстрашный» тоже недавно побывал на верфи. И тоже мог похвастаться покрытым медью днищем. Влад сейчас думал не об этом. И даже не о необходимости наблюдать кислую физиономию сеньора Фуэнтеса. Если миссия в Гаване затянется, он еще не скоро увидит жену и детей. Исабель ничем этого не показывала, но ей не очень-то нравились частые и долгие отлучки мужа. Не нужно было быть экстрасенсом, чтобы это почувствовать. Когда любимая женщина, узнав об очередной «командировке», начинает втихомолку вздыхать, прятать за улыбкой печаль и самолично, не доверяя слугам, складывать в походный сундучок его запасные рубашки, это говорит красноречивее всяких слов. Конечно, Исабель никогда не станет его упрекать. Не то воспитание, не тот характер. Однако вот этот мягкий молчаливый протест ранил душу сильнее, чем скандал с ругательствами и разбитой посудой. Временами Влад начинал чувствовать себя последней свиньей. И все же… Жизнь здесь не сахар. Если он полностью посвятит себя семье — несбыточная мечта всех последних лет — им попросту не на что будет жить. Он боевой офицер, капитан. Он обязан ходить в рейды, патрулировать побережье, сопровождать конвои купеческих судов — не ради себя, ради безопасности тех, кого любил в этом мире.

Не все флибустьеры Мэйна отправились обживать Сен-Доменг. Некоторые остались в Порт-Ройяле, продолжая хранить верность Англии из патриотизма, и это были далеко не худшие люди, вроде Уильяма Дампира. Но большинство из тех, что не рисковали поднимать на клотиках своих кораблей трехцветный республиканский флаг, попросту были не в самых прекрасных отношениях с пиратами Сен-Доменга. Либо настолько отмороженные беспредельщики, что даже в гавани, принадлежавшей Братству, их с нетерпением ждала «одноногая вдова». И вот этих самых неприсоединившихся снова мобилизовали на Ямайке. Втихаря, понятно, но шила в мешке не утаишь. Тот же Дампир, слывший не только любознательным исследователем, но и честным человеком, при заходе в Сен-Доменг поговорил с давнишними приятелями и кое-что сболтнул. Случайно или нарочно — не суть важно. Важно было то, что если пиратов кто-то собирает в одном месте, это кому-то нужно. Потому Торговый совет республики принял решение обратиться к Совету капитанов с просьбой усилить охрану купцов. Голландцы, составлявшие две трети торгового флота островного государства, как правило, не были гражданами республики. Они попросту покупали годичные лицензии на право ходить под флагом Сен-Доменга, зная, что этого флага справедливо боятся. Но вояки из купцов… Зато если кто-то видел черно-бело-красный флаг над боевым кораблем сопровождения, старался обойти этот конвой как можно дальше. Никому не хочется связываться с пиратами, защищающими свое и живущими по понятиям. То бишь по законам Братства. Никому. Кроме пиратов, забывших о любых законах. Влад, имея представление о том, что на самом деле происходит в Мэйне, этой перспективе, естественно, не радовался. На что способны пираты, если их «спустить с поводка», он знал очень хорошо, и даже злейшему врагу не пожелал бы оказаться жертвой их налета.

«Пират опасается пиратского набега, — с язвительной самоиронией подумал Влад. — Вот что значит обзавестись семьей и домом. Но, как говорили древние римляне, хочешь мира — готовься к войне…»

Кубинский диктатор, как выяснилось, был гениальным тактиком, но совершенно никаким стратегом. Влад вообще за всю сознательную жизнь встречал не больше двух десятков человек, обладавших обоими дарованиями одновременно. Так что хоть и умел сеньор Фуэнтес «зрить в корень» ситуации, насчет сделать выводы и предпринять некие меры на будущее у него было плоховато. Проще говоря, в том, что касалось государственных дел, он не «зрил» дальше собственного носа. По сведениям верных людей из числа Сен-Доменгского представительства в Гаване, дон Иниго ставил во главе провинций особо отличившихся в войне против французов командиров и особо влиятельных сеньоров. И если сеньоры, обладавшие поместьями и обширными земельными угодьями, еще имели какое-то представление об управлении, то герои освободительной войны вели себя так, словно война вовсе не заканчивалась. На доходные местечки рассаживались многочисленные друзья и родственники, население и иностранных купцов обкладывали грабительскими налогами, никто не боролся с чудовищно распространившейся преступностью. В результате за год с небольшим сельское хозяйство Кубы оказалось по уши в проблемах. Продуктов становилось все меньше, цены на них, особенно в городах, взлетели до небес, а то, что в далеком родном мире Влада называли «покупательной способностью», соответственно спустилось на уровень ниже плинтуса. Ведь ремесленники тоже должны были платить непомерные налоги, едва хватало сводить концы с концами. Одним словом, налицо кризис. И при всем при этом дон Иниго позволяет себе расходовать и без того скудные казенные средства на никому не нужные вещи. Два линкора… Жан Гасконец, видевший их на верфи Гаваны, не мог говорить на эту тему без матерных слов. Нет, линкоры были неплохи. Если их достроить и оснастить, они станут украшением любого флота. Проблема состояла в том, что построены они были лишь процентов на шестьдесят, а деньги у дона Иниго уже закончились. Ибо он затеял перестройку сильно поврежденных еще с французского нашествия бастионов Гаваны. И это только начало. Где бы он навербовал тысячу с лишним человек для комплектации команд линкоров, если хорошие моряки давно сбежали с Кубы из-за безденежья? И на закуску — пушки. С Францией, где делали лучшие образцы, у Кубы по понятной причине отношения были неважными. Того, что делалось в Сен-Доменге из плоховатой лотарингской руды, хватало только на комплектацию собственных судов и крепостей. Правда, Мартин, покопавшись в своей весьма неплохой памяти, все-таки вспомнил способ удаления лишней серы из этой руды, но все равно следовало искать месторождения железа поблизости. Поиски, как было известно пока еще узким кругам в Сен-Доменге, увенчались успехом: на востоке Кубы были обнаружены мощные залежи латерита — а это семьдесят процентов чистого железа. Около полутора десятков сбежавших с родины шведов, спецов по металлургии, готовы были приступить к работе хоть сейчас. Только плати им, ставь домны, грузи в них руду и получай готовый продукт. Если бы Фуэнтес дал добро на добычу руды и постройку плавильных печей, вопрос пушек мог быть снят, и надолго. А заодно кубинская казна могла бы регулярно пополняться неплохой суммой от налогов с этого завода. Но дон Иниго почему-то счел такое предложение оскорбительным для себя лично: мол, это вам Куба, а не Сен-Доменг. Предложение о совместной концессии ему тоже почему-то не понравилось, а вот почему именно — до ответа он не снизошел. В конце концов Дуарте, который вел переговоры, плюнул, мысленно выругался и вернулся в Сен-Доменг. Мол, если дон Иниго такой упертый, или надо искать железо в другом месте, или сменить этого дона на другого, более здравомыслящего.

Миссия у Влада была непростая: дать дону Иниго последний шанс. Если кубинец им не воспользуется… Как ни отвратительна Владу была такая постановка вопроса, но тут он вынужден был согласиться с общим мнением Триумвирата: если Фуэнтес не одумается, его придется сжить со свету. Иначе скоро сильные европейские державы сживут со свету тысячи людей и в Сен-Доменге, и на Кубе…

«Стоит ли будущее нашей страны жизни одного высокомерного паршивца? — спрашивал себя Влад. — Галя права: политику в белых перчатках не делают, не в детском саду живем. Но кто-то же должен быть умнее?..»

— Парус справа по борту!

Крик марсового вернул Влада на грешную землю. Вернее, на мостик «Бесстрашного». Фрегаты шли курсом вест вдоль северного побережья Кубы, при сильном южном ветре и волне бортовая качка, как выразился бы Мартин, «превышала допустимый предел». Потому Влад с трудом поймал неизвестное судно в объектив подзорной трубы. Шхуна. Под красно-желтым кастильским флагом. Судя по виду, малость потрепанная пятинедельным переходом из Кадиса или Тенерифе. Испанцы, завидев два боевых фрегата и республиканские флаги, решили не испытывать судьбу. Мир там или не мир, а береженого Бог бережет. И шхуна резво отвернула к северу: ее капитан предпочел не заметить даже поднятый вымпел, сигнализировавший о наличии на борту «Бесстрашного» попутной испанцу почты. Флибустьеры проводили столь трусливого сеньора не очень лестными эпитетами и едкими насмешками, а Влад только скривился. Боятся. До сих пор боятся, несмотря ни на что…

— Еще два часа хода при таком ветре, и увидим Гавану, — сказал штурман — молодой, но уже хромой голландец Адриан Керстен. — Лишь бы они не забыли спустить свои чертовы цепи, которые натягивают поперек судоходного канала. Я слышал, в последнее время бывали случаи.

— Для нас — спустят, — уверенно заявил Влад.

Штурман обернулся: на корме плескалось по ветру полотнище республиканского флага. Как и на всех кораблях цивилизованных стран, оно было размером с три-четыре хорошие простыни. Когда судно шло бакштагом или в фордевинд, флаг подметал ют, мешая капитану и затрудняя ему задний обзор. Потому кое-кто из капитанов внес на обсуждение предложение сократить его габариты. Мол, кому надо, тот разглядит, а кому не надо, тот и флаг размером с грот-брамсель не заметит. Но Керстен сейчас посмотрел на полотнище с нескрываемой иронией. Для корабля под этим флагом в Мэйне теперь нет закрытых гаваней… Всего год назад пираты с «Бесстрашного» извлекли его из воды полумертвым. Его «купцы» встретили неподалеку от пролива Мона флотилию французских кораблей, в одном из которых по описанию спасенного пираты опознали «Чародейку» — новый флагман их старого знакомого Шарля-Франсуа д'Анжен де Ментенона, занимавшего теперь почетную должность адмирала Антильской эскадры. Французы, разграбив голландский купеческий конвой, но не обнаружив там богатых голландцев, способных уплатить за себя хороший выкуп, предпочли не оставлять лишних свидетелей, и Керстен таким образом оказался в воде. С простреленной ногой. Если бы не обломок реи, болтавшийся на поверхности, да малое количество акул, увлеченно пожиравших его подраненных товарищей и странным образом пощадивших самого Адриана, он не смог бы двое суток продержаться на плаву до того момента, когда марсовой «Бесстрашного» крикнул: «Человек за бортом!» Как потом предположил Влад, акулы прежде всего набрасывались на барахтавшихся в воде, а Керстен, намертво вцепившись в рею, старался не шевелиться. К тому же кровь других голландцев, обильно смешавшаяся с водой, притупила их обоняние, и акулы вполне могли принять штурмана за деревяшку. Но вообще-то ему дико повезло. Будь акул побольше… Судовой врач вскоре поставил Адриана на ноги, а Влад, уже зная о его прежней специальности, предложил спасенному соответствующую должность на фрегате. Голландец ответил согласием и, по его собственным словам, ни разу о том не пожалел.

«А ведь он прав, — Влад понял то, чего не сказал штурман. — Прошло всего три года, а Сен-Доменг уже признали региональным лидером. Но это, как Галя любит говорить, только первый шаг».

В самом деле, завоевать лидерство — только начало. Важно его удержать. А для этого ни в коем случае нельзя почивать на лаврах. Только вперед. Не останавливаясь ни на шаг. Остановка — смерть. Но смогут ли жители Сен-Доменга выдержать такой сумасшедший темп? Они — дети своего относительно неторопливого века. А тут всякие новинки, да еще в таком невиданном по этим временам количестве. Спасибо старому епископу Пабло Осорио. Когда изобретения посыпались словно из рога изобилия, добрые католики, побаивавшиеся всего столь радикально нового, стали бросаться к священникам за разъяснениями. Епископ счел нужным обратиться к пастве с воскресной проповедью, в которой объяснил происходящее волей Божьей. Мол, грядут новые времена, когда одной лишь веры человеку будет мало. И Господь посылает подросшим детям своим знание со всеми его плодами. Отец Пабло не забыл предостеречь паству от использования этих самых плодов в низменных целях, на что лукавый непременно будет подбивать слабых духом. Нельзя, мол, применять дар Господень не по назначению, это чревато. Словом, мудрый старик поддержал политику Триумвирата, направленную на развитие науки, хоть это фактически шло вразрез с официальной позицией церкви. И Влад крепко надеялся, что такая вот духовная поддержка поможет жителям острова хотя бы отчасти преодолеть футуршок.

«Теперь нужен доморощенный Жюль Верн, популяризатор науки, — не без иронии думал капитан „Бесстрашного“, спустившись в свою каюту. — Вон, англичанин Дампир собирается в Англию. Надо бы выкупить права на публикацию его дневников и побеседовать о том о сем. А потом с его помощью замутить приключенческий роман о кругосветном путешествии — разумеется, с вымышленными героями, но реальным антуражем. И пусть героям во всех передрягах будут помогать знания. Вечно рассеянный Паганель из „Детей капитана Гранта“ мне симпатичен, но здесь этот образ не приживется. Рано. Нужен литературный портрет довольно энергичного ученого, который ради новых открытий готов хоть забраться на Джомолунгму, хоть нырнуть в Марианскую впадину, хоть пиратствовать, если правительство не дает денег на нормальную экспедицию. За вдохновением далеко ходить не надо: Дампир все еще в Порт-Ройяле. Добавить к реальному прообразу кое-какие черты — и готов герой нового времени…»

Мысль показалась Владу дельной. Хватит Европе зачитываться тутошними «мыльными операми» — слащавыми пасторалями. Рыцарские романы тоже отжили свое, как и романы о благородных разбойниках типа Робин Гуда. Наступает время других героев — ученых и исследователей, владык умов нового поколения. Ведь не случайно в известной Владу истории пик популярности научной фантастики Жюля Верна совпал с промышленной революцией. Здесь эта революция произойдет раньше. Стало быть, и потребность в новой литературе тоже настанет очень и очень скоро… Сочинять Влад не умел. Галка умеет, но только вещи, близкие к документальным. Вон пару недель назад Николас прислал из Голландии ее новую книгу, повествовавшую обо всем, что случилось от похода на Картахену до штурма Алжира и взятия серебряного флота. Читается как авантюрный роман, но Влад-то знал: здесь максимально точное воспроизведение реальных событий, а не выдумка. А для написания научно-фантастического романа нужен талантливый выдумщик с богатой фантазией, большим багажом знаний и тонким чувством логики событий. В Европе… Сирано де Бержерак, автор «Государств и империй Луны», умер, а новых на горизонте не наблюдается. В Сен-Доменге их тоже пока не видно, хотя есть надежда лет эдак через двадцать воспитать подобного фантаста.

«Мартин, если предложить ему заделаться Жюлем Верном, запустит в меня чем-нибудь тяжеленьким, — мысленно похихикивал Влад. — Он и так работает на разрыв и на износ, все пытается построить некое подобие своего рейха. Хотя бы в техническом отношении, раз к политике его все равно не допускают. Галя пошлет меня на три веселых буквы, по той же причине, и тоже будет права. Джеймсу не хватит фантазии. А мне — знаний…» Влад по сей день ругал себя последними словами за бездарно растраченное на гламурные VIP-вечеринки время. И за поверхностные «знания», кои он мимоходом подцеплял в сети параллельно с многочасовым зависанием на ресурсах любителей элитных авто. Если бы уделял самообразованию хотя бы часа на два в день больше, глядишь, все могло бы сложиться у него иначе. А Галя… Галя не смеялась бы над ним тогда.

Записав о встрече с перепуганным испанцем строчку в судовом журнале, Влад спрятал его в сундучок. Большая шитая тетрадь в кожаном переплете заняла свое законное место — поверх жесткой тисненой папки, полной разноформатных листов с зарисовками и рядом с плоским ящичком, снабженным замочком. В таких ящичках капитаны и богатые путешественники, как правило, хранили особо ценные вещицы. Ключи от них обычно носили или на цепочке часов, или подвешивали на шею на шнурке. Влад по старой, еще с того времени, привычке носил свои ключи на одном кольце с подвешенным брелком. А чтобы точно не потерялись, привязывал за кольцо тонкой длинной цепочкой к поясу… Усмехнувшись своим мыслям, Влад вытеребил из связки небольшой медный ключик, отпер им замочек ящичка, откинул слегка потертую крышку. И достал… револьвер. Самый настоящий револьвер — последнюю, еще не прошедшую все полевые испытания новинку оружейника Ламбре. Идею револьвера, как и идею скорострельного ружья, ему снова подал Влад. Мол, если есть капсюльный патрон, то почему бы не сделать ручное многозарядное оружие для ближнего боя? Старый француз тогда хитро прищурился: «Месье капитан, я как-то слышал, будто у вас на родине пытались создать нечто подобное, но не поверил.[23] Теперь-то я убедился, что это не пустые слухи». И приступил к опытам. Для начала пришлось фактически создать сверлильный станок и усовершенствовать токарный. К этому делу привлекли Мартина, и только потому работа не затянулась на многие годы. Затем мастер Ламбре несколько месяцев «доводил» опытные образцы до нужной кондиции. Когда была решена главная проблема — проблема прорыва пороховых газов в зазор между барабаном и стволом, — тогда и появился первый револьвер, который вполне можно было запускать в серийное производство. Первые образцы мастер делал чертовски похожими на обычные пистолеты — с массивной рукояткой и толстым, под ружейный патрон, стволом. Но габариты подобного оружия оказались таковы, что его уже нельзя было назвать пистолетом. Скорее, получилось небольшое укороченное ружье. И тогда мастер полностью пересмотрел свою концепцию, создав действительно небольшое, фактически карманное оружие. Правда, для него пришлось сделать и патрон заметно поменьше ружейного, но итог получился очень даже неплохим… Когда-то в детстве у Влада был игрушечный револьвер, почти неотличимый на вид от настоящего: отец привез из Германии. В отличие от игрушки, у сен-доменгского револьвера не было прицела. Впрочем, пока он и не нужен. Во время абордажа или плотного знакомства с вражеской пехотой некогда устраивать соревнования в меткости. Надо быстро разряжать барабан во врагов, доставать саблю и шинковать в капусту то, что осталось после обстрела.

«Все еще впереди, — Влад вертел в руках блестящий начищенным металлом револьвер, переживая давно знакомое уже по этому миру ощущение — обладания опасной игрушкой и силой, заложенной в ней. — Начало положил Пьер, объединив нарезку ствола, конический снаряд и казенное заряжание. Продолжил Мартин, создав „белый порох“ на пару столетий раньше. Я чуток помог, подбросив парочку идей мастеру Ламбре. Галя сумела все это организовать и оплатить. А дальше… Чтобы сошла лавина, порой нужен всего один маленький камушек. Мы и стали этим камушком».

Следующая мысль была вполне закономерна: лавина никогда не сойдет, если пласт камней или снега достаточно устойчив. Она может сойти только тогда, когда существует хрупкое равновесие и пресловутый камушек его нарушает. «Значит ли это, что все наши новшества легли в подготовленную почву? Вполне возможно. Но тогда… тогда это значит, что и в нашем мире все могло быть по-иному?..»

Не в силах расстаться с «игрушкой», Влад сунул револьвер за пояс, закрыл сундук и поднялся на мостик. Скоро Гавана. Коль он сам напросился решать проблему с сеньором Фуэнтесом — извольте, будет решать. Однако Куба — не единственная и далеко не самая большая головная боль Сен-Доменгского Триумвирата. «Мексика, — Влад подставил лицо все крепчавшему ветру, подумав при этом: как бы ураган не принесло. — Самое интересное, что мы тут ни сном ни духом, а случилось именно то, чего хотели Галя с Этьеном: война за независимость. Если она завершится успешно для восставших, Испании не позавидуешь: в течение двух-трех десятков лет от нее отвалятся все колонии Нового Света. И не только Нового Света. Закат империи, над которой когда-то не заходило солнце, так сказать. Причем, как выразилась Галя, закат вручную. То, что в нашем мире тоже случилось несколько позже… Опять мы виноваты, выходит?»

Ни ветер, ни солнце, ни волнующееся море, ни берег, видневшийся по левому борту, не дали ответа. Да они его и не знали.

2

«Вот это дело, — Аурелио был доволен происходящим. Даже более, чем доволен. — Война — это как раз по мне».

Да, война — это было его дело. Его стихия. Воевать он умел как никто другой: арауканы — хорошие учителя. И одним из самых важных элементов этого искусства было умение выбрать правильную сторону… Вот странность: индейцы-пуэбло довольно быстро перестали на него коситься. В то, что они забыли его прежние «подвиги», Аурелио не верил ни на ломаный медяк. Но вот в то, что он, дескать, исполнял приказы высшего руководства, хоть это ему и было не по нраву — почему-то поверили. Может быть, потому, что он был отменным командиром? Может быть, потому, что берег повстанцев так же, как берег своих солдат? А может, потому, что научил их, этих вчерашних земледельцев и пастухов, побеждать?

Эти люди и впрямь проявляли готовность умереть за свое дело. Аурелио было, в общем-то, плевать на их идеалы. Свобода, независимость… Ну победят они, ну будут подчиняться не королеве-матери и ее хилому коронованному отпрыску, а какому-нибудь дону в Мехико. Что изменится? Точно так же будут драть три шкуры, и даже пожаловаться будет некому. Ведь если сейчас у местных донов есть острастка — Мадрид — то что сдержит их беспредельную жадность, если острастки не станет? Разве только опасность повторения пройденного. Если индейцы победят в этой войне — а шансы у них есть, и серьезные, Аурелио никогда не принял бы сторону обреченных — кто помешает им восстать еще раз?.. Бывшие пастухи и крестьяне воевать почти не умели. У офицера с пограничья сводило скулы от того, как они держали оружие. Но они действительно готовы были умереть в бою. Эта готовность пугала даже Аурелио. Врага, который не боится смерти, трудно остановить. Особенно если тебе есть что терять.

Аурелио теперь тоже было что терять. Но за это он тоже готов был хоть послать на смерть всех повстанцев Мексики, хоть самолично отправиться в ад. Как говорится, кому что дорого…

Роберто дымил своей видавшей виды трубкой и смотрел в пространство. Размышлял. О чем? Нетрудно было догадаться. Особенно Аурелио, который за последний год успел с ним сдружиться. Да, кто бы мог подумать: у него завелся друг! Притом из тех, кого можно величать настоящим. Неприятно, конечно, было выслушивать речи сеньориты Лурдес, старшей дочери дона Хосе-Мария дель Кампо-и-Корбера, но одна проблема точно отпала. Старшая наследница дона, разумно не принявшего ни одну из сторон в этой чертовой войне, сразу раскусила обоих «старых служак». И добросовестно пилила младшую сестричку, которая была без ума от Аурелио: мол, этому герою не ты нужна, а твое приданое. Что ж, это и вправду к лучшему. Не придется делить асиенду с Роберто. С кем угодно, только не с ним. Роберто хоть и друг, но такой же тигр, как и он сам. А два тигра в одной клетке не уживутся никогда… Лаурита, конечно, наивная романтичная дурочка, но ему такая и нужна. Чтоб сидела дома, вышивала крестиком и детишек нянчила, пока он будет геройствовать на полях сражений и деревенских сеновалах.

— Приятель, — он негромко окликнул друга. Тот не шелохнулся, но Аурелио всей шкурой ощутил его собранность: Роберто слушал, и очень внимательно. — Как же ты сам-то теперь будешь?

— Мало ли тут еще предвидится вдовушек и осиротевших наследниц? — спокойно ответил Гомес. — На мою долю тоже хватит, и другим останется.

— А дети?

— Лусита за младшими пока присмотрит, а там, глядишь, и я женюсь. За меня не волнуйся, друг, мы с тобой из тех, кто всегда найдет себе местечко.

— Да, в мутной водице хорошо рыбка ловится, — хмыкнул Аурелио, подбросив хворосту в костер. Котелок начинал понемногу закипать, над полянкой поплыл вкуснейший запах наваристой мясной похлебки. — Только мы с тобой не рыбой питаемся, а мясом.

— Что верно, то верно, — согласился Роберто. И вдруг добавил не в тему: — Дурацкая война.

— В точку, — теперь пришел черед Аурелио соглашаться с мнением друга. — Ведь если бы эти чертовы гранды по-умному делали, ее могло не быть вовсе.

— Нам-то что? Не мы ее затеяли.

— Да, не мы. Но мы ее предвидели, и не поживиться было бы сущим идиотством.

— Гореть нам в аду, приятель, — едко хмыкнул Гомес.

— Ну и пусть, — Аурелио поднял лицо к небу: высыпавшие на мрак ночного неба звезды были сегодня отчего-то особенно прекрасны. — Нам все равно ничего другого не светит, так хоть детям что-то оставим. Не одни только грехи…

То, что происходило в Мексике, иным словом, кроме как «идиотизм», назвать было сложно. Дон Антонио, бывший вице-король Новой Испании, отлично понимал: ни зубовный скрежет, ни ругательства, ни призывы к здравомыслию не помогут. Только железная рука способна сейчас навести порядок во вспыхнувшей восстанием колонии. Мексика… Богатая земля, трудолюбивый народ — и надо же! Умудрились довести до взрыва даже мирных пуэбло! Нет, он не должен — он просто обязан вмешаться!..

…Также довожу до сведения Вашего Величества, что метода монсеньора архиепископа — уничтожение не только восставших, но и ни в чем не повинных мирных жителей — принесет скорее обратный ожидаемому результат. Озлобление населения, его катастрофическое уменьшение, — вот чего добьется монсеньор. Кто же будет работать на мексиканской земле, если индейцев перебьют поголовно?

Раздражение и досада. Вот то, что чувствовала королева, читая это письмо. Раздражение от правоты дона Антонио и досада на то, что нельзя сейчас поступить так, как ей хотелось. Интересы государства требовали осторожности, обдумывания каждого шага. Уязвленная гордость государыни требовала убрать с дороги все, что ей мешает. Уничтожить, стереть с лица земли, превратить в пыль… Тем горше было сознавать безупречную логику отставного вице-короля: кто же будет работать, если перебить всех индейцев?..

…Не судите меня строго, Ваше Величество, однако я смею усомниться в целесообразности Вашего указа о сборе налога за два года вперед. Мне хорошо известно, как изволят исполнять подобные указы на местах. У крестьян отнимают все подчистую, не оставляя зерна даже на следующий посев и не задумываясь о том, что можно будет взять от этой земли в будущем году. Плачевное положение казны Вашего Величества — весьма прискорбное обстоятельство. Однако оно не может служить предлогом для фактического уничтожения богатой колонии, каковой является Мексика.

«Старый интриган прав, — снова подумала королева. — Но что же мне делать? Если мы немедленно не обеспечим Испанию мексиканским зерном и не купим спокойствие в стране на золото и серебро из Нового Света, скоро зайдет речь о целостности самой Испании! Чем нам придется управлять, если провинции взбунтуются окончательно?»

— Доброе утро, мама.

— Доброе утро, сын мой, — королева любезно, но холодно поприветствовала худого, богато разодетого юношу, пожаловавшего в ее кабинет. Карлос Второй, король Испании и обеих Индий. Хилый болезненный мальчик, которого, помнится, доктора едва вытащили с того света, когда он был еще младенцем. Но этот болезненный мальчик в свое время оградил испанский престол от притязаний австрийской и французской родни, позволив его матери десять лет безраздельно править страной, опасаясь лишь оппозиции грандов. Но сейчас… Сейчас «хилый ребенок» стал проявлять признаки самостоятельности. Семнадцать лет, уже три года как он считается полноправным королем. Еще немного — и Карлос сможет править вообще без материнской опеки.

«Как быстро летит время…»

— Сын мой, — королева без особой ласки поцеловала юношу в лоб, — вы сегодня выглядите грустным.

— Я опечален известиями из Галисии, мама, — Карлос отвечал как почтительный сын и в то же время пытался сохранять достоинство юного монарха — впрочем, приставленные к нему менторы именно так и учили его разговаривать с матерью-регентшей. — Португальцы, да не помилует их Господь, ввели туда свои войска.

— Нам уже сообщили, сын мой, — помрачнела королева: сынок наступил на любимую мозоль. — Сантьяго-де-Компостела… Нет, сын мой, мы никогда не смиримся с подобной утратой. Я уже отдала приказ отправить туда войска. Если брат наш, принц-регент Португалии, желает войны — он ее получит.

— Надеюсь, матушка, вы отправили туда войска, которым уплачено жалованье?

— Конечно, сын мой, — королева про себя отметила еще одну неприятную черту: Карлос, кажется, начал с ней спорить, хотя бы в такой форме. Это пристало королю, но он-то не только король — он ее сын! И обязан разговаривать с матерью более почтительно! — Это первое, о чем я позаботилась. И о чем в скором времени предстоит заботиться вам. Полагаться стоит лишь на тех, кто тебе верен.

— Однако верность, обеспеченная подачками, заканчивается одновременно с деньгами, дорогая матушка, — покривился Карлос. — Эту истину я также постараюсь покрепче запомнить.

— Нам служат не только за деньги, — мать нервно скомкала первую попавшуюся под руки бумагу, коей оказалось письмо дона Антонио Себастьяна де Толедо. — О, как я неловка… — Заметив свою оплошность, королева расправила смятое письмо. — Кстати, сын мой, вот вам пример, подтверждающий мои слова. Дон Антонио, коего мы изволили сместить с поста вице-короля Новой Испании за многочисленные поражения, понесенные от проклятых разбойников, остается нашим верным слугой.

— Он уступил ладронам Флориду и Панаму, — неприятно хмыкнул Карлос, демонстрируя матери неплохую осведомленность в государственных делах. — И после этого вы утверждаете, что он — наш верный слуга?

— Он отстоял Пуэрто-Рико, сын мой. А Флорида и Панама — лишь временные уступки. Рано или поздно ладроны надорвутся, и мы вернем утраченное.

— Я молю о том Господа и Пречистую Деву, мама…

…Что касаемо приготовлений английских каперов в Порт-Ройяле, то и мои люди, и люди сеньоры Эшби пришли к одному выводу: Англия, вышедшая из войны четыре года назад и оставшаяся без территориальных приобретений, отторгнутых от владений Испании, тоже не прочь оторвать себе кусок. Не имея возможности потребовать свою часть как победитель, король Карл наверняка заручился либо прямой поддержкой короля Франции, либо его благожелательным Англии нейтралитетом. Таким образом сбор каперов преследует цель последующего захвата одной из наших колоний. Увы, Ваше Величество, я должен высказать весьма неприятную для меня, испанца и Вашего вернейшего подданного, мысль. Удержать каперов Порт-Ройяла от набега на Ваши владения сможет лишь страх перед силой Сен-Доменга. Возможно, стоит обратиться к сеньоре Эшби и Совету капитанов республики, дабы предотвратить несчастье…

— Это разумно, мама, — согласился юный король, когда мать прочла вслух отрывок письма. — Пусть одни разбойники воюют с другими.

— Дорогой мой, это неприемлемо, — королева холодно взглянула на сына. Сын… Соперник на троне. — Речь идет о нашей королевской чести.

— Поясните, мама, я не понимаю, — растерялся Карлос.

— Если бы судьба одной из наших колоний зависела от коронованной особы, помазанника Божьего, не было бы никакого урона нашей чести от обращения к нему с подобной просьбой, сын мой, — охотно пояснила матушка. — Однако речь идет не о коронованной особе. Сеньора Эшби — не просто разбойница. Она выскочка, купеческая дочь, удачно вышедшая замуж за дворянина. Только представьте, ваше величество, вы обращаетесь с некоей просьбой к столь низкорожденной особе!.. Нет, сын мой. Мы можем смириться с потерей колонии, но мы никогда не смиримся с потерей чести и достоинства!

— Много ли стоит честь государства, которое растаскивают по кускам? — едко заметил король.

— Сын мой! — Королева выпрямилась, смерив дерзкого отпрыска совсем уже ледяным взглядом. — Подобные слова не делают чести уже вам самому.

— Возможно, — согласился коронованный юноша. — Однако я искренне желаю быть королем Испании и обеих Индий, а не только Кастилии и Арагона.

— Для этого, сын мой, вам следует заниматься хоть чем-нибудь, кроме скучного лежания в постели или созерцания парка за окном, — едко ответила любящая матушка. — Одними разговорами вы ничего не добьетесь.

— Вы как всегда правы, мама, — Карлос едва сдерживал обиду: мать уязвила его в самое больное место. — Постараюсь чем-нибудь заняться, дабы угодить вам.

«Мальчик неглуп, но, возможно, еще не понял главного недостатка предложения дона Антонио, — королева, нервно развернув веер, несколько раз обмахнулась и с треском закрыла драгоценную игрушку. — Ладронам за противодействие английским каперам придется что-то дать. Либо деньги, либо земли. Лишних денег у нас нет. А земли мы потеряем хоть от набега англичан, хоть от союза с Сен-Доменгом. Так какой смысл в подобном союзе? От англичан есть шанс отбиться, ладроны же своего точно не упустят…»

Единственное, что действительно сейчас ее беспокоило — на какую именно испанскую колонию собрались напасть англичане? Ни испанская, ни сен-доменгская разведки этого не узнали. Хотя, может, и узнали, но сии сведения до Мадрида пока не дошли. Следовало посоветоваться с верными генералами. Можно даже отписать дону Хуану,[24] спросить совета у него, как бы это ни было ей неприятно. Они, как люди военные, разбираются в этом лучше нее, пусть выскажут свои предположения.

Королева хлопнула в ладоши. Явилась одна из статс-дам.

— Донья Мария, — надменным тоном проговорила ее величество. — Извольте оповестить посла Англии о том, что я желаю его видеть.

«Если удастся предотвратить нападение на нашу колонию, мы сможем направить высвободившиеся войска в Мексику, — думала королева-регентша, разглядывая пышную подпись. — Презренные индейцы склонятся перед силой — мы покажем им свою силу».

…Отправляйтесь в Мехико, дон Антонио. Мы повелеваем Вам принять командование над всеми Нашими войсками в Мексике и силой оружия подавить бунт. Его преосвященство монсеньор архиепископ де Ривера окажет Вам всяческое содействие, как молитвой за Ваш успех, так и разумным советом. Будьте любезны не оставлять его советы без внимания, ибо Мы сами доверяем монсеньору архиепископу…

Дон Антонио не мог знать, о чем говорили коронованные мать и сын перед тем, как был написан ответ на его послание. Но, получив письмо, обо всем догадался. Природная сдержанность, вообще-то мало свойственная испанцам, и солидный возраст не позволили гранду высказать вслух все, что он думал по этому поводу. Но подумал он о своей королеве весьма… м-м-м… нелестно. С ума сойти! Она сделала его главнокомандующим, но подчинила архиепископу, который своими «разумными советами» и довел Мексику до бунта! Большей глупости, по мнению дона Антонио, измыслить было невозможно. И все же это было больше, чем ничего.

«Войска? Хорошо. Я приму командование над войсками и сделаю так, чтобы завоевать уважение офицеров и солдат. Тогда посмотрим, кто к чьим „разумным советам“ станет прислушиваться!»

3

Жестокость порождает ответную жестокость. Истинность этой аксиомы испанские солдаты постигали на своей шкуре, раз за разом нарываясь на нападения организованных отрядов повстанцев. Да, это были уже не кучки озлобленных, вооруженных чем попало пеонов. Многие из них, руководимые перешедшими на сторону восставших офицерами, захватывали при удачных набегах оружие и провиант, и постепенно превратились в весьма боеспособные части. Но пока у восставших не было единого лидера, они не могли победить. Разгром отдельных испанских гарнизончиков и отрядов ничего не решал. Они могли выиграть отдельные сражения, но не войну, и офицеры, возглавлявшие отряды восставших, это прекрасно понимали. Нужно было найти лидера. И он нашелся.

Нет, это не был испанский офицер, поддержавший восстание. Индейцы разных племен и метисы, составлявшие подавляющее большинство повстанцев, не признали бы над собой власть испанца. Натерпелись уже. Однако и сами не торопились признавать лидерство некоего Диего Суньиги, индейца-пуэбло. Этот Диего в молодости служил в испанской армии, даже воевал в Европе. Но офицерского чина не получил, ибо, во-первых, не дворянин, а во-вторых, не испанец. По возвращении домой снова взялся за маис, но сейчас его военный опыт оказался востребован. Он сумел собрать пуэбло в единую армию и договориться с вождями иных племен. Даже вороватые, но чертовски опасные апачи и те пошли на союз с ним. И вожди племен, а также командиры отрядов метисов, которыми чаще всего и были испанцы-ренегаты, в конце концов пришли к единому мнению. Пусть их ведет Диего Суньига. А там будет видно…

— Ты слышал новость?

— Нет. А что случилось?

— Говорят, в Мехико приехал новый командующий. Дон Антонио Себастьян де Толедо.

Аурелио присвистнул.

— Плохи наши дела, — он, еще на прежнем месте службы, многое слышал об этом доне и сразу сделал переоценку перспектив восстания. — Хотя Суньига тоже не кажется мне ни дураком, ни трусом. Занятные времена настают, дружище.

— Я своих детей сиротами оставлять не хочу, — Роберто подсел к костерку. — Как думаешь, может, стоит бросить все к чертям и закатиться под подолы к нашим красоткам?

Смешок Аурелио сказал ему очень много. Ну женятся они — Аурелио на младшей сеньорите дель Кампо-и-Корбера, а он на симпатичной пышноватой вдове, владелице одной из небольших асиенд в десяти милях отсюда. Дальше что? Война все равно догонит их и там. И, чего доброго, отнимет нажитое.

— Нет, дружище, — Аурелио отрицательно качнул головой. — Нам с тобой сейчас остается только корчить из себя героев, но при этом не лезть вперед. Если индейцам так нужна эта свобода — пусть они за нее и умирают. А мы… Нам, друг мой, нужно сделать одну хитрую штуку…

Минут пять Аурелио тихонечко сообщал Роберто свой план. После чего Гомес довольно крякнул.

— Верно мыслишь, — согласился он. — Хоть и рискованно это до черта, но ведь и приз каков!

— Притом мы не останемся внакладе, кто бы ни победил, — Аурелио многозначительно поднял палец к небу. — Победят индейцы — нам честь и хвала. Победят роялисты — мы все равно останемся при своих. Главное — вообще шкуру сохранить. Вот и сохраним.

Роберто смолчал. Не то чтобы слова друга ему вовсе не понравились, нет. Просто что-то царапнуло его прожженную солдатскую душу…

— Ты Пресвятой Деве Гваделупской молишься, — проговорил он, глядя, как взлетают над костром искры — словно мелкие огненные мотыльки. — А ведь раньше Деве Ремедиос[25] поклоны бил. Какой Мадонне ты молился по-настоящему?

— Она одна, дружище, — последовал честный ответ. — Одна-единственная. Только вот на чьей она стороне?

Этого Роберто точно не знал. Только вздохнул. Не дело простым смертным решать, с кем из них сама Божья Матерь. Только ей дано делать выбор.

— Помилуй нас Боже, если мы выбрали неверную сторону, — негромко проговорил он, крестясь. — Тут ты верно рассудил, Аурелио. Нужно быть готовым к любому исходу.

4

Как-то, еще в родном мире, Влад вполглаза посмотрел передачу о Гаване. Красивый город, умудрившийся и к двадцать первому веку сохранить всю свою прелесть и наследие прошедших веков, несмотря ни на что. Жемчужина Карибского моря, прекрасный, совершенно испанский город… Господи, чем же он так провинился перед тобой?

Под посольство отвели апартаменты на набережной, которая, как и в Сен-Доменге, называлась Малекон. Влада вообще удивляли повторяющиеся названия. В Сан-Хуане форт Эль Морро — и в Гаване Эль Морро. В Санто-Доминго набережная Малекон — и здесь Малекон. Эдак незнакомому человеку и запутаться недолго. Влад с усмешкой вспомнил мытарства одного своего запорожского знакомого, который зачем-то ехал в Харьковскую область, в село Пятихатки. И сел на автобус, следовавший в Пятихатки. Который и привез его в одноименное село Днепропетровской области… Словом, это была пожалуй единственная мысль, которая Влада повеселила. То, что он видел в Гаване, кое-что ему очень сильно напоминало. Облущенные стены домов, не беленых со дня французского вторжения. В раскрытых по случаю хорошей погоды окнах лишь изредка встречались целые стекла. Разве что крепость Ла-Реаль-Фуэрса, резиденция алькальда, выглядела более-менее достойно, но ведь ей при обстреле меньше всех и досталось: гарнизон сдался до того, как французская корабельная артиллерия принялась «разравнивать площадку». Посольство — особняк какого-то роялиста, сбежавшего уже после победы повстанческой армии и провозглашения независимости — тоже неплохо выглядело. Но его выкупили и отремонтировали за счет казны Сен-Доменга. Губернаторская резиденция в центре города тоже приятно радовала глаз. Но мраморные (!) плиты мостовых местами расползлись, поддаваясь растущей в щелях траве, местами были побиты французскими снарядами, местами просто растащены местными жителями для починки собственных домов… Словом, лишь однажды Влад имел сомнительное удовольствие наблюдать нечто подобное. В своем родном городе, когда по какой-то прихоти судьбы отъехал на пару кварталов от центрального проспекта. Все повторялось в точности — естественно, с поправкой на культурные особенности испанцев семнадцатого века и украинцев века двадцать первого. Неровный, с глубокими выбоинами асфальт, потрескавшиеся стены старинных кирпичных домов. Дворы, словно застывшие в веке девятнадцатом — с покосившимися лестницами, чахлыми вишнями и обшарпанными деревянными верандами, на которых сушилось белье. С грязными котами и брехливыми собачонками. С вечно ссорящимися соседками и запахом дешевого борща, сваренного из «ножек Буша»… Помнится, тогда Влад исполнился такого отвращения к «нищим», не способным заработать себе на более достойную жизнь и растаскивающим все вокруг, что зарекся когда-либо вообще появляться в том районе. И только годы спустя, уже будучи пиратским капитаном, понял одну простую вещь. Эти презираемые им «нищие» отнюдь не были тупой «биомассой», каковой считал их его отец. Они прекрасно видели, что люди, подобные Волкову-старшему, бессовестно их обкрадывают. И, не имея возможности этому помешать, пытались вернуть хоть немного украденного у них, растаскивая для своих нужд покосившийся забор. Все равно ведь из ЖЭКа не придут чинить ни забор, ни лестницу. И никому ни до чего нет дела. А раздражение, накопившееся за годы «демократического счастья», люди сбрасывали кто в водку, кто на свои же семьи, кто в ссоры с соседями… Нервный женский взвизг и ругательства заставили Влада вернуться на грешную землю. Ну вот, пожалуйста: две кумушки не поделили веревку, на которой собрались просушить постиранные юбки. Если мужья или соседи не вмешаются, сейчас друг дружке в волосы вцепятся. И это на набережной Малекон, в некогда престижном районе!

«Хорошо, что я не потащил сюда Исабель, — подумал Влад, чувствуя себя премерзко — будто в чужом белье порылся. — А ведь напрашивалась: она здесь родилась. Но я как чувствовал: не стоит ей сюда ехать. И оказался прав. Люди здесь нервные, злые, голодные. Взрыв неминуем, кто бы ни сменил Фуэнтеса. И даже если он останется, все равно тут будет жарко. Лучше Исабель и малышам быть как можно дальше отсюда. По крайней мере, пока».

Церемония представления посла Сен-Доменга — Дуарте — и представителя Совета капитанов — Влада — прошла как по нотам. Поклоны, вручение верительных грамот, обмен любезными заверениями… Словом, соблюдение протокола. Обе «высокие стороны» предельно серьезны и благожелательны. Однако дон Иниго чувствовал раздражение. Эти двое, пиратские капитаны, так уверены в себе, так спокойны, так не похожи на расхожее представление о пиратских вожаках — грязных, по-хамски разодетых в самые нелепые и яркие тряпки, с вульгарными манерами. Эти двое, как слышал дон Иниго, были купеческими сыновьями. Оба получили хорошее образование, оба были недурно воспитаны, и сейчас демонстрировали свое воспитание. Раздражало дона Иниго не это. Истинный идальго может родиться в любом сословии, взять хотя бы Хуанито. Раздражали «дона Команданте» платья гостей. Посол Дуарте в черном бархатном испанском камзоле с неброской серебряной отделкой — за подобный, помнится, дон Иниго еще при испанской власти отдал портному кругленькую сумму. Красавец-офицер — капитан Вальдемар, брат генерала Сен-Доменга — щеголял модным французским камзолом, сшитым из лучшего голландского сукна. Воротник и манжеты — дорогие брюссельские кружева. На шляпы гостей дон Иниго отдельного пункта заводить уже не стал… Нет, какая досада! Его собственный камзол, сшитый по заказу у лучшего портного Гаваны, хоть и сверкал золотыми пуговицами, качеством сукна заметно уступал. Не везут сюда голландцы свои лучшие ткани, слишком высок налог и слишком мало надежды продать подобный товар в бедной стране. Зато дешевку продают по цене отличного сукна…

За столом — как же не пригласить «высоких гостей» отобедать? — господа капитаны также вели себя безупречно. Придраться можно было бы разве только к манере сеньора Вальдемара рассказывать анекдоты, что в присутствии доньи Долорес выглядело не слишком уместным. Даме не пристало слушать мужской юмор. Однако господин капитан уверял, что подобные анекдоты любит рассказывать его сестрица. «Что ж, благовоспитанная сеньорита никогда не сделалась бы пиратским вожаком, — подумал тогда дон Иниго. — Ей следовало вести себя по-мужски, ничего не смущаться и ничего не бояться…» И тогда же дон Команданте, малость пригорюнившись, сделал для себя неутешительный вывод.

«Почему эта женщина не боится править столь жестко, чтобы ее слушались, и в то же время дает подчиненным достаточно воли, чтобы те не превращались в безвольных кукол? Я не знаю. У меня так не получается».

В самом-то деле, у дона Иниго никак не получалось править так, как ему хотелось. Дал чуть больше воли крупным землевладельцам востока страны — эти доны тут же оказались в оппозиции к Гаване. Пока бунтом не пахло, но ситуация в стране ухудшается. Доны из Сантьяго и окрестностей, хоть тресни, не хотят отсылать налоги в полном объеме, осмеливаясь уверять представителей столичных властей, что в случае полной уплаты крестьянство восточных провинций вымрет от голода… Однако и жестко править не удавалось. Кое-кого из этих напыщенных мерзавцев, еще не так давно бывших весьма толковыми командирами, дон Иниго собственноручно подвесил бы на дыбу. Но если это сделать, армия — вернее, то, во что превратились герильерос, обросшие доходными местами, — вздернет на дыбу его самого.

«Почему она не боится?»

Раздражение дона Иниго было настолько очевидно, что Влад позволил себе едва заметную холодную усмешку: точно так же, помнится, вели себя младшие бизнес-партнеры его отца и обойденные, но по какой-либо причине не смевшие выразить свое недовольство, конкуренты. Чтобы отгадать эту загадку много времени не потребовалось. Фуэнтес действительно чувствовал себя младшим партнером и обойденным конкурентом одновременно. А сравнение экономических показателей Кубы и Сен-Доменга этому только способствовало.

— Сеньор Вальдемар. — Наконец дон Иниго решил перейти от пустого, ни к чему не обязывающего застольного трепа к делу. — Мне говорили, будто вы еще будучи в Сен-Доменге изволили негативно высказываться относительно нашей налоговой политики. Могу ли я рассчитывать на вашу откровенность за этим столом?

— Разумеется, — кивнул Влад. — Если вас интересует мое личное мнение, то оно таково: чем выше налоги, тем меньше денег попадает в казну.

— Против вашего мнения, сеньор капитан, восстает сама математика, — дон Иниго изобразил тонкую усмешку испанского гранда, снизошедшего до дружеской беседы с простым офицером.

— Как говорит сеньор Лейбниц, министр образования и глава нашей Юстиц-коллегии, математика бессильна в применении к людям. Ибо они — не цифры, а существа, наделенные разумом и свободой воли.

— Ваш ученый прав, — без особого удовольствия признал Хуанито. Простой человек, он не стал заморачиваться со всеми столовыми приборами. Оставил себе один серебряный ножик и одну двузубую вилку, и орудовал ими, уплетая обед. — У вас, я слышал, самые низкие налоги, и то ловят всяких жуликов, не желающих их платить.

— Признаться, и у меня самого уплата налогов не вызывает приятных ощущений, — улыбнулся Дуарте, вообще предпочитавший предоставить Владу право гнуть свою линию. Но сейчас он, как купеческий сын, не мог не высказаться. — Однако я понимаю, что каждый уплаченный мной су пойдет в дело, на благо моей страны. За государственной казной установлен зверский контроль, — ни одна монетка не уйдет, как говорится, «налево».

— О, у вас уже настолько большая армия чиновников? — поинтересовался Фуэнтес.

— А по-вашему, зачем мы наприглашали на остров столько немцев, дон Игнасио? Что ни голландский корабль, то девять из десяти пассажиров — гессенцы, баварцы, вестфальцы, еще какие-нибудь германцы. Работяг среди них, кстати, мало, в основном едут чиновники. За большим жалованьем. Причем они законопослушны, четко выполняют свою работу, боятся взяточничать и воровать. Всерьез боятся. Особенно после того, как двоих из них повесили, а пятерых отправили на рудники.

Влад, слушая Дуарте, разумно предпочел дополнений от себя не вставлять. Ведь эти же самые немцы-чиновники, освоившись на новом месте, принялись так пристально наблюдать друг за другом и за соседями других национальностей, что о любом, даже самом наименьшем нарушении порядка тут же становилось известно полиции. Они удивили даже обожавших доносить испанцев с французами. «Братец» не уставал поражаться тому факту, что Галка использовала в управлении государством даже эту малоприятную черту немецкого характера. Все равно нацело искоренить стукачество в обозримом будущем не получится, так хоть можно, держа его под строгим контролем, извлечь некую пользу.

— Итак, германцы. — Дон Иниго вынужден был признать целесообразность подобного метода. — Что ж, разумно. Они, по слухам, отличаются бережливостью, особенно после Тридцатилетней войны. Однако как это относится к налоговой политике, кроме того, что немцам поручен сбор податей?

— А сеньор Дуарте уже все объяснил, — произнес Влад. — Если я знаю, что уплаченные мной деньги до последнего медяка пойдут в дело, а не будут кем-то присвоены, как-то не так обидно с ними расставаться. Что же до Кубы, то — уж простите меня, дон Игнасио, — я бы не хотел сейчас быть кубинцем.

— К сожалению, должен признать, что вы отчасти правы, — выдавил из себя Фуэнтес: этот чертов русский сыплет соль на свежие раны. — Однако и мы кое-что делаем, дабы улучшить положение населения. Сеньор Перес, — уважительный кивок в сторону Хуанито, — настоял на отмене налога с владельцев рыбачьих лодок и снижении налога с продажи рыбы. Изменения введены лишь две недели назад, но результат уже можно наблюдать на рынке Гаваны: там появилась рыба на любой вкус и кошелек. Кстати, тунец, который вы изволили похвалить, куплен именно там.

«Если бы еще ты догадался сбавить налоги на зерно и продукцию ремесленников, дела рыбаков пошли бы еще лучше, — подумал Влад, вслух выразив одобрение подобному решению дона Команданте. — Одной рыбой сыт не будешь. Но это уже хоть какой-то сдвиг к лучшему. Сен-Доменг одним своим существованием удерживает этого красавца от превращения в эдакого латиноамериканского диктатора. А ведь мечтает об абсолютной власти, паршивец, по глазам видно».

— Сеньор Вальдемар, почему вы приехали один, без супруги? — вдруг поинтересовалась донья Долорес. — Когда мы гостили в Санто-Доминго, сеньора Исабель на всех нас произвела благоприятное впечатление.

— К сожалению, наш сын немного приболел. — Влад ждал этого вопроса, но не говорить же любезным хозяевам, почему на самом деле он не привез жену с детьми. — Мы побоялись брать малыша в морское путешествие. К тому же и дочка начала жаловаться на головную боль. Исабель приняла решение остаться дома с детьми.

Фуэнтеса слегка покоробило это «Исабель». Благовоспитанный сеньор должен говорить о жене не иначе как «моя супруга», упоминая по имени лишь сестер и дочерей. В самом крайнем случае дозволялось сказать о своей половине «сеньора такая-то» или «донья такая-то», если речь шла о знатной даме. Но… что взять с иноземца? Иди знай, какие на этот счет порядки в Московии.

— Очень жаль, — сказал он, отпив глоток великолепного белого вина — между прочим, не местного, а французского. Еще из тех запасов, что бросили отступавшие лягушатники. — Ваша прекрасная супруга могла бы быть истинным украшением нашего общества.

— Если все сложится благополучно, мы обязательно приедем всей семьей, — проговорил Влад.

«Если все сложится благополучно, — мысленно повторил он, любуясь игрой света в хрустальном бокале, наполненном золотистым вином. — Молите Бога, дон Игнасио, чтобы он дал вам достаточно мудрости. Иначе я найду вам замену».

5

Перо и чернильница.

Король Испании Карлос Второй испытывал стойкое отвращение к этим канцелярским принадлежностям. Но раз обещано матушке «чем-нибудь заняться» — извольте, король держит свое слово… Карлос чувствовал себя уязвленным. Разве родная мать не склонилась перед ним в день его четырнадцатилетия? Почему она, формально признав его полновластным монархом, продолжает вести себя по-прежнему? Полным ходом идут переговоры о его браке с Марией-Луизой, дочерью Филиппа Орлеанского, племянницей французского короля. Это уже о многом говорит. Но королева-мать продолжает считать Карлоса неразумным ребенком и править страной от его имени, словно сына не существует!.. Обида оказалась столь велика, что юный король пересилил себя и повелел принести ему письменный прибор.

Что ж, он докажет матери, что давно вырос.

Разумеется, официальная переписка составлялась несколько иначе. Однако это было первое письмо подобного рода, которое Карлос написал своей рукой, минуя секретарей, которые тут же побежали бы к матушке с докладом. Ежели матушка узнает содержание письма и имя конечного адресата — крику не оберешься. Однако юный король, хилый наследник своего могущественного отца Филиппа IV, твердо порешил взять наконец власть в свои руки. А если так, то он должен вести политику по своему разумению.

Старательно, как на уроке у сеньора Рамоса, молодой самодержец вывел первую строчку…

Ваше Превосходительство!

Мы, Карлос Второй, король Испании и обеих Индий, считаем необходимым выразить свое удовлетворение неукоснительным соблюдением Вами обязательств, принятых Сен-Доменгом согласно мирному договору между нашими державами. Сие обстоятельство отразилось на коронных землях самым благоприятным образом. Однако состояние дел в колониях вызывает Наше крайнее беспокойство. По сведениям из Нового Света, англичане вопреки своим прежним обещаниям вновь собирают на Ямайке флот, состоящий из английских каперов. Как Нам известно, Вы изволили предполагать, что эта флотилия формируется вовсе не для охраны побережья английских колоний. Напротив — она предназначена для атаки одной из земель Новой Испании. Известие сие весьма огорчило Нас и Нашу добрую матушку. Пострадав от военных действий в Европе и Новом Свете, Испания в данный момент не располагает достаточным флотом для отражения атаки англичан, буде таковая случится.

То, что Мы слышали о Вас, доблестная сеньора, заставляет Нас восхищаться Вашей мудростью правительницы. В свое время Вы весьма огорчили Нас, отняв у Испанской короны Санто-Доминго, сперва для Французской короны, затем уже у Франции — для себя. Многие при Нашем дворе изволили тогда предположить, будто государство, не скрепленное властью законного монарха, помазанника Божьего, не проживет и двух-трех лет. Прошло уже времени более того, однако Санто-Доминго, находящийся под Вашей властью, не проявляет никаких признаков упадка. Вопреки мнению Ваших: врагов, коих здесь немало, Мы осмелимся утверждать, что Ваше государство процветает. Бывавшие в Санто-Доминго испанские купцы рассказывают совершенно удивительные вещи, коим многие отказываются верить. Верно ли, что на площади Эспанья, поименованной ныне площадью Независимости, по вечерам зажигают фонари, которые светят ярче солнца? Верно ли, что мастера в Санто-Доминго пользуются облегчающими их труд приспособлениями, движимыми силой електрической, добываемой из воды посредством неких механизмов? Мы не слишком сведущи в науках,[26] однако если все, что рассказывали купцы, правда, осмелимся высказать свое удивление и восхищение достигнутыми Вами успехами. Дабы заинтересовать Ваших торговцев перевозить товары прямо в Кадис, Мы готовы, посоветовавшись с представителями торговых комиссий, рассмотреть решение о предоставлении Вашим торговцам права устраивать конторы в испанских городах и даровании им привилегий. Ибо молва о чудесах Санто-Доминго ширится, а убедиться, увидев их собственными глазами, мало кто способен, поскольку голландцы — да накажет их Господь за беспримерную жадность — спрашивают совершенно грабительские цены.

Многих при Нашем дворе совершенно не устраивает мысль о более дружеских отношениях между Испанией и Санто-Доминго, однако Мы, законный монарх, имеем дарованное Господом право окончательного решения. Если Наше желание будет таково, никто не осмелится его оспаривать. Также я слышал, будто Вы, не будучи помазанницей Божьей, умеете убедить в своей правоте даже столь необузданных людей, какими являются флибустьеры и их капитаны. Сему умению, насколько Нам известно, научиться невозможно. Нужно родиться с талантом убеждения, впоследствии лишь доведя этот талант до совершенства, либо учением, либо большим опытом. Нам остается лишь восхититься Вашими дарованиями, и выразить надежду на то, что впоследствии, когда время заживит раны, нанесенные нашими державами друг другу во время войны, Наша королевская власть и Ваш государственный опыт послужат на благо обеих стран. Как высказался адмирал де Рюйтер после заключения известного Вам перемирия, Голландия и Санто-Доминго были противниками, но врагами — никогда. Вслед за прославленным адмиралом позволим себе также высказаться, перефразируя его слова: Испания и Санто-Доминго были противниками, но никогда не были врагами. Господь свидетель, Мы ежедневно молимся о мире и процветании Испании, ее земель за океаном, а также всех земель, где говорят по-испански. Мы рады, что после многих лет прискорбного непонимания наши страны наконец имеют возможность сблизиться, дабы добрая дружба искупила прошлые обиды.

Желаем Вашему Превосходительству долгих лет жизни и неиссякаемой мудрости, дабы жители Санто-Доминго и в последующие века благословляли Ваше имя.

Карлос

Строчки малость неровные, кое-где посажены небольшие, но досадные кляксы. Не говоря уже о том, что почерк далек от изящества. Что ни говори, а писать подобные письма, взвешивая каждое слово, так утомительно! Два часа! Добрых два часа страданий, четыре листа дорогой бумаги выброшены в корзину, изломаны три пера, пальцы в чернильных пятнах… Однако, перечитав письмо еще раз, король остался доволен собой. Не высказав напрямую своих пожеланий относительно ямайских пиратов, он тем не менее сделал тонкий намек. Который любой здравомыслящий государь способен понять без дополнительных пояснений. Торговые привилегии в обмен на помощь. Что ж, заморская пиратка, кто бы она ни была, вряд ли откажется от такой сделки. А о том, что она человек слова, не было известно только совершенно не заинтересованным лицам. К которым не относились ни король, ни его матушка.

Официальные письма полагалось не только отправлять по официальным каналам, но и согласовывать с королевой-матерью, кортесами, отцами церкви. Зная это, Карлос запечатал его своим перстнем. И при первом же разговоре с послом Франции маркизом де Вийяром, только-только получившим назначение в Мадрид, договорился об отправке письма адресату…

— Черт возьми, щенок начинает своевольничать!

— Сударь, вы изволите говорить о коронованной особе. Будьте более сдержанны.

— Как бы я ни был сдержан, маркиз, но мы не можем допустить подобное усиление короля. Нам нужна слабая и послушная Испания. Если мальчишка даже просто проявит волю к самостоятельности…

— На вашем месте, месье, я бы так не тревожился. — Господин посол снял перчатки, отцепил шпагу и расстегнул несколько пуговиц: обстановка неофициальная, а здесь довольно жарко. — Король Карлос, если так можно выразиться, сам себе враг. Он как никто другой умеет ошибаться в выборе друзей и упускать из рук бразды правления.

— Наша с вами задача одна: сделать так, чтобы юнец ошибался в сторону, нужную нам, а не австриякам.

Собеседник посла — худощавый высокий тип в темном камзоле покроя, любимого французскими юристами — бросил шляпу (твердые поля, высокая тулья — все как принято у судейских) на стол. Жест, показавший, что он вовсе не юрист: любого адвоката, позволившего себе так себя вести в присутствии титулованного дворянина, давно бы избили палками и вышвырнули на улицу.

— Вот именно, — посол нахмурился, но стерпел. Со службой месье де Ла Рейни шутки плохи. — Королева-мать — сторонница австрийской партии. Таким образом усиливая партию короля, сторонника сближения с Францией, мы весьма усложняем австрийцам задачу.

— Маркиз, разве вы не читали письмо? Вы видели, кому и о чем он пишет? Если вмешается Сен-Доменг, договоренность между его величеством и королем Англии будет нарушена. А для новой войны у нас попросту нет денег. Англичане же за четыре года накопили достаточно денег и раздражения, чтобы позволить себе такую роскошь, как война!

— Простите, по поводу такой договоренности мне ничего не было известно.

— Это мое упущение. — Гость немного поубавил свой пыл. — Я должен был лучше информировать вашу светлость.

— Впредь постарайтесь более не делать подобных упущений, сударь.

— Учту на будущее, господин посол. Но мальчишке все же следует устроить хорошую головомойку — чтобы не смел более заниматься маранием бумаги…

…Его величеству Карлосу Второму уже доводилось видеть матушку в таком состоянии. Бывало, мама кричала на малыша, когда тот объедался сладким. Кричала, когда он подбросил в карман ее духовнику живую мышь. Кричала на подростка, когда он от нечего делать забавлялся швырянием туфель и разбил ее любимую вазу. Теперь она кричала на семнадцатилетнего юношу. Не потому что чем-то объелся, рассаживал мышей по карманам нелюбимых придворных или бил вазы, а потому, что решил быть королем. Без спросу у мамы. Но каков подлец француз! Он забыл письмо — его, короля Испании, письмо! — у себя на столе, а агенты горячо любимой матушки не замедлили сделать свое дело. О чем мама не замедлила сообщить сыну… Карлос попытался было заявить, что он полновластный монарх, и будет впредь поступать так, как считает нужным. Но яростный натиск матери смел его защиту начисто, будто ее не существовало. Королева кричала об оскорблении, которое неразумный сын нанес испанской короне, осквернив себя любезным письмом еретичке и пиратке, самовольно присвоившей себе право распоряжаться в Санто-Доминго — первой испанской колонии Нового Света. Никакие государственные интересы, мол, не способны оправдать столь невыносимого унижения. Карлос слушал гневные крики ее величества, закусив губу и снова чувствуя себя малышом, укравшим сладости из маминой вазы. Но больнее всего его хлестнули слова, что мать выкрикнула напоследок, поднося к свече его письмо: «Если вы, сын мой, не способны совершить ничего путного, извольте вернуться к прежнему занятию — лежанию в постели. Дела государственные оставьте тем, кто в них хоть что-то понимает! Уверяю вас, это лучшее, что вы вообще можете сделать для Испании!»

Услышать в семнадцать лет от родной матери такие слова… Не думаю, чтобы кто-нибудь захотел в этот момент оказаться на месте короля некогда могучей Испании.

«Бог свидетель: я больше никогда и ничего не стану делать. Никогда и ничего. И пропади все пропадом!»

6

Индеец Легкий Ветер вполне оправдывал свое имя. Аурелио, отслуживший не один год на арауканской границе, остался там жив и выбился в капитаны. А это означало, что при желании он умел бесшумно подкрасться к врагу в тишайшую безветренную ночь и спрятаться хоть за дорожным камнем или пучком высохшей травы. И в то же время мог услышать хоть шорох ползущей змеи, хоть легчайшие шаги подбиравшегося тихим скрадом врага. Но этот молодой апач словно с нечистым договор заключил. Вот только что никого не было — и нате вам. Уже сидит у костерка и рассказывает об увиденном в стане противника…

…Диего Суньига при близком знакомстве оказался на поверку таким же тертым калачом, как и они. Пуэбло — мирный народ, для которых выращивание маиса куда предпочтительнее войны, а в семьях и родах у них правят матери. Однако этот парень был свой в доску. Поговаривали, будто его отец был не пуэбло, а какой-то северянин: то ли апач, то ли навахо. Служба в испанской армии, участие в «деволюционной войне», которую французский король устроил буквально на ровном месте (будто нельзя было иным путем выдавить из испанских родственников приданое королевы), наконец кратковременная, закончившаяся скандальным уходом в отставку, служба в Мехико. Затем служил альгвасилом родного селения… Словом, очень нетипичный индеец, этот Суньига. Чертовски привлекательная, но очень жесткая личность. Лидер. И Аурелио, и Роберто быстро нашли с ним общий язык. Единственным — и, на взгляд обоих испанских капитанов, досадным — отличием этого индейца от них самих была ярая приверженность идее свободы Мексики. Диего Суньига действительно готов был победить или умереть. Никаких компромиссов. «Тем лучше, дружище, — оскалился Аурелио, беседуя с Гомесом пару недель назад. — Мы послужим его идее так хорошо, как только сможем. Если ему судьба победить, мы с тобой получаемся герои, а героев положено награждать. Но если удача будет на стороне роялистов, мы Суньигу в мешок — и на ту сторону. За него нам простят все наши грехи в этой войне…» Пожалуй, на воплощение этого плана в жизнь могли рассчитывать только они: лидер повстанцев был волчара их породы, такого запросто в мешок не посадишь.

Неизвестно, догадывался ли Суньига о том, какую пакость готовили двое испанцев, но их предложение — организовать группы для диверсионных рейдов по тылам противника — он принял. Двое друзей теперь действовали самостоятельно, независимо не только от повстанческих лидеров, но и друг от друга. Однако своих парней, проверенных теми же годами службы в пограничье, следовало поберечь. Не так много здесь отменных вояк, чтобы швыряться их жизнями. Потому диверсионные отряды были доукомплектованы апачами. Хм… Апачи. Разбойники, для которых война — мать родна, а грабеж соседних племен — главное занятие мужчин в промежутках от одной охоты до другой. Аурелио, зная историю гибели жены Гомеса, удивился тому, что именно Роберто привел в оба отряда самых толковых представителей этого племенного союза. «А что тут удивительного? — сказал Гомес. — У меня счеты с племенем вождя Седого Волка, этих я буду преследовать, пока не сдохну или пока не вырежу их поголовно. Они это знают, потому к повстанцам и не присоединились: им кто-то сообщил, что я здесь. С другими племенами у меня вполне приличные отношения… Понимаешь, приятель, хорошего врага можно и уважать, и ценить». Аурелио смолчал, подумав, что с арауканами таких вот отношений наладить не удалось бы даже Роберто. Несговорчивые они парни, в отличие от апачей…

Отряду, предоставившему себя неверной стерве удаче, нужно было кормиться и вооружаться за счет противника. А заодно прихватить чего-нибудь ценного для родственников. Молодые апачи (которые к тому времени остались в живых, понятно), отправлявшиеся в поход пешими, теперь шли одвуконь. Вместо слабых, справедливо осмеянных другими племенами, луков они имели уже по два, а то и по три ружья. Сколько отличных испанских ножей висели на их поясах и лежали в седельных сумках, одному Богу ведомо. А уж сколько серебра, сколько украшений для своих матерей и сестер они награбили… Аурелио в сердцах едва не повторил подвиг македонского царя Александра, велевшего уничтожить награбленное его воинами, дабы армия не потеряла боеспособность. Имущество апачей спас от уничтожения Легкий Ветер, вовремя принесший хорошую новость.

Военный обоз — лакомая добыча. Оружие, провиант, лошади… Единственное препятствие — солдаты, его охранявшие. Испанские королевские войска, уже почувствовавшие на своей шкуре, что такое диверсионные группы, не только объявили награду за головы их командиров, но и утроили бдительность. Особенно офицеры зверствовали по ночам, устраивая обход караулов по два-три раза в час. Умирать-то никому неохота. Потому Аурелио принял решение атаковать обоз на рассвете, незадолго до смены караулов. Когда солдаты на постах будут сами не свои от недосыпа, а смена еще глаз не продерет…

— Капитан! — Легкий Ветер, лучше прочих сородичей говоривший по-испански, шепнул едва слышно: — Смотрите, там!

Аурелио никогда не жаловался на зрение, но сейчас он разглядел едва заметное движение по ту сторону дороги только после того, как индеец буквально ткнул его носом в нужную сторону. Еще один отряд? Неужели Роберто? А если нет, то кто же?

— Проверь, — кивнул он индейцу.

Легкий Ветер словно в воздухе растворился. Вот сейчас был здесь — и нет его. Аурелио на всякий случай мелко перекрестился и поцеловал нательный крест. Он добрый католик, а этот индеец явно водит дружбу с какой-то нечистью. «Как вернемся, обязательно поставлю большую свечку Пречистой Деве, пусть оградит от колдовства». Однако свечка свечкой, а до сих пор хранило отряд именно «колдовство» индейца, умевшего расслышать лязг железа за несколько миль, унюхать дымок далекого костра, чуть ли не пятками учуять топот вражеской конницы, когда ее еще и видать-то не было, и тенью проскользнуть буквально под носом бдительных караульных. Ни Мигель, ни Рауль, ни Гонсало — лучшие разведчики его отряда — не могли и близко сравниться с этим юношей. Однако Аурелио оставался испанцем, истовым католиком, и подобные умения тех, кого европейцы именовали не иначе как «дикарями», вызывали у него страх.

«Надо будет поговорить с этим парнем, может, сумею уболтать его креститься. Отменный разведчик, жаль оставлять его душу в когтях нечистого…»

На этот раз Аурелио удалось разглядеть метнувшуюся тень. После чего радостный Легкий Ветер доложил: свои.

— Там капитан Роберто, — шептал молодой индеец. — Я сказать ему. Они нападать на обоз с другой сторона.

— Очень хорошо, — обрадовался Аурелио. Пусть захваченное добро теперь придется делить на два отряда, но зато это будет верная добыча. — Скажи Пестрой Ящерице, пусть подает сигнал.

7

Принимая дела, дон Антонио даже порадовался: хоть что-то здесь не затронуто всеобщим бардаком. Его предшественник на посту главнокомандующего войсками Мексики был плохим стратегом, но отменным снабженцем и организатором. И такое тоже случается, посему дон Антонио нисколько не удивился идеальному порядку в войсках. Если бы не постоянное вмешательство монсеньора архиепископа… Этот отец церкви постоянно совал нос не в свое дело. То он, несмотря на провал своего шпиона, снова послал в Сен-Доменг какого-то иезуита. И получил обратно его перстень. С письмом, где в несколько грубоватой манере сообщалось, что хозяин перстня немного погостит в тюрьме, по соседству с отцом Висенте. То вдруг вообразил себя великим полководцем и отправил два лучших полка на север. Усмирять восставших. Однако восставших оказалось несколько больше, и вооружены они оказались несколько лучше, чем полагал монсеньор архиепископ. То есть два полка попросту перестали существовать, отчего между монсеньором и прежним командующим возникла, мягко говоря, размолвка. Свидетели сей сцены уверяли: крик стоял такой, что чуть не лопнули стекла в оконных рамах дворца. Командующий пригрозил архиепископу гневом короля и королевы-матери, архиепископ призвал на помощь силы небесные. После чего командующий в сердцах крикнул: «Если вы, монсеньор, лишены здравого размышления, ни Господь, ни гнев Его не послужат оправданием вашим ошибкам!» Совсем уж непоправимого слова «преступление» (хотя еще неизвестно, что в данном случае хуже) не прозвучало, и только потому сеньор командующий отделался всего лишь отставкой. Узнав об этом, дон Антонио счел в первую очередь нанести визит монсеньору архиепископу де Ривере. Тот, понимая, с кем придется теперь иметь дело, сразу поджал хвост. Пожилой дон Антонио Себастьян де Толедо Молина-и-Салазар никому не позволял садиться себе на шею… Словом, нормальная грызня сановников. На своем веку дон Антонио повидал такого вдосталь и сразу отбивал охоту у любого желающего попробовать остроту своих зубок на его персоне.

То, что некоторые регулярные части перешли на сторону бунтовщиков, также не вызывало никакого удивления. Многие местные полки укомплектованы индейцами и метисами, и, хотя офицеры все сплошь были испанцы, это не удержало солдат от бунта. Сами офицеры либо добровольно поддержали решение подчиненных, либо погибли. И теперь эти господа, будь они трижды прокляты, исправно воевали под красно-зеленым знаменем восстания. И побеждали, черт их дери! Две незначительных победы, одержанные роялистами в самом начале войны в битвах под Веракрусом и Тласкалой, предшественник дона Антонио объяснял отличной выучкой его войск и отсутствием в рядах восставших хороших командиров. Но с тех пор прошло немало времени, и ситуация изменилась. Причем не в пользу испанских войск. Многие крупные землевладельцы, крайне недовольные налоговой политикой Мадрида, кормили бунтовщиков, давали им кров, предоставляли лошадей. Купцы, которым двойной налог тоже был как серпом по одному месту, тайно снабжали их оружием. Предатели же из числа офицеров и наиболее предприимчивых солдат уже сделались генералами повстанческой армии. А некоторые из них, собрав отряды из самых опытных бойцов-испанцев и индейцев с севера, принялись разбойничать в тылу королевских войск. Недавнее событие — разгром армейского обоза с припасами — взбудоражило Мехико. Ведь произошло это совсем уже недалеко, под Ирапуато. Меньше трехсот миль. И не успел дон Антонио выслать туда отборные войска (шпионы донесли, что повстанческая армия движется к этому городу), как следующий гонец принес дурную весть: Ирапуато пал. Во многом «благодаря» тому, что повстанцы перехватили обоз, но по большей части — из-за нежелания коменданта умирать… Ирапуато. Дон Антонио не сказал бы, что теперь дорога на Мехико открыта перед повстанцами. На их пути еще были укрепленные города. Но кто поручится, что они станут их штурмовать? Не везде же такие сговорчивые коменданты. А тактика бунтовщиков стала что-то подозрительно напоминать тактику пиратов при захвате Санто-Доминго: повстанцы, как правило, обходили укрепленные города, блокируя выходы из них небольшими мобильными отрядами индейцев-апачей, а сами двигались вперед. Исключение было сделано только для Ирапуато, и то лишь потому, что мексиканцам нужны были пушки… Дон Антонио крепко заподозрил, что здесь не обошлось без вмешательства Сен-Доменга. Но факты говорили против этой версии. Если пираты помогали майя, то у майя были ружья новейшего образца и опытные офицеры-консультанты из числа флибустьеров. Здесь ничего этого не наблюдалось. А к указанной тактике повстанцы, видимо, пришли опытным путем.

Тем не менее угроза для Мехико стала очевидной, и надо было что-то делать.

Когда из Веракруса пришли полторы тысячи солдат, повстанцы были уже в шестидесяти милях от столицы. Нельзя сказать, что дон Антонио все это время сидел сложа руки: сформированные им отряды уже вовсю разбойничали в тылах бунтовщиков. К черту «благородную войну», раз уж противник первым перешел к этой тактике. К чести повстанцев (дон Антонио едко усмехнулся этой мысли), стоило сказать, что половину этих отрядов они быстро вычислили и уничтожили. Но и те два отряда, что еще действуют, тоже сделали немало — отвлекли на себя часть повстанческих войск. И все же, по сведениям разведки, численность армии Диего Суньиги все еще оставалась впечатляющей: по самым скромным подсчетам — около пятидесяти тысяч… Дон Антонио в свое время читал второе послание Эрнана Кортеса императору. В частности, его неприятно удивили те места, где Кортес хвалился своей воинской доблестью: мол, небольшим отрядом громил одну индейскую армию за другой, не понеся никаких потерь. Притом даже приводил количество противостоявших ему индейцев — до ста тысяч. Конечно, регулярная армия по боеспособности впятеро превосходила индейские отряды той же численности. Но не в сотню же раз, согласитесь. Посему дон Антонио еще тогда пришел к мнению, что Кортес малость преувеличивал. И свою доблесть, и количество врагов. Зато явно преуменьшил роль союзных ему индейских племен, озлобленных на уастеков. А за прошедшие полтора столетия ситуация опять-таки изменилась не в пользу испанцев. Индейцы и метисы, составлявшие основу армии повстанцев, очень быстро научились испанской и пиратской тактике. И весьма неплохо стреляли к тому же. Дон Антонио, не поддавшись на угрозы архиепископа и не распыляя силы на приведение к покорности население бунтующей страны (что было бы сродни попытке загасить лесной пожар тряпками), сосредоточил войска в столице. Генеральное сражение неизбежно, так не лучше ли встретить врага во всеоружии, чем искать вчерашний день?

И враг не заставил себя ждать. Десятого марта 1679 года передовые части повстанцев заняли позиции неподалеку от озера Тескоко…

— Ну и погодка, — бурчал Роберто, ежась от непривычного холода. — Как во Фландрии, черт ее подери.

Погода и впрямь выдалась совсем не типичная для сухого сезона в этих местах. Дождь. Промозглый холодный дождь, свойственный скорее северной Европе, чем центральной Мексике. Низкие серые тучи затянули небо от горизонта до горизонта, и из них на грешную землю сеялись мириады мелких капелек. Они скапливались на шлемах, стекали за вороты и в вырезы кирас, превращали длинные волосы индейцев в черные сосульки. Чистой воды безумие начинать генеральное сражение в такую погоду: порох хоть и удалось сохранить от влаги, прикрыв бочонки кожами, но как прикажете заряжать ружья после залпа? Загодя наверченных бумажных патронов не так уж и много. А орудийных полотняных картузов, захваченных в Ирапуато, вообще раз, два и обчелся… И Диего Суньига, и Роберто Гомес, и Аурелио Фуэнтес имели все основания опасаться за исход сражения. Но у роялистов дела сейчас обстоят ненамного лучше. Выучка — это хорошо. Повстанцы не имеют возможности наступать всем скопом — тоже хорошо. Плохо то, что порох у верных королевской власти войск отсыревает точно так же, и точно так же за воротники солдат стекают мерзкие холодные ручейки.

«И откуда этот дождь принесло? — думал Аурелио, прищурив глаза и разглядывая тучи. — Вон как местные-то дрожат, крестятся, Пресвятую Деву поминают. Видать, совсем непривычно им такое зрелище… Ох, неспроста это».

Почему-то припомнились подробности нападения на армейский обоз. Аурелио скабрезно ухмыльнулся: кроме добычи там обнаружились еще и маркитантки, и жена одного из офицеров. Быстро овдовевшую сеньору они с Роберто насиловали чуть не до полудня, после чего, уже повредившуюся в уме, отдали своим солдатам… Почему ему все время вспоминается это происшествие? Будто он до сих пор ни разу пленниц не насиловал. Может быть, потому, что сошедшая с ума испанка что-то кричала о Пресвятой Деве? Другие ведь тоже Ее поминали, грозились немилостью Божьей Матери. Почему сегодня вспоминается именно эта женщина?

Странно. Аурелио никогда в жизни не чувствовал ничего подобного. Будто и впрямь саму Мадонну оскорбил…

Диего Суньига и дон Антонио Себастьян де Толедо, как водится, обменялись условиями, на которых они готовы отказаться от сражения. Суньига потребовал вывести королевские войска из страны и признать независимость Мексики. Дон Антонио в свою очередь хотел, чтобы Диего и его сторонники отказались от непокорства, массово покаялись, выдали властям зачинщиков и вернулись к своим мирным занятиям. Естественно, на подобные уступки никто идти не собирался. Просто традиция такая: а вдруг у кого нервы сдадут, и он примет условия противника?.. Никто не смог припомнить ни единого случая, когда дело заканчивалось сдачей одной из сторон еще до сражения. Не для того, собственно, приходят на поле боя… Командующие вернулись в расположение своих войск. Значит, решено. Сейчас начнется.

Вожди и жрецы апачей воздели руки к небу, обращаясь к нему на своем языке. Впрочем, что взять с идолопоклонников?.. Католические капелланы пошли с поднятыми крестами вдоль рядов: повстанцы, забыв о язычниках, тут же преклонили колени, истово крестясь и молясь.

«Пресвятая Дева Гваделупская, защити нас своим покровом. Даруй победу в битве за святое дело…»

Краем глаза Аурелио видел, как такие же капелланы с такими же крестами пошли вдоль рядов коленопреклоненных роялистов. И на миг ему показалось, будто он слышит их молитвы…

«Пресвятая Дева Ремедиос, Утешение страждущих, отведи беду. Даруй победу в битве за святое дело…»

Небо сеялось странным холодным дождем, и на какой-то миг Аурелио показалось, будто не дождь это вовсе, а слезы Мадонны. Не Девы Гваделупской, и не Девы Ремедиос, а той единственной, Матери Божьей.

На чьей Она стороне?

По ком плачет небо?

8

Ох, и пришлось же здесь застрять! Но зато есть с чем возвращаться в Сен-Доменг.

Влад действительно подзадержался в Гаване. Приехал в декабре, возвращаться приходится аж в марте. Парни на «Бесстрашном» уже ворчать начали. Что такое бедная Гавана по сравнению с Сен-Доменгом? Многих, как и капитана, там ждали семьи. Но известие о скором возвращении домой ободрит какого угодно моряка — если, конечно, дома он не совершил никакого преступления и не боится виселицы. Конечно, по европейским меркам, половину его команды можно было смело назвать отпетыми висельниками, а половина другой половины имела за спиной приговоры, вынесенные правосудием родных стран. И все же на этих людей Влад мог положиться. Совершеннейших отморозков, которым все, кроме их шкуры, было по фиг, из Сен-Доменга выжили очень быстро. Остались те, кому одинаково не чужды были и пиратская вольница, и спокойная береговая жизнь. Люди хоть и лихие, но с повышенным, иногда даже болезненно гипертрофированным чувством справедливости. А Влад был справедливым капитаном и пользовался безграничным уважением команды.

Скоро в путь. Домой. В Сен-Доменг. А здесь… Что ж, зря Фуэнтес уперся. То есть какие-то послабления народу он просто вынужден был дать, в противном случае остался бы вовсе без народа. Пиратская республика нуждалась в работящих людях и с радостью приняла бы голодных кубинцев. Но когда речь заходила о постройке каких-то плавильных печей, Фуэнтес «упирался рогом», и за три месяца дело так и не сдвинулось с мертвой точки. «Сколько времени потеряно, блин, — думал Влад, прогуливаясь по бульвару Пасео-дель-Прадо. — Пока мы тут сопли жевали, шведы уже могли бы свои печи ставить. Заодно Фуэнтес пристроил бы к делу кучу безработных, а в качестве бонуса получил бы новые пушки. Как может военный человек не понимать таких элементарных вещей? Нет, уперся… Мол, разве можно отнимать землю у владетельных сеньоров для постройки каких-то дымных чудищ? А ведь вовсе неглупый человек. Просто ничего не видит дальше собственного кармана. Хотя его не проняло даже обещание выплачивать в кубинскую казну неплохой процент доходов от металлургии». Поговорив с Хуанито Пересом, правой рукой дона Иниго, Влад понял причину упертости кубинского «президента»: сеньоры восточных провинций, вздумай тот в приказном порядке отрезать куски от их владений, мигом организовали бы ему герилью. Благо дон Команданте за время своего правления умудрился достать всех без исключения. Даже свою жену.

При мысли о донье Долорес в душе Влада шевельнулась неподдельная жалость. Вчера в посольстве, пока дон Иниго о чем-то беседовал с Хуанито и Дуарте, они разговорились. И Влад вдруг обратил внимание на складочки в углах ее губ, на тонкую сеточку едва заметных морщинок у глаз, на несколько серебряных ниточек в черных волосах. А ведь донье Долорес всего двадцать пять. Моложе Галки на пять лет и куда красивее, а сейчас выглядит почти так же. Но «генерал Мэйна» работает по сорок восемь часов в сутки, да еще пытается воспитывать двоих детей и ученика. А эта женщина? Что могло оставить такие следы на ее лице?.. Влад кое-что слышал о жизни семейства Фуэнтесов. Дон Иниго, оказывается, не только изменял жене налево и направо. Возвращаясь от очередной любовницы, он не забывал устроить супруге сцену ревности — мол, ты на такого-то сеньора слишком внимательно сегодня смотрела. Он перестал с ней советоваться, ограничивал ее во всем, а в последнее время даже запретил жене покидать дом без его высочайшего соизволения. И постоянно грозил в случае непослушания отнять у нее право общаться с детьми. Словом, донья Долорес жила, как в тюрьме. Неудивительно, что она начала стареть раньше времени. На мгновение Влад представил невозможное: что на месте доньи Долорес вдруг оказалась Галка… И искренне посочувствовал дону Иниго. Мужская солидарность взяла верх над дружбой. Но длилось это всего мгновение, и Влад снова вернулся к прежним мыслям. О том, как пойдут развиваться события, если Хуанито Перес, пользовавшийся как раз доверием большинства губернаторов востока и центра Кубы, придет к власти.

«Вариант первый: Хуанито смещает — все равно, как — Фуэнтеса, захватывает власть и выполняет все свои обещания, которые мне надавал, — думал Влад. — Тогда все путем. Галя наверняка не станет юлить и выполнит все свои обещания. Но ведь возможны варианты номер два и три. Номер два — Хуанито забирает власть и показывает нам фигуру из трех пальцев. Тогда, боюсь, Галя явится сюда со всей Юго-Восточной эскадрой, а это флагман, четыре линкора, одиннадцать фрегатов, четыре канонерки и около тридцати мелких посудин. Хуанито останется только героически сдаться. Милая сестричка и дома терпеть не могла, когда ее „кидали“… Номер три — у Хуанито не получается сместить Фуэнтеса. И вот этот вариант самый хреновый. Патовая ситуация. Тогда придется идти ва-банк и говорить с доном Иниго в открытую: либо концессии, либо завтра тебя тут не будет… „Чисто пацанский“ бизнес, блин… Как я этого не люблю!»

Да. Влад действительно не любил вырывать какие-то обещания силой. Но дома его ждали Исабель и дети. Если — вернее, когда — к Сен-Доменгу подойдет вражеская эскадра (а это рано или поздно все равно случится), республике понадобится большое количество оружия. Лотарингской руды из Европы не навозишься, да и железо из нее выходит не самое лучшее. Стволы пушек раздуваются или прогорают после четырехсот выстрелов, если не раньше. Шведскую везти накладно: французские торговцы строго следят, чтобы Сен-Доменг соблюдал условия договора и не возил сырье из других европейских стран. Ушлый месье Аллен, уцепившись за эту оговорку — «европейских стран», — и предложил в итоге договориться с Кубой о поставках либо руды, либо железа в слитках. Неумолимый закон экономики гласил: перевозка готовой продукции или полуфабрикатов выгоднее перевозки сырья. Потому на заседании Торгового совета республики было принято решение создать концессию с кубинцами. А после утверждения этого решения Триумвиратом оставалось лишь договориться… Вот это и оказалось самым сложным. Однако жен и детей придется защищать. Сен-Доменгу нужно оружие. Кубе тоже нужно оружие. А коль кубинский правитель не понимает таких элементарных вещей, его стоит заменить на того, который понимает.

«Мексика скоро покажет Испании большую фигу. — Влад, не получавший новостей уже третью неделю, анализировал ту информацию, которой располагал. Благо обстановка способствовала такому анализу: залитая солнцем набережная, тихий плеск волн, песня матросов, гулявших в какой-то таверне, голоса торговцев, зазывавших прохожих в свои лавки… Словом, мирная жизнь. — Там ведь война идет. Самая настоящая гражданская война, со всеми вытекающими последствиями: и те, и другие режут друг дружку, молясь каждый своей Мадонне. Хороший урок этой ушибленной на всю голову королеве: нельзя стричь шерсть вместе со шкурой, можно вовсе ни с чем остаться. Что же это означает для нас? Мало чего хорошего, если честно. Ведь тогда то, что осталось от Испанской империи, можно будет приватизировать практически безнаказанно. А нам это ну никак не интересно — заиметь под боком кучу английских или французских колоний… Вот черт, я начинаю рассуждать как политик, — мысленно усмехнулся Влад. — Что значит — три месяца вести переговоры…»

От Гаваны до Мехико по прямой почти тысяча морских миль. Если верить картам Джеймса — девятьсот шестьдесят. Приличное расстояние. Пока оттуда дойдет какая-то новость до Веракруса, пока из Веракруса придет попутный корабль, утечет немало времени. И ни Влад, ни дон Игнасио де Фуэнтес, ни Хуанито Перес не ведали, что там сейчас происходит. Могли только строить предположения. Потому десятое марта 1679 года оказался для них обычным рутинным днем. Для Влада это был день накануне отъезда. И только. Никто из них не знал, что сегодня, за тысячу миль от Гаваны, состоялось генеральное сражение между роялистами и повстанцами. Верные королевскому престолу войска в десять раз уступали противнику по численности, но их выучка все-таки сказалась: даже понеся большие потери, испанцы сами нанесли повстанцам серьезный урон в живой силе.

Все же натиск мексиканцев был так силен, что роялисты были вынуждены отступить и укрыться за стенами Мехико.

Поле боя осталось за повстанцами. Что по неписаным законам тех времен означало победу. Но, выиграв сражение, выиграли ли они войну?

Одной Мадонне это и было ведомо. Не потому ли она продолжала плакать и после битвы?..

Глава 5

Боже, храни короля!

1

За десять, без малого, лет знакомства Джеймс успел хорошо изучить характер своей женушки. То, чем она занималась все последние годы, требовало отдачи почти всех сил, как физических, так и душевных. Профессия политика предполагает наличие стальных нервов. У Галки они действительно были стальными. Во всяком случае, у всех окружающих складывалось именно такое впечатление. Но чем крепче она держала себя в руках, чем дольше старалась избегать конфликтов, тем страшнее в конце концов бывали эти взрывы… Потому Джеймс ни капельки не удивился, когда его дражайшая половина ворвалась в Алькасар де Колон словно ураган. Лицо красное, перекошенное от ярости, вся какая-то всклокоченная, будто злющая кошка, разве только не шипит. И сразу же дала слуге-негритенку крепкую затрещину: «Кто так полы надраивает! Я тебя учить должна, салага?!! Вон на кухню!»

Ну вот, опять…

— Эли… — начал было Джеймс.

— Что — Эли?!! — рыкнула милая супруга, влетая в кабинет. — И ты тоже меня доставать будешь?.. Фрау Эбергардт, выйдите! — это уже секретарше, опешившей от столь эффектного явления мадам.

— Но, фрау Эшби, я только приступила к разбору писем! — возмутилась секретарша. Эта сухая сорокалетняя немка, дочь юриста и жена чиновника, оказалась идеальным секретарем, отлично знавшим свою работу. И, кстати, еще ни разу не имела сомнительного удовольствия наблюдать хозяйку в гневе.

— Бенигна, выйдите немедленно! — Галка рявкнула так, словно отдавала приказ идти на абордаж. А когда секретарша выскочила из кабинета, едва не потеряв по дороге свои очки, мадам генерал наехала на мужа: — Что ты смотришь на меня, будто в первый раз увидел?!

— Пытаюсь понять, в чем дело, — Джеймс в такие минуты всегда был удивительно спокоен. Плохое настроение Галки следовало пережить, как шторм.

— В чем дело? — фыркнула миссис Эшби. — Хочешь знать, в чем дело? Выйди на улицу, дорогой! Там иногда такое происходит, чего ты не увидишь ни здесь, ни на мостике!

— Все ясно: тебя кто-то не на шутку рассердил, — совершенно серьезно, без малейшего признака иронии проговорил Джеймс. — Эли, я прошу тебя немного успокоиться и рассказать, что произошло.

В таком состоянии Галку выводила из себя даже микроскопическая попытка сопротивления. Эшби это знал как никто другой, потому и говорил на редкость спокойным, даже умиротворенным тоном. На шум уже приоткрылась дверь в соседнюю комнату, и в эту щель всунулась вихрастая голова. При виде рычащей от ярости мамы и спокойного, но скрывавшего волнение папы Жано округлил глаза. Галка, стоявшая к двери спиной, не могла его видеть. Но Джеймс незаметно подмигнул малышу. Жано понимающе кивнул и скрылся… План Джеймса имел все шансы сработать, но именно в этот момент очень некстати явился Хосе. И, как назло, с улыбкой во все тридцать два зуба.

— Что такое? — увидев новую «жертву», Галкина ярость опять выплеснулась наружу. — Ты где был?

— В порту, — опешил Хосе. Такого приема он точно не ждал. — Пошел повидаться с Рыжим. А что?

— А то, что ты должен был сидеть учить французский, очередной «банан» исправлять! — вскипела Галка. — Дружба — это замечательно, но она будет еще замечательнее, если ты перестанешь хватать плохие оценки! Фиг ты у меня теперь в порт пойдешь, пока уроки не выучишь, понял?

Обиженный Хосе раскрыл рот, дабы возмутиться, но вовремя заметил мимику Джеймса. Мол, лучше помолчать, братец. И вообще, как можно скорее убраться в свою комнату.

— Хорошо, я уже иду. Учить французский, — мальчишка попятился к двери. — Уже иду… Ой! — пискнул он, едва не перецепившись через порог. Галка изобразила зверский оскал, и Хосе, не рискуя больше ее провоцировать, мигом смылся.

Из соседней комнаты вышла чернокожая нянька с маленьким Робертом на руках. Жано выбежал из-за ее широкой юбки и бросился к маме, будто ничего не случилось… Как бы ни был силен приступ ярости, Галка никогда не обрушивала ее на детей. Роберт еще слишком мал, а Жано… Почти пять лет парню, уже все прекрасно понимает. Да и не хотелось без причины орать на ребенка, еще до рождения оставшегося без отца. Впрочем, если хорошо подумать, и без матери тоже.

С тихим стоном миссис Эшби упала на стул.

— Ладно, мальчики, вы меня одолели, — сказала она, чувствуя, как подступает новый приступ — на этот раз головной боли. Взяла у няньки малыша, усадила к себе на колени.

— Мам, не сердись, — Жано произнес это так серьезно, словно ему было не четыре с половиной года, а все сорок. — Охота тебе на всяких дураков обижаться?

— Джон, что за выражения? — Джеймс, заметив, что супруга, еще не остыв, собирается сказать сыну что-то нехорошее, счел нужным вмешаться. — Не слишком ли мало тебе лет, чтобы ты мог говорить подобные слова?

— А сколько мне должно быть лет, чтобы я мог их говорить, папа? — все так же серьезно сказал Жано.

Галка, не выдержав, прыснула.

— Это заговор, — нервно хихикнула она. — Коварный заговор с целью рассмешить меня до полусмерти.

— Совсем другое дело, — мягко улыбнулся Джеймс. Женушка больше не орет, в драку не лезет, возится с детьми… Как мало, оказывается, нужно джентльмену для счастья.

Способ Джеймса — сунуть своей драгоценной детей в руки, чтобы отвлеклась от иных проблем — всегда действовал безотказно, и все же прошло не меньше получаса, пока Галка успокоилась. Вот тогда мистер Эшби отправил сыновей с нянькой в детскую и приступил к допросу с пристрастием.

— А теперь рассказывай, — он повернул один из резных испанских стульев и сел напротив супруги с таким видом, будто собрался посадить ее под домашний арест до конца исповеди. — Ты у меня человек горячий, но чтобы довести тебя до такого ужасного состояния, нужно хорошо постараться.

— Это верно, — покривилась Галка. «Шторм» давно утих, но чувствовала она себя, мягко говоря, не очень.

— Не хочешь рассказывать?

— Нет, Джек. Просто выбираю, с чего начать…

— Ба, а чего это хозяйка дерется? Ты ж говорила, наши господа вовсе даже не плохие люди, хоть и пираты.

— Дурачок ты, Ги, — заворчала на внука кухарка, старая толстущая негритянка. Яркий тюрбан, в который она превратила подаренный хозяйкой алжирский платок, казалось, прирос к ее голове. — У них на кораблях старшие младших только подзатыльниками и учат. Скажи спасибо, что господа не захотели продать тебя с матерью испанской семье. Я слышала, в том доме подзатыльников слугам не дают. Зато почти каждый день кого-то на конюшне порют… Ну и чего ты тут расселся, бездельник? Тащи воду, не то я тебя сама половником огрею!

Гнев суровой бабушки казался мальчишке куда страшнее, чем все подзатыльники госпожи, и он, подхватив ведро, мигом умчался за водой.

Галка терпеть не могла жаловаться. Даже мужу. Даже если ее как следует допекли. Поэтому рассказ вышел не очень складным. Но все же Джеймсу удалось вытянуть из нее всю эту историю. Галка, что в общем-то напрашивалось по логике вещей, решила начать с начала. И поведала, как ее сперва раздраконили два испанца, искренне не понимавших, почему они должны платить какие-то налоги в городе, основанном испанцами, словно в какой-то иной стране. Обычно такие дела решались на месте, в лицензионной конторе. Но эти два остолопа явились с жалобами к месье Аллену, а получив там от ворот поворот, пришли к генералу Сен-Доменга. Опять-таки с жалобами. Правда, они не на ту напали. В таких случаях Галка за словами обычно не лезла, сразу объясняла, куда должны идти столь непонятливые сеньоры и какие действия при этом совершать. Но сегодня все не заладилось с самого утра. Купцы не стали угрожать, как это обычно за испанцами водилось. Они начали плакаться на трудные времена, на сварливых супружниц и большое количество детей, которых им оные супружницы успели подарить за годы совместной жизни. Галка ограничилась искренним советом либо платить налоги на общих основаниях, либо катиться за горизонт и больше никогда не показываться в этой гавани. Ибо, хоть и основали ее испанцы, она уже давно принадлежит не Испании. Потом с неприятным осадком на душе она отправилась к Мартину. И все бы ничего, да немец умудрился не к месту похвалить расовую теорию. А для Галки, создававшей Сен-Доменг на совершенно иных принципах, это было как удар ножом в сердце. Она вскипела, обозвала Мартина «недобитым нацистом» и посоветовала ему как можно реже воспроизводить вслух тот бред «шизика с усиками», что в итоге привел упомянутого деятеля к самоубийству, а Германию — в задницу. Мартин, как ни странно, воспринял Галкину гневную тираду совершенно невозмутимо, и, пожав плечами, вернулся к прежнему занятию — расчетам какого-то механического устройства… Кое-как удержавшись от соблазна пойти по статье восьмой Уголовного кодекса Республики Сен-Доменг (убийство с отягчающими), Галка наконец отправилась домой. В Алькасар де Колон. Путь ее пролегал по новому кварталу, где жили иммигранты-мастеровые. Проходя по улице Сен-Мартен она услышала какие-то вопли, ругательства на немецком и испанском языках… Где вы видели свару, мимо которой могла спокойно пройти Алина-Воробушек? Вот Галка и решила посмотреть, кто там порядок нарушает…

— Захожу — и вижу: целая семейка в таких милых типовых робах. Мужики все патлатые, бородатые, одеты одинаково, женщины тоже как на одном станке штампованные. И все как на подбор страшные, даже я на их фоне показалась бы королевой красоты, — едко ухмылялась Галка, рассказывая мужу этот эпизод. — А у дверей — учитель-немец и двое парней из стражи. Да не из наших, а испанцы, те, что тут и раньше стражниками работали. И все орут. Я ж по-немецки ни уха ни рыла, сразу перехожу на испанский. Спрашиваю, в чем проблема? Они разом заткнулись и уставились на меня как на черта из преисподней…

— Если ты спросила в той манере, какая за тобой водится, ничего удивительного в их реакции я не вижу, — улыбнулся Джеймс. — Обычно ты начинаешь подобные вопросы словами «Какого хрена…» или «Что за фигня…»

— Будешь надо мной прикалываться — ничего больше не расскажу! — Галка, сперва обиженно фыркнув, не выдержала и коротко рассмеялась. — Ладно, продолжаю. Пока они дружно подбирали с пола челюсти, я повторила вопрос. На этот раз тише и вежливее. Господин учитель опомнился первым и все объяснил. Мол, эти господа приехали сюда с детьми школьного возраста, и обязанность учителя, раз уж дети живут в квартале, прилегающем к его школе, состояла в их переписи и распределении по группам. Но родители воспротивились этому, а ведь начальное образование в республике является обязательным. Представляешь, Джек, эти… господа принадлежат к какой-то дебильной секте, которую со скандалом выперли из Ганновера. Они считают школы порождением дьявола. Мол, детишкам достаточно уметь читать Библию, а больше ничего им в жизни не потребуется. Учителю ответили немедленным отказом, предложили покинуть помещение, а в качестве аргумента предъявили дубинку. Немец, не будь дурак, тут же кликнул стражу. Прибежали как раз те два испанца, а это не салаги, ребята тертые. Короче, я явилась в самый ответственный момент. Выслушав учителя, обратилась к приезжим. Через того же учителя, раз он говорил и по-немецки, и по-испански. Типа, у нас в стране закон один для всех, и раз уж вы сюда приехали, извольте его придерживаться. Ихний главарь мне и отвечает: мол, они избранники Божьи и призваны повсюду нести свой закон. А если власти страны против, то это их проблемы… Ага, ты уже не смеешься, милый. Понимаешь, чем это грозит. Я имела возможность наблюдать у себя дома, к чему ведет Европу разрешение мусульманам жить на ее территории по своим, а не по европейским законам… Но вернемся к этим особо сознательным ганноверцам. Смотрю на них, и поражаюсь. Не лица, а рожи, даже дети смотрят исподлобья, будто на врага! В глазах совершенно непробиваемый фанатизм пополам с какой-то бычьей тупостью, а на лбу крупными буквами написано: «Есть два мнения: мое и неправильное…» Ты представляешь, эти бычачос тут будут свои законы устанавливать! Мы положили годы жизни, угробили кучу бабла, я как последняя дура из кожи вон выворачивалась, чтобы устроить тут все по-нашему, а эти едут сюда на все готовенькое и еще собираются нами рулить?!! Ну в общем, задала я им еще один вопрос: хорошо ли они подумали и собираются ли жить здесь, уважая и соблюдая наши законы?

— Задала вопрос, как в первый раз? — на этот раз улыбка Джеймса была невеселой. Что такое упертые сектанты, он знал очень хорошо: в Англии времен Кромвеля этого добра было предостаточно, да и сейчас хватало.

— Как во второй. — Галка ответила ему вовсе без улыбки. — А они мне в ответ: мол, или не сходя с места принимаешь нашу веру, или небесная канцелярия по их коллективной жалобе организует нам крупные неприятности. Ну я и задала им еще один вопрос. Теперь уже как в первый раз. Готовы ли они отправляться к черту на рога и устанавливать свои законы там? Самое им место, честно говоря. Они обиделись и заявили, чтобы я немедленно отправила их обратно в Европу. Хех! Нет, говорю, ребятки, притормозите. Вы изволили прокатиться сюда за наш счет, но не желаете принимать наши законы. Хорошо. Извольте возместить наши убытки. Честный труд — самое верное для этого средство, даже можно на обратный билет заработать. Тут они обиделись всерьез, и мне пришлось рявкнуть на них уже нормальным командирским голосом, эти долбодятлы чуть не оглохли. Испанцы уши зажали, а господин учитель не на шутку перепугался, чуть свои бумаги не растерял. Ну не ходили они на «Гардарике», что поделаешь… В общем, вот тогда и я сорвалась. Разоралась так, что стража с половины города сбежалась, думали — нападение испанской эскадры.

— Это действительно серьезная проблема, Эли, — сказал Джеймс. — Нетерпимость и фанатизм способны только разрушать. Ты верно сделала, что собралась выгнать сектантов взашей. Но никто не даст гарантию, что их появления удастся избегать вечно.

В дверь постучали.

— Войдите, — Галка говорила уже почти спокойно: с «исповедью» ушло последнее раздражение, наступил «штиль».

В кабинет пожаловала фрау Эбергардт. Как ни в чем не бывало проследовала за свой рабочий стол, с самым решительным видом водрузила на него пухлую папку, поправила очки и сурово воззрилась на мадам генерала.

— Продолжим работу, фрау Эшби? — деловым тоном, даже с некоей ноткой вызова, поинтересовалась она.

— Продолжим, — кивнула Галка, подскочив со стула. — У нас действительно дел по горло, а там еще и конь не валялся.

— А я на «Гардарику», — Джеймс ласково пожал ей пальцы — при секретарше, как и при братве, они тоже старались не особенно нежничать друг с другом. — Там тоже много работы…

Джек знает, как равнодушна я ко всяким побрякушкам. Но с этой вещицей, попавшей мне в руки под Рождество, я не расстаюсь. Вовсе не потому, что она так уж мне понравилась. Для меня это не украшение, а memento mori, привет с того света. Очередное напоминание о том, какая участь ждала бы меня, если бы я хоть раз оступилась…

У Джека день рождения как раз под Рождество, двадцать третьего декабря. В том году я подарила ему набор штурманских прибамбасов. Да не медных, а бронзовых. Правда, торговец содрал с меня столько, будто они были золотые, с бриллиантовыми вставками. На этот раз я отправилась в одну неприметную лавку. Хозяин встретил меня улыбкой во все свои двадцать относительно целых зубов… Нет, я прекрасно знала, что за гусь этот голландец: он сделал состояние на торговле пиратской добычей. Но у него в лавке иногда попадаются такие вещи, которых тут днем с огнем не найдешь. И относительно недорого. А мне, как постоянному клиенту, так и вовсе со скидкой. В общем, решила присмотреть милому золотые часы. Хозяин сразу начал вынимать коробочки, показывать товар лицом, так сказать. Мол, не подумайте ничего плохого, мадам, это не военная добыча, а честно купленное в Европе. Ага, на столь же честно заработанные денежки. Ну да ладно, сама хороша, пиратский генерал. Короче, выбрала для Джека самые изящные часы (самых мелких габаритов, и те мне еле в ладони помещались). Голландец говорит: две тысячи ливров, мадам, ведь это работа самого минхеера Гюйгенса! Кстати, тут он не соврал. Вряд ли Гюйгенс мастерил эти часы самолично, но ведь именно он придумал часовую пружину. Или не он?[27] Эх, сколько всего полезного я забыла, а сколько полезного и не знала вовсе!.. Поторговались, он мне сбросил цену на две сотни, я достала кошелек. И тут меня будто леший за язык потянул. Посетовала, что великоваты часики для дамы, не то и себе бы такие прикупила. А голландец мне заговорщически подмигивает. Мол, есть часики и для дамы. Только стоят дороже. И вынимает из потайного отделения шкафчика очередную коробочку. Открывает. А там лежит треугольный, с немного скругленными сторонами, кулончик на длинной цепочке, посредине круглый граненый камень — то ли аметист, то ли стекло под аметист. Судя по виду, не золотой, а позолоченный. Мне в нем сразу что-то смутно знакомым показалось. «Можно посмотреть?» — спрашиваю. Голландец кивает: можно. Вот если вы на эту кнопочку нажмете, мадам, крышка откроется. Я нажала. А там…

«Сделано в СССР».

Судя по тому, как увлеченно трындел о часах лавочник, в нокдауне я пробыла недолго и он ничего не заметил. Все рассказывал о чудесах Востока и тайнах ихних мастеров. Я сразу просекла фишку: если выдам свою заинтересованность, мне вовек с этим типом не расплатиться. Повертела часы так и эдак, послушала ход механизма. «Сколько стоит?» — «Десять тысяч, мадам». — «За кусок позолоченной латуни и стекляшку? Вы с ума сошли, милейший». — «Поверьте, мадам, эти часы стоят таких денег! Я показывал их лучшим часовщикам, и никто из них — никто! — не смог повторить столь тонко выполненный механизм!» Я еще немного покрутила носом, потом обиняками выспросила, какими путями к нему попала эта забавная вещица. И выяснилось, что приобрел он часы в Порт-Ройяле у одного английского торговца, продавшего их год назад по причине банкротства. Тот в свою очередь выкупил их в январе семидесятого за целых десять фунтов у хозяина «Сломанного якоря», той самой забегаловки, где мы с братвой любили зависнуть после рейда. А к хозяину они, ясен пень, попали, когда какой-то пират расплатился ими за выпивку… Короче, я вытрясла для себя скидку, сбила цену до восьми тысяч. Забрала обе покупки и сказала — вот тебе сразу две тысячи золотом, за остальным придешь после обеда в Алькасар де Колон. И ушла с таким чувством, будто не было девяти лет выживания в семнадцатом веке. Будто я опять оказалась на том растреклятом острове и передо мной снова выбор: сидеть в кустах или выйти к пиратам… Если верить файлам отчетов из трофейного ноута, из двадцати восьми попаданцев выжили только мы с Владом и Мартин. Что сталось с водителем Мартина, мы видели. Испанцы тоже метко стреляют, и жутко мстительны: бросили непогребенное тело там, где оно упало. Типа, чтобы душа нечестивца наверняка не угодила в рай. Что случилось с остальными — можем только догадываться. Эти часы, кстати, тоже кое-какой свет пролили. Но… Кем была их хозяйка? Почему «доброжелатели» ее выбрали? В какое время она жила? В компе были упомянуты только «номера» погибших… Кажется, у моей бабули имелись похожие часики, только не треугольные и без крышки. Говорила, такие были модными в восьмидесятые годы… Я не знаю однозначных ответов на предыдущие вопросы. Однако точно знаю ответ на самый последний: какой смертью она погибла.

Рука Господа, как любит говорить отец Пабло. Если бы эти часы попались мне еще в Порт-Ройяле, кто знает, как бы все обернулось? Как бы я поступила, если бы не догадывалась, а точно знала, что это не случайность? Что где-то недалеко есть еще такие же люди из будущего?.. Не знаю. Скорее всего, ничего бы это не изменило, разве только в мелких деталях. Да и вела бы себя осторожнее.

Memento mori. Помни о смерти. Ни на миг не забывай, какой ценой оплачено твое везение вначале и кой-какие успехи в последние годы.

2

Когда Сен-Доменг только-только провозгласил независимость и были сформированы три верховных руководящих органа, господа истеблишмент поначалу собирались в любых пригодных для этого помещениях. Правда, Торговый совет как облюбовал себе один из залов городской мэрии, которую местные испанцы по старой привычке именовали кабильдо, так до сих пор там и собирался. Четыре десятка самых влиятельных купцов различных гильдий во главе с Робером Алленом время от времени обсуждали идею о строительстве отдельного здания, но пока в том не было насущной необходимости. Ученый совет — пока еще самый малочисленный из всех — успешно размещался в старом университете. А Совет капитанов чаще всего собирался в Алькасар де Колон. Если раньше это был только генштаб, внешняя политика, да Этьен Бретонец олицетворял собой разведку с контрразведкой, то сейчас в ведении этого Совета оказались еще и административные функции. То есть управление на местах, полиция, правосудие и налоги. Потому в полном составе Совет капитанов являл собой пестрое зрелище. С капитанами все было понятно: пираты, пираты и еще раз пираты. Правда, пираты выдающиеся, но все-таки… Административные функции и налоговое ведомство были представлены бранденбуржцем по имени Герхард Монтаг. «Понедельник — не только день тяжелый, но и человек», — как шутили о нем его соотечественники.[28] Человек он и впрямь был крайне неудобный. Особенно для тех, кто пытался сэкономить десяток су, но проигрывал на этом тысячи ливров. А хватка у него была бульдожья. Мало кто вообще рисковал спорить с этим грубоватым, но чертовски умным и едким человеком. Его единственным (по мнению властей Бранденбурга) недостатком была привычка всегда говорить правду в лицо, даже правителям. А единственным другом в истинном смысле этого слова оказался мэр города — испанец дон Альваро де Баррио-и-Баллестерос, бывший алькальд Картахены. Полиция сперва оказалась в ведении Этьена, но Бретонец очень скоро честно признался, что уголовный сыск не его дело. Контачить по мере необходимости — это всегда пожалуйста. Но три конторы он не потянет. И за дело взялся ушлый Жан-Поль Реми, гугенот из Тулузы, некогда занимавший в родном городе должность начальника полиции, но уволенный по причине своего «неправильного» вероисповедания. Король-солнце и впрямь стал в последние годы проявлять признаки фанатичной нетерпимости к любым иноверцам. И хотя чистки по религиозному принципу пока не приняли массового характера, месье Реми подозревал, что этот самый массовый характер — дело времени. Потому и съехал в Сен-Доменг, несмотря на большое количество католиков, проживающих на острове. Кстати, главным прокурором республики стал сеньор Фернандо Моралес, бывший прокурор города Санто-Доминго при испанской власти. Этот немолодой уже человек, когда ему (по рекомендации епископа Осорио) предложили занять такую высокую должность, согласился без особых раздумий. У пиратов есть закон? Очень хорошо. Будем его соблюдать. Благо статей в республиканской конституции куда меньше, чем в своде законов Испанского королевства… Словом, Совет капитанов и впрямь был компанией весьма неординарных личностей, по меркам любого времени. Однако сегодня «гражданских» не приглашали. И на то была своя причина.

— Голландцы, конечно, дерут с нас шкуру за свои услуги, — с едкой усмешкой говорил Этьен. — Но зато и денежки отрабатывают сполна. Десять человек завербовались на английские посудины еще полгода назад, когда сведения о сборе каперов на Ямайке подтвердились. Затем, когда мои люди устроились в Порт-Ройяле, через верных посредников я передал им приказы, деньги и нужные средства. Не всем из них удалось исполнить задуманное: трое оказались под подозрением и были вынуждены уходить. Но остальные сработали как надо…

— Ну чего ты тянешь кота за… это самое? — хмыкнул Жером. — Говори сразу по делу, и так ведь понятно, что без тебя там не обошлось.

— Говори, Этьен, — Галка усердно сдерживала улыбку: Меченый никогда не отличался деликатностью, если разговаривал с мужиками. Этьен, кстати, это прекрасно знал, потому сделал вид, будто реплики Жерома не было.

— Для начала наши люди подсыпали то дьявольское индейское снадобье, что состряпал Каньо, на склад с парусиной и канатами, — продолжал он. — Дело было под самый конец сезона дождей. Словом, такелаж загнил. Когда это выяснилось, шуму было на всю Ямайку! Но еще больший шум поднялся, когда одна… гм… дама, живущая не только за счет своего заведения, но и на небольшой пенсион от нашей казны, спровоцировала драку между капитаном Дорсом и его помощником. Капитан погиб, помощник сидит в тюрьме, команда разбредается… Затем сгорел склад с корабельной древесиной. Дважды срывались поставки продуктов на каперские суда. Иными словами, выход эскадры, который поначалу был намечен на середину января, все время переносили. Уже под конец наши расстарались поставить на несколько кораблей бочонки с солониной, засоленной по довольно странному рецепту. Надеюсь, это обнаружится, когда корабли выйдут в открытое море.

— Когда они выходят? — моментально отреагировал Билли.

— По последним сведениям — через пять дней.

— А куда они собрались? — Галка задала самый важный в данный момент вопрос. — Твоим людям это удалось вызнать?

— К сожалению, нет, — скривился Этьен. — Пьяная матросня по тавернам выбалтывает что угодно, только не цель рейда. Видимо, они ее попросту не знают.

— Ни фига себе — секретность! — фыркнул Влад. — Значит, не знают даже офицеры и капитаны?

— Возможно, в курсе насчет цели рейда всего два-три самых надежных капитана, — утвердительно кивнул Этьен. — Англичане тоже знают, что в тавернах всегда торчат лишние уши.

— Каков точный состав эскадры, готовой поднять паруса? — спросила Галка. — Сколько всего братвы на бортах?

— Пятнадцать судов от шлюпа до тридцатипушечного фрегата, — отозвался Бретонец. — Командующим назначен некто Симмонс, капитан королевского флота. Всего под его началом около семисот человек. Чтобы взять город — должно хватить, парни там отчаянные.

— Тогда, братцы, нам стоит прикинуть — куда они в принципе могут пойти, — сказала Галка, закинув ногу на ногу. — Сюда — очень вряд ли. И не только из-за пушек.

— Что верно, то верно, мы такие шутки прощать не привыкли, — согласился Билли. — Те ребятки до сих пор не могут простить тебе капитана Джонсона, а значит, хорошо помнят, что за нами не засохнет сделать то же самое с остальными… У голландцев такие неаппетитные колонии, что туда милорды тоже вряд ли полезут. Ну разве купчишек Кюрасао пощипать. Остаются испанцы.

— Да, наверняка испанцы, — согласился Влад. — Ну, или как крайний вариант — Куба. Правда, форты Гаваны даже в таком страшном состоянии им не взять, а Сантьяго — это слишком близко от нас. Мы ведь и обидеться можем, — добавил он с едкой иронией.

— В Порт-Ройяле знают: на Кубе брать нечего, кроме самой Кубы, — еще более едко проговорила Галка. — Да и то — французы уже обожглись, а англичане народ чертовски прагматичный. Сан-Хуан в Пуэрто-Рико тоже отпадает: именно в этой гавани сейчас базируются испанские военные корабли, и укрепления там за пять лет после нашего двойного наезда построили весьма даже неплохие. Нет, они нацелились на побережье, на Мэйн… Но вот куда?

— Веракрус, — Джеймс как первый штурман флота являлся членом Совета, но в обсуждении принимал участие только тогда, когда вопрос находился в его компетенции. — Помнится, Граммон еще до захвата серебряного флота предлагал нам совершить рейд на этот город.

— Э, нет, Джек, там слишком много всяких разных войск напичкано — и королевских, и повстанческих. Каперы не полезут. Побоятся, — возразила его дражайшая половина. — Семьсот человек против трехтысячного гарнизона Веракруса — это вовсе не смешно. Это очень грустно.

— Тогда остаются Рио-де-ла-Ача, Санта-Марта, Маракайбо и Картахена, — пожал плечами Джеймс. — Чтобы взять первые два пункта, семисот человек хватит с головой. На Картахену они вряд ли решатся пойти: там тоже после нашего визита всерьез задумались об устройстве более прочных фортов. Вот Маракайбо… Ван Хоорн год назад там побывал.[29] Значит, и у Симмонса есть шансы.

— А решится ли король Карл поссориться с Испанией ради кучки жемчуга? — засомневался Этьен.

— Решится. Если спросил разрешения у короля Людовика и оное разрешение получил, — съязвил Влад. — Тогда Испания не рыпнется, хоть и будет очень громко возражать… Но в самом-то деле — ради одного рейда поднимать бучу? Стоит ли игра свеч?

— Если захватить Маракайбо — вполне, — задумалась Галка, вспомнив годичной давности семейное обсуждение письма из Версаля. — По крайней мере, так думает король Карл…

— Тут ты права, Воробушек, — прогудел Жером. — Ради простого рейда — пограбить там, еще чего-то — они не поставили бы во главе эскадры королевского офицера.

— Точно, — кивнул Билли. — Один в один мои мысли, приятель.

— Значит, Маракайбо? — Этьен смотрел куда-то в стенку, думая о чем-то своем.

— Это наиболее вероятная цель для такой эскадры, — кивнула Галка. — Предлагаю вариант: втихую предупредить испанцев и применить там пару наших сюрпризиков. Из числа тех, что они вполне могли бы применить и сами.

— А поверят ли нам испанцы? — усомнился Билли. — Я бы на их месте ни на медяк не поверил каким-то «ладронам».

— Тогда, может быть, они поверят своим? — сдержанно улыбнулся Джеймс.

— Ты о чем?

— О том, что далеко не все испанцы Мэйна считают нас «ладронами»…

…Наиболее разумным мне представляется завершить эту войну как можно скорее, предоставив Мексике требуемую повстанцами независимость. Не спешите обвинять вашего вернейшего слугу в предательстве интересов короны, Ваше Величество. Отличие Мексики от Юкатана состоит в отсутствии единой культуры. Сейчас бунтовщики объединены ненавистью к Испании. Но, получив желаемое, они быстро перессорятся между собой. В этом случае Мексика либо окажется слабо управляемым, раздираемым внутренними противоречиями государством, либо рассыплется на несколько более мелких индейских стран, враждующих между собой. Если Юкатан мы потеряли навсегда, то здесь еще возможно, тонко играя на слабостях мексиканцев, через некоторое время вернуть потерянное.

Особое опасение у меня вызывают сведения о том, что Англия, несмотря на прямое обещание прекратить каперскую деятельность, вновь вернулась к практике использования услуг этих господ. Во всяком случае, ничем иным, кроме как планируемым нападением на одну из земель Новой Испании, объяснить сбор пиратских судов в Порт-Ройяле невозможно…

— Вот это преданный слуга короны, — хмыкнул Жером, когда Джеймс закончил чтение вслух послания дона Антонио Себастьяна де Толедо в Мадрид. Разумеется, это была копия, снятая с оригинала одним из платных шпионов Сен-Доменга в Веракрусе. Хорошее испанское вино иной раз способно не только развязывать курьерам языки, но и внушать им крепкий сон. — Умный мужик, такого врага и уважать не грех… Ты о нем говорил?

— И о нем тоже, — Джеймс свернул бумагу и аккуратно положил себе в карман. — Письмо написано еще до битвы у Мехико. Но с тех пор ситуация особенно не изменилась. Дон Антонио — чрезвычайно умный и дальновидный человек. Пока он занимал должность вице-короля, старался усадить на местах толковых руководителей. Когда его сняли, новый вице-король — архиепископ — гораздо больше времени уделял сбору налогов и делал перестановки лишь в своем окружении. Маракайбо и Картахены это практически не коснулось. Поэтому… Я бы, например, обратился за помощью к дону Альваро. Он знает этих людей лично, и к его слову могут прислушаться.

— Либо просто и без затей прибить, — усомнился Билли. — От этих донов можно всякого дождаться.

— В Сен-Доменге полно донов, которые не рвутся возвращаться под власть Испании, — возразила Галка. — Давай не будем чесать всех под одну гребенку. Ты у нас тоже не совсем типичный англичанин, согласись, — добавила она под ехидные смешки капитанов. — А если серьезно, то стоит попробовать провернуть такой вариант. Только как это сделать, чтобы не засветиться раньше времени? Стоит появиться в Маракайбо хотя бы одной новой пушке и сделать хоть один выстрел — все, через месяц-два ждите дорогих гостей. А мы еще не готовы воевать по правилам для больших мальчиков.

— Когда же мы будем готовы? — раздраженно поинтересовался Билли. — Ты все время твердишь: пять лет мира, десять лет мира. Станут они ждать, пока мы приготовимся к бою!

— Ты прав, братец, но сейчас каждый день отсрочки играет на нас. Каждый день! Конечно, в идеале нам нужны еще лет десять, если не больше. Как минимум четыре-пять лет, если хорошо напрячься. Но чует моя пятка, не дадут нам больше пары лет.

— Ты сама назвала срок. — Билли ткнул пальцем в ее сторону. — Если пройдет два года, а гости не придут, я сам этим займусь. И сделаю все, чтобы пришли и легли тут на дно. Лично я всегда готов к бою.

— Сен-Доменг — не линкор, а драться нам в случае чего придется с английским королевским флотом, не с каперами, — жестко проговорил Влад. — Знаешь, что это означает?

— Знаю.

— Вот и хорошо. Сестра тоже это знает. Потому и тянет время.

— Я не только тяну время, — без малейшего намека на иронию сказала Галка. — Я еще и действую. Если желаете, могу прочесть вам одно занятное письмецо. Политического толка.

— Давай, — Жером откинулся на спинку. Стул под его внушительной… фигурой жалобно скрипнул.

…Штатгальтер был весьма любезен. Даже пошутил, что торговля между Сен-Доменгом и Голландией принесла некоторым купцам слишком большие доходы, и теперь эти господа, обогатившиеся на поставках, начинают влиять на политику страны. В то же время я отметил: господин штатгальтер нисколько не раздосадован сим фактом. Напротив: после заключения мира в Нимвегене именно торговля позволила Голландии смягчить малоприятные последствия войны. Если бы не активное противодействие англичан, смягчение последствий войны происходило бы еще быстрее. Также последовал намек на то, что старик Рюйтер уже в достаточной степени оправился от ран и готов возглавить эскадру. «Хоть бы это и был последний бой в моей жизни, но я не отказался бы снова загнать английский флот в Темзу», — так сказал минхеер адмирал, мне передавали его слова. Иначе говоря, Голландия уже через год будет готова к полномасштабной войне за господство в северных морях. Проблема лишь в том, что она еще не скоро будет готова к новой войне с Францией. А дабы исключить Францию из списка возможных противников в предстоящей и, увы, неизбежной войне с Англией, минхеер Вильгельм предложил заключить секретное соглашение об оборонительном союзе между Соединенными Провинциями и Сен-Доменгом. Но заключить его так, чтобы разведка Франции через некоторое время все же получила эти сведения. Штатгальтер уверен: король Людовик не станет уведомлять об этом своего кузена, также считая Англию наиболее опасным соперником Франции в будущем. Потому я приложил к письму проект соглашения на согласование с Вашей стороны.

С нетерпением жду ответа, мадам!

Преданный Вам Николас Питерсзоон Схаак

— Оппаньки! — Билли отреагировал первым, и как всегда экспрессивно. — Да, под это дело можно такие вещи провернуть — они там в Европе все удавятся!

— Главное — чтобы коронованные кузены по обе стороны Ла-Манша как можно позже въехали в истинный смысл этого договора, — едко заметила Галка. — Это уже твоя епархия, Этьен, действуй.

— Мне понадобится много денег, капитан, — сказал Бретонец, произведя в уме некие подсчеты.

— Нарисуй цифру, выдадим. А нам, братцы, теперь только работать и работать. Времени мало, и часики уже тикают…

3

14 апреля 1679 года

Слушайте, дамы и господа, я просто фонарею от происходящего…

Сейчас сообщили: в Порт-Ройял вернулись три каперских корабля из тех, что отправились в Маракайбо (надо же, мы не ошиблись, вычисляя цель их путешествия!) и команды дружно отправлены в лазареты с диагнозом «диарея». Проще говоря, понос у них. Когда Билли предположил, какой запах сейчас идет от вышеупомянутых судов, парни ржали добрых полчаса. Сработала наша диверсионная группа на отлично, хоть к наградам представляй. Жалко, что не все обосравшиеся решились вернуться: по сведениям от наших людей, многие пошли дальше, несмотря на «диарею». Что ж, если дон Альваро сумеет убедить алькальда и губернатора Маракайбо принять наше предложение, их страдания вполне могут оказаться напрасными.

17 апреля 1679 года

Сегодня провожали «Эвридику» де Граффа и два фрегата — «Святую Анну» и «Клер». Кстати, фрегаты из тех, что мы взяли с серебряным флотом и фиг вернули Испании. Лоран долго выздоравливал, и полный год компостировал мне мозги с этой экспедицией. Оно и понятно: во-первых, надо бы вызнать, что случилось с Граммоном; во-вторых, шугануть португальцев из Алмазной бухты. По его словам, там не грех и крепостицу поставить, раз португальцы не торопятся официально столбить местечко, и местных жителей в «нашу веру» обратить. Дело стоящее. Колония там, понятно, будет чисто символическая, но свою базу по пути в Индийский океан заиметь стоит.

Попутного ветра, приятель! Гаденыш ты редкостный, но все равно — удачи!

19 апреля 1679 года

Что там у меня на родине говорили насчет техники безопасности? Блин, ведь предупреждали же торговцев Мартин и его помощники — осторожно, керосин штука чертовски горючая! Так нет же, нашелся… нехороший человек, которому на это оказалось положить большой и толстый. Хранил в кладовой своей лавки плохо закрытые бутыля: соседи не один раз жаловались на вонь, даже в полицию заявляли. Ну и что? Предупредили его раз, два, три, а он плевал на всех. Ну и доплевался. Сунулся в кладовую поддатый, с трубкой в зубах… И сам, блин, сгорел, и лавку спалил, и семью без крыши над головой и средств к существованию оставил…

Где делают лекарство от глупости? Куплю большую партию за любую цену!

23 апреля 1679 года

От того, что вчера сообщили из Порт-Ройяла, а сегодня напечатала наша Gazett, весь Сен-Доменг в лежку валялся…

Как я уже писала раньше, еще по пути на команды некоторых кораблей напала досадная хворь, именуемая поносом. Трое вернулись, еще четверо решили продолжить поход, выкинув испорченную солонину за борт и позаимствовав провиант с других судов. Итого к Маракайбо подошли целых двенадцать посудин во главе с фрегатом «Фалмут». Фрегатик серьезный: тридцать пушек, из них две нового образца, под черный порох. Короче, злые как черти англичане после почти трех суток хронической диареи (слабительное средство Каньо имело, оказывается, продолжительное действие, а с ветром им повезло, потому и добрались так быстро) полезли ломать форт де ла Барра. С помощью пушек «Фалмута» и маленькой хитрости испанцев этот форт долго не сопротивлялся. Англичане, решившие пройтись по местам боевой славы сэра Генри, досадовали: им, как и десять лет назад Моргану, не подфартило с отливом, а мелей там слишком много, чтобы можно было переть напролом и рисковать кораблями. Мне кажется, испанцы и тогда, и сейчас так подгадали с уходом из форта, чтобы противник малость подзадержался у входа в бухту. В общем, капитану Симмонсу пришлось ждать прилива. И наблюдать, как испанцы снуют на своих плоскодонках по фарватеру. Туда-сюда, от мели к мели, от близкого берега к судоходному каналу и обратно. И не только на плоскодонках: там прошелся плашкоут, груженый. Чем — скажу чуть позже. Поскольку уже стемнело, англичане не могли видеть, что там происходит на самом деле. А когда стала подниматься вода, они снялись с якоря и пошли в бухту… По словам тех, кто вернулся, они еще потешались: что за вонь тут развели эти чертовы доны? Обделались от страха, что ли? Только когда с берега начала палить батарея мелкокалиберных пушечек, заряженных «зажигалками» испанского образца, им сразу стало не до смеха. Потому что море загорелось. В прямом смысле. Точнее, загорелась нефть, которую как раз и разливали с плоскодонок и плашкоута по поверхности воды. Испанцы не пожалели нефти, купленной у жителей нефтеносного побережья и предназначенной для продажи в Сен-Доменг… Короче, не удивлюсь, если англичане начнут вопить об экологической катастрофе, злонамеренно устроенной коварным противником. С ума сойти, какие жуткие сволочи эти испанцы! Мало того что загрязнили окружающую среду — они еще посмели при этом причинить вред английской флотилии, которая пришла их грабить! Нет, в самом деле — редкостные подонки… То, что через неделю вернулось в Порт-Ройял, было больше похоже на табор цыган-погорельцев, чем на бравое воинство. «Фалмут» сгорел на фиг, туда же, к предкам, отправились еще шесть судов, успевших войти в нефтяные пятна. Остальные — четыре шлюпа и шхуна — вовремя легли на обратный курс и дали тягу. А потом команды рассказывали всякие жути про то, как этим чертовым папистам помог сам дьявол, явившийся в смрадном дымном пламени ада и зажегший воду… Как сообщают наши люди, сейчас над вернувшимися ухохатывается весь Порт-Ройял. А кто-то из местных юмористов уже обозвал этот поход «дурацким». Словечко подхватили, и не удивлюсь, если новость в самые кратчайшие сроки достигнет Англии. Англичане — патриоты. Но этот рейд был задуман герцогом Йоркским с подачи его венценосного братца, а британцы точно не упустят возможности слегка потоптаться по «проклятым католикам». В Версале тоже не упустят шанса погреть на этом руки. Ох, и любят там это дело!

Вот такие пироги с котятами, дамы и господа. Что ж, теперь драка льва и ягуара — вопрос ближайшего времени. Эпоха Моргана давно и бесповоротно стала историей, а кое до кого это пока не дошло.

Тем хуже для льва.

9 июня 1679 года. Версаль

У его величества иной раз случались приступы самокритичности. В особенности когда он оставался в одиночестве и имел возможность беспрепятственно — а главное, без свидетелей — упрекнуть себя в ошибках и просчетах. Но сегодня подобные терзания совершенно непредвиденно случились в присутствии месье Кольбера, месье де Ла Рейни и военного министра де Лувуа. Король привычно спрятался за маской державного спокойствия. Однако чувства, вызванные прочтением этого донесения, были двоякими.

Соглашение об оборонительном союзе Голландии и Сен-Доменга! Заключенное без ведома Версаля!.. Неслыханно!

Нимвегенский мирный договор стал первым в истории официальным документом подобного уровня, составленным на французском языке.[30] В то время, как со времен Цезаря сие было принято делать на латыни. И это бесспорно стало признанием военной, экономической и политической мощи Франции. Отныне ни одно сколько-нибудь важное политическое решение в Европе не обойдется без прямого участия, посредничества или на крайний случай пристального внимания Французского королевства. Но то Европа. Дипломатия молодой неоперившейся заокеанской республики подала первый признак самостоятельности. Если в Европе узнают, что кто-то из сателлитов Франции посмел заключать какие-то соглашения без одобрения его величества Людовика, может пострадать престиж Версаля как политического центра Старого Света. А значит, и его, короля, личный престиж!

«Предательница, — думал его величество. — Лицемерка. Как я мог так ошибиться, доверяя ей!»

— Сир, — Кольбер, прекрасно зная, о чем думает его величество, решил озвучить свое мнение. — Если месье де Ла Рейни прав, и эти сведения попали нам из источника, близкого к испанскому двору, то не все так плохо. Я бы даже осмелился предположить, что мадам Эшби намеренно уведомила ваше величество об этом договоре неофициальным путем, дабы ввести в заблуждение и своих врагов, и штатгальтера Вильгельма.

— Вот как? — король чуть заметно поднял левую бровь, чем изволил выразить удивление. — Признаться, я об этом не подумал. Но какова может быть выгода Франции от этого соглашения?

— Прямая выгода, сир, — жестко высказался де Лувуа. — Рано или поздно Голландия снова столкнется с Англией. Вашему величеству известно, сколь болезненно воспринимает Вильгельм Оранский любые нападки на протестантскую веру, а король Англии в последнее время все активнее насаждает католичество. Сен-Доменг естественный враг Англии, ибо они действуют в одной сфере интересов — на море. Потому, сир, — уж простите меня за прямоту — союз Голландии и Сен-Доменга так же естественен. Не стоит ему удивляться.

— Это взгляд военного человека, — едва заметно усмехнулся Кольбер. — Он делает вам честь как полководцу, но политика не терпит прямолинейности.

— Что вы хотите этим сказать? — де Лувуа позволил себе еле уловимую нотку ехидства.

— События скорее всего будут несколько интереснее, нежели вы предполагаете, сударь, — король счел нужным вмешаться и предотвратить зарождавшийся на его глазах спор между царедворцами. Деньги едва не столкнулись с Силой, а это его пока не устраивало. К тому же его посетила довольно изящная идея. — Надо думать, наш кузен Карл еще не в курсе относительно этого соглашения?

— Насколько я могу судить — нет, — произнес Ла Рейни. — Его больше беспокоит мысль о неудаче рейда на Маракайбо. Кое-кто при английском дворе уже назвал сей поход «дурацким», и я склонен согласиться с этим остряком.

— Вы полагаете, что к неудаче похода приложила руку мадам Эшби?

— У меня есть основания так полагать, сир, хотя прямых доказательств нет.

— А как по-вашему, господа, обрадуется ли наш кузен, получив сведения об истинном виновнике срыва этого похода?

— Боюсь, сир, он начнет готовиться к войне и как обычно наделает массу ошибок, — тонко улыбнулся Кольбер.

— Что ж, — так же тонко улыбнулся король, — в таком случае нам стоит побеспокоиться об этом. Однако не нужно огорчать нашего кузена Карла известиями о соглашении Голландии с Сен-Доменгом. Боюсь, две плохие новости кряду могут не только испортить ему настроение, но и подорвать здоровье…

«Я ошибался, — его величество, окончив совещание с наиболее верными из своих приближенных, бросил шляпу на стол и снял душный парик. — Мадам Эшби — отнюдь не предательница. Она тонкий политик, не боящийся рисковать… Что ж, если так, то ловушка для Англии почти готова. Теперь осталась самая малость: сделать так, чтобы она сама в нее угодила».

4

Когда дверь спальни затрещала под ударами, дон Иниго — вот чудеса! — первым делом почему-то подумал не об опасности, а о том, как ему оправдаться перед женой. Ведь до сих пор он еще ни разу не осмеливался приводить любовницу в супружескую спальню, а пренебрегаемая им донья Долорес будет терпеть унижения лишь до тех пор, пока муж соблюдает хотя бы видимость приличий… Прелестная сеньора Эстефания, супруга одного из самых уважаемых купцов Гаваны, проснулась от грохота и, сразу сообразив, в чем дело, испуганно пискнула. Это, как ни странно, мгновенно отрезвило дона Иниго.

— Берите одежду и бегите в ту дверь! — зашипел он, вскочив с кровати и швырнув «приятельнице» ворох бархата и шелка. — Быстрее же, черт бы вас побрал!

Обомлевшая от ужаса любовница, получив ощутимый тычок в бок, снова пискнула и пулей вылетела в потайную дверь. Через которую, собственно, сюда и явилась. Дон Иниго же едва успел натянуть рубашку и схватиться за шпагу. Которой даже не получилось воспользоваться: вломившиеся в спальню люди во главе с начальником его личной охраны, недолго думая, открыли огонь из пистолетов…

— Все кончено, сеньора.

Хуанито прекрасно знал, как воспитывают испанских девочек: лучше плохой муж, чем никакого. Пусть он пьет, бьет, гуляет, тащит из дому — все равно это твой муж и господин. Воспитание девочек из благородных семей отличалось от крестьянского лишь образованием да привитием изящных манер. Во всем прочем — послушание, послушание и еще раз послушание. Поэтому он удивился реакции доньи Долорес. Ни слез, ни упреков, ни сожаления. Очевидно, либо она на редкость мстительная особа, чего за ней раньше никто не замечал, либо взятый на душу грех — участие в заговоре с убийством ее мужа — было вынести куда легче, чем постоянные унижения. Кажется, дон Иниго в последнее время приказывал жене и детям обязательно ему кланяться? Что ж, вполне в его вкусе. Не имея возможности заставить кланяться многих губернаторов, он отыгрывался на семье…

Донья Долорес не пошевелилась. Не отвела взгляда от гобелена, на котором была выткана какая-то батальная сцена. Только пальцы, сжимавшие распятие, побелели.

— Вы послали людей на восток? — глухим голосом спросила она.

— Да, сеньора. Еще вчера вечером.

— Боюсь, у вас будут затруднения с губернаторами западных провинций. Мой… муж поставил там наиболее преданных ему людей.

— Меня это вовсе не смущает, сеньора, — сказал Хуанито, недобро усмехнувшись. — И не таких видали.

Донья Долорес посмотрела на него тяжелым, совершенно не женским взглядом. И Хуанито понял, как чувствуют себя приговоренные на смерть: эта женщина понимала, что губит свою душу, но никаким иным способом она не могла уберечь своих детей от участи их отца. Если бы не ее помощь, заговорщики не смогли бы пробраться в дом незамеченными. Если бы заговорщики не убили дона Иниго, не прошло бы и года, как голодные толпы растерзали бы и его самого, и его семью…

Все имеет свою цену.

— В доме есть тайники, — глухо проговорила донья Долорес. — Два я сумела отыскать, но там лежит не так уж много. Найдите остальные, сеньор Перес. В них наверняка накоплено достаточно денег и ценностей, чтобы хватило на первое время.

Хуанито и раньше не особенно гнул спину перед разными сеньорами, а после изгнания французов и вовсе позабыл, как это делается. Но сейчас он поклонился этой женщине. Бесстрашная Долорес доказала, что ее участие в штурме Сантьяго — вовсе не случайный эпизод…

— Капитан! Капитан Дуарте!..

Дуарте по старой корабельной привычке всегда вставал ни свет ни заря, хотя дела посольские не требовали такой отдачи, как капитанские. Правда, этот Фуэнтес… Алина возлагала на него большие надежды, а получился пшик. Что ж, бывает. Теперь главное как можно скорее исправить допущенную ошибку, пока дон Иниго все окончательно не испортил. А кому это приходится делать? Конечно, всю подготовительную работу проделал Влад, но вся рутина и весь последний, самый сложный этап достался ему. Послу Сен-Доменга, капитану Жозе Дуарте.

Ладно, никто его сюда силком не тащил, сам в Гавану напросился.

На мгновение Жозе задержался у зеркала, висевшего на стене. Наследство даже не от предыдущего посла, а от испанского хозяина, как и почти вся мебель в этом доме. М-да. Куда девался прежний красавец Дуарте? Неужели этот полуседой хмурый мужик и есть тот самый лихой молодец, в которого, помнится, была тайком влюблена Алина? Тридцать пять лет — это вам не фунт изюма… Воспоминания о прежнем чувстве к той, которую сейчас все знали как генерала Сен-Доменга, уже давно не терзали его. Костер отгорел, остался пепел. Как и у нее. У Алины. Единственной, кого он любил по-настоящему… «А ведь повернись дело по-иному, могли бы сейчас жить вместе, детишек растить, — подумал Дуарте. — Я купеческий сын, она — купеческая дочь. Не погибни ее отец, я бы в ноги ему повалился, просил бы ее руки. Глядишь, и оставил бы пиратство, сейчас торговал бы, как все мои предки… Не судьба так не судьба, чего теперь жалеть о несбывшемся».

«Вермандуа» под командованием старпома давно ушел в родную гавань, в посольстве остался лишь он сам, одиннадцать человек из его команды и два секретаря — француз и испанец, оба из Сен-Доменга, только француз с запада, а испанец с востока острова. Секретари уже достали Дуарте своим язвительным соперничеством. Но если он до сих пор не выпер их из посольского штата, то только потому, что оба отлично знали свое дело, и словесные дуэли мгновенно заканчивались, стоило им приняться за работу. Удивительно, как эти двое умудрялись настолько забывать о личной неприязни. Впрочем, как только дела бывали завершены, все начиналось сначала. Если бы не парни с «Вермандуа», Дуарте давно бы уже скис от всего этого. Потому, когда один из матросов, входивший в посольский штат в должности начальника охраны, забарабанил в дверь комнаты, Жозе обрадовался: вот, хоть один день будет загружен донельзя, этим двоим грамотеям станет не до перебранок.

«Так быстро? — он сразу подумал о заговоре. — Они намечали свои действия четырьмя днями позднее. Значит, что-то заставило их поторопиться».

— В городе объявлено военное положение, капитан, — доложил Кувре, тот самый начальник охраны посольства. — Распоряжения отдает Хуанито Перес, о доне Игнасио ничего не слыхать. Видно, уже прибили, помилуй Господь его душу.

— Эрнандеса и Тавернье сюда. — Дуарте отдал приказ позвать секретарей так, словно стоял на мостике. — Передай парням — усилить охрану здания. Если кто полезет с оружием, стрелять без предупреждения.

Секретари не были в курсе заговора. Но это были в достаточной степени умные люди, чтобы сообразить, в чем дело. Потому они явились в кабинет к Дуарте абсолютно собранными, готовыми немедленно приступать к работе… Жозе удивился: насколько эти двое были схожи между собой, даже при всем внешнем различии. Тавернье — сухощавый длинный нормандец лет тридцати, весь какой-то вытянутый вверх. Удивительно спокойный, но язвительный. Вечно носивший тесные даже для такого худого человека камзолы и не расстававшийся с очками. Эрнандес, в противоположность своему ровеснику французу, был эдаким жизнерадостным колобком, любившим вкусно поесть, красиво одеться и блеснуть красноречием. Но когда они принимались за работу, все внешние различия отступали на второй план. Знания, ответственность и старательность — вот почему они получили столь высокие должности, и почему о них так хорошо отзывался прежний посол… Дуарте кивком ответил на их вежливый поклон.

— Господа, в городе чрезвычайное положение, — он предпочел сразу перейти к делу. — Нам следует немедленно отправить письмо в Сен-Доменг, а также обратиться к новому лидеру Кубы с призывом избежать гражданской войны. Господин Эрнандес, извольте составить соответствующее послание сеньору Пересу. Господин Тавернье, останьтесь, я продиктую вам срочную депешу…

«Все-таки стрельбы не избежать, — Дуарте, прикинув так и эдак, сделал неутешительный вывод. — Фуэнтес успел прикормить некоторых губернаторов, и те теперь зубами будут держаться за свои теплые местечки. А этот Перес парень не промах. Вот кому бы с самого начала Кубой командовать!»

— Пишите, Тавернье, — сказал Дуарте, когда секретарь сел за стол, придвинул к себе папку с чистой бумагой и раскрыл чернильницу. — «Генералу Эшби-Спарроу от посла Сен-Доменга в государстве Куба, капитана Жозе Дуарте, срочное донесение…»

5

«А девчоночка-то в самый сок входит, пора сватать».

Когда мужику уже почти тридцать, когда полжизни проболтался в море, нажив седину на голове и шрамы на шкуре, и умудрился при этом выжить, хочешь не хочешь, а потянет бросить якорь. Ведь еще пара-тройка лет, и возраст даст о себе знать. Капитан Блезуа уже подметил, что делать записи в судовом журнале по вечерам, при свете свечи, становится труднее — буквы почему-то двоятся. Раньше такого безобразия не наблюдалось… Что это? Неужели первый признак старости? Ну стало быть, дом уже купил, обставил, прислугу нанял. Теперь всему этому нужна хозяйка. И что с того, что Жозефине, дочери рыбака-баска, всего четырнадцать? Испанцы, вон, и в тринадцать своих дочек замуж отдают.

«Вернусь из рейда — пойду поговорю с ее папашей. А что? Девочка красивенькая, скромная. В школе выученная, так что грамоту знает, а по нынешним временам это очень даже хорошо, когда жена грамотная. Детишек родим… А когда в море уже ходить не смогу, в отставку выйду, и будет при мне богатый дом да молодая жена с детьми. Так вот!»

Судовой журнал сторожевого корабля «Индеанка», порт приписки Кайонна, Тортуга, Сен-Доменг

12 июня лета Господнего 1679, полдень. Пятые сутки патрулирования северного побережья. «Индеанка» находится в шестидесяти милях на норд-ост от Пуэрто-Плата неподалеку от банки, именуемой Серебряной. Курс зюйд-зюйд-вест в обход банки. На левом траверзе в полу лиге от нас видим трехмачтовое судно, возможно небольшой фрегат. Приказал изменить курс, приблизиться для выяснения.

12 июня. Вторая склянка дневной вахты. Обнаруженное нами судно — английский шестнадцатипушечный фрегат. Стоит на якоре со спущенными парусами. На поднятый нами вымпел, призывающий принять шлюпку с борта «Индеанки», не реагируют. При этом наблюдаем, как на борт фрегата спешно поднимают каких-то ныряльщиков.

12 июня. Третья склянка дневной вахты. Англичанин, продолжая игнорировать наши сигналы, поднимает паруса. Судя по всему, собирается удрать. Было бы это в наших водах, я бы уже знал, что делать. Не ушел бы. Здесь придется либо топить его, либо дать возможность удрать, ибо команды сторожевого корабля недостаточно для абордажа.

12 июня. Седьмая склянка дневной вахты. А эта банка не зря называется Серебряной, черт возьми! Задержимся здесь на сутки, завтра с утра обсмотрим тут все как следует.

13 июня. Полдень. Нужно пометить это место на карте и срочно отправляться в наш ближайший порт. Англичанин-то не дурак, знал, что искать! Тут на дне корабли, только самую малость занесены илом. Парни, что ныряли и осматривали место их упокоения, видели пробитые борта, а внутри навалом лежали слитки. Снаружи они нашли корзину, нагруженную такими же слитками, к ее ручкам привязана веревка. Конец веревки обрезан. Видимо, англичане, не желая нарываться на неприятности, постараются бросить все и уйти в надежде на скорое возвращение. Когда парни подняли эту корзину на борт «Индеанки» и почистили слитки от наросшей на них дряни, радости нашей не было границ. Здесь на глубине, доступной хорошим ныряльщикам, лежат по меньшей мере четыре или пять испанских галеонов, по самую палубу забитых чистым серебром! Если хоть что-то из этого груза удастся поднять, доля команды «Индеанки» сделает всех нас богачами!

15 июня. Полдень. Карта в присутствии трех офицеров передана губернатору Пуэрто-Плата. Завтра к указанному нами месту мы отправимся с пятеркой сторожевиков. А то как бы тот англичанин с подкреплением не вернулся…

6

«Этот Этьен Ле Бретон — достойный противник, — думал мистер Хиггинс, подытоживая некие результаты своей деятельности в Сен-Доменге. — Борьба с ним доставляла мне истинное удовольствие. Однако судьба поставила нас по разные стороны, и даже восхищаясь подобным врагом, я ни на миг не должен забывать, что он все-таки враг».

Француз, как искусный паук, и впрямь сплел вокруг Хиггинса изумительную паутину, грешившую лишь редкими прорехами. И то по причине ее незавершенности. Еще немного — и все связи мистера Оливера будут отслежены, все каналы передачи информации либо обрублены, либо взяты под контроль. До этого «светлого» дня оставалось не так уж много времени. Но Хиггинс потому и был по достоинству оценен герцогом Йоркским, что умел воспользоваться даже самомалейшей лазейкой для исполнения приказа. Лестная оценка брата короля многого стоила, пусть даже он католик, а мистер Хиггинс — самый что ни на есть протестант. Но пока у Оливера Хиггинса оставались эти несколько надежных ниточек, несколько человек внутри вражеской крепости, у него есть все шансы доиграть эту игру до конца. Желательно, до победного.

«Миссис Эшби не ошиблась. Я действительно представляю здесь интересы Англии. В отличие от сэра Чарльза, задача которого — в нужное время довести раздражение властей Сен-Доменга до предела. Хотя… Миссис Эшби и ее капитаны — достаточно непредсказуемые люди, чтобы я мог всерьез опасаться за успех сэра Чарльза».

Весть о провале рейда на Маракайбо не стала для него неожиданностью. Мистер Хиггинс умел делать должные выводы из того, что видел и слышал: спешное отбытие дона Альваро де Баррио-и-Баллестерос в Маракайбо, удивительно совпавшее по времени с завершающей стадией подготовки рейда, прояснило многие детали. Например, Оливер ни на ломаный фартинг не верил в «козни дьявола», услугами которого якобы воспользовались испанцы. Однажды он увидел столб черного дыма над пригородом. Через верных людей ему вскоре стало известно: взорвалась одна из установок, в которой этот странный немец Лангер производил обработку венесуэльского «земляного масла». Никто не погиб, но двое работников получили серьезные ожоги. Когда же он узнал о «смрадном дымном пламени», поглотившем корабли, все стало на свои места. «Земляное масло», как и прочие известные ему масла, очень хорошо растекается по воде, а горит еще лучше. А испанцы вряд ли рискнули бы сжечь запас этого масла, накопившийся за три месяца на городских складах, если бы не были уверены, что эти потери будут вскоре возмещены… Словом, мистер Хиггинс, услышав словосочетание «дурацкий рейд», лишь криво усмехнулся. И про себя добавил, что этот рейд не грех еще обозвать «засранским». Вслух, однако, он осудил коварство проклятых испанцев и продолжал делать свое дело, исходя не из раздутого до небес самомнения сэра Чарльза, а из собственных наблюдений и умозаключений.

Тем не менее обстановка мало-помалу накалялась. Хиггинс начинал понимать грешников, коих черти в аду сажали на горячие сковородки. Сейчас его ощущения были сродни адским мукам. Следовало завершить все дела как можно скорее, пока Этьен Ле Бретон не накрыл его глухим колпаком. Если этот чертов француз выйдет на его связи в городском гарнизоне, все рухнет. Ему-то лично ничего не грозит, кроме высылки из Сен-Доменга с формулировкой «за деятельность, не совместимую со статусом дипломата» (читай — за шпионаж). А вот с таким трудом созданная и законсервированная до нужного момента агентурная сеть посыплется с оглушительным треском. Ле Бретон — мастер своего дела. Уцепившись за одну-единственную ниточку, он способен вытащить всю сеть, и… Мистеру Хиггинсу не хотелось думать о том, что произойдет за этим «и». Дурные мысли притягивают беду, это всем известно.

Нужно было либо рискнуть всем и поторопить события, либо уходить.

Известия о переменах на Кубе достигли Сен-Доменга утром 14 июня. В тот же день местная Gazett опубликовала эти сведения со ссылкой на посольство Сен-Доменга на Кубе. На следующий день голландский бриг принес почту и свежую порцию новостей: сеньор Хуан Перес, новый «президент», опираясь на крупных землевладельцев и губернаторов восточных провинций Кубы, подавил мятеж сторонников Фуэнтеса, поднятый в самой Гаване. Еще пять дней спустя в Gazett напечатали о том, что Перес подавил мятеж двух губернаторов запада страны, коих прежний диктатор облагодетельствовал высокими должностями за личную преданность. Таким образом этот сеньор — по слухам, не идальго, не купец, а крестьянин! — сосредоточил в своих руках всю власть в стране. И первым же своим указом снизил налоги, чем сразу завоевал симпатии простонародья. Вторым указом, что весьма всех удивило, Перес назначил вдову дона Иниго — донью Долорес Паломар де Фуэнтес — министром финансов Кубы. Событие и впрямь из ряда вон выходящее. Однако мистер Хиггинс не видел тут ничего необычного. О донье Долорес и раньше отзывались весьма уважительно, а сейчас она наверняка участвовала в заговоре против мужа. Конечно, это преступление: жена осмелилась посягнуть на жизнь супруга, отца своих детей! Но ситуации бывают разные, а когда речь идет о государственных интересах, так и вовсе мало кто вспоминает о морали. Да взять любого из европейских монархов в качестве примера…

Сэр Чарльз вопросительно взглянул на мистера Хиггинса.

— О чем вы задумались? — без особой приязни поинтересовался он.

— О том, какую выгоду мы можем извлечь из перемен на Кубе, сэр, — ответил Оливер, сбивая в ровную стопочку несколько прочитанных им писем. — Эта страна разорена до крайности. Следовательно, сеньор Перес будет вынужден взять крупный заем.

— Он скорее обратится к банку Сен-Доменга, чем в Порт-Ройял, — резонно отметил господин посол.

— Совершенно с вами согласен, сэр. Однако, если кубинские корабли, перевозящие одолженное золото и серебро, ненароком повстречают по дороге, скажем, кого-нибудь из тех джентльменов, коим полковник Линч все еще предоставляет свое покровительство…

— Мистер Хиггинс, я не уверен, что Робер Аллен не позаботится обратиться к Совету капитанов с просьбой о предоставлении кубинцам военного сопровождения, — раздраженно проговорил сэр Чарльз. — Не стоит считать здешних торгашей идиотами.

— Сэр, я вовсе не имею в виду ограбить кубинцев или сен-доменгцев, — усмехнулся Хиггинс. — Дело в том, что после неудачи в Маракайбо его величество наверняка пожелает доказать всем и вся, что Англия — великая страна. Нам с вами это доказывать не нужно: мы и без того патриоты своей родины. Однако словечки «дурацкий рейд» или «дурацкий поход» уже запущены в оборот. Над Англией смеются. И если это нестерпимо нам с вами, то как должен чувствовать себя король? Ведь испанцы нанесли ему личное оскорбление.

— Испанцы ли?

— И вы тоже сомневаетесь, сэр?

— Здешние пираты способны на любую подлость.

— В этом я также с вами совершенно согласен, сэр Чарльз. Однако если Сен-Доменг нанесет удар первым…

— … то Англия получит отличный повод уничтожить это осиное гнездо. Но для этого нужно натравить ямайских каперов на корабли под флагом Сен-Доменга, а они, насколько мне известно, вряд ли рискнут навлечь на себя гнев здешних флибустьеров.

— Если уверить их в заведомой слабости охраны и вовремя сообщить перевозимую сумму — они полезут даже к черту в пасть, сэр.

— Их уничтожат.

— Что с того, если одни разбойники уничтожат других?

— Охрана конвоя может быть слишком серьезной, ямайские каперы при виде, скажем, линкора скорее всего откажутся от нападения, — с сожалением проговорил сэр Чарльз, разглядывая узорный медный обод матового стеклянного плафона изящно отделанной керосиновой лампы: леди Ховард все же купила для супруга это чудо техники, и нельзя сказать, что господин посол был недоволен подарком жены. Только приходилось теперь посылать Джонатана еще и за керосином в ближайшую лавку. — Другое дело — селения южного побережья… Правда, они не так богаты, как купеческие суда, но зато верная пожива.

— Недостаток этого варианта я уже озвучивал, сэр: пираты Ямайки не настолько сильны, чтобы задираться с пиратами Сен-Доменга. Они боятся гнева миссис Эшби.

— Миссис Эшби незаурядная дама, но все же она — женщина. Если хотя бы одного капера удастся уговорить напасть на селения неподалеку от столицы, она отреагирует на это по-женски импульсивно. И по пиратскому обыкновению атакует английские корабли. Мы же в свою очередь объявим, что не имеем никакого отношения к каперу, самочинно напавшему на жителей Сен-Доменга, и Англия получает прекрасный повод для начала военных действий.

— Но, сэр…

— Не желаю слышать никаких отговорок, мистер Хиггинс. Действуйте в соответствии с моими указаниями, — надменно и холодно произнес сэр Чарльз: его бесила манера этого «выскочки» всюду соваться со своими сомнениями.

— Как скажете, сэр. — Хиггинс скрипнул зубами: ну вот, опять началось. И ведь не сдвинешь этого буйвола с места, коль уперся рогами. Хотя… Зерно здравого смысла в его плане имеется. Нужно всего лишь подкорректировать пару мелких деталей…

7

Его величество Карлос Второй Габсбург и сам понимал, что слаб. И дело было не в хлипком здоровье — результате слишком близкого родства его отца и матери. Дело было в слабом характере. Нельзя сказать, что этот коронованный юноша был глуп. Нет, учитель Рамос, недавно пожалованный титулом графа Франко, на этот счет был совершенно спокоен за своего августейшего ученика. Однако было кое-что, сводившее на нет все достоинства Карлоса: слабая воля. Ему еще ни разу не удалось отстоять свое мнение, даже если он был прав.

Как тогда, с письмом…

И все-таки сегодня появилось кое-что еще. Злость. На себя, не способного в семнадцать лет от роду избавиться от изрядно прискучившей материнской опеки. Что бы он ни сделал, для матушки все равно все было не так. В конце концов это унизительно, даже если речь идет не о короле Испании. Злость на мать, присвоившую себе право единолично принимать решения государственного масштаба. Злость на те ничтожества, коих дражайшая родительница собрала вокруг себя. Но почему только сегодня? Все очень просто: матушка изволила в который раз за последние дни помянуть волю Божью, спасшую Маракайбо от нашествия еретиков англичан. Совершенно некстати она это сделала: ведь именно сегодня его величеству стали известны кое-какие подробности, о которых матушка сочла нужным скромно умолчать.

— Не слишком ли вы поспешны в выводах, мама? — поинтересовался юный король, самым тщательным образом скрывая свою злость под маской незаинтересованности. — Помнится, вы были категорически против вмешательства Санто-Доминго в дела наших колоний, а сейчас изволите приравнивать это вмешательство к воле Господней. Будьте же последовательны.

Королева-мать так взглянула на сына, словно он сказал ей гадость.

— Дитя мое, не вам судить, насколько я последовательна в своих действиях, — резко ответила она, обмахнувшись драгоценным веером, инкрустированным золотом и перламутром.

— Мама, вам стоит заняться подготовкой к моему бракосочетанию с ее высочеством Марией-Луизой. Политику же извольте оставить мне, поскольку именно я являюсь королем Испании, — уже более жестко проговорил Карлос.

— Сын мой, вы слишком самоуверенны, — матушка нахмурилась: очень плохой признак, если не уследить, сейчас снова начнутся гневные крики. Те самые, которых так пугался когда-то маленький мальчик. — Губернатор Маракайбо, вступив в сговор с предателями из Санто-Доминго, сам заслуживает наказания как предатель. Мы намерены отстранить его от должности и подвергнуть тюремному заключению.

— Нелогично, мама. — На сей раз Карлос сказал это с явственно слышимой насмешкой. — Вы собираетесь наказать преданного слугу лишь за то, что он слишком хорошо исполнил свой долг, не допустив врага в испанский город?

— Мне не все равно, каким способом он этого добился! — Любящая мать, услышав насмешливые нотки, изволила разгневаться.

— Как жаль, что в этом мы с вами не сходимся во мнениях, мама. Вы желаете наказать губернатора, а я желаю его наградить. Как же мы поступим?

— Сын мой, вы намерены оспаривать решение матери? — ее величество, не ожидавшая такого упорства от покорного сына, опешила.

— Я намерен быть королем. Всего лишь. А вы, как моя мать и моя вернейшая подданная, надеюсь, не откажете мне в своих мудрых советах.

Ирония Карлоса была столь едкой, что гнев матери сразу выплеснулся наружу.

— Сын мой, вам не кажется, что ваша самоуверенность способна лишь повредить — как мне, вашей матери, так и стране, королем которой вы являетесь? — королева вскочила с ажурного стула, стоимость которого по самым скромным оценкам равнялась стоимости небольшого городского дома. — Губернатор Маракайбо понесет наказание. Таково мое решение, и оно неизменно!

Гнев. Чувство, доселе неведомое юному королю. Настоящий монарший гнев…

— Государыня мать моя! — этот гнев, прозвучавший в его голосе, заставил ее величество застыть на месте в немом удивлении. — Приказываю вам замолчать!

Если бы не присутствие статс-дам и секретаря — безмолвной тени, ожидавшей монаршего приказа, — ее величество уже знала бы, как себя вести. Но при посторонних… А сын, не удовлетворившись достигнутым успехом, принялся его развивать.

— Мы намерены вызвать в Мадрид дона Хуана, — тоном, не допускающим никаких возражений (с ума сойти!), проговорил Карлос. — А вам, дорогая матушка, я уже высказал свое пожелание — займитесь устроением моего бракосочетания.

Королева, не в силах произнести что-либо внятное, без сил опустилась на стул. Рвения сына надолго не хватит, это она знала как никто другой. Но ее эпоха закончилась бесповоротно. Дон Хуан — серьезный противник, который, получив от короля благословение на реальную власть в стране, уж точно не допустит ее возвращения.

…Посему повелеваем Вам, дон Антонио, принять должность вице-короля Новой Испании и вести от Нашего имени переговоры с предводителями мексиканцев. Используйте все возможные аргументы, чтобы город Вера-Крус вместе с прилегающими к нему землями остался под властью короны. Если мексиканцы желают быть независимы — отдайте им все прочее и действуйте в дальнейшем исходя из упомянутых Вами ранее предположений.

Да благословит Вас Бог!

Карлос

8

Затонувший испанский серебряный флот! Какой соблазн для любого джентльмена удачи!

Губернатор Пуэрто-Плата, ушедший «на покой» пиратский капитан Диего, получив сведения о находке Блезуа, сразу воодушевился. Ведь по законам Сен-Доменга (стало быть — по законам пиратского сообщества) что добыча, что найденный клад делились на три части. Треть принадлежала нашедшему клад или команде корабля, взявшей приз; треть уходила в казну провинции, в которую поступили сведения о добыче или находке; треть шла в республиканскую казну. Конечно, у многих капитанов возникал соблазн оставить себе не треть, а всю добычу, но шила в мешке не утаишь, а «крыс» в Сен-Доменге по-прежнему вешали. Случалось, крестьяне находили сундучки с ценностями, зарытые испанскими купцами и идальго перед завоеванием острова французско-пиратскими войсками. И не откопанные по той причине, что их хозяева уехали и не вернулись. Но опять-таки, простым как топорище земледельцам очень редко удавалось скрыть факт находки клада. Тут либо честно оставь себе законную треть и живи спокойно, либо делись найденным со всей деревней, чтоб помалкивали, либо уходи с острова. И ведь не факт, что сумеешь добраться с этим сундучком даже до Пуэрто-Рико. Потому большинство предпочитало не дразнить пиратов. Отсчитал свою долю в присутствии чиновника и свидетелей — и будь здоров. Но этот случай действительно был особый.

Капитан Диего, давным-давно позабывший собственную фамилию, поступил весьма осмотрительно. Для начала он подрядил четырех самых дотошных немцев перерыть испанские архивы, оставшиеся в Пуэрто-Плата. Ведь до того, как Тортуга и западная часть Эспаньолы оказались под властью французов, маршруты испанских серебряных флотов проходил через этот город. Именно отсюда нагруженные ценностями галеоны, сформированные в сводные флотилии, уходили в пяти- или шестинедельный океанский переход. После французских завоеваний маршрут изменился: теперь золотые и серебряные флоты выходили либо прямо из Веракруса, либо шли с остановкой в Сан-Хуане на Пуэрто-Рико. А Пуэрто-Плата постепенно захирел, превратившись из стратегически важного порта в захолустный городишко. Видимо, по этой причине испанцы, покидая Эспаньолу, позабыли здесь свои архивы тридцатилетней и более давности. Так что немцам досталось работы. Но ведь справились же! Нашли документ, подтверждавший, что обнаруженные корабли действительно были затонувшим в ноябре 1643 года испанским серебряным флотом! Документ оказался докладом капитана флагмана «Ла Сантиссима Тринидад», кое-как доковылявшего до Пуэрто-Плата через несколько дней после выхода из порта. Флот попал в бурю между банками Мушуар и Серебряной, их вынесло на рифы, и только флагману чудом удалось остаться на плаву.[31] Все прочие корабли числом пятнадцать отправились на дно. Вместе с грузом серебра… Когда немцы огласили примерную стоимость этого груза, капитан Диего радостно потер руки: ему ведь за оперативность тоже полагается премия, а с учетом рыночной цены найденного выходит немаленькая сумма. Стоит ли удивляться скорости, с какой был отдан приказ отправить к Серебряной банке еще парочку фрегатов и трофейный галеон — в помощь отправившимся туда ранее сторожевикам?

Судовой журнал сторожевого корабля «Индеанка», порт приписки Кайонна, Тортуга, Сен-Доменг

9 июля, полдень. Что они там копаются, позвольте спросить? Где обещанные корабли, где индейцы — ловцы жемчуга? Неужели мы сами должны нырять и таскать серебро на сторожевиках?

Четыре сторожевых корабля из пяти, приданных к нам в Пуэрто-Плата, снова нагрузились серебром и ушли. Скоро вернутся с продуктами и водой. Мы остались вдвоем с «Поморником».

10 июля. Сегодня утром из Пуэрто-Плата пришел сторожевик «Неуловимый», есть хорошие новости. Там оснащают три крупные посудины для охраны найденного нами места и перевозки поднятого серебра. Нанимают индейцев — ловцов жемчуга. А то ведь наши парни непривычны к такому делу, могут нырять здесь только в отлив, и то недолго.[32]

11 июля, 8 часов утра. Стоим на якоре. Со стороны пролива между банками замечены паруса. Вряд ли это наши корабли. На всякий случай велел парням приготовиться к бою.

11 июля, полдень. Англичане. Три фрегата. Точно не поручусь, но, кажется, один из них и есть тот прыткий красавец, который свалил отсюда месяц назад при виде нашего флага. Подняли вымпел, на всех известных мне флотах означающий мирные намерения. Если вдруг англичане начнут стрелять — сами и будут теперь виноваты.

11 июля. Вторая склянка. Эти сукины дети подошли с закрытыми портами, а затем сделали маневр, открыли порты и начали стрелять! «Неуловимый» огреб кучу дыр на ватерлинию, у нас повреждена фок-мачта! Мы открыли ответный огонь.

Сен-Доменгский сторожевик по размерам больше напоминал бригантину, чем своего предшественника — брига. И в то же время он очень сильно отличался от них обоих. Вытянутый нос, острый форштевень, длинный узкий корпус-«барракуда», фок-мачта установлена дальше от бушприта, более глубокая осадка. Не говоря уже о полном отсутствии пушечных портов. Четыре небольшие стальные пушки на верхней палубе и пара «басов» для стрельбы картечью — вот и все, если не считать стрелкового оружия на руках экипажа. Более высокие, чем у бригов, мачты позволяли нести большее по площади парусное вооружение. Предел скорости такого судна составлял аж семнадцать узлов. Иными словами, в том, что касалось скорости, английский фрегат заметно уступал пиратскому сторожевику. Но вот что до маневренности, то тут преимущества не было ни у кого. Особенно на изобиловавшем рифами мелководье. И вот тут свое слово сказали пушки. Если у англичан это были орудия старого образца, бронзовые, то у пиратов в распоряжении находились стальные пушечки небольшого калибра. С довольно-таки длинными стволами, что позволяло им прицельно стрелять на расстояние до полумили. С расстояния же в кабельтов снаряды из этих пушечек прошивали корпуса фрегатов насквозь. Попади хоть один такой снаряд в крюйт-камеру — и привет, детка. Канониру «Индеанки» повезло почти сразу разбить румпель шестнадцатипушечного фрегата «Сали Роуз». Того самого, который месяц назад спешно ретировался с Серебряной банки, капитан Блезуа не ошибся. Неуправляемый фрегат понесло на риф, и, несмотря на то что команда начала спешно сворачивать паруса, он все-таки распорол днище. Два других фрегата отстрелялись бортовыми залпами и пошли снимать команду с начавшего тонуть «Сали Роуз». Сторожевики же всеми доступными средствами старались этому помешать, а их куда более скорострельные пушки здесь оказались весомым аргументом в этом споре. Англичане огрызались нестройной пальбой «по готовности», а английских канониров королевского флота, кстати, и французы, и испанцы, и пираты заслуженно обзывали мазилами. Бортовой залп в упор — это одно дело, тут не промахнулся бы и полный невежда. И то находились «умельцы», ухитрявшиеся мазать даже с дистанции пистолетного выстрела. А если цель находится в трех кабельтовых и не стоит на месте, облегчая задачу бравым британским канонирам, а подло маневрирует да еще осмеливается отстреливаться… Гады, одним словом. Англичане, как правило, брали количеством: стреляли больше и чаще. Словом, когда дерущиеся наконец заметили приближавшиеся с юго-запада корабли, потери были практически равные — один английский фрегат против одного сен-доменгского сторожевика. Прочие корабли, обменявшись взаимными «любезностями», пока отделались несмертельными повреждениями и явно были намерены хорошенько порвать друг дружку. Конец этому положил тяжелый фугас, прилетевший с борта большого фрегата, шедшего под флагом Сен-Доменга. Фрегат стрелял с полутора миль, фугас взорвался, подняв огромный фонтан воды, с большим недолетом. Но англичанам этого вполне хватило. Сделав разворот «все вдруг», два оставшихся на плаву фрегата подцепили на тросы несколько шлюпок, на которых спасалась команда «Сали Роуз», и дали деру. Там, в открытом море, они подтянут шлюпки к бортам и поднимут спасшихся на борт. Но до этого светлого момента следовало дожить. А значит — немедленно уйти, пока весьма некстати подошедшие тяжелые посудины не превратили их в кучу щепок.

11 июля. Шестая склянка дневной вахты. Благодарение Господу, все обошлось. «Неуловимый» затонул, оставшихся в живых парней с него взяли на борт «Индеанки» и «Поморника». Присланные из Пуэрто-Плата фрегаты и галеон останутся здесь. Нам же предписано идти в порт и ремонтироваться. Поднятые на борт «Индеанки» слитки серебра уже зачтены в нашу долю, а подняли мы считай совсем ничего.

11 июля. Четыре часа пополудни. Если парни с фрегатов и галеона смогут поднять хотя бы половину того, что мы видели на этой банке, мы обеспечены до конца дней своих.

«А я теперь точно пойду свататься к Жозефине. И она будет обеспечена до старости, и детишкам будет что передать, и папаша ее избавится от рыбацкой доли. Какая девица устоит перед столь завидным будущим?..»

9

Читая рапорт о происшествии у Серебряной банки, Галка на миг представила себе английского губернатора колонии Массачусетс, которому вскоре положат на стол аналогичное донесение его бравых капитанов. Ведь, если верить кое-каким второстепенным бумагам, снятым с полузатопленного английского фрегата, «Сали Роуз» был приписан к порту Бостон. Судовой журнал и важные бумаги, естественно, увез с собой капитан Уильям Фиппс,[33] но кое-какие финансовые документы были в спешке забыты и достались береговой страже Сен-Доменга. Итак, англичане наверняка постараются выставить себя белыми и пушистыми, а подлых пиратов — зачинщиками драки. В конце концов, капитан Фиппс первым обнаружил затонувший испанский флот. И не поведи он себя столь нервно при первой встрече со сторожевиками, все вполне могло обернуться по-иному. Дело-то было не в территориальных водах Сен-Доменга, а в водах нейтральных, тут уже кто первый встал, того и тапки. Пираты могли бы сколько угодно бурчать и возмущаться, но кроме прямого нападения с отъемом добычи ничего предпринять бы не смогли. Зато подставили бы своего генерала по самое некуда, а Галка таких вещей не любила. И не прощала. Никому. Но англичанин сбежал, а приоритет открытия затонувшего флота «застолбил» капитан береговой стражи Анри Блезуа, подав соответствующий рапорт губернатору Пуэрто-Плата. Выходит, с юридической точки зрения наезд английских фрегатов месяц спустя был чистой воды уголовщиной. Другое дело, что англичане считали себя превыше любого права, и даже если капитан Фиппс предоставит своему губернатору правдивый рапорт о случившемся, все равно сен-доменгцы будут виноваты во всех смертных грехах. Так что стоит ожидать в Алькасар де Колон сэра Чарльза. Через месяц-другой. С праведным гневом в честных глазах и нотой протеста в бархатной папочке с вензелем.

Так оно и случилось.

Галка не знала, получил ли сэр Чарльз некие инструкции от полковника Линча или прямиком из Лондона, но сработали британцы весьма оперативно. Стычка у Серебряной банки произошла 11 июля, а сэр Чарльз явился в Алькасар де Колон 19 августа. Скорее всего, ориентировались по ситуации они уже на месте, не дожидаясь ценных указаний от его величества или герцога Йоркского. Или, что вероятнее всего, им нужен был повод высказать пиратам свое «фи», а уж что там произошло в действительности — дело десятое.

— Миледи, — сухо проговорил сэр Чарльз, когда протокольное прочтение ноты протеста и вручение упомянутой бумаги было уже позади. — Подозревая, как возмущены господа губернаторы английских колоний, как наверняка возмущен двор и сам король, я позволю выразить вам и свое личное глубочайшее возмущение произошедшим инцидентом. Подлое нападение ваших сторожевых судов на фрегаты королевского флота не должно остаться безнаказанным.

— Вы хотите, чтобы я наказала капитанов тех сторожевиков? — Галка, свернув гербовую бумагу, легонько ударила получившейся трубочкой себя по раскрытой ладони левой руки. — Могу я узнать, за что же именно они должны быть наказаны?

— Они первыми открыли огонь, едва завидев английские флаги, миледи.

— Кто осмеливается это утверждать?

— Капитаны Фиппс и Ридинг. Фрегат капитана Фиппса при этом был поврежден настолько серьезно, что потерял управление и был выброшен на риф.

— Простите, сэр Чарльз, но ваши капитаны… э-э-э… как бы помягче выразиться… были не слишком объективны, когда составляли рапорты. Кстати, кораблей было три. Где же упоминание о рапорте третьего капитана?

— Вы утверждаете, что капитаны королевского флота могли солгать? — вот теперь возмущение господина посла было и впрямь искренним. — Это по меньшей мере бесчестно, миледи!

— Бесчестно лгать, составляя рапорт, сэр, — жестко ответила Галка. — Так что же все-таки с третьим капитаном и его рапортом? Только не говорите, будто вы не в курсе.

— Капитан Форбс также подал рапорт, но о его содержании я не извещен, — выдавил из себя сэр Чарльз.

— Стало быть, если бы его содержание совпадало с содержанием рапортов двух других капитанов, вас бы наверняка известили, — едко проговорила мадам генерал. — На вашем месте я бы тут же начала кое в чем сомневаться. Однако вы все равно уверены, что это наши корабли атаковали первыми.

— В противном случае, миледи, от ваших кораблей после первого же залпа фрегатов остались бы лишь обломки на воде, — не менее едко ответствовал сэр Чарльз. — Попытайтесь доказать, что это не так.

— Ваш ответ, сэр, с головой выдает «сухопутную крысу», — улыбнулась Галка. Кресло было красивое, резное, еще испанское. Правда, на нем было не так удобно сидеть, как на старых, но мягких румынских креслах, стоявших у нее дома. — На наших сторожевиках установлены стальные пушки нового образца, снаряды которых снабжены белым порохом. Пушки мелкого калибра, но прицельная их дальность — пять кабельтовых. Имея определенный навык, хороший канонир попадет в цель и с восьми кабельтовых. На ваших фрегатах вооружение было бронзовое. Стало быть, прицельная дальность — не более двух кабельтовых, и то при отличной выучке канониров… Надеюсь, вы не станете отрицать этот факт?

— Не стану. — Сэр Чарльз уже понял, к чему клонит эта дама, и выцеживал каждое слово сквозь зубы.

— Очень хорошо. Идем дальше. У Серебряной банки были три сторожевика против трех фрегатов. Если бы наши корабли открыли огонь первыми, они бы наверняка сделали это с дистанции пять кабельтовых. Не так ли?.. Вижу, вы согласны. Именно так. Стало быть, ваши фрегаты попросту не подошли бы на два кабельтовых, не говоря уже о дистанции бортового залпа — четверть кабельтова. Их бы расстреляли задолго до этого. Однако в бортах сторожевиков было полно дыр от ядер, а один из них вовсе затонул на месте. И вот здесь остается задать один вопрос: а могли ли наши моряки, дав один залп из дальнобойных и скорострельных — я подчеркиваю: скорострельных — орудий, тут же разинуть рты и добрых четверть часа ждать, пока ваши фрегаты не подойдут на пистолетный выстрел для ответного залпа? Уверяю вас, сэр, у нас на флоте тоже много негодяев, но идиоты точно не водятся.

— Не хотите ли вы сказать, миледи, что меня сознательно ввели в заблуждение? — сэр Чарльз, понимая, что в данном случае настаивать на прежней версии попросту глупо, перешел к единственно возможной теперь тактике — отступлению. — Я могу понять губернатора Массачусетса, ему было крайне неприятно узнать о случившемся, и он наверняка решил снять с себя всякую ответственность.

— Но при этом поставил в ложное положение полковника Линча и вас, — Галка усмехнулась: отступление — это хорошо, но и отступать надо грамотно. А сэр Чарльз, кажется, малость переигрывает. Правда, ее такое развитие событий вполне устраивало. — Эта бумага останется у меня, — мадам генерал снова хлопнула свернутым в трубочку гербовым листом по ладони. — На память о недоразумении, так сказать. А взамен я предоставлю вам вот эту бумагу.

И, небрежным жестом отправив английскую ноту в китайскую вазу, стоявшую на столе, Галка пододвинула к себе красную кожаную папку с тисненым республиканским гербом.

— Что это? — поинтересовался сэр Чарльз.

— Встречная нота протеста, как вы уже наверняка догадались, сэр. И давайте не будем тратить время на церемонии. Мы люди простые, хоть и не любим, когда нас пытаются держать за дураков…

— Нота протеста? — мистер Хиггинс ничуть не удивился, когда сэр Чарльз молча сунул ему эту бумагу. — Этого следовало ожидать.

— Какова наглость! — фыркнул господин посол. — Эта женщина осмелилась мне дерзить!

— Я вас предупреждал, сэр…

— Оставьте свое мнение при себе, Хиггинс! Меня оно волнует в последнюю очередь! — сэр Чарльз на этот раз просто вспылил и не придумал ничего лучше, чем выместить раздражение на помощнике. — Разве вы не утверждали, что эта дама в ответ на нападение у Серебряной банки в обязательном порядке ответит нападением на английские суда?

— Как раз я этого и не утверждал, — язвительно проговорил Оливер: наглость сэра Чарльза еще можно было терпеть, пока она находилась в разумных пределах. Но сейчас сэр явно хватил через край. — Я ожидал официальной бумаги, и вот она. Теперь имеется неприятный прецедент, и у нас развязаны руки в том, что касается каперов.

— Так действуйте, черт возьми, а не испытывайте на прочность мое терпение! — посол фыркнул, как рассерженный кот, и, хлопнув дверью, вылетел из комнаты.

«Боюсь, сэр, эта дама, которую вы до сих пор изволите недооценивать, преподнесет вам несколько весьма неприятных сюрпризов, — Хиггинс позволил себе сию ядовитую мысль, благо сэр Чарльз еще не научился угадывать, о чем думают окружающие. — Что же до меня, то я свою задачу выполню. Чего бы это мне ни стоило».

Никто не знал, были ли выстрелы у Серебряной банки первым отдаленным раскатом грома приближавшейся войны, или дело удастся уладить миром. Но мистер Хиггинс приехал сюда отстаивать интересы Британии. А каким способом он будет это делать — уже неважно.

«Война — значит война. Мир — значит мир. Но Англия в любом случае должна победить. В этом ее предназначение. А король… Что ж, если он изволит распускать парламент только потому, что лорды не выдали ему денег на новый „дурацкий поход“, затеваемый в отместку за предыдущий…»

Боже, храни короля! Ибо нет у него врага хуже, чем он сам.

Глава 6

«Это наша гавань…»

1

— Да что ты там мудришь, Воробушек! Они сами сунулись, теперь пусть на себя и пеняют! Надо атаковать Порт-Ройял, и всех делов!

Андре Гранден, капитан большого фрегата, захваченного у испанцев два года назад и переименованного французским экипажем в «Беррийца», выразил, как показалось Галке мнение большинства. Порт-Ройял… Жирная дичь, но уж больно зубастая. И ядовитая. Налететь, пограбить и сжечь — много ума не надо. Зато последствия потом не разгребешь… К слову, Билли, Джеймс, Жером и Влад явно скептично относились к мнению, озвученному капитаном Гранденом. И их молчаливая поддержка вдохновляла Галку отстаивать свой план до конца. Какими бы неприятностями это ни было чревато, если капитаны все-таки упрутся.

— Откуда ты знаешь, Андре, может, они только этого и ждут? — улыбочка «генерала Мэйна» довольно редко излучала доброту и нежность, а сейчас и вовсе был не тот случай, когда уместны подобные чувства. — Порт-Ройял нам так или иначе придется навестить. Но сделаем мы это в тот момент, когда это будет выгодно нам, а не англичанам.

— А сейчас, думаешь, это выгодно именно милордам? — с сомнением поинтересовался Гранден. — Больно сложно. Не такие уж мы важные для них птицы, чтобы они затевали такие игры.

— То-то и оно, брат, что нас уже считают достойными подобных игр, — осклабился Билли. — Оно, может, кого и не обрадует — ведь если что, англичане пришлют сюда целую эскадру — но лично меня это устраивает. Значит нас признали!

— Да, признали, — сказал Влад. — Но теперь и нам придется играть по правилам для взрослых. Халявы, как в Алжире, где мусульмане, считай, не имели равноценного нам флота и армии, не будет.

— Вот именно. И раз к нам относятся серьезно, то и мы не должны пороть горячку. — Галка проговорила это так спокойно, будто «крутые разборки» с европейской державой случались у Сен-Доменга чуть не ежедневно и стали обычной рутиной. — Кто торопится, тот рискует наделать кучу ошибок, а для нас ошибка сейчас равнозначна смерти.

— Тогда выкладывай свой план, Воробушек, — голос Жерома заполнил собой всю комнату, хотя он говорил вполне даже спокойно и относительно тихо. — Не будем торопиться. Тут я с тобой согласен: погорячимся — потеряем все…

Буквально пару дней назад «тайный орден» собрался снова. Трое пришельцев из будущего и трое осведомленных об их истинном происхождении достаточно часто, насколько позволяли обстоятельства, обсуждали разные проблемы с точки зрения их тайного знания. Обычно это было сравнение происходящего с тем, что еще не успели позабыть из курса истории своего мира господа попаданцы. Но позавчера сбор состоялся по совсем другому поводу. И в расширенном, так сказать, составе: к шестерым присоединился седьмой.

Готфрид Лейбниц.

Герр Лейбниц вычислил истину в буквальном смысле математическим путем. Если раньше он лишь намекал на скорость, с какой в никому не ведомом Сен-Доменге вдруг стали объявляться различные технические и оружейные новинки, то тут он просто свел в табличку все сколько-нибудь значимые изобретения, сделанные за последние пятьдесят лет. И вышло, что по этой части островная республика за шесть лет сравнялась с Европой. Вот чего он долго не мог ни вычислить, ни даже просто предположить, так это настоящую причину такого прорыва. Все же герр Лейбниц нашел в себе мужество допустить невероятное, и в итоге оказался прав. «Бритва Оккама» в данном случае сработала идеально.

Итак, Готфрид Лейбниц…

— Простите, господа, я должен был, наверное, с самого начала оповестить вас о своих подозрениях, — прежде всего он извинился. — Тогда, возможно, удалось бы избежать некоторых недоразумений. И все же я рад, что мое вполне фантастичное предположение оказалось верным.

— Почему же это вас так обрадовало? — спросил дон Альваро.

— В противном случае мне пришлось бы подозревать чертовщину, — улыбнулся герр Лейбниц. — Это уже гораздо хуже, согласитесь.

— В нашем случае, честно говоря, еще неизвестно, что хуже, — мрачно проговорил Влад. — Люди, которые перебросили нас сюда… Гм… Ну ладно, о мертвых или хорошо, или ничего. А мы не пытаемся устроить здесь некую копию своего мира. Мы пытаемся выжить в этом. И, по возможности, избежать многих ошибок, которых наделали наши предки. То есть ваши потомки.

— Это не застрахует вас от совершения иных ошибок, — мягко ответил Лейбниц.

— Не застрахует, верно. Но мы хотя бы отчасти знаем, чего точно не нужно делать.

— Неужели в вашем будущем настолько плохо?

— Не так уж оно и плохо, — с невеселой улыбкой ответила Галка. — Однако есть там некоторые нюансы, от которых стоило бы избавиться. Тогда оно было бы намного лучше…

Разговор вышел очень непростой, Галка весь вечер потом сомневалась: к добру это или нет? Но в итоге пришла к выводу, что нет в этом ничего плохого. Герр Готфрид за время пребывания в Сен-Доменге показал себя как достойный человек. И коль дал слово хранить тайну, будет хранить. Все же мадам генерал чувствовала некую неловкость. В самом деле, стоило бы пораньше намекнуть Лейбницу на истину. Только намекнуть. Ибо услышь он эту истину от постороннего человека, так сказать, в готовом виде, не поверил бы ни в жизнь. Счел бы, что его дурачат. Он признался, что и сам себе поверил с большим трудом. Но теперь, зная правду, пообещал более тщательно продумывать все свои усовершенствования. Как раз на предмет избежания ошибок, допущенных в неведомом ему и уже таком далеком мире.

«Лейбниц не подведет, это я знаю точно, — думала Галка. — Математик, преподаватель, юрист. Малость идеалист, как большинство настоящих ученых. И, что самое интересное, глубоко верующий человек. В отличие от некоторых ученых моего времени, уверенных, что раз ни один прибор не подтверждает наличие совести, то ее не существует… Вера и Знание, как говорит отец Пабло. У нас их стравили между собой, развели в разные стороны. Здесь еще возможно исправить эту грубую ошибку. Придавить мракобесов от церкви, не допустить появления подобных типажей в науке. Но сколько же сил, сколько лет уйдет на это!..»

Перед ней на столе лежало письмо со сломанной печатью. Письмо, которое на днях со всем почтением принес в Алькасар де Колон капитан французского военного флота. Месье офицер засвидетельствовал свое почтение даме — главе государства. А заодно передал шкатулочку. В которой лежали это письмо и подарочек — изготовленный французскими оружейниками кремневый пистолет с рукоятью красного дерева, чудесной насечкой на стволе, богато инкрустированный золотом и мелкими рубинами. Словом, минимум эффективности, максимум выпендрежа. Галка сочла нужным отдариться: зашедшему на следующий день офицеру была вручена похожая шкатулочка, только лежали в ней ничем не инкрустированный карманный револьвер системы Ламбре, несколько коробочек с патронами, краткая инструкция по эксплуатации данного оружия и ответное письмо. Как там его величество будет осваивать револьвер, Галку не волновало. Главное, что он наверняка разгадает нехитрую символику подарка: минимум выпендрежа, максимум эффективности. Неплохое смысловое дополнение к ее письменному ответу. Впрочем, ничего особенного там сказано не было. Как и в самом письме.

…Перемена настроения в Мадриде, на мой взгляд, кратковременна. Однако с устранением королевы-матери от реальной власти возможен приход дона Хуана, равно недолюбливающего и Францию, и Австрию. Все же смею надеяться, что дону Хуану, как политику здравомыслящему, не придет в голову проявлять какую-либо враждебность по отношению к Франции и Сен-Доменгу. В противном случае торговля Испании с колониями Нового Света может прийти в окончательный упадок. Разоренная войной и расточительством двора страна, уже фактически потерявшая свою богатейшую колонию, не выдержит такого удара. В Мадриде это понимают, а из сего понимания как раз и следуют упомянутые мной перемены.

Что же касаемо наших северных границ, то тут я должен выразить некие опасения. Не слишком приятно видеть хозяину дома, когда два соседа затевают драку едва ли не у него на пороге. Притом, если они оба уже начинают, если так можно выразиться, подготовку к драке, бросая камни в его окна. Его величество Карл Английский, уже не раз враждебно высказывавшийся по отношению к Франции и ее союзникам, не так давно позволил себе довольно резкие выражения в наш адрес. Он распустил парламент, отказавший ему в выдаче требуемой суммы из государственной казны. Благодаря этому ходу кое-что ему все же удалось получить, но далеко не все требуемое. Часть из этих денег тут же были потрачены на увеселения и содержание неких придворных дам. Прочее было отдано герцогу Йоркскому на оснащение флота. Не рискну точно сказать, какая часть сих денег действительно пошла на указанные цели, однако меня беспокоит тот факт, что в настоящий момент все имеющиеся в английском флоте двадцать пять линкоров сосредоточены в Портсмуте. Тогда как большая часть нашего флота находится в Средиземном море. Дабы удержать кузена Карла от соблазна перейти от слов к делу, я пожаловал командору Дюкену звание адмирала Брестской эскадры…

«Вот ведь… нехороший человек! — едко усмехалась Галка, перечитывая эти строки. — Когда не надо, Дюкену сразу его вероисповедание припоминается. А как жареный петух в одно место клюнет, тут же бегут к старику с адмиральским званием на тарелочке с золотой каемочкой… Не знаю, как Дюкен, а я бы уже послала их на три веселых буквы. Вместе со званием и тарелочкой… Но вот сборы англичан — это сто процентов не против Франции. Тут дражайший кузен нашего „доброго друга“ разорится штаны отстирывать. Сам же превратил английский флот черт знает во что, а у Франции линкоров уже сейчас почти в три раза больше, и строятся новые… Штатгальтер Вильгельм вовремя предложил этот договор. Голландцы тоже меркантильные сволочи, но им хотя бы не слишком часто приходит в голову гениальная идея кинуть партнера, чуть только переменится ветер. Особенно когда торговля с этим партнером приносит им немалую выгоду. А намек его величества я поняла. Тонкий такой намек на толстые обстоятельства…»

Людовика никак нельзя было назвать глупцом. Гением, несмотря на заверения некоторых особо верных подданных, он тоже не являлся. Это был человек с умственными способностями несколько выше средних, и он неплохо разбирался в людях. Он знал, что хитрой даме из Сен-Доменга достаточно лишь туманно намекнуть на проблему, чтобы она догадалась о прочем. Но король, привыкший манипулировать всеми и вся, вряд ли предполагал, что эта дама догадается еще кое о чем.

«Он хочет стравить два островных государства, чтобы проигравший пошел на дно, а победитель едва мог дотащиться до родной гавани… Ну что ж, нашего „доброго друга“ тоже ждет небольшой сюрприз. Потому что мы собираемся выжить…»

2

«Все силы брошены на производство зарядов к корабельным и крепостным орудиям, а также патронов к ружьям и шестизарядным пистолетам. В сторону отставлены все прочие проекты, находящиеся в стадии разработки. Отсюда вывод: Сен-Доменг активно, хоть и втайне от всех, готовится к войне».

Таков был неутешительный вывод, сделанный Оливером Хиггинсом на основании имеющихся данных. Все-таки ему удалось скрыть от Этьена Ле Бретона двух своих самых ценных осведомителей. Один из них, сам англичанин по происхождению, имел выход на Торговый совет республики, другой был французом, офицером сухопутной канонирской службы, подловленным агентами Хиггинса на неких махинациях и теперь служившим из-за страха разоблачения. Если первый работал на Англию добровольно, оговорив себе немаленькую премию после разгрома Сен-Доменга, то второго пришлось припереть к стенке. Агентов, производивших вербовку, Хиггинс давно убрал. Чужими руками, понятно. Связь держали через одного лавочника, задействованного втемную, и одну местную дамочку, англичанку, уже здесь вышедшую замуж за купца-француза. То есть лавочник был свято уверен, что господин офицер ведет через него тайную любовную переписку с замужней женщиной, а дамочка, в глаза не видевшая автора писем и знать не знавшая, кто он такой, в свою очередь исправно передавала эти послания мистеру Хиггинсу через слугу сэра Чарльза — Джонатана. Этот пройдоха умудрялся передавать почту так скрытно, что его никто ни разу не смог выследить. Запутанная комбинация, пришлось пожертвовать парочкой малозначимых персон. Но зато мистер Хиггинс был уверен, что этот канал совершенно надежен, а сведения, которые передавал канонирский офицер, точны. И, черт возьми, весьма неприятны!

«Они знают. Потому и готовятся. Вся соль в том, чтобы втянуть их в войну, когда они еще не будут к ней полностью готовы… Жаль, этот чертов Ле Бретон обрубил все мои связи на флоте Сен-Доменга. Не то бы я сам устроил пиратам парочку сюрпризов».

— Вам письмо, сэр, — Джонатан весьма раздражал Хиггинса своим умением появляться бесшумно, словно призрак, хотя эта способность неплохо послужила Британии.

— Официальное или нет? — сухо спросил Хиггинс.

— Официальное, сэр, — слуга с почтительным видом подал ему на серебряном подносике конверт с гербовой печатью.

— Вы свободны, Джонатан.

Слуга, прекрасно знавший, кто здесь истинный посол Англии, поклонился и исчез. Так же бесшумно, как и появился. А Хиггинс нахмурился. На тяжелой сургучной печати красовался гербовый кораблик Сен-Доменга со скрещенными под ним «кошкой» и абордажной саблей. Никаких приятных ассоциаций у Оливера это не вызвало. Скорее наоборот. Сломав печать с корабликом («Вот бы так же весь их флот, а?»), мистер Хиггинс развернул письмо… Что ж, предчувствие его не обмануло. Официальный вызов в Алькасар де Колон.

«Доигрался, — язвительно ухмыльнулся Хиггинс, выглядывая в окно. Так и есть: двое пиратского вида молодцев отираются около крыльца посольства, наверняка они здесь не случайно. Скорее всего, второй выход тоже перекрыт. — Теперь только и остается, что идти к миссис Эшби и получить предписание немедленно покинуть остров. Что ж, нанесу даме визит. В любом случае к этому все и шло».

— … В связи с тем, что упомянутые лица независимо друг от друга указали на дознании на вас и приближенных к вам людей, я вынуждена, хоть это мне крайне неприятно, объявить вас, мистер Оливер Хиггинс, персоной нон грата. Извольте получить официальное в том уведомление и предписание покинуть пределы Республики Сен-Доменг в течение сорока восьми часов. В случае, если вы задержитесь здесь более указанного срока, вас арестуют и будут судить по законам республики.

— Я сожалею о случившемся, миледи, — Хиггинс учтиво поклонился, принял бумаги, и, еще раз поклонившись, вышел.

Впервые в жизни Галке приходилось быть такой до невозможности официальной. Еще бы: не каждый день вручаешь дипломату другого государства подобные бумаги! А Хиггинс ей действительно был симпатичен. Умный, деятельный, циничный, достаточно жесткий и, чего греха таить, жестокий. Будь он английским премьером, соседям Англии пришлось бы очень туго. Но, к счастью для соседей (и не только для них) и к большому сожалению для короля Англии, этот человек не имел ни малейших шансов занять столь высокую должность. Ибо беден и не особо знатен. «Такого всегда будут использовать вышестоящие, — подумала Галка, когда мистер Хиггинс заверил ее, что покинет Сен-Доменг в указанный срок, и откланялся. — Тот же герцог Йоркский, например. Сам по себе он, мягко говоря, звезд с неба не хватает, но выезжать будет за счет подобных „солдат империи“. И мне почему-то кажется, что Хиггинс это знает… Что я могу сказать? Патриот. В лучшем смысле этого слова».

— Ты точно уверен, что тут остались его люди, которых ты не смог вычислить?

Этьен, присутствовавший при церемонии в качестве главного свидетеля, нахмурился. Он не любил, когда ему напоминали о его промахах.

— Да, капитан. — Хоть он и не любил таких пинков, но всегда был самокритичен и не витал в облаках. — В одном из перехваченных писем было упоминание о наших военных приготовлениях, с приведением довольно точных цифр. У него есть осведомитель среди снабженцев или офицеров береговой службы. Относительно кораблей англичане в неведении и до сих пор, там мои парни постарались на славу, но на берегу всех так тщательно не проверишь. Особенно переселенцев, поступивших на службу.

— Тогда… Прости, что осмеливаюсь давать тебе советы, Этьен, но я бы на твоем месте сейчас проследила бы за прислугой английского посольства. Кто, куда, зачем. В какие лавки и трактиры ходят, кто эти заведения посещает…

— Капитан, это непосильная задача, — Этьен отрицательно покачал головой. — Мы можем отследить контакты прислуги, но если речь пойдет о трактире, мы просто потеряем след. Записку можно всучить трактирщику с монетками, когда расплачиваешься за обед. Ее можно спокойно передать лавочнику, когда там не будет иных посетителей… Нет, это невыполнимо.

— Что ж, не буду настаивать, — согласилась Галка. — Пусть твои парни последят за слугами, а если никаких концов не обнаружится — придется ждать.

— Терпеть этого не могу, если честно, — с невеселой улыбкой признался Этьен. — Но в моем деле без терпения не обойтись.

— Как и в моем…

Вечером того же дня оба осведомителя, каждый по своему каналу, получили записки одинакового содержания: «Ничего более не предпринимайте. Вы знаете, что следует делать после условленного сигнала».

Секретной службе Сен-Доменга достались лишь смутные подозрения насчет Джонатана Адамса, слуги сэра Чарльза Ховарда. Но — не более того.

3

«Как там кличут эту лондонскую больницу для помешанных? Кажется, Бедлам или что-то в этом роде?»

У Жана Гасконца такие мысли возникали чуть не ежедневно. А то и по два раза на день. Ну посудите сами: можно ли остаться в здравом уме, когда все время приходится решать какие-то проблемы, половина которых возникает совершенно на пустом месте, а второй половины можно было спокойно избежать, если бы окружающие были менее уперты. И это при том, что есть толковые помощники, берущие на себя большую часть работы. Собственно на Тортуге Жан теперь бывал нечасто. Теперь, занимаясь обустройством на Флориде, он куда больше времени проводил в Сан-Августине. Решал проблемы оставшихся там испанцев, договаривался с вождями семинолов, перекупал вождей иных индейских племен, чтобы они позабыли прежнюю практику наездов на испанцев. Катастрофически не хватало рабочих рук, Жан всеми правдами и неправдами старался перенаправить на Флориду как можно больше колонистов, приезжавших в Сен-Доменг. Естественно, тут его интересы сталкивались с интересами других губернаторов, и грызня была еще та. Если бы не Герхард Монтаг, капитаны-губернаторы давно бы уже перессорились насмерть. Но этот германец, никогда ранее не имевший столь плотного контакта с пиратами, сумел завоевать их уважение. В общем-то, если бы судьба распорядилась по-иному, он бы наверняка стал одним из самых уважаемых капитанов… Словом, Жан Гасконец иной раз крыл себя по матушке, бабушке и прочим прародительницам — за то, что согласился принять эту высокую, но чертовски нервную должность. И ведь не откажешься уже. Парни на смех поднимут, заявят, что струсил…

«Черт подери это губернаторство!»

Ну вот, опять…

— Кэп, беспорядки в порту! — в комнату, запыхавшись, влетел молодой матрос. — Драка между матросами сторожевика и рыбаками! Мы развели дерущихся по углам, но зачинщики требуют вашего суда!

Жан мысленно помянул по матушке уже не себя, а этих охламонов, вздумавших бить друг другу морды прямо в порту.

— Надо же! Требуют суда! — ядовито хмыкнул он. — А в подвале они пару недель посидеть не желают? Почему их в полицию не сдали?

— По закону каждый имеет право требовать суда капитана.

— Вот дьявол… — ругнулся Жан. В таких случаях каждый, кто подчинялся законам Сен-Доменга, имел право на суд капитана или губернатора, но и ответственность при этом наступала немедленно, сразу по оглашении приговора. — Наши законы чертовски справедливы, но иногда меня просто раздражают… Ладно, где там эти красавцы? Тащи сюда, вместе со свидетелями.

«Чтоб я сдох…»

Когда в одном из задержанных Жан опознал капитана Блезуа, недавнего героя Серебряной банки, ему стало плохо. Что угодно, только не это! Блезуа славился на всю Тортугу не самым приятным нравом, а теперь вообще будет напирать, пользуясь своей известностью, прав он там или нет. Второй… Жан напряг память и узнал его: Антонио Ариета, баск, один из самых удачливых рыбаков Кайонны. Оба помятые, в пыли и крови, с симметрично подбитыми глазами — у пирата заплыл левый, у рыбака правый. При них, само собой, свидетели, по три человека с каждой стороны, и… потерпевшая. Зареванная девчонка лет четырнадцати в хорошем, но порванном платье.

Та-ак, только этого еще не хватало.

По закону Жан должен был выслушать обе стороны. Так и сделал. В общем, после полного часа эмоций, криков и взаимных обвинений все-таки вырисовалась более-менее адекватная картина происшествия. Оказывается, капитан Блезуа по возвращении на Тортугу зачастил в гости к рыбаку и его дочери. Был предельно любезен. Но сегодня он зашел раньше обычного, пока девочка была в школе, и попросил ее руки. Отец особых возражений не выразил, но поставил условие: если дочка против, никакого сватовства. Капитан поморщился, но согласился. А девчонка, явившись домой, на предложение капитана ответила немедленным отказом. Мол, не хочу замуж, хочу учиться. И вообще, сеньор для меня слишком старый… Зная, что собой представляет Анри Блезуа, об остальном Жан догадался без дальнейших пояснений. Выскочил из дома рыбака словно ошпаренный, а потом подкараулил девчонку, когда она вышла из дому, да начал ей юбку задирать. Та в крик, на шум прибежали отец с работниками, капитану тоже кто-то из братвы пришел на помощь, еще соседи подпряглись… Словом, если бы не вмешались парни из стражи, в порту вполне могло случиться побоище между пиратами и рыбаками. И закончилось бы оно явно не в пользу последних: боевая подготовка и слаженность не те… Жан слушал, и ему с каждой минутой становилось тошно. Чего хотят эти двое? Справедливости? По справедливости он должен был бы повесить Блезуа: насилие над девушкой благодаря «генералу Мэйна» с некоторых пор являлось висельным делом. Хотя… кажись, там до… самого главного так и не дошло, папаша с работниками вовремя выскочили из дома. Значит, солидный штраф. А это означало ссору с одним из лучших капитанов береговой стражи: Блезуа действительно был первоклассный моряк, несмотря на отвратительный характер. А этот Антонио… Не хочется и его обижать, иначе кто тогда в Кайонну из рыбаков рискнет сунуться, если прознают, что тут их давят?

«Не должность, а бочка дерьма, — мысленно ругался Жан, вынося приговор капитану Блезуа: штраф в размере тысячи ливров. — Черт, и почему некоторые так рвутся „наверх“? Тут же свихнуться недолго!»

— Послушай, парень, — когда все начали расходиться, Жан тихонечко придержал рыбака, — останься на пару слов, разговор есть.

Ариета удивился: чтобы сам сеньор губернатор с ним заговорил? Впрочем, этот, кажись, из пиратов, а пираты люди простые, не склонные к пышным церемониям и дворянской спеси. Если среди них и есть дворяне, то пиратский быт быстренько эту самую спесь из их голов выбивает. Но что нужно губернатору от простого рыбака-баска?

— Хосефа, подожди в приемной. — Ариета подтолкнул все еще хлюпавшую носом дочь к двери.

— Не стоит этого делать, приятель, — Жан недобро усмехнулся. — Не ровен час, выйдешь — а девочки нет.

— Вы же в нашу пользу все решили! — опешил Ариета. — Что этот капитан теперь может сделать?

— Да много чего, парень. Ты не шуми, а слушай. — Жан перестал ухмыляться и сделался совершенно серьезным. Пожалуй, даже мрачным. — Суд ты выиграл, это верно. Только ты Блезуа плохо знаешь. А я с ним два года по одной палубе ходил, пока он своим кораблем не разжился. Ему ж до сих пор никто не отказывал! А тут какая-то сопливка «нет» сказала, разве Анри такое простит? Он темноты дождется, тебя прирежет, а дочку твою к себе в дом заберет. И хорошо, если только в дом, а не на сторожевик. Поиграется с ней сам, потом команде отдаст, а там концы в воду, чтоб ни свидетелей, ни трупа. Оно тебе надо? Нет. Оно и мне не надо. Потому послушай, что я тебе скажу: сейчас же иди домой, собирай манатки, грузись в лодку и мотай в Сен-Доменг. Сейчас же, не дожидаясь темноты!

— В столицу? — ахнул Ариета. — Да что я там делать-то буду? Там же никого знакомых у меня нет и не было!

— Будто тут у тебя были знакомые, когда вы сюда явились на своей обглоданной скорлупке, — фыркнул Жан, покосившись сперва на бледную, дрожащую Хосефу, а затем на закрытую дверь. — Я письмо напишу, отдашь или коменданту Сен-Доменга месье Реми, или капитану Жерому, или генералу.

— Ох! — испуганно выдохнул Ариета. — Генералу!

— Да, генералу, ты не ослышался. Ее трудно назвать доброй бабой, но свой угол у вас точно будет. А там уж… Ты мужик работящий, не пропадешь. И девчонку пристроишь. Понял?

— Понял, — обреченно кивнул Ариета. Опять бегство. Опять судьба, словно насмехаясь, дает пинка под зад, когда все вроде налаживаться начало…

— Я сейчас с тобой двоих парней пошлю, так, на всякий случай, — продолжал Гасконец. — Небось, Блезуа поостережется с вами связываться, пока они будут при вас. Но я ж не могу выделить тебе пожизненную охрану, согласись. А Анри злопамятный. Так что давай, не тяни время.

Антонио запоздало сообразил, что господин губернатор сейчас делает для него доброе дело. А за добро не грех и поблагодарить.

— Спасибо вам, — с тяжелым вздохом проговорил он.

— Не за что, приятель, — Жан сощурил глаза, словно прицеливался. — Я не столько о тебе, сколько о себе думаю. Ты-то уедешь, а мне тут с этими… красавцами еще жить. Короче, вали отсюда скорее. Если задержишься до ночи, сам будешь виноват.

Жан оказался прав: не прошло и часа с того момента, когда лодка баска в сумерках отчалила от пирса Кайонны, унося и Антонио, и его дочь, и двоих работников, как оставленный в спешке дом рыбака подвергся нападению. Не застав там семейство Ариета, капитан Блезуа все понял и в полнейшей ярости бросился в порт. Но там ему популярно объяснили, что «Индеанка» еще не получила разрешение на выход в море. А попробуешь, мол, выйти без разрешения — пеняй на себя. Пушки в Горном форте стоят не только для защиты города от нападения, но и для отстрела всяких там дезертиров и самовольщиков. Весь фарватер простреливается, канониры и ночью не промахнутся… Блезуа, сообразив, от кого исходила подобная идея, тут же ломанулся в дом губернатора. В прежнюю резиденцию д'Ожерона…

— Ты что себе позволяешь?!! — орал он, бегая по комнате, будто курица с отрубленной головой. — Черт бы тебя подрал, Гасконец, я думал, ты настоящий рыцарь удачи, а ты вступаешься за этих… этих!..

— Заткнись, — ровным, но достаточно жестким тоном проговорил Жан. Словно команду «К бою!» отдал. И сразу все встало на свои места: у Блезуа сработал навык моряка — подчинение старшему по рангу. — Заткнись и слушай. Эти рыбаки признали наш закон и платят нам за защиту, стало быть, они свои. А своих обижать как-то не того, брат. Нехорошо.

— Свои! — вспылил Блезуа, взмахнув шляпой — дорогой парижской шляпой с перьями, купленной вместе с красивым камзолом специально ради сватовства. — Да кто они такие, Жан? Рыбой насквозь провонялись! Тьфу! Этот чертов баск и его дура доченька за счастье должны были считать, что я к ним честно посватался, а не задрал девке подол при первой же встрече! Да я для Сен-Доменга в тысячу раз больше сделал, чем они все!

— С этим никто не спорит. Только ведешь ты себя сейчас как последний дурак, — немного язвительно проговорил Жан. — Что ты к этой соплячке прикипел? Она еще в куклы, небось, играется. Тоже мне, нашел невесту бравый капитан! Жениться охота? Я ж не против. Найди себе купеческую дочку или вдову, а малолеток оставь в покое, это тебя до добра не доведет.

— Ты, что ли, в мою постель заглядывать будешь? — ощерился Блезуа.

— Если надо — буду, — жестко проговорил — как припечатал — Гасконец. — Я тут губернатором поставлен, и мне нужен порядок в Кайонне. Будешь его соблюдать — живи в свое удовольствие. А станешь нарушать — повешу, как собаку. Ясно?

— Ясно, — выцедил сквозь зубы Блезуа. Что ж, капитан есть капитан, даже если ты сам давно уже капитанствуешь на другом корабле…

— Отец, что с нами теперь будет?

— Ничего плохого, Хосефа. Теперь уже ничего…

— Но мы опять убегаем.

— Я надеюсь, больше нам убегать не придется. Помолись Пресвятой Деве, доченька. Она всегда прислушивается к молитвам безгрешных.

Хосефа, потупив взгляд, вдруг всхлипнула.

— Ты что, доченька? — удивился Ариета.

— Я вовсе не безгрешная… Я… я обманывала вас, отец… — заплакала девочка. — Те деньги, что вы давали мне на обеды… Я их не тратила, я собирала… Хотела книжку купить… Басни господина Лафонтена-а-а… — Тут она совсем раскисла и заревела в голос.

Антонио, никак не ожидавший такого признания (честно говоря, при первых словах дочери он даже испугался — что девчонка могла такого натворить?), обнял дочь и рассмеялся с явным облегчением. Базиль и Симон, управлявшиеся с парусом и рулем, тоже не выдержали, прыснули.

— Не плачь, девочка, — Антонио, все еще смеясь, погладил Хосефу по голове. — Приедем — я сам тебе эту книжку куплю. Честное слово!

4

Шторм, налетевший на Сен-Доменг, не отличался какой-то особенной силой: так, что-то средненькое, в июле-августе бывают куда похуже. Обычно сезон штормов приносил затишье в торговле. Прибыль прибылью, а когда риск потерять корабль со всем грузом возрастает в десять раз, невольно подумаешь об отдыхе. Сезон вроде прошел, но даже под этим явно последним в году штормом Сен-Доменгу было неуютно. Ветер пригибал пальмы и ветви деревьев к земле, торговые ряды опустели. Лавки закрылись, работа прекратилась, добрые граждане попрятались по домам, плотно закрывая двери и ставни. В припортовых трактирах тоже особенного оживления не наблюдалось: матросня да мастеровые, либо припозднившиеся на работе и укрывшиеся от непогоды в первой попавшейся забегаловке, либо закоренелые холостяки, для которых таверна — второй дом… Кое-кто из завсегдатаев клялся, что восхищается завыванием ветра и стуком тяжелых капель по навесу и ставням. Причард только усмехался в бороду: он искренне не понимал, что тут может быть восхитительного. Ну завывает, ну стучит. Крыша не течет — и слава богу. Но не пристало трактирщику сообщать свое мнение подобным поэтичным натурам. Платит за съеденное-выпитое? Очень хорошо. Вот если бы не платил, тогда другое дело. А этот чертов голландец Янсзон, чтоб ему провалиться, видит его насквозь, до самых потрохов…

— Неужто тебя вовсе за душу не берет этот ветер? — хмыкал плотник, заказав свою излюбленную свинину с капустой и пиво. — Тебя, бывшего капитана? Не верится мне что-то.

— Твое дело, — пожал плечами Причард.

— Что ж ты тогда стол накрыл? Опять твоя прежняя команда тут соберется?

— Может, и соберется, тебе-то что? — хмуро буркнул хозяин «Старого пирата». — Заведено у нас так.

— Другие-то не собираются.

— То их дело — собираться или нет. И вообще, чего пристал?

— А я поглядеть хочу, — заулыбался Янсзон. — Слухи ходят, будто почти все нынешние капитаны когда-то под твоим началом были. Вот и посмотрю, любопытно же: притащатся они сюда в такую погодку или нет?

— Все притащатся, будь уверен, — криво усмехнулся Причард. — А вот и первые.

В зал, плотно прикрыв за собой дверь, вошли двое в непромокаемых плащах-дождевиках. С плащей, само собой, тут же натекло, но Причард даже не подумал рявкнуть на новоприбывших — мол, могли бы и под навесом подождать… Билли и Пьер. Причард даже изволил удивленно поднять бровь: до сего дня Пьер ни разу не присоединялся к ним на этой традиционной октябрьской посиделке. На других — сколько угодно, но только не на этой. Что ж, все когда-нибудь случается в первый раз… Не успели эти двое поприветствовать хозяина — своего бывшего кэпа — и усесться за столом, как явились еще двое. Жером и Хайме. Эти тоже были из команды «Орфея» и тоже входили в большую компанию друзей, но их не было десять лет назад на том клятом островке, с которого все началось. Впрочем, их пригласили, и они пришли… Влад заявился один, без сопровождения. Дуарте находился в Гаване, но на днях прислал письмо, его уже читала вся компания. И напоследок пришли Галка с Джеймсом.

Развесили мокрые плащи на гвоздиках в углу, сели за стол, наполнили кружки. Снова, как повелось в последние годы, молча сдвинули их. Выпили.

Десять лет прошло. Они живы. Чем не повод?

— А как там твоя донья Инес? — Билли, за десять лет не растерявший ни грамма своего ехидства, не удержался, подцепил Меченого. — Я слышал, будто она собралась жаловаться — что ты не хочешь жить с ней в законном браке.

— Вот ведь муха назойливая! — отмахнулся Жером. — Детей я признал, всех одеваю-обуваю, кормлю, живем в богатом доме, а она все ноет. Чего ей еще надо?

— Возьми и спроси, — не отставал Билли. — Только не у меня, а у нее.

— Возьму и спрошу. При тебе, — хмыкнул Жером. — Сам-то уже подсуетился, или пора магометанского священника из Стамбула выписывать, чтоб он тебя с женой повенчал?

— Стамбул далеко, а мэрия близко, — рассмеялся Билли.

Этой фразой он напомнил всем присутствующим недавно введенный в Сен-Доменге закон. Если жених и невеста принадлежали к разным конфессиям, то брак мог быть заключен по любому из двух обрядов, по договоренности, и признавался республикой. Если же по каким-то причинам священнослужители и семьи молодоженов не находили общий язык насчет того, по какому из обрядов следует венчаться, то можно было спокойно пожениться в мэрии. И этот «государственный брак» признавался республикой наравне с церковным. Пока случаи заключения таких браков можно было пересчитать по пальцам, но, к примеру, Билли и Мариам этот закон здорово выручил: протестантский священник отказывался венчать англичанина с мусульманкой, а случись тут мулла, решительный отказ и проклятия на голову получил бы уже бравый адмирал. Кстати, на днях весь город только и говорил, что о свадьбе Фелипе Муньоса, сына одного из богатейших хлеботорговцев Сен-Доменга, с Анной Рамбаль, старшей дочерью «бумажного барона» Жана-Батиста Рамбаля. Даже в газете о том написали. Католик женился на гугенотке! Галка и Джеймс были приглашены в качестве почетных гостей. Им, как и большинству прочих, сразу бросилась в глаза немаловажная деталь: ни жених, ни невеста не блистали красотой. Правда, по отзывам месье Аллена, они оба отличались завидным умом. Фелипе Муньос был мал ростом, худ и бледноват для испанца, прихрамывал на левую ногу. Мадемуазель Рамбаль оказалась на полголовы его выше, была чуток сутуловата и близоруко щурилась. Но оба едва ли не в буквальном смысле светились от счастья. Галка сразу почувствовала: эти двое будут вместе до гробовой доски, и ни единой минуты не пожалеют о своем решении… А если бы не закон о государственном браке? Кто знает, как бы все обернулось?

— Ладно, остряк доморощенный, я тебе все припомню, — Меченый скорчил страшную рожу. — Вот погоди, придет твой сынок к моим девкам свататься, я на нем за тебя отыграюсь.

— Ух, какой ты злопамятный! — хихикнула Галка. Билли и Жером — взрослые мужики, женатые, сами детей имеют, а ведут себя как мальчишки. — Неужели столько лет ждать будешь?

— Да будет вам, — Жером, не выдержав фасона, весело фыркнул. — Уже и пошутить нельзя. Налейте-ка мне еще кружечку.

— Я бы на твоем месте так не веселился, — процедил Причард, выколотив трубку в щербатую плошку, на которой и так уже красовалась впечатляющая куча табачного пепла.

— Да ну, — отмахнулся Меченый. — Сам знаю, что скоро война. Так что? Рвать на себе последние волосы с горя? Хрен, не дождутся!

— Война может быть скорее, чем ты думаешь, — мрачно проговорил Пьер, задумчиво разглядывая дно своей опустевшей кружки. — Я последние полгода послеживаю за купчишками. И знаешь, что заметил? Французы, голландцы, испанцы, даже юкатанские торговцы уже объявились — все ведут себя как раньше. Бродят по лавкам, выбирают, где что лучше, торгуются. Потом грузятся и уходят, чтобы скоро вернуться за новым товаром. А английские купцы как с ума посходили. Последний месяц как придет англичанин с Ямайки, так бегает по лавкам будто угорелый, скупает товар большими партиями и почти не торгуется. Притом сахар и ром они не берут, хватают новые штучки вроде плащей, ламп, зеркал, цветных бус и этой горючей вонючки, что в лампы заправляют. Даже бумагу скупают. Если бы не последний запрет на вывоз оружия, они бы и оружейные лавки опустошили. Вот так набьет трюм — и уходит.

— Что ж тут странного? — хмыкнул Хайме. — Я, конечно, не дока в торговом деле, но и за тобой, приятель, такого таланта тоже не замечал.

— Все очень просто, — Влад не зря учился на экономиста. Хоть и закончил соответствующий факультет не с отличием, но кое-что из полученных знаний ему все-таки тут пригодилось. — Англичане хорошо умеют считать денежки. И если платят не торгуясь, то уверены, что скоро получат хороший навар.

— Это в свою очередь ничего хорошего для нас не значит, — Галка продолжила развивать его мысль. — Английские купцы попросту знают, что скоро наших товаров днем с огнем не сыщешь. Во всяком случае, им так сказали. Потому и гребут все что видят.

— Вот ведь ублюдки… — буркнул Пьер. — А я тут размечтался. Написал сестре, чтоб уговорила мужа сюда приехать…

— А ты сделай так, чтобы это все было не напрасно, — жестко проговорил Билли. Он всегда был самым ярым сторонником «своей гавани», и когда эта идея, хорошо ли, плохо ли, но воплотилась в жизнь, воспринимал выпады разных иноземцев в адрес Сен-Доменга как личное оскорбление. — Сколько мы своей и чужой крови пролили? Многовато, чтобы за здорово живешь отдать чертовым милордам этот милый островок, не так ли? Планы они насчет него настроили, понимаешь… А не пошли бы они на … со своими планами! Мы тоже люди, ничем не хуже них, и хотим жить так, как нам нравится!

— Поверь, Билли, именно это и есть главная причина того, что нас так не любят, — невесело улыбнулся Джеймс. — Кое-кому очень не по нраву то, что мы смеем считать себя ничем не хуже.

— Ну это их проблемы, — в Галкиной усмешке было больше яда, чем в Париже со всеми его отравительницами и черными аббатами. — Тут все свои, потому, братцы, выскажусь откровенно. Люди Этьена кое-что вызнали. Против нас пошлют эскадру из Портсмута. В ее составе, по разным сведениям, от шести до девяти восьмидесятипушечников, а сколько фрегатов и мелочи — того пока никто не знает.

— То есть на нас наедут не как на пиратов, а как на цивилизованное государство, — не менее ядовито проговорил Влад. — Хоть это радует.

— Они что, последние мозги растеряли? — недоверчиво фыркнул Причард. — Да их со свету сживут, если Англия окажется зачинщиком войны без всякой видимой причины! Что? Драка у Серебряной банки? Фрегаты первыми напали, это признали даже сами англичане!

— А ты думаешь, что повода к войне придется долго ждать? — хохотнул Билли. — Это ж самое плевое дело, сам знаешь. Из-за мышиного чиха, если надо, войну объявят.

— А что это им даст? Ну придут, ну разорят тут все к чертям собачьим — на радость королю Людовику, который наверняка сдал нас своему английскому братцу, гнида, — продолжал Причард, набивая трубку новой порцией кубинского табака. — И что получат? Остров да развалины. Да злых испанцев. Никакого тебе белого пороха, никаких пистолетиков… Зачем тогда им рисковать кораблями? Мы же просто так не уйдем. Даже если милорды нас и задавят, то сами надорвутся.

— Кто знает, может, французский король этого и хочет — чтобы мы подохли, а англичане надорвались.

— Да кто знает, что вообще в королевских башках варится? — хмыкнул Хайме. — Вот побывал я в Версале, и только одно могу сказать: честным людям там делать нечего. Сожрут.

— Лично мне не хочется становиться чьим-то обедом, — Джеймс позволил себе едкую иронию.

— Мне тоже, — Галка, в отличие от мужа, сказала это совершенно серьезно. — Я ошиблась, думая, что нам дадут хотя бы два года передышки. Фиг с маслом, и года не дали. А сейчас счет уже идет на недели. Если не на дни.

— Ага, море после шторма уляжется — и начнется, — скривился Жером. — Вот черт… Только соберешься пожить спокойно — нате вам, являются.

«Как говорят у меня на родине — не то жалко, что своя корова сдохла, а то, что у соседа жива, — не без горечи подумала Галка. — Завидки берут, что они там чубы друг другу рвут, а мы пока еще нет. Карл Стюарт может и недалекий в политике человек, но окружают его и более компетентные товарищи, способные дать хороший совет. Правда, он их далеко не всегда слушает. Король ведь, а не какой-нибудь там „прэзыдэнт“. Но иногда… Плоховато я помню зарубежную историю этих времен. Кажется, только при этом Карле английский военный флот сидел в большой заднице. Ему веселиться хотелось, вот и экономил на чем только мог. При Кромвеле нас бы в порошок стерли. Да и Вильгельм Оранский в качестве короля Англии тоже крутой противник, он бы просто не дал нам подняться. А это значит, что нам крупно повезло. И с местом, и с временем. Ну что ж, если так, то шанс у нас есть. И я жизни не пожалею ради этого шанса».

— Что-то не так?

— Нет, пока все в порядке, Причард. Задумалась вот…

— Больно много ты думаешь, детка. Состаришься раньше времени.

— Плевать. Я перед зеркалом не верчусь, как некоторые. — Сегодня на Галку напал приступ язвительности. Друзья разошлись по домам и кораблям, а она задержалась на пять минут.

Нужно было утрясти с Причардом один важный вопрос.

— Счет пошел на недели, если не на дни, говоришь? — Причард без лишних слов понимал, зачем она тут осталась. — Здорово ты им хвост отдавила.

— Знаешь, о чем я сейчас думала? — спросила Галка.

— Ну?

— Вспоминала бой у крепости Чагрес. Тот самый, где ты так красиво кинул сэра Генри.

— Хм… Тебе что-то не нравится? Не кинь я его тогда, валялись бы мои кости где-нибудь на дне. Причем неважно, кто бы там победил — ты или Морган. Я свой выбор сделал, и вот результат: я жив.

— Тебе снова придется делать выбор, Причард.

— Даже так? — недобро прищурился старый пират.

— Именно так.

Разговор людей с сильными характерами всегда непрост. Причард — флибустьер старой закалки, хитрый жук, за милю чуявший любую перемену. И Галка. Которая просто хотела выжить в беспощадном мире и остаться человеком. Они понимали друг друга без лишних разговоров. Зачем слова? И так ведь все понятно.

— Я подумаю, — проговорил Причард, дымя своей неизменной, уже заметно обгрызенной трубкой.

5

— Что скажете, лейтенант?

— Потрясающая вещь, сир. — Лейтенант де Мопертюи все вертел в руках подарок из Сен-Доменга, и, когда король сделал знак положить «игрушку» обратно в шкатулку, сделал это с явным сожалением. — Шесть выстрелов подряд. Пистолет меньше и легче обычного, заряжать его также куда проще… Если бы обе наши роты были вооружены такими пистолетами, сир!

«Наши оружейники легко наделали бы и тысячу подобных пистолей, — с некоей долей ревности подумал король, разглядывая подарочек. — Но секрет этого оружия не в его устройстве, а в рецепте белого пороха и запала, который мадам Эшби охраняет еще более ревностно, чем свою честь. Надо будет отдать несколько патронов для изучения. Возможно, господам ученым удастся разгадать эту загадку».

А Сен-Доменг и впрямь был щедр на загадки. Когда Мансар завершил строительство Зеркальной галереи, и король принимал там иностранных послов, у его величества был повод гордиться: огромные прекрасные зеркала были изготовлены во Франции, а не куплены в Венеции, как водилось ранее. Но вскоре ему преподнесли в подарок дивную вазу из стекла необычайной прозрачности, сверкавшую гранями, словно она была выточена из драгоценного камня. Вазу привезли из Сен-Доменга. Как и яркий светильник, заправляемый очищенным «земляным маслом». Король уже приказал отыскать в пределах Франции и в недавно обретенных землях месторождения этого масла, а когда найдут, провести опыты по его очистке до нужного состояния. Ибо возить этот «керосин» за тридевять земель было чертовски накладно… Ладно — стекло и керосин. Если вложить кое-какие деньги и дать ученым время, то же самое можно будет делать и во Франции. Но как прикажете повторить непромокаемые плащи для моряков, если и рецепт неизвестен, и сырье для них все равно придется возить из Нового Света? Взять-то его больше негде. Сен-доменгские мастера в последнее время научились добавлять в «стойкий каучук» краски — красные, синие или желтые — и делать плащи более тонкими, изящными. А интерес короля к загадочной заморской республике немедленно сказался на версальской моде: теперь среди придворных дам считалось особенным шиком погулять под дождиком в таком плащике. Даже несмотря на странный запах, шедший от этих новомодных одежек. Впрочем, на фоне версальской нелюбви к мытью и повального использования парфюмерии это было уже неважно.

«А теперь еще и этот пистолет, — его величество провел рукой, затянутой в алую шелковую перчатку, по барабану и деревянным, ничем не украшенным накладкам рукояти. — Испробовать его в действии? Одно дело, когда стреляет лейтенант мушкетеров, и другое — выстрелить самому».

Не устоял перед искушением. Что значит — хорошее оружие!

Собственно патроны его величество не удивили: бумажные «свертки» были известны давно. Правда, эти оказались свернуты из очень плотной бумаги, вытянутые свинцовые пульки со скругленными кончиками выглядывали из «свертков», а донышки были медными. Заправив шесть штук в открытый барабан, он защелкнул рамку, как и было описано в сопроводительном письме. Курок взводить не стал: ведь написано же — может стрелять и так. Разумеется, пришлось приложить некое усилие, нажимая на спусковой крючок, но курок благодаря упрятанному внутри хитрому механизму начал взводиться сам.

«До чего дошли эти чертовы оружейники!»

Выстрел был каким-то не слишком впечатляющим — ни оглушительного хлопка, ни дыма. Правда, пуля пробивала доску-мишень почти насквозь, как засвидетельствовал де Мопертюи, да вороны, испугавшись резких хлопков, поспешили убраться с парковых деревьев, с которых уже почти облетела осенняя листва. Его величество тонко усмехнулся и надавил на спусковой крючок еще раз, еще… Шесть выстрелов без перезарядки. Ствол при выстреле немного задирает вверх, но это беда любого огнестрельного оружия. В самом деле, если такими пистолетами вооружить его гвардию, противнику очень сильно не поздоровится. И в то же время королю кое-что не понравилось. Во-первых, пока не разгадан секрет патронов, покупать их придется в Сен-Доменге. А во-вторых… Говорят, белым порохом снабжены и заряды корабельной артиллерии господ флибустьеров. Теперь при боевом столкновении с республиканским флотом туго придется любому противнику. Можно, конечно, превзойти в навигации и задавить числом, но потери у врагов республики в любом случае будут страшные.

«Жаль мадам Эшби, — подумал Людовик, освобождая барабан от стреляных гильз согласно приложенной к револьверу инструкции. — Я в самом деле любил ее, это не было притворством. К счастью, сие чувство владело мной недолго. Жаль Сен-Доменг. Он действительно мог бы преподнести миру еще немало полезных загадок. Но ради блага Франции я должен ими пожертвовать».

И все же какое-то смутное сомнение не давало его величеству покоя. Он то и дело возвращался к мыслям о револьвере. Все время сравнивал заморскую новинку с тем великолепным ювелирным изделием — ибо пистолем его подарок сен-доменгской даме назвать было трудно. Но за делами и разговорами он никак не мог сосредоточиться на своем сомнении. И только поздним вечером, читая доклад месье де Ла Рейни насчет положения в Англии — весьма интересно, герцог Йоркский, кажется, возглавляет тайный заговор против родного брата — король понял, что его смущало.

«Шесть выстрелов против одного, — думал он. — Картечные фугасы, поражающие вражескую команду на куда большем расстоянии, чем обычная картечь. Теперь эти „револьверы“. Уверен, нам известно еще далеко не все… А у этих господ есть шанс. Маленький, но есть… Что ж, вряд ли это что-то изменит. Разве только игроки в моем раскладе поменяются местами».

Где-то очень далеко от Версаля, мало-помалу превращавшегося в сказку, в образец для подражания и предмет зависти всех дворов Европы, стихал последний в этом году сезонный шторм. Наступало затишье. То самое, которое перед бурей. Только буря эта исходила не от стихийных сил природы, а от подлой натуры человека. Вернее было бы сказать — некоторых конкретных людей.

6

Началось все именно так, как и задумывалось: с атаки ямайских каперов на побережье Сен-Доменга в конце октября. Только продолжение получилось… э-э-э… не совсем тем, на котором строился дальнейший расчет. А ведь Хиггинс предупреждал…

Одним словом, сидя в Порт-Ройяле и читая доставленные из Европы английские, голландские и французские газеты, Оливер чувствовал себя до крайности хреново. «Подлое нападение на островную республику!» «Англия презрела законы божеские и человеческие!» И так далее в том же духе. Это голландцы расстарались, их газеты словно соревновались в том, кто смачнее плюнет в Англию. Чьи уши торчали из этих статеек, угадать нетрудно: миссис Эшби, кажется, никогда не экономила на нужных ей направлениях… И у кого она эту моду взяла? Кажется, дон Хуан в Испании так же вел свою войну с королевой-матерью, еще до совершеннолетия короля. Но здесь голландские щелкоперы постарались на славу. Плевый пиратский наскок на богатые кофейные плантации Сен-Доменга — вернее, на их хозяев и население прибрежных поселений — умудрились раздуть чуть ли не до полномасштабной военной операции против «свободолюбивой республики»! И что ведь удумала эта стерва: отправила в Европу парочку своих скоростных «барракуд», так что новости достигли Старого Света не через пять, а через три недели!.. А ведь с юридической точки зрения тут все чисто, не подкопаешься. Каперы «догадались» атаковать с английскими флагами на клотиках. Высадились, пограбили, порезали, порезвились в поселках. А пока они были заняты столь прибыльным делом, на сигнал — зажженную при виде атакующих пиратов солому на вышке — явился «отряд самообороны» из Эль Кафе. То есть ополченцы из местных под руководством наемных офицеров, приехавших из Европы. Нагруженные добычей, ямайцы решили не ввязываться в драку, а отступить на корабли и дать деру. Но не тут-то было: пока они перестреливались с весьма обозленными аборигенами и грузились на борта, подошли ставшие уже знаменитыми сторожевики-«барракуды». В результате два каперских судна пошли на дно, один сел на мель, а флагман, лишившись румпеля и мачты, предпочел сдаться. Заодно, пытаясь спасти свою шею от веревки, его капитан сдал сен-доменгцам все свои бумаги. Включая комиссию, в которой ясно и четко были прописаны цели означенного капера: Эль Кафе и прилегающие к нему поселения… Правосудие Сен-Доменга, как выяснилось, действительно основано на пиратских законах. А эти законы были крайне суровы к тем, кто нападал на своих. Состоялся суд. Но и из него проклятая пиратка ухитрилась сделать громкое и красочное зрелище. Открытый судебный процесс был описан в голландских газетах настолько подробно, что стало ясно: миссис Эшби и ее верные офицеры из службы месье Ле Бретона явно были готовы к такому обороту событий. Они отреагировали на удивление быстро, и вовсе не так, как рассчитывал этот напыщенный болван сэр Чарльз.

«Ну и чего мы в итоге добились? — Хиггинс пролистывал газеты уже без особого интереса: и так все ясно. — Каперов судили и повесили — к вящему удовольствию жителей пострадавших селений. А миссис Эшби выставила Англию подлым агрессором, и я не удивлюсь, если теперь в Европе случится нечто весьма неприятное для его величества».

Мистер Хиггинс был прекрасным аналитиком и очень редко ошибался. Но сейчас он все-таки ошибся в одной детали.

Неприятности для его величества начались не в Европе…

— Считаешь, что нужно поторопить события? — скептически хмыкнул Билли, когда Совет капитанов снова собрался в своем «милитаристском» составе: без гражданских. — Чтобы затеять войну, много ума не надо. Вот чтобы остановить ее — тут да, нужны кой-какие клепки в голове. Нет, Воробушек, я не говорю, что у тебя этих самых клепок не хватает, — тут он едко хмыкнул. — Просто хрень какая-то получается. То ты катишь бочку на Англию — дескать, бесподобные подлецы и так далее, — то сама начинаешь вытворять то же самое.

— Слушай, Билл, вот от кого я точно не ждала чтения моралей, так от тебя, — Галка, несмотря на серьезность обстановки и важность обсуждаемого вопроса, весело улыбнулась. — Когда мы кинули французов, у тебя не было никаких возражений относительно моих подлых методов.

— Французы сами напросились, — ответил Билли.

— А эти, по-твоему, к поселянам с гостинцами явились? — покривился Жером. — Нас же попросту хотели втянуть в бойню, да еще выставить… как бишь это заумное слово… агро… агресурами, что ли? Мы не повелись — хорошо. Сумели выставить англичан… ну этими самыми, ты понял — еще лучше. Но теперь-то что? Сидеть и ждать, пока они придумают еще одну пакость, чтоб был повод эскадру прислать? Нет, Воробушек верно сказала: рубить этот… черт, забыл как называется… в общем, запутанный узел.

— А главное, — задумчиво проговорил Джеймс, — сейчас конец декабря. В северных морях сезон зимних штормов, я бы на месте адмирала не выходил из бухты Портсмута самое меньшее до конца марта.

— Джеймс, ты недооцениваешь руководящую роль вожжи, попавшей под державный хвост, — Влад сегодня был едким, как кислота. — Ты читал свежедоставленные европейские газеты? Про голландцев помолчу, это явная подготовка к войне. Французы — ни вашим, ни нашим, просто констатируют факт нападения. Испанцы злорадствуют. Но ты видел, что пишут газеты английские? Карла чуть не матом кроют. И он знает, кому этой популярностью обязан. Так что оскорбления, которые сыплются сейчас на его парик, он постарается выместить на нас. А если Галя сделает так, как задумала — он сунется в ловушку с головой и с тапочками.

— Его постараются отговорить.

— Ага. Станет он кого слушать, — хохотнул Гранден. — Болтают, будто он делает всю политику под юбками у своих придворных красоток, а на лордов клал с прибором. Короче, мой голос за это решение, генерал.

— Я тоже за, — кивнул Джеймс.

— И я, — сказал Влад. — Мы пока ненамного опережаем их по времени. Не хотелось бы прощелкать клювом.

— Мой голос тоже за, — отозвался Жером, когда высказались все капитаны. — Воевать так воевать.

— А я бы хорошенько подумал, — Билли продолжал настаивать на своей точке зрения. — Это вам не какой-то там дон Педро, я знаю, что такое английский флот в бою. Если уж нарываться на драку, то по-умному.

— Вот так и сделаем — нарвемся, но по-умному, — подытожила Галка. — Они ждут повода спустить на нас эскадру? Флаг им в руки. Повод будет. Но только тогда, когда это будет выгодно нам, а не им. А время теперь играет против нас, так что чем скорее, тем лучше… Кстати, Этьен, как там поживают твои люди в Порт-Ройяле?

Этьен, до сих пор молча наблюдавший за совещанием боевых капитанов, покривился.

— Да никак… — вздохнул он. — Попытались было взять Хиггинса за мягкое место и тепленьким доставить сюда — увернулся, зараза. Битый зверь, сразу почуял слежку и спустил своих псов. Пришлось даже по-тихому убирать одного местного, засветившегося до кишок, чтобы всех не сдал. Двое наших ушли.

— Что ж, на войне не без потерь, — новость Галку совсем не обрадовала. Хиггинс и впрямь достойный противник. А что до «убранного» агента… Подписывая обязательство, любой нормальный агент знает, на какой риск идет. Ведь платят ему не только за сведения и диверсионные акции. — Жаль, могли бы трусануть этого парня, и сдал бы он нам свою агентуру как миленький. А так — остается смотреть в оба.

— Я с посольства глаз не спускаю.

— Верю, Этьен. Только враг уж больно хитрый… Ладно, братцы, не буду откладывать дело в долгий ящик, — произнесла Галка. — Сегодня же нанесу визит сэру Чарльзу. Пусть пакуется и мотает с острова!

Объявление войны! Нет, это дурной сон, нужно зажмуриться, ущипнуть себя — и все развеется, как туман.

Черт подери, ничего не развеется.

— Сэр Чарльз, мне крайне неприятно это говорить, но и без того натянутые отношения наших держав в последнее время приблизились к опасной черте. — Миссис Эшби произносит это с самым серьезном видом. — Я могла стерпеть ваши оскорбительные высказывания в мой адрес, я простила сомнительную историю с рапортами капитанов, атаковавших наши сторожевые корабли. Но грабеж и убийство ни в чем не повинных мирных граждан Сен-Доменга я простить не могу. Тем более что существует официальный документ за подписью полковника Линча, дозволявший английским каперам вести боевые действия против нас. Таким образом Совет капитанов республики Сен-Доменг постановил: если Англия развязывает военные действия против нейтрального государства, то этим она ставит себя вне закона. Следовательно, республика имеет основания расторгнуть все соглашения с Англией, в том числе и торговые, и затребовать обратно шестьсот тысяч ливров, год назад полученные советом Ямайки в республиканском банке в качестве займа. Также, облегчая жизнь вашим крючкотворам, уже уставшим выискивать повод для войны, мы сами идем вам навстречу. Будьте любезны получить эту бумагу — официальное объявление Республикой Сен-Доменг войны Английскому королевству.

Честно сказать, до назначения в Сен-Доменг дипломатические миссии сэру Чарльзу не поручали. Но он имел представление о том, как положено составлять подобные бумаги. Что ж, юристы пиратской республики свой хлеб не зря едят.

— Я в самые кратчайшие сроки доведу содержание нашей беседы до ведома властей Ямайки и до его величества, — сухо, но торжественно произнес сэр Чарльз.

— Поторопитесь, господин посол, — недобро усмехнулась пиратка. — У вас всего двое суток на то, чтобы собрать вещи и исчезнуть отсюда.

— Ничего иного, кроме подлости, я от вас не ожидал, — сэр Джеймс не удержался от презрительного фырка. — Вы воткнули Англии нож в спину, миледи.

— Сэр Чарльз, вы просто непробиваемы, — с сожалением вздохнула миссис Эшби. — Это вы, а не я, хотели войны. Вы ее получили — и недовольны?.. Ладно, черт с вами. Выметайтесь поскорее с острова, а то тут кораблям под английским флагом скоро будет совсем неуютно.

— Но…

— Больше никаких разговоров, сэр Чарльз! Уже все сказано.

«Нет, она не дура, — у сэра Чарльза мелькнула очень злая и едкая мысль. — Она просто сволочь».

Интересно, что бы он сказал или подумал, если бы хоть чуточку догадывался, о чем именно шла речь на Совете капитанов после утверждения объявления войны?..

7

Жизнь моя жестянка… Правильно пел Водяной голосом Папанова: да ну ее в болото.

Вот ведь хренотень какая выходит: сама трындела про «десять лет мира» — и где он, тот мир? Ага, вот в том самом неприличном месте. Мы сейчас нарываемся по-крупному. В какой бы… пардон — в каких бы проблемах ни был сейчас английский флот, но если брать на веру сведения агентов Этьена, в эскадре могут быть до девяти здоровущих линкоров. Оснащены они уже не только бронзовыми, но и стальными пушечками. Идею которых я и англичанам, и голландцам, кстати, сама и подкинула, только они о том пока не знают. И надеюсь, не узнают, не то не сносить мне головы. Правда, пушечки эти потяжелее наших будут, да на черном порохе, но все же девять здоровенных бандур, несущих на борту такой подарок — это смерть фашистским оккупантам в чистом виде. Сроют на фиг любой тутошний форт, и щебня не оставят. Если, конечно, подпустить их к форту на расстояние выстрела.

Итак, до девяти мощных линкоров. Против четырех наших плюс «Гардарика», да… сколько там тяжелых фрегатов они натащат? Вряд ли много, берега метрополии ради наезда на нас они оголять не станут. Но попадет нам действительно не как пиратам, а как цивилизованному государству, тут Влад прав на все двести.

Хорошо хоть так признали. Вот в чем юмор ситуации.

«Превентивный удар, — Галка, как в старые добрые времена, стояла на мостике „Гардарики“. — До ужаса подло, но чертовски эффективно… Вот блин, доборолась с дракончиками. У самой-то чешуя еще не пробилась? Странно».

На кораблях Юго-Восточной эскадры Сен-Доменга были погашены все огни. Подходили — вернее, подкрадывались — к Порт-Ройялу ночью, с выкрашенными в черный цвет парусами. Двух встреченных по дороге английских купцов, пытавшихся развернуться, удрать и предупредить своих, без лишних разговоров взяли на абордаж. Так что для его превосходительства губернатора Ямайки полковника Томаса Линча должен получиться большой сюрприз. А если не подкачает десант, скрытно высаживавшийся сейчас с мелких судов на косе Палисадос вне досягаемости пушек форта Руперт, так вообще замечательно. Никто не уйдет. Потому что джентльмены удачи из Сен-Доменга снова вышли на пиратский промысел.

А Порт-Ройял — богатая добыча. Город с товарооборотом больше Лондона, как-никак…

Новость об объявлении Сен-Доменгом войны Англии достигла Ямайки значительно раньше, чем явилась республиканская эскадра. Активных боевых действий особенно не велось: англичане не имели пока достаточно сил, чтобы атаковать Сен-Доменг, а Сен-Доменг никогда не разменивался на мелочи, предпочитая крупные и громкие операции. Взаимные пакости на торговых маршрутах не в счет. Потому при первых проблесках быстрой в этих широтах утренней зари часовые на стенах укреплений обнаружили в опасной близости от города неслабую вражескую флотилию. Как только флибустьеры поняли, что они обнаружены, флагман зажег кормовые и носовой фонари — кстати, керосиновые. То есть эскадре был подан сигнал, и корабли начали поднимать все паруса. Юго-восточный ветер позволял им развить хорошую скорость, и в течение получаса «Гардарика» оказалась на огневой позиции: шесть кабельтовых… Даже после утолщения настила батарейной палубы и постановки дополнительных бимсов на флагмане все равно не смогли установить больше восьми орудий нового образца, по четыре с каждого борта. Но мощь этих пушек была известна всем. Форт Руперт для начала отхватил четыре тяжелых снаряда с «Гардарики», затем по нему последовательно отстрелялись все линкоры эскадры, а там на каждом стояло уже по двадцать стальных пушек — десять по борту. Затем «Гардарика», «Сварог» и «Перун» — капитаном которого вместо назначенного губернатором Панамы Геррита Герритсзона стал переехавший из Европы морской офицер, гугенот Дюплесси — прошли вдоль южного берега Порт-Ройяла и славно отбомбились по недавно возведенному форту Линч.[34] «Жанна» и «Дюнуа» в это время маневрировали у форта Руперт, беспощадно, методично и безнаказанно превращая его в кучу щебня. Ведь, насколько Галке было известно, тяжелые стальные пушки для укреплений Порт-Ройяла должны были как раз прийти в трюмах высланной из Портсмута эскадры…

…На объявление войны англичане отреагировали весьма резво: вернувшиеся из Европы сторожевики принесли новость: эскадра вышла в море через четыре дня после получения королем сего неприятного известия. То есть, если случилось это второго февраля, аккурат к концу первой декады марта она должна была явиться в порт назначения — Порт-Ройял. У разведслужбы Сен-Доменга были еще и данные французских и голландских купцов, обогнавших англичан в Атлантике. Купцы независимо друг от друга подтвердили полученные от агента сведения о составе эскадры. Девять линкоров, из которых шесть восьмидесятипушечных, два шестидесятипушечных и флагман — восьмидесятидвухпушечный «Сент-Джеймс», всего год назад сошедший со стапелей Саутгемптона. Насколько было известно, из этих восьмидесяти двух пушек только двенадцать были стальными, однако англичане, не имевшие «белого пороха», зато имевшие много железа, отливали их по меркам бронзовых. С толстенными стенками, почти исключавшими разрыв ствола при увеличении порохового заряда, но утяжелявшими пушки вдвое против французских. Надежно, но уж больно увесисто, только на линкор эту «дуру» и поставишь. Насчет фрегатов данные расходились: агент сообщил о двадцати двух, купцы видели двадцать четыре. Скорее всего, два лишних фрегата присоединили к эскадре в последний момент. А мелочи никто точно и не считал. Словом, для завоевания заморской страны — более чем достаточно. Если, конечно, упомянутая страна будет тихо сидеть и ждать визита. Сен-Доменг до сих пор никто не мог заподозрить в излишнем миролюбии (Галка сразу вспоминала термин «толстовство», но Лев Толстой еще не родился, и родится ли в этом мире — уже неизвестно). Потому в Сен-Доменге завершалась подготовка береговых укреплений, а самая мощная эскадра республики, Юго-Восточная, отправилась в Порт-Ройял. Повторить, с некоторыми корректировками, свою же операцию в Сан-Хуане, когда они сожгли к черту или обезвредили испанский флот вторжения.

Тогда, в августе семьдесят четвертого, им это удалось. Сейчас был март восьмидесятого, и пираты надеялись сжечь или утопить английские линкоры на рейде Порт-Ройяла.

Форт Линч, форт Чарльз и форт Уокер, получившие серьезные повреждения, так и не ответили. Бронзовая артиллерия не достреливала до противника, а стальные пушки наверняка еще не успели установить. Как и обучить канониров обращению с ними. Так что вход на рейд Порт-Ройяла для пиратской эскадры был открыт.

Еще раньше, едва взошло солнце, корабельная артиллерия уничтожила форт Руперт, прикрывавший Порт-Ройял со стороны Палисадоса, и в город ворвался пиратский десант. На Хай-стрит, неподалеку от тюрьмы Бридвелл, их встретили солдаты городского гарнизона, завязался бой. Вот тут англичане сразу пожалели, что их в Новом Свете еще никто особо не грабил. Набрались бы опыта, как испанцы — было бы что серьезно противопоставить самым отчаянным и умелым воякам Мэйна. А паника, возникшая в городе, только затрудняла задачу гарнизона. Когда к штурмовому отряду подошло подкрепление, солдат просто смели. Чтобы через два квартала сцепиться с другими, явившимися из форта Карлайл. Снова завязался бой, на этот раз перестрелка была серьезнее: на быструю стрельбу из «бездымных ружей» англичане отвечали почти такой же быстрой стрельбой. Правда, их ружья дымили, как и положено дымить оружию, заряженному черным порохом, однако столь оперативная перезарядка озадачила пиратов. Но они уже видели цель: старую церковь и дом губернатора. Пустив в ход картечные патроны, джентльмены удачи не без труда, но расчистили себе дорогу. Как раз вовремя: форт Джеймс, располагавшийся на северо-западной оконечности города, взлетел на воздух. Шальной снаряд угодил аккурат туда, куда нужно — в пороховой погреб.

Не прошло и полутора часов после первого залпа «Гардарики», как Порт-Ройял был взят. Но никаких следов английской эскадры на рейде не обнаружилось…

8

— Они должны были прийти сюда еще пять дней назад! — Даниэль ван Веерт выглядел злым, но растерянным: контрабандист, успешный делец, не менее успешный тайный агент — таких сбоев у него еще не случалось. — Да сами посмотрите, чем забиты военные склады и какие приготовления велись в Северных доках!

— Однако эскадра не пришла, — сухо проговорила Галка. — А вы должны были об этом сообщить.

— Я сообщил! Я передал записку! Но купца, чтоб он подох в выгребной яме, поймали на контрабанде и задержали на рейде! Да вон его скорлупа, болтается в полукабельтове от пирса!

— Записку-то хоть не нашли? — невесело поиронизировал Джеймс.

— Если бы нашли, висели бы мы сейчас оба на дыбе…

— Почему не воспользовались другим каналом? — продолжала допрос Галка.

— Потому что их попросту не осталось. Этот Хиггинс… Он же обрубил нам все концы! Можете проверить, на свободе остались только я да еще двое купцов, и те не могли выйти из гавани с полупустыми трюмами — их бы сразу арестовали!

— Где Хиггинс?

— Он должен быть в городе. Вчера его видели у губернатора. Только не верится мне, что вы его найдете. Он же наверняка при первых выстрелах залег на дно.

— Проверим. Но боюсь, и вам, и тем двоим купцам придется сейчас уходить с нами. — За последние годы Этьен так поднатаскал Галку в тонкостях шпионского ремесла, что ей не составило труда понять столь прозрачный намек: агентурная сеть Сен-Доменга в Порт-Ройяле засвечена не частично, а полностью. Отсюда и результат. — Не беспокойтесь, все организуем так, чтобы вы покинули Порт-Ройял незаметно.

А в захваченном городе организовать это было не так-то просто. Если бы Галка по примеру Моргана давала своим морским волкам полную волю над побежденными — тогда да, в этой свистопляске вывезти агента было бы очень просто. Хотя бы под видом заложника. Но Галка не стала делать для Порт-Ройяла никаких исключений. Как только гарнизон разоружили и заперли в уцелевшем форте Карлайл, пушки которого не поленились как следует заклепать, в городе был введен комендантский час и расставлены патрули. Богатых горожан, сведения о которых агентура Этьена собрала и передала еще полгода назад — то есть до провала — согнали в здание товарной биржи, где они в страхе ожидали решения своей участи. Всем прочим попросту запретили появляться на улицах до особого распоряжения. Да они, собственно, и не рвались. Так что в Порт-Ройяле сейчас царил настоящий военный порядок. А заложников «генерал Мэйна» не брала. При таком раскладе открыто сажать на свой корабль трех голландцев — значит, подписать им смертный приговор. Ван Веерт хороший агент, он еще сослужит Сен-Доменгу службу — пусть не только за деньги, но и за страх разоблачения. Ради него стоило подсуетиться.

«Блин горелый… — Галка раздраженно комкала и без того помятый листок бумаги, на котором сама же перед высадкой на берег сделала для себя кое-какие пометки. Она действительно не верила, что удастся отловить мистера Хиггинса, хоть единственный сухопутный выход из города и был перекрыт с самого начала, а все корабли, пытавшиеся улизнуть из бухты, пираты потопили или „прихватизировали“. — Вот это, подруга, и есть шпионские игры по-взрослому. Получила? Так тебе и надо… Но все-таки где эскадра?»

Все же Галка сделала для Порт-Ройяла одно исключение. На сей раз выжиманием денег из перепуганных купцов занимались Влад и Жером. «Братец» давил купцов хорошим знанием конъюнктуры рынка и законов экономики, а Жером… просто давил. На психику. При виде этой ухмыляющейся меченой рожи ни у кого не хватало духу сказать «нет». А мадам генерал в компании Джеймса, Билли и Грандена отправилась с визитом вежливости к полковнику Линчу, губернатору Ямайки.

Сэр Томас не привык к роли побежденного, но правила игры знал очень хорошо. Потому сразу предложил пиратам выкуп за себя любимого и за иных знатных персон, волею судьбы оказавшихся в данный момент в городе.

— Сто тысяч песо серебром и золотом, господа, — сказал он, хмуро глядя на даму, за последние девять лет доставившую ему массу неприятностей. — Если вы присовокупите эти деньги к тем, что возьмете в виде выкупа с богатейших горожан, ваши люди не останутся недовольными.

— А взамен? — Галка сидела напротив и внимательно изучала этого человека.

— Взамен вы откажетесь от причинения какого-либо вреда мне, моим близким и тем лицам, которые будут иметь свою долю в этих ста тысячах, — деловым тоном проговорил полковник. — Также я готов дополнительно уплатить вам некую сумму за то, чтобы вы отказались от разрушения города и верфи.

— Почему вы думаете, будто мы на это согласимся?

Полковник Линч от удивления выпрямился, словно проглотил палку.

— Надо полагать, вы пришли сюда не только ради грабежа, — он недобро усмехнулся.

— Вы меня совершенно верно поняли, сэр. — Галка закинула ногу на ногу, но эта слегка развязная поза скрывала ее внутреннее напряжение. — Объявление войны — это всерьез. Наш визит — это тоже всерьез. Вы ведь отказались вернуть заем, полученный вами в республиканском банке. А это, между прочим, некрасиво: пользуясь войной, прикарманивать одолженные денежки.

— Речь идет о шести сотнях тысяч ливров.

— Плюс проценты, — напомнил Джеймс. — К тому же как побежденная сторона вы обязаны уплатить контрибуцию.

— Назовите сумму, мистер Эшби.

— Десять миллионов.

— Вы безумны, сэр.

— Полковник, не берите пример с испанцев — не прибедняйтесь, — съязвил Билли. — У вас это плохо получается. Десять миллиончиков с вас, с города, с купчишек — и мы расстаемся добрыми друзьями.

— В Порт-Ройяле нет таких денег, адмирал Роулинг, — сэр Томас упомянул звание Билли со скрытой, но язвительной иронией.

— А вы недурно ориентируетесь в нашей иерархии, полковник, — улыбнулась Галка. — Хорошо это или плохо — время покажет. Но вернемся к делу. Мы назвали вам сумму, и мы ее получим, нравится это вам или нет.

— Вы уверены, что сможете уложиться в столь сжатые сроки?

— Какие сроки? — Галка ушам не поверила: Линч проговорился о главном. Либо он глуп, что навряд ли, либо просто не профессионал в шпионских играх. — Я не называла никаких сроков, полковник.

Сэр Томас тоже понял, что сболтнул лишнее, и весь подобрался. Теперь бы вообще намертво замолчать, да не получится: ехидные ухмылки Билли и Андре Грандена были о-о-очень красноречивы…

…К сожалению, во время шторма большая часть кораблей получила повреждения, линкор «Ньюкасл» и фрегат «Стремительный» затонули после столкновения друг с другом. Штурман получил удар обломком рангоута по голове, в связи с этим мы не смогли сразу после шторма определиться со своим местоположением. Когда же это нам удалось, выяснилось, что буря отнесла нас далеко на юг, к берегам Пуэрто-Рико. Можно было бы зайти в Сан-Хуан, но после истории с Маракайбо наши отношения с испанцами сложно назвать дружескими. Посему я, посоветовавшись с опытными офицерами, принял решение идти в ближайший английский порт, где возможно хоть как-то устранить полученные повреждения — в Сент-Джонс на Антигуа. Ибо в таком состоянии, в каком в данный момент пребывают вверенные под мою ответственность корабли, до Порт-Ройяла они дойти не способны.

Ожидайте нашего прибытия не ранее восемнадцатого марта, сэр Томас. Надеюсь на Вашу исполнительность и порядочность.

Чарльз Модифорд

— Это что же, получается? Младшего Модифорда прислали сюда замаливать папашины грехи? — хохотнул Билли.

— Да кого бы ни прислали, нам все равно. Раз не получилось их спалить на рейде, придется уходить и готовиться к обороне, — покривился Гранден. — А что такое драка с линкором, ты и сама знаешь, Воробушек. Вон у нашего ветерана поинтересуйся, — кивок в сторону молчаливого седого капитана Дюплесси. — Он тебе расскажет, как Дюкен мочил эскадру Рюйтера.

— Мы с Рюйтером тоже знакомы. Надеюсь, и он не забыл нашу встречу у Мартиники в семьдесят четвертом, — холодно усмехнулась Галка, обмахиваясь письмом, изъятым из секретной шкатулки полковника Линча. — Так что про линкоры — это, брат, перебор. Знаем, плавали.

— Что ж ты теперь собираешься предпринять? — поинтересовался Гранден.

— Драться.

— Ха! Удивила! Мы только и делаем, что деремся!

— Особенно последние два года, — поддел его Джеймс. — Ты, кажется, за это время женился и купил дом, Андре? Или я ошибаюсь?

— Уел, штурман, — рассмеялся Гранден. — Ладно, что мы сейчас делать будем?

Ружье. На первый взгляд как будто обыкновенное. Только какая-то очень странная конструкция затвора, соединенного с предохранительной скобой спускового крючка. При повороте этой скобы вертикальный затвор опускался вниз, в казенник можно было вложить пулю, пыж и насыпать порох из рожка. Затем обратным поворотом скобы затвор закрывался, сама она зажималась в исходном положении, и можно было, взведя обычный кремневый курок, тут же выстрелить.[35] Когда пираты испытали этот трофей, сразу стало ясно, почему англичане не уступали им в частоте стрельбы. Зарядить такое ружьецо оказалось куда проще и быстрее, чем обычную дульнозарядку, и делало оно от четырех до шести выстрелов в минуту. Как капсюльные ружья Сен-Доменга. Если бы комендант решился вооружить этими ружьями ямайских пиратов, чьи суда стояли на рейде, пираты Сен-Доменга понесли бы при штурме куда большие потери. Но ямайская братва предпочла не ввязываться в драку со своими удачливыми коллегами, себе дороже, а солдаты гарнизона… Английских солдат и канониров заслуженно считали далеко не лучшими в Европе.

— Вот за что стоит уважать англичан, так это за башковитость, — говорил «пушечный гений» Пьер, разглядывая ружье. — Они нам еще поплюют в суп, помяните мое слово.

Но ружья ружьями, а поторопиться все же стоило. С англичан в оперативном порядке — всего за четыре дня! — все-таки выдавили требуемые десять миллионов: технология экспроприации, отработанная на испанцах, не подвела и здесь. Пираты основательно почистили и городские склады. Галка, правда, упирала на стратегические товары вроде парусины, дерева, канатов и оружейных припасов, но большинство капитанов — в том числе и Билли — стояли за вывоз ценного имущества. Мол, раз уж пришли грабить, давайте грабить. В итоге большая часть сен-доменгской эскадры оказалась нагружена английским добром, стоимость которого по самым скромным прикидкам оценивалась миллиона в два. Взяли бы и намного больше, там было что брать, да тут уже уперлась «генерал Мэйна». «Парни, оно нам надо — встретиться с ихней эскадрой, имея такую загрузку трюмов? Мы ведь не только грабить пришли, но и воевать». Напоминание было не лишним: в письме упоминалось восемнадцатое марта, а на дворе было уже четырнадцатое. Поэтому капитаны быстро нашли компромисс. Что не получилось вывезти — сожгли вместе с верфью. Награбленное погрузили на линкоры-тяжеловесы, на флагман, мелкие суда и захваченные в Порт-Ройяле трофейные посудины, после чего те отбыли в Сен-Доменг. А четыре фрегата, две шхуны и сторожевик после ухода основной эскадры бросили якорь чуть севернее мыса Морант Пойнт. Причем в этой засаде оставались фрегаты, на которых имелось ходя бы по две дальнобойные пушки — «Бесстрашный», «Амазонка», «Берриец» и «Вермандуа». Шхуны, подняв нейтральный французский флаг, обязаны были ходить в разведку и при первых признаках приближения английской эскадры немедленно дать об этом знать. А скоростной сторожевик-«барракуда» имел только одну задачу: при получении сведений о приходе эскадры на всех парусах спешить в Сен-Доменг.

У фрегатов же задача была особая…

9

Судовой журнал флагманского линкора «Сент-Джеймс», порт приписки Портсмут

Писано рукой Джеффри Грина, сквайра, старшего помощника капитана

2 февраля 1680 года

Вышли из Портсмута. Ветер норд-норд-вест, холодно и сыро, идет мокрый снег. Паруса отяжелели.

Я говорил с боцманом. Матросы не слишком довольны выходом в море при такой мерзкой погоде, однако приказы не обсуждают. Их исполняют.

5 февраля

Сильный встречный ветер, за последний день мы продвинулись вперед едва ли на десяток миль. Адмирал приказал идти в Лиссабон, дабы пополнить запасы.

6 февраля

Стали на якорь на рейде Лиссабона. Адмирал отправился с визитом к губернатору.

Запрет матросам сходить на берег встречен без возражений, однако обстановка скорее ухудшилась, чем улучшилась.

8 февраля. Открытое море

Держим курс на Азорские острова.

Часть солонины оказалась испорчена крысами, среди матросов много больных. Вчера выбросили за борт три трупа, сегодня два.

14 февраля

Вышли из Порта Делгада вчера почти в полночь, едва завершилась погрузка провианта и воды. Курс на Бермудские острова, это почти две тысячи миль на зюйд-вест-вест. Ветер попутный, около семи баллов. Если он по воле Господней не переменится, мы совершим этот переход дней за двенадцать.

Много больных. Адмирал также чувствует себя плохо, однако это не от плохой еды, а от качки.

19 февраля

Сегодня выбросили за борт четырнадцать трупов. Доктор Питерсон жалуется, что у него заканчиваются медикаменты. А мы не преодолели и половины расстояния до Бермудских островов.

Адмиралу по-прежнему плохо, он сутками не выходит из каюты. Среди матросов уже начался ропот. Офицеры прилагают все усилия, дабы избежать бунта.

26 февраля

Благоволением Господним ветер не переменился, и сегодня около полудня мы бросили якорь на рейде порта Гамильтон. За время перехода от болезней и телесных наказаний умерло более ста матросов, и это только на флагмане. А нам предстоит еще тысячедвухсотмильный переход до Ямайки. Так что вряд ли мы здесь задержимся.

27 февраля

На закате адмирал приказал сниматься с якоря. Курс зюйд-вест, к Наветренному проливу. Там велик риск столкнуться с вражескими кораблями, однако Куба нам войны не объявляла, а флота у нее практически нет. Есть большие шансы пройти поблизости от мыса Квемадо и остаться незамеченными.

28 февраля. Полдень

Небо затянуло тучами, поднялся сильный южный ветер. Странно. Опытные моряки, ходившие в этих водах, уверяли, что февраль и март здесь считаются наиболее спокойными месяцами. Приказал зарифить паруса и готовиться к шторму.

28 февраля. Вторая склянка вечерней вахты

Сильное волнение, ветер по-прежнему южный, нас относит на север.

29 февраля

После полудня ветер неожиданно переменился на северный, теперь нас несет на юг. Штурман получил ранение в голову обломком реи. Адмирал не выходит из каюты. Мы со вторым помощником прилагаем все силы, дабы не пойти ко дну.

1 марта

Матросы чрезвычайно утомлены, пять человек уже упали с рей, не в силах удержаться на них. Сколько смыто за борт, никто не знает. У нас на глазах фрегат «Стремительный» столкнулся с линкором «Ньюкасл». Фрегат затонул почти сразу, линкор продержался на плаву еще около четверти часа, но также пошел ко дну. Никого спасти не удалось, упокой, Господи, их души.

2 марта

Шторм не стихает. Нас все так же несет на юг. Потеряли из виду бриг «Мэри». Команда изнурена до предела, иной раз не помогают даже побои. Офицеры также едва держатся на ногах.

3 марта. Утренняя вахта

Ветер стихает.

Мы не знаем, где находимся. Молим Господа о милости — увидеть хоть какой-нибудь, пусть даже вражеский берег!

4 марта. Полдень

Господь услышал наши молитвы и исполнил их буквально. На горизонте берег, в котором опытные матросы опознали Пуэрто-Рико.

Адмирал, сверившись с картой и выслушав предложения офицеров, приказал идти на Антигуа. Одновременно он отослал наименее пострадавшее судно — бригантину «Стриж» — с письмом в Порт-Ройял.

6 марта

Благодарение Господу, мы в английском порту!

11 марта

Ответа из Порт-Ройяла до сих пор нет. Адмирал беспокоится.

Сент-Джонс не обладает верфью, на которой возможно произвести должный ремонт линкоров. Однако плохой ремонт лучше, чем никакого. По крайней мере, мы заделали течи и обновили попорченный такелаж. Оставили больных в Сент-Джонсе, взамен набрали добровольцев. К сожалению, последних оказалось меньше, чем первых.

На закате мы подняли якоря. Курс — на Ямайку.

18 марта

Мы прибыли в Порт-Ройял в назначенный срок, но все же опоздали. Проклятые разбойники успели разграбить его и сжечь верфь.

19 марта

Посоветовавшись с его превосходительством губернатором Линчем, адмирал принял решение завтра же выходить в море и атаковать Сен-Доменг.

Эскадру переформировали. Линкор «Ланкастер», лишившийся во время шторма грот-мачты, а также два брига, барк, шлюп и фрегат «Провиденс» оставлены для защиты города. В качестве добровольцев к нам присоединились местные каперы, суда которых были реквизированы по приказу пиратской генеральши и уведены в Сен-Доменг. Они весьма злы и раздражены сим фактом, что неплохо было бы использовать в наших целях.

20 марта

Утром вышли в море. Курс на Сен-Доменг, столицу разбойничьего острова. Боеготовность эскадры, к сожалению, не та, на которую мы рассчитывали, однако у нас все шансы сделать так, чтобы цивилизованная Европа раз и навсегда позабыла слово «Сен-Доменг». Название «Эспаньола» и британский флаг подходят этому острову куда больше.

10

Осечка. Что ж, бывает. Но половину задачи мы все же выполнили: спалили им верфь и унесли все, что поместилось в наших трюмах… Как там еще Влад справится… Дай Бог, чтобы они вернулись поскорее.

Каперы. Ну да, ямайские братки вряд ли простят мне то, что я позабирала у них посудины, нажитые честным разбоем. И наверняка пойдут с англичанами. На одних кораблях… Блин, как представлю, что там будет твориться, когда столкнутся абсолютная монархия и пиратская демократия, так меня на «хи-хи» и пробивает. Интересно, какой процент ямайской братвы в итоге доберется до Сен-Доменга, если учесть, что королевских солдат там будет явное большинство?.. Вот и я не знаю. Знаю только одно: выживших наверняка пустят на мясо уже тут. Бросят в первые ряды… Что ж, я этим браткам в свое время предлагала приемлемый вариант. Не понравилось? Их проблемы.

Странное состояние: сомнение. Именно то, чего я себе не могу позволить. Парни очень хорошо чувствуют сомнения капитана, а этого нельзя допустить, иначе проиграем. Поэтому я не буду повторять ошибку многих капитанов, попадавших в аналогичные ситуации. Я не стану запираться в каюте и шарахаться от любой тени. Я выйду сейчас на палубу и побазарю с братвой, как делала это всегда — и в дни побед, и в самые хреновые моменты нашей пиратской жизни.

Будь что будет. Но я не позволю сомнениям одолеть меня.

Ветер словно в насмешку переменился на северо-восточный, едва эскадра миновала Морант Пойнт. Корабли, и так нагруженные, еле ползли. Галка злилась, кляла привереду Нептуна последними словами, но все напрасно. Лишь на второй день к вечеру задул восточный, а затем и юго-восточный ветер, и эскадра прибавила ходу. Если бы не это, не миновать бы им неприятной встречи. А когда прямо по носу флагмана показался берег острова Беата, все вздохнули с облегчением. Свои воды — это свои воды, как ни крути. Но все же сомнения, поселившиеся в душах пиратов, не давали им покоя. Они знали, что идут уничтожать вражескую эскадру, и были готовы к бою с серьезным противником. А получилось избиение младенцев: эскадры на рейде не оказалось, гарнизон же Порт-Ройяла попросту порвали. Значит, вскоре вражеская эскадра в полном составе заявится к Сен-Доменгу. Значит, еще один бой…

Сомнения. Они способны, как ржавчина, изъесть даже самый стойкий характер. Потому матросы «Гардарики», коротавшие время между вахтами на полубаке, даже малость удивились, когда к ним вышла мадам капитан. С торчавшей из кармана записной книжкой и карандашиком за ухом.

— Кэп, — Хайме, давно знавший Галку, удивился меньше прочих и уступил ей место на перевернутой бочке. — Что-то случилось?

— Пока ничего, если не считать поноса, напавшего на Красавчика Жана, — с усмешкой ответила Галка, усаживаясь на бочонок. — Пусть не жрет чего попало.

— Ага, и моется почаще, — фыркнул один из новеньких, сен-доменгский испанец Рамон, некогда служивший матросом на купеческом судне. — А то и выглядит как дерьмо, и воняет так же.

— Давно ли мы сами так же благоухали, приятель? — поддел его Хайме.

— Когда это было-то…

— Хайме, списал бы ты этого засранца на берег, а то всех уже до печенок достал, — предложила Галка. — Что скажете, парни?

— В шею его гнать! К черту! Пусть убирается! — загалдели пираты. Жан хоть и был отменным матросом, но его нечистоплотные привычки и приставания к юнгам — будто баб на берегу ему было мало! — действительно всех достали.

— Значит, решено: как придем в порт, Жана на берег, — кивнула Галка. — Одной проблемой меньше.

— Да, — протянул Роджер — старый проверенный матрос, ходивший на «Гардарике» еще с Мериды, с семьдесят второго года. — Англичане на нас прутся, это вам не испанский колониальный флот. Чем меньше будет на борту дураков, тем лучше.

— В точку, — согласилась Галка. Роджер сразу перешел к главному, это облегчило ей задачу. — Когда берешься за серьезное дело, нужны умные люди. Вроде вас… А я знаю, что умный и честный человек не станет кривить душой и скрывать свои сомнения. Вы ведь сомневаетесь, парни. Не отрицайте, я и сама сомневаюсь. Есть такой грех.

— Так вы что же, не верите, что мы можем победить? — ошарашенно спросил Роджер.

— Сомневаться и не верить — разные вещи, парень, — проговорил Хайме. — Хотя всяко бывает. Я помню встречу с испанцами неподалеку от мыса Гальинас, — хохотнул он. — Кто был там, не даст соврать. Вот честное слово, парни: я ни на грош не верил, что мы вырвемся. А мы вырвались. Да еще надавали этому дону Педро по морде. Но теперь-то что?.. Что теперь, капитан? Как нам быть, если даже вы сомневаетесь?

— Верить, — с тонкой улыбкой произнесла Галка. — Верить, что у нас все получится. А еще — кое о чем помнить.

— О чем? — в один голос спросили сразу несколько матросов.

— О том, что Сен-Доменг — это наша гавань. — Галка намеренно сделала акцент на последних словах. — И хрен мы ее кому-то отдадим, пока живы.

— Все верно, капитан! Когда это мы свое без боя отдавали?! — снова загалдели матросы. — В пекло все эти чертовы сомнения! Краба в штаны английскому адмиралу, якорь в задницу его капитанам и сто чертей в печенку всем, кто на нас полезет! Драка — так драка!

— Я вижу, у английских докторов будет куча работы — лечить распухшее от крабьих клешней достоинство адмирала, а также вырезать якоря из задниц и чертей из печенок у всей эскадры, — съязвила Галка, вызвав волну хохота.

Это наша гавань. И хрен мы кому ее отдадим.

Недавно один голландец-газетчик спросил у меня: есть ли нечто такое, за что я бы не задумываясь отдала свою жизнь. Я честно ответила: Сен-Доменг. Но это моя жизнь, и я могу распоряжаться ею так, как сочту нужным. А что же до парней?

Ни во что не верящих в Сен-Доменге почти нет. Или этот вид повыбили в предыдущих драках, или они ушли. А для тех, кто остался, своя гавань — не пустой звук. Они тоже готовы за нее умереть. Но если мы все передохнем, какой в том смысл?

Чтобы смерть тех, кому предстоит погибнуть, была не напрасной, кто-то должен выжить. И продолжить наше дело.

— Ну, слава богу! Влад вернулся!

Сторожевик с новостями пришел еще позавчера. А сегодня, двадцать второго марта, четыре фрегата, остававшихся караулить англичан у Морант Пойнт, бросили якорь на рейде Сен-Доменга.

Рассказ Влада никого особенно не впечатлил и не удивил. Двадцатого числа фрегаты подождали, пока линкоры английской эскадры уйдут вперед, и атаковали кордебаталию. Благодаря дальнобойным пушкам удалось не столько навредить англичанам, сколько их раздраконить. И результат не заставил себя ждать: от эскадры отделились пять равноценных по водоизмещению фрегатов и направились на перехват наглецов под республиканскими флагами. Наивные… Словом, через пару часов один из этой пятерки потонул, а два получили значительные повреждения и вынуждены были лечь на обратный курс. С линкоров пальнули по убегавшим сен-доменгцам, да уж больно далеко они уже были, снаряды легли с большим недолетом. Но задача засады была выполнена на сто процентов: во-первых, точно установлен состав вражеской эскадры и приблизительно подсчитана ее огневая мощь, а во-вторых, у англичан минус три фрегата.

— Мы опередили их на сутки, не больше, — напоследок сказал Влад. — Линкоры тяжелые, тянутся хорошо если на шесть узлов с небольшим. Самое большее — семь. А мы сразу двинули на десять, в галфвинд. Так что завтра ждите гостей.

— Ждем, — с недоброй усмешкой проговорил Джеймс. — И поверь, с нетерпением…

11

— Джонас Харди. — Этьен без особого удовольствия положил на стол генерала несколько исписанных листков. — Торговец, один из самых успешных. Лес, хлопок, шерсть. Ни единого нарекания, никто худого слова про него сказать не мог. И — нате вам… Вы как вышли восьмого, еще до рассвета, я сразу бухту и перекрыл. Купцы, понятно, раскричались, но приказ нарушить не посмели. Все, кроме одного. Тот в обход приказа на шхуне из бухты дернул. Ну парни на сторожевике его и цапнули. И что вы думаете? Капитан трясется, чуть не на блюдечке подносит нам свои бумаги. А там записка… Да вот она. О чем в ней написано, вы бы и без меня догадались: «Флот вышел, город открыт для атаки». Я этого капитана за жабры взял, он сразу все и выложил: мол, записку отправил купец Харди, его кредитор. Обещал долг простить, если довезет бумажку до Сент-Джонса… Парни к купцу, а того, видать, предупредили. Или, скорее, сам все просек. Он свои бумаги в очаг — сколько успел — да как только парни в дом, он шарик какой-то разжевал и… того. Мы у него в коробочке еще один такой шарик нашли. Дали собаке — тут же сдохла… Словом, здесь меня переиграли, капитан.

— То есть этот англичанин знал, что эскадра в Сент-Джонсе?

— То-то и оно. А я понятия не имею, как он получил сведения с Антигуа. За последний месяц оттуда не приходил ни один корабль.

— Не думаю, что агент стал бы сейчас заявлять в портовом управлении о своем заходе на Антигуа, — вздохнула Галка. — А может, все было куда проще: англичане повстречали по пути торговца, спешившего сюда, и передали весточку… Ты прав, Этьен: всего не предусмотришь и все дорожки не обежишь. Особенно когда против нас играет противник хитрый и умный.

Осталось меньше суток. И то если ветер не переменится в пользу англичан, а Галка не исключала и такой возможности. Судьба, десять лет помогавшая ей выжить в этом мире, теперь то ли отвернулась, то ли решила проверить «генерала Мэйна» на прочность, но факт остается фактом: сейчас совершенно неприлично везло уже англичанам. Ураган, упоминавшийся в письме сэра Чарльза Модифорда — это наверняка тот, что обрушился в начале марта на Пуэрто-Рико и Виргинские острова, самым краем зацепив восточную часть Сен-Доменга. Вообще, странная траектория для тропического урагана, они обычно идут в сторону континента. Но как бы там ни было, а эта буря была вполне способна потопить и целую эскадру. Англичане отделались парочкой кораблей. Затем в голову новоиспеченному адмиралу пришла светлая мысль отправиться в ближайший британский порт — Сент-Джонс. Отправься они в Порт-Ройял, потонули бы на рейде. Наконец, несмотря на все трудности, они идут на Сен-Доменг. А нового урагана, вроде того, что в семьдесят пятом утопил испанскую эскадру вторжения, не предвидится…

«На одной удаче далеко не уедешь, — думала Галка, заряжая оба своих револьвера. — Я об этом помнила всегда. Интересно, помнят ли англичане?»

А в городе заканчивались последние приготовления к встрече дорогих гостей. Сен-Доменг уже перерос стены, построенные испанцами. На «выселках» с кирпичными новостройками организовали первую линию обороны: построили баррикады, укрепили крайние дома, на подступах к городу заготовили кой-какие сюрпризы, дабы гостям не было скучно. Галка даже порадовалась, что на наиболее опасных направлениях — запад, северо-запад, север — выселок-то как раз было немного. Большую часть иммигрантов селили за рекой, в восточной части. В новых районах, построенных вокруг старого испанского маяка. На бастионах западной части установили по две стальные пушки. И не только установили, но и пристреляли. Причем на этот раз канонирам пришлось учиться бить по закрытым позициям, пользуясь наводкой наблюдателей на деревянных вышках и системой сигналов флажками. Впервые в истории! Как им в этом помогли таблицы Лейбница, думаю, не стоит упоминать. Можно укорять молодого и еще не очень знаменитого математика в том, что он, создав эти таблицы, помог человекоубийству, но нельзя забывать о том, в каком интересном веке ему довелось жить… Мирные жители и убежавшие со своих асиенд плантаторы тоже посильно участвовали в обороне столицы.

Женщины шили полотняные картузы для черного пороха (коего, как ни крути, все же было побольше, чем белого, а многие корабельные пушки только им и стреляли), «патронные ленты», носимые стрелками через плечо, заготавливали бинты для раненых, обустраивали церкви и монастырские подворья под убежища и полевые госпитали, собирались присматривать за детьми, пока товарки будут заняты при раненых. Некоторые особо отважные дамы, несмотря ни на какие уговоры, решили последовать по пути женщины-генерала и добровольно записались в городское ополчение. Всех мужчин старше семнадцати и моложе шестидесяти записали туда по мобилизации. Да, собственно, никто и не возражал. Англичан в городе мало, почти все это были пираты, а пираты уже считали себя отдельным народом. Немногочисленные английские купцы, как правило, являлись протестантами и не слишком-то жаловали тайного католика Карла Стюарта. Среди них оказался только один пламенный патриот Британии, которому было все равно, кто сидит на троне, но он уже умер. Голландцы точили зуб на англичан не только из-за Навигационного акта. Немцы старались выслужиться перед новой родиной, чтобы их детям и внукам здесь уютнее жилось. Французы вообще англичан недолюбливали. А что до испанцев, то при одном известии о скором прибытии английской эскадры они исполнились подспудного страха и здоровой, качественной, вековой выдержки ненависти. У них на то были свои причины. Неграм с ближайших плантаций было глубоко плевать, кто там идет, но за активное участие и героизм в обороне Сен-Доменга им была обещана свобода. Им лично. А если погибнут — их семьям. Потому рабы тоже дружно захватчиков возненавидели и готовы были драться — пока еще не за свободу Сен-Доменга, а за свою собственную. Словом, так получилось, что все общины республики, до того имевшие друг к другу разные претензии, сейчас объединились против общего врага. И это давало островной республике лишний шанс.

А что же союзники? Да, верна поговорка: друзья познаются в беде. Еще до рейда на Порт-Ройял в Сен-Доменг пришли корабли с двумя отрядами майянской пехоты. Дон Хуан прислал сто человек из своей личной гвардии, а это были отменные вояки, и сотню наиболее опытных лесных партизан, отличившихся в войне с испанцами. Командовал этими «легионерами» дон Гаспар Чи, родственник дона Хуана. Жители Маракайбо, помня об оказанной им услуге со стороны Сен-Доменга, сочли нужным ответить взаимностью: прислали два трехсоттонных галеона, набитых бочками с сырой нефтью. Что ж, очень даже кстати. Кубинский отряд на десятке мелких суденышек пришел буквально вчера. Их командир поспешил извиниться за малочисленность отряда, заявил: мол, команданте Перес оторвал от сердца два фрегата — чуть ли не все, что осталось от кубинского флота за время правления Фуэнтеса — и направил их в подмогу капитану Жану. Ведь не исключено, что англичане атакуют Флориду, и там помощь кубинцев придется очень кстати. Диего Суньига, лидер мексиканских повстанцев, прислал письмо… И на том спасибо, хотя бы вспомнил. Кубинцы, майя… Эти прекрасно понимали, кому обязаны своей независимостью, и какая судьба ждет их самих, если Сен-Доменг падет. Испанцам новая английская экспансия тоже не в радость. Неприятно удивляло полное равнодушие Франции. Впрочем, Галка на помощь «дорогого друга» и не рассчитывала. И так было ясно, что его величество отстранился от ситуации: я не я, и хата не моя. Что ж, вольному воля. Если Сен-Доменгу суждено победить, то этой победой они будут обязаны только себе самим. Ну и немножко — союзникам.

Город заканчивал подготовку. А флот Сен-Доменга давно был готов к сражению.

Война.

Новость о войне с Англией мало взволновала каторжан на соляных копях. Подумаешь — велика важность! Одни разбойники напали на других! Лучше не болтать и махать киркой или лопатой. Не то одну соль и будешь жрать: тем, кто не выполнял дневного урока, заметно урезали паек. Маисовая лепешка, половинка луковицы и кусок жареной курятины на один раз — таков же был рацион рабов на плантациях. Не разносолы, но помереть с голоду не получится и лишиться жалко. При испанской власти каторжников кормили куда хуже. Руису рассказывали, что раньше тюремные власти воровали по-черному. Сейчас, при власти пиратской, боятся. Воруют, конечно, но по чуть-чуть, чтоб и себя не обидеть, и не так заметно было. А то ведь как прежний начальник со товарищи был повешен? Вдруг ни с того ни с сего в час ужина нагрянули десять вооруженных до зубов пиратов. Сразу не к начальнику, а к каторжанам. И давай смотреть, что те едят. А там роскошные блюда: кусок стебля сахарного тростника да болтанка, сваренная из отбросов с сиятельной кухни. Причем явно позавчерашних… Начальника с помощником так и вздернули — в их нарядных камзолах. А преемники, тоже испанцы, пугались уже одной мысли о том, чтобы так бессовестно воровать. Проверки случались довольно часто и являлись, как правило, без предупреждения… Узнав об этом, Руис понял, что ему еще повезло. Если пять лет каторги — таков был приговор суда — вообще можно назвать везением.

Половину срока, впрочем, он уже отмотал.

Здесь он как-то сразу отдалился от Диего и Педро. Те и до нападения на квартирмейстера-француза не отличались большой любовью к пиратским порядкам на Санто-Доминго, а тут вообще озлобились до предела. Их, избалованных купеческих сыновей, обрядили в лохмотья и цепи, заставили тяжко трудиться. За неповиновение били плетьми. За невыполнение нормы лишали ужина. Приходилось еще отбиваться от матерых уголовников, которым в отсутствие женщин приглянулись молодые испанцы. Юноши тогда дрались насмерть, умудрившись прибить двоих, осужденных пиратами за разбой на дорогах. Затем вмешались надсмотрщики и плетьми разогнали драчунов по углам сарая. К троим испанцам больше никто с неприличными предложениями не приставал. Но если для Диего и Педро это было лишним поводом проклинать «ладронов» и копить злобу, то Руис, наживший в той драке шрамы на лбу и щеке, сделал для себя важный вывод: «Я сам виноват в том, что со мной случилось». А теперь, два с половиной года спустя, вдруг обнаружил, что, в отличие от былых друзей, не отупел от однообразной тяжелой работы. Не превратился в злобного зверя, готового рвать на куски всех и вся. И, не удержавшись, сообщил о том единственному другу, которого приобрел на каторге — Огюсту, осужденному за утаивание части добычи пиратскому канониру. «Чего ты хотел, парень? — ответил седой кривоглазый пират, весь исчерченный старыми шрамами. — Каторга — такое место, где сразу видать, кто настоящий мужик. А слюнтяи вроде твоих приятелей исходят на дерьмо и заканчивают жизнь в петле. Жаль, тут из сотни только один, ну двое становятся настоящими мужиками. Остальные… Да ты и сам видишь». Руис не без сожаления вынужден был согласиться с Огюстом. Диего и Педро — пропали. Даже когда выйдут отсюда, а шансы прожить еще два с половиной года есть у обоих, все равно их души уже отравлены ядом злобы и ненависти. Они, ничему не научившись, пойдут по той же дорожке и закончат так, как предсказывал канонир. В петле.

Пират был прав еще и в том, что лишь немногим дано остаться здесь людьми. Когда на копи явился офицер-вербовщик, обещавший каторжанам полное прощение за участие в обороне столицы, стоило ли удивляться, что на его призыв из полутора сотен отозвались лишь двадцать три человека?

Огюст Жерве и Руис Эскобар конечно же были в их числе. А Диего Эстрада и Педро Сантос — нет.

— Выстоите — честь вам и хвала. Не только прощение заработаете, но и карьеру сможете сделать. Побежите — вас переловят и расстреляют, как собак!

Офицер — зверь. Сам не из пиратов, наемник. Дело свое знает туго, потому желания возражать ему не возникло ни у кого. Даже у осужденных флибустьеров, поначалу бурчавших, что им, морским волкам, придется подыхать на суше. Руис тем более не горел желанием проверять, тяжелый ли кулак у господина офицера и распространяется ли пиратский запрет мордобития подчиненных на выслуживавших амнистию каторжан. Приказано носа не высовывать из казармы — пожалуйста. Хотя жаль, неплохо было бы родителей навестить. Приказано на полигоне по полдня вертеться, новые ружья осваивать — тоже никаких возражений. Санто-Доминго-де-Гусман… В этом городе Руис родился. Этот город он любил и готов был защищать от кого угодно. А кто там сидит в Алькасар де Колон — испанец или пиратка — в данный момент неважно.

Около полигона то и дело появлялись пиратские офицеры: присматривали среди «сухопутных крыс» пополнение на свои корабли. Четверых осужденных джентльменов удачи уже забрали их прежние капитаны — отрабатывать амнистию в качестве простых матросов. Огюст и Руис держались вместе, потому хорошего канонира до сих пор не увели в порт. «Мальчишку», видите ли, брать с ним за компанию влом, все равно при первом же залпе сдохнет. Но когда заявились братья Пикары… Огюст рассказывал: «Я ведь у Пьера Пикара был старшим канониром. Так бы и служил сейчас, да грех на душу взял. Приметил за бочонком спрятанный кошелек. Заглянул тихонечко, а там золотишко. И вместо того чтобы честно сложить в общую кучу для дележа, завязал в кушак. А боцман возьми и проверь… Хорошо, что Пьер в тот день добрый был, не то болтаться бы мне на нок-рее». И вот этот самый капитан Пьер Пикар вместе с братцем Роже пришел поглядеть, нельзя ли кого заграбастать на свою посудину…

— Это ты меня ножом пырнул, парень? — Роже Пикар, как ни странно, был трезв как стеклышко, хоть и вид имел самый неряшливый.

Руис, заряжавший ружье, лишь мазнул по пирату равнодушным взглядом.

— Если не отойдешь, я пырну тебя снова, — спокойным, будничным тоном произнес он, защелкнув замок ружья. — А еще лучше — пристрелю.

Пират, что удивительно, нисколько не возмутился. Заржал, как некормленый жеребец, и почти по-дружески хлопнул Руиса по плечу.

— А ты мне нравишься, парень, — гоготал Пикар. — Эй, Пьер! — это уже братцу. — Поди сюда, я тут кое-что нашел!

Из дневника Ажеймса Эшби

Завтра все решится — жить нам дальше или умереть.

У Эли тоже душа не на месте. Как она сама сказала, это все равно, что бояться экзамена, к которому не готов, только в сто раз хуже. А завтра все равно наступит, и придется как-то выкручиваться. Я не учился в университете, как Эли, но прекрасно ее понимаю. Не сказал бы, что мы так уж не готовы к этому экзамену, однако… У нас кое-какое превосходство в оружии и выучке, у англичан (с ума сойти — я ведь и сам англичанин!) превосходство в количестве. А как мои бывшие соотечественники умеют пользоваться сим преимуществом, я знаю получше иных на этом острове. И что нас ждет в случае поражения, тоже очень хорошо представляю.

Дон Альваро не без доли мрачной иронии сообщил, что учел свои картахенские ошибки и город к обороне готов полностью. Старик сильно сдал после кончины супруги, доньи Мерседес. Двух недель еще не прошло. Только нешуточная опасность, нависшая над городом, удержала его от немедленного ухода в отставку. Но после сражения, если все сложится благополучно, городскому совету предстоит выбирать нового мэра.

Если все сложится благополучно…

Мы поднялись на борт «Гардарики» еще до заката. Даже маленький Робин почуял, что с нами неладно. Всегда такой веселый, наш Малыш был непривычно тих. Джон и вовсе просился взять его с собой: мол, ему уже целых пять с половиной лет, может идти в юнги… Эли не стала обижать его. «Юнга! — совершенно серьезно сказала она, а Джон вытянулся в струнку, как на шканцах. — Приказываю вам отправляться в собор Санта-Мария-де-Энкарнасион и защищать укрывшихся там горожан не щадя собственной жизни!» Что оставалось нашему старшенькому? Принять от Эли кортик с пистолетом и отправляться в собор. Выполнять приказ, коль сам напросился. Все домочадцы во главе с Джорджем уже там. Как и многие другие, нуждающиеся в нашей защите.

В нашей защите…

Когда я впервые оказался на пиратском корабле, Причард сразу объяснил мне нехитрые правила: в бой идут все вместе, но каждый дерется за свое. Он был прав тогда, он прав и сейчас. Многие годы мы были кораблем без порта приписки, разбойниками без чести и совести, пушечным мясом великих держав. Нас собирались отправить на свалку, как это случилось в мире Эли. Нас уже несло течением и ветром истории на рифы, но мы сумели в последний момент бросить якорь, уцепиться за этот клок земли. И начали устраивать на нем жизнь по своим законам, которые во многом куда справедливее законов старых европейских королевств. И этого нам не простили… Сен-Доменг — своя земля, своя гавань. Многие из нас идут умирать за нее, ибо это все, что они имеют. Многие — за свои семьи. Причард вон на днях явился: «Мне нравится мой трактир, — говорит. — Я слишком стар, чтобы снова оказаться без крыши над головой и без фартинга в кармане». Итак, он идет на смерть за свой трактир. А мы с Эли, Билл, Жером, Влад, иные капитаны — собираемся защищать своих детей. Их будущее. Веская причина, чтобы выжить, не так ли?

Видит Бог, больше всего на свете я хочу увидеть завтрашний закат. Но как же много для этого придется сделать!

Глава 7

Что такое «не везет» и как с этим бороться

1

— Паруса на вест!

Крик марсового, прозвучавший на рассвете, застал Галку и Джеймса уже на мостике. Ветер юго-восточный, довольно крепкий. Англичанам явно не в радость идти в крутом бейдевинде. Потому до боевого столкновения оставалось еще часа два. Достаточно, чтобы не только пересчитать корабли противника, но и внести последние коррективы в свои планы.

«Не так и много должно быть этих корректив, — думала Галка, разглядывая казавшиеся белоснежными паруса вражеских линкоров. Но уж кто-кто, а она точно знала, что при ближайшем рассмотрении паруса наверняка будут серыми, в потеках, кое-как зашитых прорехах и заплатках. Океанский переход — не фунт изюма. — Ветер зюйд-ост, значит, в действие вступает план номер два. При плане номер один с ветром норд-ост инглезы вовсе не подошли бы к гавани, их бы все время сносило от города в открытое море… Итак, план номер два. На „раз“ строимся линией перпендикулярно их первой линии, и, пока они воюют с фортом Бон Шанс, устраиваем флагману веселую жизнь. „Два“ — поворот „все вдруг“ по ветру, приближаемся, снова становимся стенкой и устраиваем не менее веселую жизнь следующему за флагманом линкору. Потонуть они вряд ли потонут — с шести-семи кабельтовых при такой волне попасть будет трудненько, что нам, что им — но повреждения получат приличные. И тут попадают под огонь Либертэ. Тоже мало приятного. Тогда у них останется один выход: строить против нашей линии стенку из трех-четырех линкоров и пары тяжелых фрегатиков, а прочие, подбитые, под их прикрытием ползут к берегу. Там они опять начнут перестрелку с фортами и попытаются высадить десант, чтобы их подавить. И вот тут, особенно если они напорются на сюрпризы и станут, по ним влупят Турель де Рош и скрытые береговые батареи… Если же не поползут, а сдуру сунутся в линию — еще лучше. Десанта не будет даже в плане, а Турель де Рош все равно даст им прикурить. Ну а со второй линией — там уже дело техники. Причем и в переносном, и в прямом смысле».

— Идут красиво, — сказал Джеймс, разглядывая громады парусов на горизонте. — Правда, строй необычный. И кораблей поменьше, чем рассказывал Влад.

— Да что тут необычного, Джек? — Галка даже не стала доставать свою трубу — и так планы противника для нее ясны. — Высадили десант в Бахос де Ална, мелочь пузатая осталась прикрывать место высадки. Остальные пошли изничтожать нас под корень. Ничего нового, мы точно так же брали Картахену.

— За одним исключением, Эли: восточная дорога англичанами не перекрыта.

— Вот потому-то они и идут на нас двумя линиями, Джек… Плохо, что ветер крепчает. При малейшей нестыковке или повреждении румпеля корабли будет сносить к фортам.

Галка не зря упомянула слово «форт» во множественном числе. При взятии Санто-Доминго осенью семьдесят третьего форт Консепсьон был сильно поврежден, а старейший в Новом Свете форт Осама с башней Торре дель Оменахе потом едва сумели восстановить. Фортификационные работы в Новом Свете — удовольствие дорогое, трудоемкое и отнимающее кучу времени. Кроме того, разросшейся столице требовалась защита новых районов, и в конце семьдесят девятого, аккурат под объявление войны, каменщики «сдали в эксплуатацию» новенькие форты — Либертэ и еще один, с насмешливым названием Бон Шанс. Форты пока небольшие, оснащенные четырьмя корабельными казнозарядными пушками каждый, но попортить нервы любому противнику вполне способны. Восточные же районы прикрывали два новых форта — Адмираль и Сен-Жан. Форт Осама после появления на восточном берегу реки жилых районов и доков новой верфи, пришлось перепланировать, укреплять его южную оконечность и достраивать еще одну башню, названную Турель де Рош. Строители и инженеры из французов были что надо, месье де Вобан был не единственным, кому действительно стоило поручать подобное строительство. Башня и новые стены форта Осама получились достаточно крепкие, чтобы и выдержать тяжеленные крепостные орудия нового образца, и выстоять под огнем аналогичных пушек, буде такие случатся на борту противника. Вот на поддержку фортов Либертэ, Бон Шанс и Осама Галка и рассчитывала. Тяжелые орудия последнего могли бить на две мили, а на расстоянии меньше мили их снаряды пробивали толстые дубовые борта линкоров насквозь. Так что не поздоровится сегодня англичанам, если они сунутся в эту ловушку. Ох, не поздоровится…

Что до сухопутного десанта, высаженного в Бахос де Ална… Их ожидает увлекательная экскурсия по местным достопримечательностям. Правда, без гидов, но зато с аттракционами. Запомнят на всю свою короткую жизнь. Кому после этого повезет дойти до окраин, тоже завидовать не придется. Месье Жан-Поль Реми был не только генерал-полицмейстером, но и комендантом города. Даже опытные в обороне городов испанцы признавали, что дело свое он знал получше них. Короче, гостей встретят как положено. Со всем пиратским радушием.

«А вообще-то верно говорят — гладко было на бумаге, — поежилась миссис Эшби. — Война и вправду похожа не на красивенькие кабинетные планы и мемуарный лоск воспоминаний престарелых генералов, а на дурдом во время пожара, потопа, землетрясения и визита налоговой одновременно. Одна непредвиденная случайность — а все предвидеть невозможно в принципе — и планы к чертям. Победит не тот, кто лучше вооружен, а тот, кто лучше сориентируется в этом бардаке».

— Красиво идут, говоришь? — Плохое предчувствие не давало Галке покоя. — Что-то слишком близко к берегу они подобрались, Джек, тебе не кажется?

— Чарльз Модифорд не моряк, — пожал плечами Джеймс. — Но скорее всего они желают разделаться сперва с фортами Либертэ и Бон Шанс, а затем приняться за нас.

— Тогда нам пора выдвигаться на огневую позицию… Ставить фок и грот! — рявкнула Галка. — Ставить бизань и крюйсель! Ставить брамсели!.. Лево руля, три румба к югу! Правый борт — орудия на изготовку! Сигнал первой линии — следовать за флагманом! Второй линии — прикрывать канонирские галеоты!

Канонерки — новое слово в морской тактике. Если в Европе некий Пти-Рено поставил на галеоты со спиленной фок-мачтой мортиры для бомбардировки укреплений Туниса, то здесь бедные суденышки подверглись более глубокой реконструкции. Им спилили не только фок-мачты, но и бушприты, усилили настил палубы на баке, утяжелили для равновесия ют, и наконец на месте спиленной фок-мачты установили вращающуюся платформу из толстых дубовых досок. На платформе укрепили нарезную пушку и установили для защиты орудийной прислуги полукруглый деревянный щит, окованный железом. В общем-то, подобные вращающиеся бронированные башни не были таким уж новшеством, их использовали еще римляне. Но впервые они были применены для защиты огнестрельной артиллерии… Итак, канонерки. Эдакие плавучие платформы для одной пушки. В распоряжении Юго-Восточной эскадры Сен-Доменга было пока всего шесть таких судов, два из которых спустили на воду всего полгода назад, но это лучше, чем ничего, согласитесь.

Заданный Галкой курс привел эскадру в бейдевинд, и двигались они не очень быстро. Прошло не меньше часа, прежде чем они заняли огневые позиции. Примерно за такое же время англичане приблизились достаточно, чтобы флагман попал под обстрел форта Бон Шанс. Однако открывать огонь пока никто не торопился…

Взвившийся на клотике «Сент-Джеймса» большой черный вымпел — сигнал «сдайся или умри» — пираты разглядели наверняка. И не только на кораблях. Сэр Чарльз Модифорд, мрачный из-за необходимости болтаться в море при хронической морской болезни, отнюдь не был идиотом. И прекрасно понимал, что «джентльменов удачи» черным вымпелом не напугаешь. Однако то, что ему пришлось увидеть, превзошло всякие ожидания.

— Что это, мистер Хиггинс?

— Надо полагать, ответ, сэр, — с непередаваемой иронией проговорил Хиггинс.

На красно-белом флагмане противника подняли… Нет, флагом или вымпелом это назвать было весьма затруднительно: полотнище сомнительной белизны, на котором столь же сомнительного таланта художник черной краской (если вовсе не дегтем или смолой) изобразил… большую фигуру из трех пальцев.

— Думаю, не стоит повторять предупреждение, сэр. — Хиггинс совершенно непристойно захихикал. — Воображаю, ЧТО они нарисовали на следующем флаге…

Модифорд-младший поморщился: дикие места, дикие нравы. То ли дело — Лондон. Если бы не разгульные привычки его величества, вообще было бы полное благочиние. Даже англичане, долго прожившие на островах и в Мэйне, и те набираются диких манер… Нет, с этим стоит покончить.

— Вы уверены, что стоит идти в столь опасной близости от берега? — спросил он у Хиггинса. — Мы попадем под огонь фортов.

— Два крайних форта нам не особенно опасны. А форт Осама будет молчать.

— Ваша уверенность восхищает, — покривился адмирал.

— Моя уверенность проистекает от знания, сэр. А я всегда оправдываю доверие герцога Йоркского и его величества, — с достоинством ответил мистер Оливер Хиггинс. — Форт Осама с его страшненькой башней будет молчать.

— Представляю, каков будет сюрприз для этой дамы… Грин! Прикажите открыть огонь!

Флаг с дулей. Грубоватый юморок. Это была идея Хайме, но вообще-то понравилась всем: никогда не мешает лишний раз позлить противника и поднять боевой дух своим. Хайме же флаг и делал. Поскольку художником он и впрямь был от слова «худо», а полотнище приготовил большое, дуля получилась в эдаком авангардном стиле. Пираты здорово посмеялись. А вот дальше началось именно то, на что и рассчитывала Галка: англичане открыли огонь по форту Бон Шанс. Форт, естественно, ответил. Англичане, что тоже естественно, продолжали движение вперед, не меняя курса. Словом, проделывали то же самое, что в начале месяца проделывала пиратская эскадра у фортов Порт-Ройяла. С одним отличием: в Порт-Ройяле не было флота, способного адекватно ответить противнику. А здесь он был. И ответил, как только английский флагман поравнялся с фортом Либертэ.

Семь кабельтовых. Самое то для завязки боя.

— Цель — флагман! Правый борт, беглым — огонь!

Первая линия сен-доменгцев была сейчас почти перпендикулярна первой линии англичан. Первый залп процентов на восемьдесят ушел в «молоко», но канониры, прикинув недолеты и перелеты, тут же навели орудия как положено и дали второй залп… «Сент-Джейму», на котором сосредоточился огонь всех республиканских линкоров и тяжелых фрегатов, пришлось туго: ответить как следует он не мог, а щепки из бортов летели — только держись. Причем флибустьеры применили не тяжелые болванки, предназначенные для разрушения крепостных стен и застревавшие в толстых бортах линкора, а фугасы. Те тоже застревали в дубовой обшивке. Но, в отличие от болванок, они потом взрывались… «Сент-Джеймс» начал отворачивать к югу. Оверштаг. Опасный маневр. Сен-доменгская эскадра успела произвести еще три полных залпа, пока английский флагман смог ответить… Из шести снарядов, пущенных с его левого борта, один шлепнулся в воду далеко перед носом «Гардарики», четыре легли с недолетом, вздыбив фонтаны воды, зато шестой врезался в ее корпус. Туда, где раньше была нижняя батарейная палуба. Тяжелая болванка пробила борт «Гардарики», причинив кое-какой ущерб личному имуществу команды: сейчас на этом уровне располагались кубрики. Однако получив возможность отвечать на огонь пиратской эскадры, адмирал неосмотрительно подставил под ее огонь свой левый борт. Пираты конечно же не упустили шанс пострелять по такой прекрасной мишени. А англичанин, продолжая разворачиваться к югу, открыл следовавший за ним линкор «Ричмонд», а заодно неосторожно подставился под огонь тяжелых орудий Турель де Рош и форта Осама.

— Ну сейчас его завалят, — потирала руки Галка, наблюдая за сражением. — Все оказалось проще, чем я думала… Цель — второй линкор!

— Готовы, кэп! — минуту спустя отозвался Пьер.

— Правый борт — огонь!

Отдавая приказ «работать» по следующему линкору, Галка уже списала английский флагман со счетов. Он и так потрепан, а пушки Турели не оставят ему ни единого шанса. Джеймс наблюдал в подзорную трубу беготню канониров на верхней площадке. Вот старший офицер поднял руку — сигнал готовности. Еще миг, и…

Сначала они увидели нечто маловероятное: Турель словно вздулась изнутри, кладка расселась, и в образовавшиеся щели вырвалось… нет, не пламя. Что-то гораздо хуже простого пламени. Даже без подзорной трубы было видно, как взлетели в воздух камни, пушки, люди… Затем по ушам ударил грохот чудовищного взрыва… На несколько секунд Галка превратилась в неподвижную статую. Только загорелое лицо стало пергаментно-желтым. Южная часть форта Осама, засыпанная обломками, и Турель де Рош, на огневую поддержку которых она рассчитывала, просто перестали существовать.

2

— Что за дьявол!

Взрыв Турель де Рош настолько ошеломил оборонявшихся, что в первые несколько мгновений многие просто растерялись. А те, кто только слышал грохот взрыва, но не видел, пребывали в недоумении. Англичане ж вроде еще не должны были так быстро разделаться с фортом! И только Этьен Бретонец, мысленно клявший себя последними словами, точно знал, что нужно делать…

От Каса де Овандо, где с недавних пор была его резиденция, до северной оконечности форта Осама и башни Торре дель Оменахе — два квартальчика. За две минуты домчался, даже несмотря на то, что последние пятьдесят шагов приходилось пробираться между упавшими камнями и осколками вылетевших при взрыве оконных стекол. Турель де Рош строили из крупных блоков, доставленных с близких гор. Два приказа: командиру отряда ополчения — немедленно оцепить ближайшие улицы, никого не выпускать; и чудом выжившему при взрыве коменданту форта — немедленно предоставить сведения о том, кто имел доступ к боеприпасам, сложенным в подвале Турели. И, если эти субъекты живы, так же немедленно их предъявить пред светлы очи капитана службы безопасности. То есть его самого, Этьена Ле Бретона. Пока канониры-везунчики, на чем свет стоит проклиная «продажную шкуру», устроившую эту диверсию, принялись откапывать уцелевшие пушки, комендант, совершенно справедливо опасавшийся службы безопасности, тут же вывалил ее начальнику требуемые сведения. Мол, за складирование боеприпасов отвечал лейтенант Девре, он же и приказал снести все тяжелые снаряды в подвал Турели, мотивируя это выявленным накануне несоответствием подвала Торре дель Оменахе условиям хранения белого пороха. Снаряды, мол, «потекли». А ведь дрезденец предупреждал, что это может произойти, если их пересушить… Но на требование сейчас же «подать на блюде» этого лейтенанта комендант только рукой махнул.

— Где его теперь искать, этого bastardo,[36] синьор? Сам же, наверное, под этими камнями и упокоился, грешник…

— Не-ет, — протянул Этьен. — Вряд ли такой тип способен пожертвовать своей шкурой за чужие деньги, для него его собственная задница дороже всего на свете… Эй, что там?

— Вот, поймали одного! Пытался выйти из форта, а у нас приказ — никого не выпускать. — К ним подошел командир ополченцев, а за ним двое седых кряжистых мужиков тащили молодого, не старше двадцати пяти, бледного как смерть офицера.

— Девре? — комендант, вспыльчивый, как большинство итальянцев, начал наливаться багровой краской ярости. — Это ты, скотина?..

— Вы занимайтесь своим делом, месье, а я, с вашего позволения, займусь своим, — остановил его Бретонец. — Этого — ко мне, в Каса де Овандо. Там и поговорим по душам…

На счастье Этьена и на беду лейтенанта Девре, отряд ополчения, несший дежурство у форта, был сформирован не из лавочников (мобилизованные торговцы охраняли восточные и северные районы города), а из списанных на берег по старости или увечьям пиратов. Эти товарищи были не из тех, мимо кого можно прошмыгнуть незаметно. А сам Этьен, возвращаясь к себе для милой беседы с пойманным агентом, не верил собственной удаче. Того, кто умудрился ускользнуть от всей его службы, получилось схватить по горячим следам чуть ли не на месте преступления. «Раньше бы его вычислить, не было бы взрыва, — терзался Этьен. — Но этот типчик за все ответит…»

— Что делать-то будем?

— Что делать… Что приказано, то и будем делать.

— Форт-то взорвали!

— Тем больше у нас причин выполнить приказ, килька снулая! Вперед!

Николя Жюстен раньше был канониром. И неплохим канониром, черт побери! Из простой бронзовой шестнадцатифунтовки с кабельтова мог сбить мачту противника максимум на третий выстрел. К новым стальным орудиям он отнесся с прохладцей: мол, где такое видано, чтобы пушку с казны заряжали? И как у нее казенник не срывало при этом? Но — пока случаи разрыва таких пушек можно было пересчитать по пальцам, Бог миловал. А когда немец — вот уж правду говорят, эти через одного с самим чертом знаются! — выдумал ракеты, и Жюстен впервые увидел их испытание на полигоне, сразу понял: вот оно, его оружие. И под Алжиром, когда на город мусульманских пиратов были выпущены «пугательные» ракеты, Жюстен оказался одним из немногих, кто не сдрейфил. А ракеты, что тащили сейчас сквозь прибрежные заросли его помощники — уже не пугалочки для суеверных алжирцев. Эти штуки предназначены для серьезного боя.

Самое сложное в его деле — верно навести. А что для этого нужно? Воткнуть палки в белый коралловый песок под нужным углом в нужном направлении. Просто? Не тут-то было. Ракета — хуже ядра. Может лететь туда, куда направишь, а может вдруг отклониться в сторону, вниз, вверх, а то и вовсе обратно вернуться. Смотря как треугольные крылышки к ней мастера приделали. Жюстен сам отбирал ракеты. Каждую осмотрел, даже пощупал. Зато был уверен, что назад они точно не прилетят. А если одна из трех достигнет цели, так и вовсе хорошо. Далековато она, эта вторая линия англичан…

На вражеских фрегатах заметили движение на берегу. У левого борта ближайшего из них появились два небольших дымовых облачка, затем раздался мерзкий вой — хорошо знакомый Жюстену вой летящего снаряда. И наконец шагах в двадцати позади раздались два взрыва: фугасами стрельнули, надо же! Канонир-ракетчик не стал дожидаться, пока англичане тщательнее наведут пушки. Самолично поджег фитили четырех ракет, двенадцать остальных запустили помощники… Не зря ведь лично отбирал ракеты, черт возьми! Все шестнадцать снялись со своих «шестков» и полетели… если не точно туда, куда надо, то хотя бы в нужном направлении. Что значит — непредсказуемая штука. Но Жюстен не стал дожидаться, пока англичане тщательнее прицелятся, попадать под их огонь ему вовсе не улыбалось.

— Уходим! Все уходим!.. Вам жить надоело, рыбешки донные? Скоро тут ихний десант будет!

Уходить действительно пришлось в спешном порядке. Сперва ракетчиков, скрывшихся в зарослях, догнал вой снарядов, затем взрывы… и только потом они услышали отдаленные хлопки. Ракеты разорвались. Жюстену захотелось потихоньку вернуться на берег, посмотреть, что происходит с англичанами. Мысль о десанте погнала его дальше, к своим. Но если бы он все же вернулся, то остался бы доволен. Из шестнадцати ракет целых шесть разорвались аккурат над английскими фрегатами, и на такелаж, на головы матросов, полился огненный дождь: боевые части ракет были начинены «адским ромом». Еще одна «пришла» прямо в борт одного из фрегатов, того самого, что стрелял первым. Зажигательная смесь, жирной черной кляксой растекшаяся по обшивке, тут же вспыхнула. И теперь оставалось лишь гадать, что первым делом произойдет с фрегатом — он затонет или взорвется? Два соседних фрегата, позади и впереди, не затронутые пожаром, постарались как можно быстрее отойти от обреченного собрата. Они конечно же убереглись от неприятностей, но зато смешали строй. А это уже большой плюс. Потому что как раз сейчас в морском бою началось самое интересное…

А группа ракетчиков отправилась исполнять следующую задачу.

— Право на борт! Поворот «все вдруг», курс норд-вест!.. Паруса зарифить!.. Они еще за все ответят, гады!

Последнее Галка процедила сквозь зубы: взрыв Турель де Рош был такой мощи, что стало ясно: там умудрились сложить чуть не все боеприпасы форта Осама. Может, и не по глупости это было сделано, а по злому умыслу? Офицер, отвечавший за складирование снарядов и взрывчатки не мог не знать, что «белый порох» с гремучей ртутью требуют бережного отношения. И хранения небольшими партиями. Но раз так, то агент наверняка позаботился не погибнуть при взрыве. «Только бы Этьен взял его за жабры! Только бы поймал!» Впрочем, если сейчас флот не предотвратит выход английской эскадры на позицию, с которой можно подавить скрытые береговые батареи (а пушки там небольшие, линкор не потопят) и высадить десант на набережную, все это будет напрасно. Англичане все равно не смогут закрепиться в Сен-Доменге, но сжечь его, побить людей, разрушить наработанную за пять лет независимости кое-какую производственную базу — вполне осилят. Галка не считала себя пенсионеркой, на манер Причарда, но опять начинать все с нуля… Да и кто поедет на остров, если флот окажется не способен защитить доверившихся его силе людей?

«Зубами вас разорву, но не пущу в город!»

Ветер крепчал, нагнал волну. Корабли ложились на новый курс, но шли теперь не линией, а «строем пеленга», прямо на противника. «Гардарика» оказалась в арьергарде. Не слишком удобно, ведь теперь ее мог обстреливать «Ричмонд», полностью закрывший собой поврежденный предыдущими залпами корпус «Сент-Джеймса». Но зато и пираты приготовили один маленький сюрприз…

— Пьер! Пушки готовы?

— Да, черт подери, давно готовы!

— Огонь по линкору!

Старые бронзовые пушки на пиратских кораблях, оказывается, стояли не только для красоты, балласта или стрельбы картечью с близкой дистанции. Из сорока двух таких орудий на борту «Гардарики» сейчас осталось двадцать четыре, восемнадцать были расположены вдоль бортов. По девять с каждого. И вот сейчас эти пушки имели довольно странный вид: словно в горлышко бутылки засунули островерхий кол. Пьер отдал приказ и сам поднес пальник к одной из пушек… Зашипел порох, коего канониры положили в ствол совсем немного — только-только поджечь фитили внутри ствола. «Колы» один за другим с шипением и воем вырвались из орудийных стволов, и, оставляя дымные хвосты, понеслись в сторону «Ричмонда»… Всего четыре из девяти ракет достигли цели: если вместо стабилизатора у нее палка (а подобные штуки тогда вовсю применяли индусы и китайцы), точность оставляет желать лучшего. Но и этого хватило, чтобы там кое-где занялась палуба. Англичане огрызнулись залпом четырех бортовых нарезных орудий. Пираты ответили взаимной любезностью — «картечными фугасами»… На палубе «Ричмонда» вспыхнули пожары. Одолжив у Джеймса подзорную трубу, Галка видела, как англичане пытаются загасить огонь. Притом гасили не забортной водой, а… песком. Знают уже, черти, как бороться с пламенем «зажигалок», если борьба вообще имеет какой-то смысл. В случае с тяжелым линкором — имела… Словом, начался ад кромешный. А ведь это только перестрелка одного пиратского флагмана с одним английском линкором! «Сварог», «Перун», «Жанна» и «Дюнуа», пристрелявшись каждый по своей цели, не жалели огня. Англичане отстреливались так, как они хорошо умели — очень часто и не очень точно, компенсируя вошедшую в поговорку криворукость своих канониров скоростью стрельбы…

У берегов Сен-Доменга встретились два мощнейших военных флота из всех, что до сих пор ходили в этих водах. И обе стороны были уверены в своей победе.

«Кой черт над нами поставили этого напыщенного ублюдка?»

С тех пор, как по приказу «генерала Мэйна» повесили капитана Роджерса, а чертов предатель Джон Беннет ушел на своей «Вирджин Квин» в Сен-Доменг, лидерство над Ямайским братством захватил капитан Джон Харменсон. Его «Индевор», участвовавший в панамском и картахенском походах — дырявая лоханка с четырьмя пушками, жалеть не о чем — давно гниет на дне. Года четыре тому он разжился добытой у испанцев шхуной, которая, судя по постройке, сама была трофеем, взятым испанцами у англичан. Справедливо? Даже более чем. Чего ж тогда сен-доменгская ведьма взъелась на него? Подумаешь — позволил команде порезать пленных донов на лоскутки и порезвиться с женой испанского капитана. А генерал возьми и объяви Братству, что при первой же встрече скормит его акулам… С тех пор Харменсон старательно обходил суда под флагом республики. Береженого Бог бережет, у стервы слова с делом не расходятся. Счастье, что в момент атаки республиканского флота на Порт-Ройял его «Лилиан» была в открытом море! Акулы там или не акулы, а «пеньковый галстук» у чертовой бабы всегда наготове… Нет, ну это ж надо — джентльмены удачи позволяют бабе верховодить! Попадись она Харменсону, он бы сразу показал, где ее место!..

Ехидная мыслишка, словно дожидавшаяся удобного момента, тут же ввинтилась в его мстительные планы: «Сейчас, попадется она тебе, держи карман шире. Не ты первый мечтаешь подержать ее за глотку, а где теперь все прочие? В аду, не иначе…»

Харменсон невольно поежился. Вот ведь черт… Стоит хоть чуток размечтаться, как страх напоминает о себе. Страх перед бабой! Стыдобища! Да узнай кто из парней, недолго ему быть в капитанах! Но наедине с собой капитан все же позволял себе быть честным: да, он боится женщины. Он полных два года тешил себя мыслью, что в Панаме и в Сан-Лоренцо-де-Чагрес ей попросту повезло. Но под Картахеной, когда пиратский отряд захватил монастырь и Роджерс начал качать права, эта женщина всем показала, что ее не зря прозвали «генералом Мэйна». У нее было сто французов против трехсот англичан, но решила все не сила, а ярость. Ее холодная ярость и абсолютная готовность драться насмерть. С кем угодно. До полной победы или до последнего вздоха. Вот тогда-то в душе Харменсона и угнездился этот страх. Когда человек — неважно, мужик это или баба — готов стоять до конца, это всегда пугает того, кому есть что терять. А Харменсону было что терять.

Он оказался единственным пиратским капитаном, чью посудину не забрали с собой сен-доменгцы, и в этом видел сразу два плюса. Во-первых, избежал неприятной встречи с женщиной, поклявшейся его убить, а во-вторых, сохранил команду. Капитаны Карсон, Рикс, Пауэлл и Вудрифф — «старики» — а вместе с ними «молодежь» в лице братьев Чизменов, Гаррисона и ирландца Кеннеди были вынуждены идти на королевских судах. И каков результат? По пути человек двадцать перевешали за «неподчинение приказам», еще больше выпороли девятихвостками, а двоих килевали. Рикс и Пауэлл, которым вместе с Харменсоном поручили возглавить сводный пиратский отряд для высадки на берег, рвали и метали. Но поделать ничего не могли… Да и черт бы с ними, с этими людьми короля, если бы они предоставили опытным корсарам право самим организовывать сухопутный рейд. В первый раз, что ли? В Панаме сработало, в Картахене сработало, почему тут должно не сработать? Так нет же: поставили в арьергард отряд королевских солдат и сотню ямайских негров-ополченцев. Отлично. Просто замечательно. Ямайским морским волкам, стало быть, помирать под пулями и клинками своих сен-доменгских коллег, а королевские солдатики придут на готовенькое? А вот хрен вам!

«Зажирели тутошние братья, — не без ехидства думал капитан Харменсон. — Расселись на землице, корни пустили, проедают богатую добычу, что захватили под командованием своей генеральши. Ну ладно — порадовались, и хватит, дайте другим порадоваться. Было ваше, станет наше!»

Высадились еще затемно, чтоб как раз к полудню дойти до городских стен. Путь головного отряда пролегал между кофейных плантаций. Дорога узкая, только-только двум телегам с мешками разъехаться. А через плантации не находишься: всю одежку, сколько есть, оставишь на этих чертовых ветках. Сунулись было по обходной дороге, что вела на север, но разведчики вернулись с недоброй вестью. Сперва они почуяли знакомую по маракайбской неудаче вонь, а затем увидели, что земля на три десятка ярдов вокруг пропитана тем самым дьявольским маслом. Только ткнись — сразу прилетит индейская стрела с горящим наконечником. И привет. Потому капитан Харменсон в обход и не пошел, хотя такой маневр как будто напрашивался. Идти одной колонной тоже не с руки. Мало ли, может, впереди засада с ружьями! Ведь на месте сен-доменгцев он бы точно поставил заслоны и засады. Как когда-то испанцы на Дарьенском перешейке.

Говорила же матушка — не зови беду, накличешь. Накликал…

Один из разведчиков, Томми-Фитиль, как будто оступился и тут же завопил во всю глотку. Напарник подскочил к нему, братва, не сразу сообразив, в чем дело, мгновенно повзводила курки, а некоторые принялись палить по кустам. На всякий случай… Когда капитан с боцманом и двумя матросами подошли посмотреть, выяснилось, что бедняга Томми попал ногой в ловушку. Отлично замаскированная на дороге ямка не больше фута глубиной, а на дне — дощечка, усаженная корабельными гвоздями, измазанными, судя по запаху, мясной гнилью. Теперь эти гвозди были в крови. Все, отвоевался Томми. Как ни выпендривайся доктор, а все равно придется ногу по колено отпилить, причем немедленно, не то матрос подохнет жуткой смертью.

И что теперь прикажете делать? Наверняка тут полно таких «сюрпризов».

— Бен, Кларк, О'Нейл! — рявкнул Харменсон. — Возьмите палки, пойдете вперед. Чтоб прошерстили каждый дюйм дороги. Пропустите хоть одну яму — сам вам ноги выдерну!

Матросы, осторожно ступая, спустились на обочину, вырезали себе по дрынку и пошли вперед, шаря палками по дороге словно слепцы. Хорошенький походец, черт бы его побрал… А тут еще подскочил капитан Фолкингем, верный слуга его величества: «В чем дело? Кто стрелял? Почему ползете, как беременные мухи?» Харменсон едва удержался, чтобы не вставить в свой рассказ несколько соленых словечек, красочно живописующих фамильное древо бравого королевского офицера. Впрочем, тот оказался парнем сообразительным. Одного взгляда на ловушку и воющего от боли Томми оказалось достаточно, чтобы претензии были сняты. Что ж, сен-доменгцы — «зажиревшие», черт возьми! — добились своего. Скорость продвижения десанта снизилась вдвое. А каждая минута задержки, как крепко подозревал капитан Харменсон, обернется лишней проблемой под стенами города.

И его подозрения оправдались полностью…

3

— Ты, приятель, в молчанку играть со своим нанимателем будешь, — спокойно, даже буднично говорил Этьен. — Со мной такие игры плохо заканчиваются. Объяснить, что я сейчас с тобой проделаю для начала?

Лейтенант Девре дураком не был и прекрасно понимал, куда влип. Чертов англичанин… Уж лучше бы осудили за растрату и отправили отрабатывать украденное на копях. А теперь что? За этим Бретонцем тянется дурная слава. С него станется на дыбу вздернуть и продержать над огнем, пока не вытряхнет пытаемого наизнанку. Но и признаться в своей вине нельзя. Мешает гордость. Кто такой этот Этьен? Черная кость, быдлота пиратская. Чтобы офицер и дворянин, даже бедный, падал на колени перед безродным выскочкой? Этьен может его насмерть запытать, может даже добыть нужные сведения. Но на это уйдет слишком много времени. Да и англичане наверняка уже подбираются к бухте и готовятся высадить десант. Хиггинс производил впечатление честного человека…

— Мне нечего вам сказать, месье, — с долей издевки проговорил Девре. — Вы же не хотите, чтобы я, желая избавиться от пыток, начал рассказывать вам сказки?

— Не хочу, — согласился Этьен, меняя тон на более любезный. — Но отчего мне кажется, будто сейчас вы были неискренни, лейтенант?

— Очевидно, вы недоверчивы по своей природе, месье, — молодого офицера даже слегка позабавил этот переход: «вы» вместо «ты».

— Верное наблюдение. — Этьен прошелся по комнате. А затем… Затем Девре даже не понял, что случилось. Ноги перестали его держать, и он повалился лицом вниз на красивый персидский ковер — напоминание об алжирском походе. Чертов Бретонец, зверски заломив ему руку за спину, пребольно надавил ногой на позвоночник.

— Я крайне недоверчив, месье, и на то у меня масса причин, — все так же спокойно произнес Бретонец. И, не меняя тона, добавил: — А теперь, гнида, слушай меня внимательно. Я сосчитаю до трех. Если не заговоришь, на каждый следующий счет буду ломать тебе по одной кости. Начну с пальцев, потом переломаю по очереди руки, ноги, ребра и хребет. Клянусь, я проделаю это так, чтобы ты не помер, а до девяноста лет пускал слюни и ходил под себя. Как тебе такой расклад? Не нравится? Тогда начинаю отсчет. Раз, два…

Форты Бон Шанс и Либертэ стреляли. Стреляли, несмотря на бешеный огонь англичан. Стреляли, зная, что осталось у них уже от силы по сотне снарядов на батарею из четырех орудий. Стреляли, зная, что если они прекратят огонь, вражеские корабли высадят десант прямо на набережную. А у каждого канонира в городе был свой дом или квартирка, у двоих из троих — семья. Пушки раскалялись, их остужали водой, давали короткий отдых и снова стреляли, стреляли, стреляли… Английские тяжелые снаряды дробили камни кладки, выли, пролетая над головами, поднимали фонтаны воды пополам с коралловым песком, вспахивали мостовые. Кому другому уже хватило бы с головой. Но англичане еще ни разу так плотно не сталкивались с джентльменами удачи, защищавшими свое. Потому бастионы, которые по всем законам войны должны были уже замолчать, не прекращали огонь. И не уставали благословлять дрезденца Мартина Лангера, выдумавшего бездымный «белый порох»…

Отряд Николя Жюстена быстренько обернулся — за новой партией ракет и на новую позицию. Между фортами Бон Шанс и Либертэ. Там, где нет старой испанской стены, а улицы выселок выходят прямиком на набережную. Конечно, неудобно превращать крыши домов в стартовую площадку для ракет, так недолго дома пожечь, но что поделаешь? Война. А на ней потери неизбежны. Хотя… Крыши-то крыты не пальмовым листом по испанскому обычаю, а на французский манер, хорошо обожженной черепицей. Ходить по такой кровле — сущее наказание. В башмаках потопчешь до осколков, а босиком — черепица под южным солнышком раскалилась что те адские сковородки. Жюстен плюнул и пошел в башмаках… Установить направляющие на крыше было не так-то просто, но на полигоне чертов германец гонял их до седьмого пота. Вот сразу видать — мужик когда-то был офицером. Зато ракетчики теперь смогли бы поставить направляющие не то что на крыше дома — на шпиле собора!

Вторая линия англичан, уже пострадавшая от их умения на один целый фрегат и такелаж пары его товарищей, медленно подходила к месту сражения. Да… Расстояние — полмили от берега. Тут придется извернуться, чтобы попасть, ракеты может заметно снести ветром вправо. А если так, то прицеливаться нужно с учетом ветра, левее. Так и сделали.

— Готовы, черти? — окликнул он помощников, расположившихся на соседних крышах.

— Готовы!

— Поджигай фитили!

Снова шестнадцать ракет. Только на этот раз одна рыскнула вниз и упала в воду. Остальные пошли в нужном направлении. И четырем из них повезло взорваться над еще одной парой фрегатов-неудачников. А в ответ на стрельбу тяжелых фрегатов заговорили молчавшие до тех пор скрытые батареи. Пушки там стояли как на сторожевиках — небольшого калибра, но длинноствольные. Приятного для фрегатов будет маловато.

Дела ракетчиков Сен-Доменга пока складывались удачно. А форт Осама, самый мощный на острове, молчал. Его тяжелым пушкам, что уцелели при взрыве Турель де Рош, попросту нечем было стрелять.

Комендант Франческо Бенедетти, уроженец богатой Венеции, крыл англичан такими словами, что даже камни вверенной ему крепости, имей они уши, покраснели бы от стыда. Сбежавший от правосудия родной республики (наколол соперника на шпагу), от преследования инквизиции (был замечен в богомерзкой алхимии) и французских кредиторов (взял в долг три тысячи ливров и, само собой, не отдал), пять лет назад он не знал, куда податься, чтобы не угодить на плаху, костер или в долговую тюрьму. Нетипичным он был венецианцем, что попишешь… Переменчивый ветер судьбы вовремя принес его во французский Брест, в один из припортовых кабаков, где местные моряки как раз обсуждали последние новости с Антильских островов. Мол, тамошние пираты, награбив чертову кучу золота, придумали какую-то республику и приглашают хорошо знающих свое дело людей на антильские хлеба. Бенедетти сразу вспомнил, что он не только бретер, алхимик и должник, но еще и канонирский офицер. Завербовался. Переехал за океан и ни разу за пять лет о том не пожалел. Даже дослужился до коменданта главного форта! А тут такой пассаж. Предатель Девре, чтоб ему пропасть, наверняка использовал не только фитиль, но и фугасную трубку,[37] дабы отсрочить взрыв и улизнуть. Если бы не ополченцы, ушел бы, гаденыш. Ну теперь Бретонец, не к ночи он будь помянут, вынет из него все жилы! Что бы там ни было, проклятый лейтенант ответит за все — и за разрушенную крепость, и за загубленную карьеру синьора Бенедетти.

«Почему это вдруг — загубленную? — мысленно одернул себя комендант. — То, что было в ящиках у лафетов, побило камнями, в пушку эти калеки уже не станут. Хорошо хоть вовсе не рванули… В стволах было по снаряду — есть три штуки… Нет, на линкор мало… Девре говорил, с заводика привезли все, что там было… Мадонна! Почему я должен ему верить после всего открывшегося? А вдруг он нарочно солгал?.. Еще не все потеряно, клянусь ключами святого Петра!»

— Паоло! — заорал он, подзывая молодого ординарца. Вообще-то парня звали Поль, но мать у него была итальянка, и венецианец Бенедетти мог спокойно общаться с ним на родном языке.

— Слушаю, синьор. — Поль тут же подскочил к нему — оборванный, измазанный пылью: его чуть не засыпало при взрыве.

— А ну быстро на оружейный завод! Проверь, может, что-то там осталось!

— Так говорят, перед боем оттуда все заряды вывезли! — опешил ординарец.

— Тебе что было сказано? Выполняй приказ, чертово отродье!

Поль, охнув от командирской оплеухи, помчался вон. Выполнять приказ.

Флагманский «Сент-Джеймс» и два самых мощных линкора эскадры — «Ноттингемшир» и «Ирландия» — словно укрылись за стенкой из четырех прочих линкоров. Хотя… Дымящийся «Ричмонд» уже заваливался на левый борт, это не боевая единица, а просто досадная помеха для канониров противника. Три прочих линкора, сделав разворот «все вдруг», стреляли уже с правого борта. Потому что хотя бы у одной пушки по левому борту каждого от интенсивной стрельбы сорвало казенник. А за рангоутом и переплетением канатов такелажа линкоров уже виднелись мачты подходившей второй линии. Фрегаты. Хоть и потрепали их береговые ракетные и артиллерийские команды, все равно это опасные противники.

— Сигнал Жерому — вперед! — крикнула Галка.

Одна из кормовых пушек «Гардарики» выпустила «колышек» — ракету, дымный хвост которой был виден издалека. Вторая линия — фрегаты во главе с «Амазонкой», семь сторожевиков и шесть канонерок — подняли паруса. Ветер им как раз попутный, пока англичане подгребут, в самый раз попадут к раздаче… э-э-э… слонов. Ведь обе первые линии так основательно потрепали друг друга, что сейчас вмешательство свежих сил с любой стороны могло переломить ход сражения.

Когда фрегаты сцепились, «Ричмонд» уже весело пускал пузыри со дна морского, а два его товарища из троих, прикрывавших флагман, держались на плаву с большим трудом. Хоть и продолжали стрелять. Впрочем, корабли Сен-Доменга тоже находились не в лучшей форме. У «Сварога» сбили фок-мачту, разворотили в щепки часть обшивки левого борта, там разорвало стальную пушку, а мелких дыр было не счесть. Билли даже приказал выбросить часть бронзовых пушек, чтобы вода не захлестывала в пробоины. Другие линкоры и тяжелые фрегаты тоже получили различные повреждения. Канонада постепенно стихала, причем не столько из-за того, что побитые борта и палубы обеих сторон уже не выдерживали отдачи тяжелых орудий, сколько по банальной причине — у противников подходили к концу запасы снарядов. А ветер усиливался, нагоняя волну, и точность стрельбы несколько снизилась. У всех. И вот тут заговорили пушки фрегатов… Вся соль была в том, чтобы под прикрытием этой драки шесть канонерок буквально впритирку к бортам своих проскочили в щель между линкорами и фрегатами. А там их задача — яснее некуда. Бить прямой наводкой по кормовой части трех английских линкоров, неспешно входивших на внутренний рейд. Количественное превосходство англичан все-таки сказалось. Галка верно предвидела этот маневр и была к нему готова. Если бы Турель не взорвали, у англичан не было бы шансов. Сейчас есть. Небольшие — с учетом допущенных адмиралом Модифордом ошибок, — но есть…

Галеот, из которого соорудили канонерку — маленькое судно. А пушку на него взгромоздили как на линкоре. Потому при каждом выстреле канонирский галеот заметно приседал на корму. Затем его подбрасывало, как пробку, и приходилось какое-то время ждать, пока он выровняется. Зато какой эффект! Мелкий, не слишком быстрый, но чертовски верткий кораблик сумел проскочить там, где потопили бы любой фрегат. Море вокруг него кипело от снарядов и ядер, выпущенных с вражеских кораблей, а ему хоть бы хны. Попробуй в такого клопа попади, и по линкорам мажут. Не зря ведь поговорка есть — стрелять из пушки по воробьям. Капитан Пьер Пикар чуть глотку не порвал, отдавая приказы рулевому и матросам, управлявшимся с парусами.

— Разрывной!

Руис уже сбился со счета, какой там по счету снаряд подал Огюсту. Канонир с помощником загнали эту тяжелую штуковину в ствол (с ума сойти: картуз не полотняный, скатан из нескольких слоев очень плотной бумаги, а внизу приделано круглое медное донце) и тщательно закрыли казенник. Затем Огюст навел орудие и дернул за толстую веревку, намертво привязанную к какой-то железяке. «Похоже на спусковой крючок пистолета, — неожиданно для себя отметил Руис, прикрывая уши: грохала эта пушка изрядно. — И ведь придумали же!»

— Есть! Попадание! — расхохотался Огюст: выпущенный снаряд разворотил румпель «Ноттингемшира», безуспешно пытавшегося развернуться бортом к наглым галеотам и одновременно не наскочить на мель. Воткнувшись в корму чуть повыше ватерлинии, фугас взорвался. — Что, получил?.. Давай еще разрывной, парень!

Руис снова нырнул в люк, открыл новый ящик и подал следующий снаряд. Разрывные, чтобы их легко было отличить от обычных болванок и картечных фугасов, позаботились пометить одной черной полоской на бумажном «картузе». Болванки не были помечены ничем, картечные «украшали» две красные полоски. Не ошибешься, выбирая. Интересно, кто придумал такую полезную штуку?.. Два следующих снаряда пошли мимо, зато третий лег аккурат рядом с дырой, проделанной в обшивке «Ноттингемшира» чуть раньше, и довершил начатое. И без того лишенный управления линкор начал оседать кормой в воду. Но, в отличие от канонирского галеота, он уже не выровняется. Никогда. «Хлебая» воду, линкор начал разворачиваться по ветру… и напоролся носом на одну из искусственных мелей — затопленный на небольшой глубине трофейный корабль. Сен-доменгцы наделали таких «сюрпризов» несколько штук, и вот их первая жертва. Впрочем, пока ни «Сент-Джеймс», ни «Ирландия» еще не попались. А жаль.

— Фрегат слева по борту! — крикнул марсовой.

— Лево руля, четыре румба к ветру! — тут же скомандовал капитан Пикар. — Огюст! Чего копаешься? Вали фрегат!

Канониры не без натуги развернули орудийную башенку в нужном направлении. Теперь при выстреле галеот присел не на корму, а на правый борт. Очень опасная штука, так и перекинуться недолго. Вот если бы на шпринг стать, так тут глубина не позволяет…

Для «Ноттингемшира» бой уже закончился. А вот кое для кого он только что вступил в самую интересную фазу.

Сорок ящиков. По два тяжелых снаряда в каждом. С ума сойти…

— Как? — Поль взял за грудки чиновника-француза, отвечавшего за отпуск боеприпасов. — Почему это лежит здесь?

— Не знаю, месье, — низенький лысоватый толстячок, чиновник, отчаянно боялся этого молодого пирата и немилосердно потел от страха. — Лейтенант Девре должен был прислать за ними телеги, но почему-то не прислал. Мне пришлось остаться здесь, ведь я в ответе за столь опасный груз. Никак нельзя позволить растащить или, упаси Господи, взорвать его! А потом это происшествие в вашем форте… Пустите, месье, вы меня задушите!

— Чертов засранец! — Поль, вместо того чтобы рассердиться, неожиданно рассмеялся и от полноты чувств так встряхнул старичка, что тот едва не потерял сознание. — Ты понимаешь, что ты сделал, чернильница? Ты спас город!

Дело оставалось за малым: добыть транспорт. А где его добывать прикажете? Все телеги были либо задействованы в качестве баррикад на западной окраине, либо ожидали своего часа, чтобы вовремя доставить раненых в больницу и монастыри — ведь английский десант должен быть уже совсем близко. Поль решил проблему радикально: подозвав патруль ополченцев, тут же объявил, что ему нужно, и потребовал посильной помощи. Мол, делайте что хотите, но добудьте транспорт. Хоть с неба, хоть из-под земли. Один из ополченцев, старый мулат, сразу повел их к богатому испанскому дому неподалеку от церкви Святой Барбары. Самое интересное, что хозяин с семейством и домочадцами укрылся в церкви, а в доме оставил пожилого негра — присматривать за имуществом. И вот этот самый негр насмерть встал перед каретным сараем и конюшней. «Да вернем мы твоему хозяину его драную карету, черт бы ее побрал!» — рявкнул Поль, почувствовавший вкус к власти, и скомандовал своему импровизированному отряду сбивать замки… Карета на Антильских островах вообще-то была предметом роскоши, а не средством передвижения, но Полю в данный конкретный момент на это было наплевать. Погрузил три ящика — и хорошо… На обратном пути проехали по Торговой, в приказном порядке зацепили еще две старые телеги. И вскоре этот фантастический кортеж — роскошная карета с четверкой породистых лошадок и две ободранные повозки, запряженные какими-то клячами — уже направлялся обратно в форт.

У синьора Франческо, честно говоря, глаза на лоб полезли: ординарец-то, оказывается, парень с большим чувством юмора. Но как бы то ни было, а три уцелевшие пушки хотя бы какое-то время смогут стрелять.

«Я вам покажу, на что способен капитан Бенедетти, — думал комендант, самолично наводя одну из пушек. — После моей работы вам останется только потонуть, клянусь Мадонной!»

Маневр английского флагмана и двух линкоров, явно вознамерившихся прорваться в бухту для высадки десанта, не остался без ответа. Пока канонирские галеоты разворотили корму «Ноттингемширу», «Сент-Джеймс» и «Ирландия» спокойно, как на морском параде, миновали западную оконечность косы, прикрывавшей бухту Сен-Доменга, и так же спокойно направились к молчащему форту Осама. К порту. К набережной. А на борту каждого из линкоров было около семисот человек. Если высадится столь многочисленный десант — в городе начнется бойня. Это прекрасно понимали все пиратские капитаны без исключения. Но не все сейчас могли что-то предпринять. Только три республиканских корабля, если так можно выразиться, оказались свободны от дел: «Сварог», работавший с ним в паре «Бесстрашный» и «Гардарика», быстро перемещавшаяся из арьергарда строя в авангард. Тут красно-белому флагману пришлось идти между боем вторых линий и еще не потопленными английскими линкорами. Линкоры стреляли в него. Один из снарядов-болванок прошил ее корпус там, где когда-то, до реконструкции, была крюйт-камера. Сейчас там были кубрики. А крюйт-камеру переместили ниже ватерлинии. Это стало возможным только при наличии обитого медью днища и хорошему уходу команды за кораблем… «Гардарика» не ответила, экономя оставшийся боезапас для решающей драки, а осталось у нее не так уже и много.

Английские линкоры, сбавив ход и миновав выявленные лоцманами искусственные мели, входили в бухту. А форт Осама пока молчал.

«Сварог», вышедший на удобную огневую позицию раньше прочих, сразу же показал англичанам разницу между количеством и качеством. Канониры на черно-золотом линкоре очень хорошо знали свое дело, и даже одиночными выстрелами — залпом боялись стрелять, чтобы поврежденный корпус не расселся — достигли почти такого же эффекта, как противник массированными залпами. Казалось бы, мастерство пиратских канониров по любой логике должно было победить английскую спесь. «Сент-Джеймс» произвел один-единственный залп. Но… Вот тут вмешался его величество случай. Залп английского флагмана чертовски точно совпал по времени с выстрелом «Сварога». Фугас влепился в корпус «Сент-Джеймса» аккурат у орудийного порта стальной пушки — самой ближней к корме по правому борту. Взрывом разворотило обшивку, убило нескольких канониров, сместило ствол пушки градусов на двадцать вправо. И надо же такому случиться, чтобы она в эту секунду выстрелила!.. Запал, в отличие от аналогичных пушек на кораблях Сен-Доменга, был сделан по старинке — картуз, дырка в стволе, рожок с порохом у канонира да тлеющий фитиль. От зажигания пороха на полке до собственно выстрела проходило около двух секунд, если не больше. Вот они и сказались, эти секунды. Но на такую случайность можно было бы спокойно махнуть рукой, если бы не воистину дьявольская шутка судьбы: снаряд из этой пушки лег точно в крюйт-камеру шедшего слева-сзади от «Сварога» «Бесстрашного»… Фрегат еще не успели перестроить. А толстые защитные переборки крюйт-камер от тяжелых конических снарядов спасали не всегда…

«Влад!!!»

Галка почувствовала, как настил палубы уходит из-под ног. Нет, она не падала. И «Гардарика», даже получившая значительные повреждения, не собиралась пока переворачиваться вверх килем. Просто уже в который раз Галка вот так теряла близких людей и ничего не могла при этом поделать.

Ничего. Кроме одного: отомстить.

— Лево на борт! — крикнула она — страшная, всклокоченная, точь-в-точь ведьма с Лысой горы. — Пьер, разрывными, по замыкающему!.. Огонь!

Четыре стальные пушки рявкнули… и палубный настил вдруг затрещал, вздуваясь изнутри. Из ближайшего люка вырвался язык пламени. В солидную дыру, образовавшуюся в правом борту, вывалились два полных, еще не вскрытых снарядных ящика и один начатый… За грохотом взрыва сперва никто не расслышал крики людей. А для Галки вообще все прошло без звука. Будто фонограмму выключили, оставив одну картинку… Вот Хайме сунулся вниз и вернулся на палубу с таким лицом, будто сейчас перебили всех его родичей.

— Капитан! — закричал он. — Капитан, пушку разорвало!

Вот это оказалось первым, что Галка расслышала после взрыва.

— Где Пьер? Что с Пьером? — крикнула она в ответ.

Хайме молча сделал жест, не оставивший ни малейшей надежды.

«Теперь и Пьер… Не многовато ли?»

— Там почти весь остаток снарядов порвало или за борт выкинуло, — продолжал Хайме. — Как мы сейчас всем кораблем на небеса не взлетели, сам не пойму… Чем дальше будем стрелять?

— Положение опасное, — хмуро проговорил Джеймс. — Мы не можем больше продолжать бой, Эли… Эли, ты слышишь меня?

Галка, закусив до крови губу, смотрела, как гибнет ее мечта. Останки «Бесстрашного» догорают. «Сварог», поврежденный его взрывом, лишился ко всему еще и румпеля, и бизань-мачты, его несло прямиком на мель. Остальные прочно завязли в бою. А «Гардарика»… «Гардарика» по всем правилам должна выходить из боя или погибнуть.

«Значит, мы погибнем. Но пока мы живы, эти гады в город не войдут. Точка».

— Эли? — Джеймс, всерьез опасаясь за рассудок жены, встряхнул ее за плечи.

— Я тебя прекрасно слышу, Джек, — на удивление спокойным тоном проговорила Галка.

Она хотела было добавить еще, что за все годы ни единой минуты не жалела о решении выйти за него замуж, что все лучшее появилось в ее жизни только благодаря ему, и еще много чего в том же роде. Но не сказала. И не потому, что постеснялась или не решилась. Просто при взгляде на форт Осама ей показалось…

— Джек, дай трубу, скорее!

Нет, ей не показалось. Сколько там уцелело тяжелых пушек — две или три? Неважно. Важно, что их наводят на цель. На английские линкоры, входящие в бухту!

— Нет, братцы, мы еще повоюем! — Галка не скрывала радостного возбуждения: месть, оказывается, сладка не только в виде холодного блюда. — Мы им сейчас такое представление закатим — надолго дорожку сюда забудут!.. Левый борт, заряжать картечью, все пушки, сколько там еще осталось! Зарядить все ружья и пистолеты! Хайме, чего рот раззявил? Поморник влетит! Мигель, не стой столбом! А ну живо выполнять приказания!.. Ставить все паруса!.. Право руля, придерживаться фарватера!

— Тебе еще драться охота, Воробушек? Да за англичан сегодня сам дьявол! — скривился Хайме.

— А за нас — сам Бог! — воскликнула Галка. — Кто скажет, что это плохой союзник?

— Ну тогда совсем другое дело, — боцман, припомнив историю, случившуюся семь лет назад у мыса Гальинас, засунул свои пораженческие настроения куда подальше. — Если Бог за нас — кто устоит?

И закипела работа…

— Мы не можем брать их на абордаж, это самоубийство, — покачал головой Джеймс.

— Джек, мы и не будем брать их на абордаж, — успокоила его женушка. И так улыбнулась, что Эшби стало страшно. — Я еще хочу пожить немного, чтобы сплясать на их похоронах.

4

— Они наводят пушки, сэр.

— Сам вижу, — огрызнулся адмирал. — Кажется, вы уверяли меня, что форт Осама будет молчать.

Форт Либертэ уже не стрелял: проходя в бухту, оба линкора дали по полному залпу с левого борта — и из уцелевших стальных, и из тяжелых бронзовых пушек. Взрыва не случилось. Очевидно, сен-доменгские канониры расстреляли большую часть своего боезапаса. Зато стена, разрушенная тяжелыми болванками и не менее тяжелыми ядрами, буквально сползла в море, вместе с пушками. Береговые батареи продержались чуть дольше, но линкоры, стреляя и из нарезных, и из тяжелых бронзовых пушек, быстро их подавили. Так что неожиданная активность форта Осама адмирала вовсе не обрадовала. А плохое настроение начальства, естественно, не могло радовать уже мистера Хиггинса. Он и так не советовал адмиралу соваться в бухту без предварительной подготовки. Или хотя бы идти на прорыв при поддержке трех фрегатов командора Невилла. Но адмирал как всегда стоял на своем. Либо он настолько упрям, что не желает слышать никого, кроме себя, либо имеет некие инструкции из Лондона относительно планов на будущее.

— Очевидно, они нашли где-то еще десяток снарядов, — поежился Хиггинс. Уж он-то знал, на что были способны эти пушки. — Вряд ли больше. Скорее всего, свеженькие, с оружейного завода. Там идет строжайший учет боеприпасов, за халатность накладывают огромные штрафы.

— Этого количества достаточно, чтобы уничтожить два линкора?

— Один — гарантированно. Второй — как повезет.

— Грин! — адмирал подозвал старшего помощника. — Просигнальте капитану Скотту, чтобы выдвигался вперед и стер этот форт с лица земли.

— Слушаюсь, сэр, — козырнул Грин.

«Сент-Джеймс» начал спускать паруса, пропуская — невиданное дело! — второй линкор вперед.

— Так… Пока второй номер будет геройски погибать под огнем форта, флагман высадит десант… — процедила Галка. — На его месте я бы уже подтягивала шлюпки к борту.

Ветер не менялся — юго-восточный. «Гардарика» сейчас шла в галфвинд, в опасной близости от косы. Для атаки, идея которой осенила мадам генерала, требовалась высокая скорость. Самая высокая, на какую сейчас способна «Гардарика». А значит, нужно идти по ветру. Пробраться вдоль косы и в нужный момент повернуть сразу на восемь румбов, забрав ветер всеми уцелевшими парусами. Маневр еще более опасный, чем движение на предельно малых глубинах с риском в любой момент сесть на мель. Вон, «Сварог» уже сидит. По ту сторону косы. «Перун» и «Жанна», несмотря на массу повреждений, еще вполне боеспособны, но вот «Дюнуа» на этот момент имел тридцатиградусный крен на левый борт. Его капитан приказал выбросить пушки и, поставив все паруса, идти к ближайшей отмели, но этот линкор на сегодня отвоевался. Фрегаты «Вермандуа» и «Берриец» ухитрились избежать фатальных повреждений и активно маневрировали, отвлекая на себя огонь последнего оставшегося на плаву английского линкора прикрытия. Восьмидесятипушечный «Эссекс» как-то очень странно «присел» в воду, всем корпусом, но продолжал стрелять. Как пираты подозревали, лупил он уже своими последними снарядами, и потому не торопились отвечать. Потом подойдут ближе и добьют. Ведь у них самих оставалось не больше полусотни снарядов на каждом борту… Вторые линии продолжали драку. А канонерки, одну из которых англичане все-таки потопили, перенесли огонь на вражеские фрегаты.

Словом, вне бухты шансы республиканского флота выглядели предпочтительнее. Но внутри — еще как сказать. Если «Сент-Джеймс» высадит десант, и этот десант сумеет подавить сопротивление канониров форта Осама до того, как «Ирландию» пустят ко дну, город обречен. Большая часть, самые лучшие бойцы, сейчас находились на западной и северо-западной окраинах в ожидании подхода супостата. Форт и набережные охраняли пираты-пенсионеры, мобилизованные рыбаки да плотники с верфи. Долго они продержатся против нескольких сотен английских морских пехотинцев? Риторический вопрос. Если в этом случае англичан и разобьют, то уже большой кровью. Галке придется начинать все с нуля, и количество трудностей возрастет на порядок. Сен-Доменг сразу и надолго, если не навсегда, будет отброшен на обочину истории. Если же англичане, подавив сопротивление форта, не ринутся сразу грабить, а пойдут к западной окраине и обрушатся на ополченцев с тыла… Возвращаться пиратскому флоту будет уже попросту некуда. Останется лишь поднимать черный флаг и — по старому сценарию.

«Этому не бывать, — думала Галка. — Сдохну, а не допущу».

Она смутно припоминала ту скудную информацию, какую еще помнила о русско-японской войне 1905 года. «Варяг», Цусима, Порт-Артур и так далее. За десять лет многое повыветрилось из памяти, но одну закономерность Галка запомнила очень хорошо: в той войне судьба явно играла за японцев. При любой «развилке» события неукоснительно развивались по сценарию, наиболее выгодному Стране восходящего солнца. И так от самого начала войны до ее конца. В битве у Сен-Доменга почти все как нарочно складывалось в пользу англичан, даже несмотря на их потери. Бесовка Фортуна, отворачиваясь от своей прежней любимицы, дала пиратской адмиральше один-единственный шанс. И Галка вцепилась в этот шанс обеими руками.

— Брамсели долой! Приготовиться к развороту!

Можно было бы поджечь английский флагман ракетами, но ракеты закончились еще во время перестрелки первых линий. На борту оставался еще десяток картечных фугасов, ими зарядили пушки левого борта. Для двух запланированных залпов хватит, а дальше стрелять из нарезных будет просто нельзя. Иначе потрепанная «Гардарика» рассыплется на запчасти из-за мощной отдачи. Да, собственно, и стрелять-то будет нечем.

— Левый борт, картечными — огонь!

С расстояния меньше трех кабельтовых картечные фугасы были малоэффективны, на этой дистанции они взрывались только застряв в борту. Или могли сбить мачту, если повезет попасть. Но задача Галки была не проредить английский десант, а втянуть флагман в бой. Заставить адмирала бросить все силы на уничтожение «Гардарики». И с этой задачей она справилась: после второго залпа картечными (десант не десант, а борта англичанам она все-таки попортила) «Сент-Джеймс» открыл огонь из трех оставшихся по его правому борту «живых» нарезных пушек.

— Лево на борт! Восемь румбов к северу, держать курс по ветру! — Галкины команды были слышны даже на «Свароге», «загоравшем» на мели с той стороны косы. А когда «Гардарика», завалившись в резком развороте на борт, поймала ветер, последовал новый приказ: — Ставить все паруса! Полный вперед! Курс — на флагман!

— Абордаж? — искренне удивился мистер Хиггинс. — Я знал, что миссис Эшби безумна, но не думал, что настолько.

— Это жест отчаяния, — согласился с ним адмирал. — Что ж, если она желает славной гибели, мы ее немного разочаруем. Вы помните историю египетской царицы Клеопатры, сэр? Наш король не Октавиан, но отыграться за него вполне способен… Грин! Генерала и ее офицеров брать живыми!

— Слушаюсь, сэр, — козырнул старпом. — С десантом повременить?

— Разумеется. Начнете высадку на четверть часа позже. А сейчас — огонь с левого борта.

— Простите, сэр, вы, должно быть, хотели сказать — с правого?

— Нет, Грин. С левого. Вон там, кажется, главный католический собор Нового Света, мистер Хиггинс? — адмирал скучающим жестом указал на север, где за домами виднелись крыши собора Санта-Мария-де-Энкарнасион. Или Примада де Америка, как он назывался в официальных церковных документах. — Я слышал, католики при осаде городов, как правило, стараются укрыться в стенах церквей.

— В чем дело, сэр? — ощетинился Хиггинс. Не будучи флотским офицером, он мог себе позволить подобный спор. — Я привык сражаться с вооруженным противником, а не убивать невинных!

— Во-первых, сэр, вы изволите спорить с командующим этой эскадры, — ледяным тоном ответил адмирал, снисходя до ответа. — Во-вторых, его величество и многие важные персоны из его окружения полагают, что Сен-Доменг следует присоединить к владениям британской короны. Но они не желают повторять ошибку короля Франции с Кубой. Уж лучше сразу очистить остров от нежелательного населения и перевезти сюда англичан. У меня есть соответствующие полномочия, можете не сомневаться. В-третьих, как вы думаете, где сейчас находятся дети миссис Эшби?.. Когда адмирал превратится в обезумевшую мать, это будет означать ее гибель или пленение. Ну и наконец… Вы умный человек и должны понимать, чем могут обернуться военные изобретения, находящиеся не в наших руках… Грин! Извольте отдать приказ открыть огонь и готовьтесь к абордажу!

Джеффри Грин, уже не первый год служивший на королевском флоте, видал всякое. В том числе и повешенных за неподчинение приказам офицеров. Потому, поморщившись с досады — ему досталась самая грязная работа, как-никак — он все же отдал приказ канонирам…

— Что они творят, уроды!!!

Галкин крик, полный неописуемой, вполне берсерковской ярости, потонул в не менее яростных ругательствах команды. У большинства матросов «Гардарики» в городе были семьи. И большинство женщин с детьми действительно по обычаю тех времен укрылись в церквях — католических и протестантских. А уж в соборе-то народу, наверное, было… Галку захватило сильнейшее желание немедленно отловить английского адмирала и устроить ему очень долгий и мучительный переход в мир иной. Она едва не отдала приказ заходить на абордаж, предварительно разрядив бронзовые пушки левого борта в противника. Но вовремя остановилась, едва прикинув примерную численность англичан и своей команды. Семь сотен против четырех. Даже с учетом потерь обеих сторон численный перевес все равно у англичан. Легко раненые, едва доктор накладывал повязки, поднимались на верхнюю палубу и брались за ружья… Словом, рассудок на сей раз победил ярость.

План оставался прежним. А до «Сент-Джеймса», огрызавшегося стрельбой из пушек, оставалось около кабельтова. При такой скорости — спасибо медной обшивке днища и форштевня — меньше минуты ходу.

— Вот так-то лучше!

Бенедетти снова было двадцать лет. И, несмотря на раннюю седину, он словно вернулся в те благословенные времена, когда весь мир был ему другом («Если не считать французов, конечно… и еще испанцев… и австрияков… и, чего греха таить, своим тоже насолил…»), все женщины были прекрасны, а жизнь представлялась ему широкой дорогой без конца. С тех пор много воды утекло. Но безбашенная удаль, заставившая его пойти на военную службу, никуда, оказывается, не делась. А всего-то для этого потребовалось — увидеть вражеский корабль и навести на него пушку.

— Огонь! — скомандовал он, первым дернув за толстую длинную веревку, привязанную к рычагу спускового механизма.

Три тяжелые пушки оглушительно громыхнули одна за одной и неспешно откатились назад. Три разрывных снаряда — их было маловато, но для дорогих гостей ничего не жалко — врезались в близкий борт «Ирландии». Расстояние меньше кабельтова, тут не промахнулся бы и новичок. А Бенедетти не был новичком… Один снаряд разорвался слишком высоко, чтобы нанести англичанам какой-то существенный урон, разбив только часть фальшборта. Но два других буквально вскрыли обшивку чуть повыше ватерлинии. Англичане ответили огнем из всех орудий левого борта. Мощная каменная кладка выдержала. Только старой башне Торре дель Оменахе, где когда-то жил основатель города Диего Колон с семейством, крепко досталось: один из снарядов, пролетев над головами канониров, разворотил верхний угол ее зубчатой верхушки.

— Заряжай!

Канониры, вытащив из стволов отработанные гильзы, снова зарядили пушки разрывными. Гулять так гулять. Линкор надо топить как можно скорее. Но ни в коем случае не взрывать! Если такая посудина со всем своим боезапасом рванет в непосредственной близости от города, взрывная волна и разлетающиеся горящие обломки наделают много беды. И без того английский флагман начал обстрел жилых кварталов. «А еще называют себя цивилизованными людьми… Тьфу! Вот потопим второго, чтоб не мешал, и тут же первому вломим по зубам!»

— По ватерлинии — целься!

— Готовы!

— Огонь!

Все повторилось. С той лишь разницей, что один из канониров — вот криворукий! — все-таки промазал. Второй снаряд снова побил англичанам часть фальшборта и палубы, но третий ушел вглубь корпуса, прямо в дыру, проделанную предыдущим залпом («Случается же такое! Хотя в былые времена я мог без особых ухищрений положить два ядра в одну цель!»). Внутри линкора произошла вспышка, донесся приглушенный взрыв. А затем начавшийся было локальный пожар быстро затух. Потому что снаряд пробил корпус изнутри, гораздо ниже ватерлинии, и в пробоину хлынула вода.

— Заряжай!

«Если уж за что-то взялся, то, клянусь Мадонной, я доведу дело до конца!»

«Насколько я успел изучить эту даму, она не настолько безумна, чтобы очертя голову бросаться на верную гибель, — думал Хиггинс, мрачнея. — У нее явно какой-то хитрый план, которого я, сухопутный человек, не могу пока разгадать… Ах, почему я не выбрал морскую службу!»

Он перевел взгляд с приближавшегося красно-белого республиканского флагмана на палубу «Сент-Джеймса». Матросы зарядили ружья и натянули вдоль борта абордажную сеть, дабы максимально осложнить пиратам остаток жизни. Посланная на смерть «Ирландия» начинает крениться, но все еще сражается с фортом. Лишь бы они продержались полчаса, а там все будет кончено… Затем взгляд одного из лучших агентов секретной службы его величества снова вернулся к красно-белому кораблю. Форштевень странной формы — острый, как клинок, обшитый медью — явно был одним из секретов высокой скорости кораблей новейшего типа. На английских верфях уже пытались воспроизвести нечто подобное. Пока не очень-то получалось: как сделают корабль с острым форштевнем, так он носом под воду и уходит. Со временем, конечно, секрет будет разгадан, и английские корабли сравняются в скорости с сен-доменгскими. Может быть, секрет еще и в том, что нос новейших кораблей вытянут, а фок-мачта поставлена дальше от бушприта? Надо будет спросить у Грина.

«Клинок, — подумал Хиггинс, глядя, как пиратский корабль преодолевает последний разделявший их кабельтов. — И в самом деле — он сейчас похож на острый тяжелый топор, предназначенный для рубки дров… Топор… Дрова… Черт бы меня подрал, никакой это не абордаж!!!»

Дельные мысли умных людей посещают, как правило, одновременно. Вон и Грин побледнел, словно привидение увидел.

— Ставить все паруса! — срывая голос, заорал старший помощник — ибо от адмирала в данный момент толку было как от козла молока. — Право руля! Разворачиваемся!.. Канониры — все орудия правого борта — огонь!

Легко сказать — ставить все паруса и разворачиваться. Это же не какой-то там дрянной фрегатик, это королевский линкор! Одна только постановка парусов — не меньше десяти минут, и то в самом лучшем случае. Матросы на реях и так делали все возможное, чтобы выполнить приказ как можно скорее: никому не хотелось попадать пиратам на зуб… Корпус флагмана сотрясся: все уцелевшие пушки правого борта дали залп по пиратскому кораблю. Однако были целых две причины, по которым «Гардарика» не только осталась на плаву, но и отделалась всего лишь незначительными повреждениями бака. Во-первых, сейчас она, развернутая к ним носом, представляла собой очень плохую мишень, а во-вторых, английские канониры и впрямь были из тех, что умеют попадать в движущуюся цель по большей части случайно.[38] Если бы стреляли французы, голландцы или хотя бы испанцы, пиратам пришлось бы очень туго… На «Сент-Джеймсе» еще не успели закрепить шкоты фока и грота, а «Гардарика», продолжавшая набирать скорость, приближалась ошеломляюще быстро. Тяжелый линкор, напротив, двигался ошеломляюще медленно, словно в страшном сне…

— Расчистить бак!.. Пушки закрепили?.. Эй, на реях и на баке — всем убраться на шкафут! Приготовиться к удару!

Таран! Приемчик, которого в морских боях не применяли уже очень давно. Галка помнила один из главных устоев рукопашного боя: если перед тобой враг, а ты безоружен — сам сделайся оружием. «Гардарика» больше не могла стрелять. По крайней мере, из стальных пушек: нечем. Бронзовые снарядили только пороховыми ракетами да картечью. Зачем брать на борт ядра, лишнюю тяжесть? Ракеты давно кончились. Зато картечи было — хоть засыпься. Но еще рановато было стрелять. Сначала «Гардарика» продемонстрирует гордым британцам, в каких ситуациях Галкины соотечественники-летчики во время неизвестной в этом мире Второй мировой войны шли на таран.

«Гардарика» — и сама оружие, да еще какое!

Джеймс приобнял жену за плечи, Галка обхватила его правой рукой за торс, и они намертво вцепились свободными руками в поручни квартердека. Миссис Эшби чувствовала каждое содрогание своего корабля. Ей казалось, что «Гардарика» живая, и способна отвечать добром на добро. Почти десять лет Галка заботилась о ней так, как мало кто из капитанов заботился о своих посудинах. И все это время «Гардарика» служила Галке верой и правдой.

«Давай, родная! Не подведи!»

Огромный, изуродованный дырами борт английского линкора приближался с фантастической скоростью — так казалось Галке, так же казалось матросам на палубе. Англичане палили из своих скорострельных ружей. Пираты пока прятались за фальшбортом, не отвечая: пусть постреляют, коль пороха не жалко. Цыплят-то по осени считают… Вот бушприт «Гардарики» пересек линию борта, разрывая абордажную сеть. Еще через мгновение — удар! Всех швырнуло вперед, Галка с Джеймсом едва не вылетели с мостика. Оглушительный треск ломаемой обшивки, стон меди, крики, разноязычные ругательства… Обшитый медными листами форштевень врубился в борт линкора словно колун в деревяшку. Оба корабля по инерции протащило по ходу «Гардарики» на несколько метров, и наконец они остановились…

— Огонь! Огонь! Не жалеть патронов! — звонко выкрикнула Галка, выхватывая из-за пояса револьвер и целясь в фигуры на полуюте линкора.

Вот тут пираты с ревом повскакали с палубы и — кто, встав на одно колено, кто, уложив ствол ружья на планшир, кто вообще стоя — открыли ураганный огонь по палубе противника. Высокий бак «Гардарики», наследие ее «галеонистого» прошлого, позволял пиратским стрелкам буквально подметать полуют и шканцы англичан свинцовой метлой. Сыны туманного Альбиона в долгу не оставались, яростно отстреливаясь из своих ружей новой конструкции. Но снайперы из них были примерно такие же, как и канониры, а за что пираты особо ценились на всех флотах мира, так именно за меткость. Жизнь научила. Плюс у англичан не было картечных патронов. А что мог наделать один такой патрончик, снаряженный девятью мелкими картечинками, джентльмены удачи знали очень хорошо. Проверили в Алжире на охране тюрьмы, где мусульмане держали рабов… Галка и Джеймс, вооружившись револьверами, тщательно целясь, вели огонь по мостику линкора. Они давно приметили там знакомую фигуру — мистера Хиггинса. Тот, повалив адмирала на палубу — жизнь командующего следовало спасать прежде всего! — стрелял из пистолета. Но поскольку это был обычный кремневый пистолет, то по скорострельности он на порядок уступал новейшим оружейным разработкам мастера Ламбре. Затем мистер Хиггинс разжился у кого-то, не иначе у погибшего матроса, скорострельным ружьем и принялся палить уже из него. При этом так же тщательно целясь по двум фигурам на мостике «Гардарики»…

5

— Джон, ты слышишь?

— Ничего не слышу, Ричард. В чем дело?

— В том-то и дело, что ничего не слышно. Канонада стихает. Видать, линкоры срыли форты к черту и добивают флот.

— Ага… — Харменсон быстро произвел в уме некие подсчеты. — Выходит, они высадят десант на набережную аккурат, когда мы выйдем на позиции… Дьявол! Эдак они успеют распотрошить городишко раньше нас!

Они и так потеряли время, отыскивая ямы-ловушки на дороге. Отстрелялись от нескольких засад, устроенных какими-то индейцами («А говорили — испанцы их тут всех перебили… Враки!»), при попытке обойти скопление выявленных ямок дважды нарывались на «сюрпризы» — протянутые в траве тонкие веревочки, приводившие в действие полулегендарный сен-доменгский «холодный запал», в свою очередь подрывавший привязанный к кофейному кусту небольшой картечный фугас. Результат — десяток трупов. И это они еще к окраинам не вышли, хотя по наезженной дороге должны были давно уже быть там. В одном месте, заметив какое-то движение в кустах, принялись палить в ту сторону. Харменсон мог поклясться, что слышал приглушенный вскрик. Оттуда не ответили, и несколько парней сдуру кинулись туда — догнать и хорошенько порасспросить… Капитан Харменсон всякое видел. Но чтобы земля под ногами без всякого запала или фитиля взрывалась — такого еще не бывало. Заряд был, правда, не очень сильный. Одному из парней оторвало ногу. Другой, сгоряча не разобравшись, в чем дело, ринулся к нему на помощь… и наступил на вторую такую же мину А в том, что это именно мины новейшей конструкции, Харменсон уже не сомневался. Сен-Доменг — та еще штучка. Остальные, застыв на месте, — боялись ступить в сторону, черти — принялись стрелять по кустам… Снова примчался капитан Фолкингем: «Что у вас опять случилось, черт бы вас побрал?» Чуть не присоветовал господину капитану поменьше времени проводить в арьергарде. Парни тем временем осторожно вернулись по собственным следам, а раненые… Этих оставалось только пристрелить, чтоб не мучились. Все равно не жильцы, а пока их вытащишь, еще кто-нибудь подорвется… Словом, приключений хватало. Теперь приходилось расходовать пули, время от времени постреливая по дороге. Пару раз это сработало: мины взорвались, и ямайцы спокойно прошли по образовавшейся «тропинке». Но в итоге они все-таки опоздали.

— Прибавить ходу, — скомандовал Харменсон.

— А мины? — покривился капитан Пауэлл.

— Пусти вперед кого не жалко, — хмыкнул Харменсон. — Ладно, шучу. Пусть твои парни идут впереди, простреливая дорогу. Если есть мины — они взорвутся, и мы проскочим. Потратим порох, зато целее будем.

Так и сделали, пожалев, что не нашли по дороге стада свиней или коз. Так бы прогнали скотинку по дороге. А так приходилось расходовать боеприпасы. Но и правда — целее останутся.

Наличие баррикад на окраинных улицах Сен-Доменга никого не удивило. Помнится, испанцы в Панаме использовали ту же тактику. Ну так ведь их там и побили. Сама же Алина-Воробушек и применила против баррикад отбитую у донов артиллерию, да еще поддала жару «адским ромом», секрет которого оказалось разгадать мудрено, но возможно. Здесь англичане прихватили с собой четыре корабельные пушки. Пупки бы надорвали, да очень кстати оказались мобилизованные в добровольно-принудительном порядке ямайские негры.

— Пушки вперед! — скомандовал Харменсон. — Щиты вперед! Стрелки — в две линии!.. Залп!

Иные пираты, и не только на Сен-Доменге, умудрялись попадать с двухсот шагов в бутылку. Но для защитников баррикад, укрывшихся за телегами и мешками с землей, этот первый залп прошел без последствий. Ямайские братки преследовали чисто психологические цели — по возможности запугать ополченцев. Следующие залпы производились уже с совсем другой целью — не дать защитникам высунуться, пока канониры заряжают пушки. И под прикрытием щитов стрелки постепенно продвигались к баррикадам…

— Готово, кэп! Сейчас наведем — и дадим им жару!

Омерзительный понижающийся вой заставил ямайцев укрываться за щитами: они хорошо помнили осаду Картахены и дальнобойные пушки, стоявшие на линкорах «стервы». Если это разрывные, то сейчас полетят осколки. А деревянные щиты — самое то, что при этом нужно. Однако, молодцы, придумали стрелять навесным огнем с закрытой позиции, как из мортир. Из пушек, на которых есть пороховые полки, так не постреляешь. А жаль… Ямайцы ждали взрывов на земле, но снаряды взорвались… у них над головами. И осыпали дождем смертоносной картечи. Харменсону такая картечина — проклятые сен-доменгцы догадались зарядить не свинцовыми пульками, а щебнем! — располосовала предплечье. Пауэлл вообще сел на землю, тупо глядя перед собой, и завалился лишь спустя пару мгновений. Харменсон не сразу понял, в чем дело, а потом догадался взглянуть Ричарду на темя. Так и есть: камешек вошел точно сверху и — все…

— Черт бы их побрал! — заорал Харменсон, морщась от боли. — Где Фолкингем, мать его так? Где его чертовы вояки? Надо или срочно отступать, или пробиваться к баррикадам, пока нас тут не перебили!

Отчаянные ямайские братки склонились ко второму варианту: отступать, а потом снова идти по простреливаемому месту? Они и так потеряли слишком много людей. И, пока воцарилось короткое затишье, канониры оперативно выстрелили по баррикадам. Только в одном случае из четырех ядро попало довольно точно, разметав верхний слой мешков. Но и это Харменсон посчитал удачей — надо было ближе подбираться, чтобы разбомбить баррикады с полной уверенностью в их дальнейшей небоеспособности. Воробушек в Панаме приказывала стрелять с тридцати шагов… Пираты, бросив пушки и прикрываясь щитами, подобрались как можно ближе. Снова услышав знакомый вой снарядов, они немедленно вскинули эти щиты над головами и столпились под ними как смогли… Словом, кто не успел, тот опоздал. А затем, переждав разрывы картечных фугасов, ямайцы побросали щиты и ринулись в атаку. В знаменитую пиратскую атаку, сметавшую на своем пути все живое.

И вот тут защитники города изволили высунуться из-за баррикад. В их арсенале оказались старые корабельные пушки, заряженные картечью. А скорострельные ружья Сен-Доменга были не менее знамениты, чем пиратская атака…

Перестрелка шла жесточайшая. На борту «Гардарики» уже было около трех десятков убитых. Но сколько трупов лежало на палубе «Сент-Джеймса», определить было крайне затруднительно. Единственное слово, которое напрашивалось — тьма. Потери как минимум шесть к одному, если не больше, ибо точность и эффективность пиратского огня были просто убийственны. К тому же пираты были обучены сразу выбивать офицеров и лучших стрелков противника. Так что в первую же минуту на борту английского флагмана из офицерского состава остались в живых только старший помощник Грин, Оливер Хиггинс (хоть он и не служил на флоте, но имел офицерский чин), старший канонир, ну и, само собой, господин адмирал. Пираты целенаправленно, методично выстреливали всех, кто пытался командовать на палубе, а лишенные командиров матросы уже не могли действовать слаженно, командой… Фок-мачта «Гардарики» при ударе треснула, фор-брам-рея сорвалась и повисла на вантах линкора вместе с фор-брамселем. Несколько человек под прикрытием огня обрубили ванты, обрезали шкоты, и фок-мачта, обрывая стяжки, начала под тяжестью собственного веса неотвратимо заваливаться вперед.

Пока противники яростно обстреливали друг друга, случилось то, что должно было случиться. Матросы на реях линкора все-таки успели поставить два паруса — грот и фок. Даже перестрелка не помешала. Скорее, наоборот: не получая приказов от командиров, матросы решили проявить инициативу и подсуетились. Кроме того, ветер был достаточно крепким, чтобы высокий борт линкора и сам прекрасно «парусил»… «Сент-Джеймс» мало-помалу начал разворачиваться по ветру. Поначалу из-за бешеной перестрелки на это не обратили внимания. Но когда на баке «Гардарики» затрещала и без того поврежденная обшивка, застонала рвущаяся медь, а доски палубного настила в носовой части начали лопаться, все сразу стало ясно. Линкор разворачивало, и врезавшийся в него сен-доменгский флагман начал буквально выламываться из его корпуса. Теперь Галке оставалось только дождаться, пока ее верный корабль освободится, и… отходить подальше от обреченного линкора. Ведь острый, обитый металлом форштевень «Гардарики» прорубил ему борт в районе шканцев сверху донизу, до самой ватерлинии. И ниже.

Оливер Хиггинс крайне редко попадал в ситуации, когда при всем своем уме и опыте ничего не мог поделать. Но сегодня оказался как раз тот самый редкий случай. Грин ранен, от адмирала адекватного приказа не дождешься — он чиновник, а не военный, — прочие офицеры либо перебиты, либо изранены до такой степени, что не в состоянии руководить. От команды за несколько минут остались окровавленные, дезорганизованные, озлобленные ошметки. Корабль почти неуправляем. В дыру, оставшуюся в борту после нежданного визита «Гардарики», сразу пошла вода. А мистер Хиггинс скрипел зубами от бессилия. Сейчас ничего, ничегошеньки от него не зависело…

Свалившаяся фок-мачта «Гардарики» повисла на грот-стень-фордунах «Сент-Джеймса», и избавиться от нее было мудрено. А красно-белый флагман с изуродованной носовой частью осторожно отворачивал к северо-востоку. Ему тоже досталось. Но он хотя бы не так активно хлебал воду своими пробоинами. То есть, если бы дело происходило в открытом море, оба корабля погибли бы наверняка. Но в ста метрах от берега у обоих был шанс выброситься на отмель. И оба наверняка постараются не только использовать этот шанс, но и активно помешать противнику сделать то же самое.

Галка не могла знать, о чем сейчас думал старший канонир «Сент-Джеймса». А мысли у него были чернее некуда. Пиратский флагман на расстоянии пистолетного выстрела! Пиратский флагман поврежден, и любой массированный залп станет для него последним! Но из-за чертовой пробоины линкор начинает крениться на правый борт. Адмирал — сухопутная крыса. А старпом, смоленый фал ему в кормовую часть и сто акул в печенку, верещит благим матом: пушки за борт! Да пусть бы и за борт, лишь бы можно было хоть один раз пальнуть!.. Старший канонир злился, но прекрасно понимал: от залпа линкор сейчас просто рассыплется на куски. Даже на ходовых испытаниях новой боевой единицы, спущенной на воду год назад, от полного бортового залпа кое-где расходилась обшивка, и это считалось нормальным. Но сейчас при залпе у получившего огромную пробоину «Сент-Джеймса» на радость проклятым разбойникам просто отвалится корма.

— Пушки за борт! — крикнул он своим подчиненным. — Все пушки к чертовой матери!

— Это им уже не поможет, — зло процедила Галка, перезаряжая свой револьвер. Из тридцати сделанных ею выстрелов случилось четыре осечки. Многовато. Впрочем, для револьвера это как раз не страшно. — Пару минут форы, не больше. И нам — тоже.

— Ты ранена, — Джеймс и сам не обращал внимания на красное пятно, широко расползавшееся по его левому рукаву.

— И ты ранен, Джек. — Вся левая половина ее лица была залита кровью. — Но бой еще не окончен.

Фортуна, вдоволь наигравшаяся сегодня с обеими сторонами, очень своеобразно пошутила с «генералом Мэйна». Четыре пули лишь чиркнули по коже, не причинив особого вреда, но пустив немало крови. Со стороны могло показаться, что Галку в самый раз отправлять к доктору Леклерку. Она плевать хотела на любые раны, тяжелые они или легкие. Потом. Если повезет довершить начатое до конца. Но не сейчас.

Сбрасываемые с линкора пушки шлепались в воду. Два корабля шли впритирку, и команды продолжали обмениваться любезностями из ружей и пистолетов. Но стрельба с «Сент-Джеймса» постепенно стихала. Нет, у англичан не кончился порох. Просто крен корабля стал уже опасен, и люди бросились к шлюпкам, пришвартованным с левого борта. Не зря же их запасли в Порт-Ройяле в количестве десяти штук и приготовили для высадки десанта? В самый раз. А кому не хватит шлюпок… Парадокс: большинство моряков эпохи парусников почему-то не умело плавать. Что ж, никогда не поздно научиться.

А «Гардарика», рискуя лишиться еще и грот-мачты, снова забирала ближе к ветру. Бак начинал постепенно погружаться. Береговая отмель совсем близко, сейчас стоило бы по примеру англичанина сбросить за борт пушки, но — еще не время. Еще не поставлена точка в этой дуэли флагманов… Когда «Гардарика» миновала побитый еще самыми первыми залпами нос «Сент-Джеймса», грот-мачта линкора, не выдержав нагрузки и крена, с треском и деревянным скрежетом рухнула в воду. Громадный корабль все сильнее и быстрее заваливался набок. Пиратский же флагман, продолжая движение к берегу, оказался аккурат левым бортом к шлюпкам со спасавшейся с линкора командой, Вернее, с тем, что от нее осталось.

— Шлюпка с адмиралом, кажется, уже у берега, — мрачно сказала Галка. Адреналин схлынул. Сейчас навалится все — усталость, саднящая боль в неопасных, но обидных ранах, нервное напряжение опять даст о себе знать, в очередной раз «ударив по голове». — Что ж, тем лучше для нас. Живым возьмут красавчика… Алоиз! — окликнула она первого помощника погибшего Пьера. — Левый борт, картечью — огонь!..

— Браво, синьора генерал! — запальчиво воскликнул Бенедетти, наблюдавший таран «Гардарики» из бойницы. — Снимаю шляпу!

«Ирландия» с развороченным бортом уже завалилась набок, а спасавшиеся с нее английские моряки — кто умел плавать, конечно — понемногу выбирались на набережную. Где их, мокрых и дрожащих от бессильной злости, ополченцы сразу сгоняли в кучу и заставляли садиться на землю. «Сент-Джеймс» к тому времени уже касался нижней шкаториной[39] фока поверхности воды. «Гардарика» же, с развороченным носом, лишившаяся фок-мачты и чудом еще не потерявшая две остальные, медленно приближалась к пирсу. Бак флагмана возвышался над водой всего на пять или шесть футов и продолжал погружаться. Матросы старались укрепить треснувшую от основания до салинга грот-мачту хотя бы канатами, лишь бы дотянуть до берега. И вскоре обитое медью днище «Гардарики» заскребло по песчаной отмели.

Грот-мачта, не выдержавшая всех сегодняшних издевательств, со звуком, напоминавшим стон, завалилась направо. Но корабль… Да, корабль был спасен.

Франческо Бенедетти, взобравшись на стену, все это прекрасно видел. Видел на мостике флагмана синьору генерала, заметил, что ее лицо залито кровью, и, казалось, даже различал отдельные слова, доносившиеся с палубы. Безграничная усталость чувствовалась в каждом движении людей на борту «Гардарики». Что ж, они победили. Они предотвратили высадку вооруженного десанта и утопили огромный линкор. Но чего им это стоило?.. Капитан Бенедетти решил не быть голословным — снял свою щегольскую шляпу с перьями, сейчас изрядно помятую и запыленную, и под радостные возгласы канониров форта поклонился даме на мостике флагмана. Синьор Франческо умел ценить мужество, кто бы его ни проявил.

Генерал, заметив это, поклонилась в ответ. Она тоже умела ценить храбрецов.

6

Гибель двух самых мощных линкоров окончательно переломила ход событий в пользу Сен-Доменга. «Перун» и «Жанна», потопив «Эссекс», сумели вывезти на шлюпках немного снарядов с вышедшего из строя «Дюнуа», забрали ветер всеми уцелевшими парусами и двинулись к бою фрегатов. «Вермандуа» и «Берриец» уже давно были там. Командор Невилл, командовавший второй линией англичан, огнем своего «Драчуна» сумел утопить две сен-доменгские канонерки, так досаждавшие вверенным ему судам. Однако перелом, наступивший в битве после событий в бухте, заставил его крепко задуматься. Если бы часть сен-доменгских кораблей была скована прорвавшимися в бухту линкорами, он бы под прикрытием четырех фрегатов высадил десант прямиком под разрушенный форт Либертэ. И тогда все усилия пиратов оказались бы напрасны: город в любом случае был бы взят. Но делать это сейчас, когда ветер потихоньку меняется с юго-восточного на восточный-юго-восточный? Когда к линии фрегатов вот-вот присоединятся два хорошо вооруженных, хоть и потрепанных линкора? Когда три оставшиеся на плаву канонерки исправно портят англичанам жизнь, а пять уцелевших скоростных сторожевиков уже зашли в тыл и начинают портить румпели арьергарду? Нет, командор Невилл не самоубийца. Битва проиграна. Сухопутный десант без поддержки с моря обречен, да и кто там? Почти сплошь пираты и негры, коих вовсе не жаль. Жаль разве что двести пятьдесят морских пехотинцев, отправившихся в этот поход, ну так ведь на утонувших линкорах больше погибло. Проигрыш спишут на ошибки адмирала, наверняка либо убитого, либо попавшего в плен, а он их наделал бессчетно. Зато командору Невиллу, если ему удастся спасти хотя бы шесть-семь фрегатов, глядишь, и получится избежать неприглядного черного пятна в послужном списке.

— Поворот фордевинд! — скомандовал он. — Ставить все паруса! Курс вест!.. Уходим!

И английские фрегаты, огрызаясь огнем, легли на новый курс. На запад.

Англия впервые в Новом Свете потерпела столь сокрушительное военное поражение. И от кого! От пиратов! От тех, кому еще десять лет назад гнушались подать руку!

Куда катится мир?..

— Преследуем, капитан?

— Черта с два мы их на линкоре догоним, — старый капитан Дюплесси, в отсутствие генерала и адмирала Роулинга принявший на себя командование боем, умел моментально оценивать обстановку и принимать адекватные решения. — Подними сигнал — «Беррийцу» и «Вермандуа» идти в Бахос де Ална. Они там найдут себе работу. А мы со сторожевиками и канонирскими галеотами останемся здесь.

Харменсон пришел в себя от ведра воды, выплеснутой в лицо.

На голову словно церковный колокол надели и колотили по нему камнями. Руки связаны. Харменсон, откашлявшись и промигавшись, начал вспоминать, почему, собственно, находится в таком плачевном состоянии. И, поднатужившись, все-таки припомнил… Из-за заграждения высунулось жерло бронзовой пушки, тут же выплюнувшее порцию картечи, а затем защитники баррикады (почему-то половина из них отличалась смуглыми носатыми индейскими физиономиями, а половина другой половины вообще оказалась черномазыми) открыли ураганный огонь из своих дьявольских ружей. Пираты, не раз ходившие на абордаж, уже пришли в боевую ярость и видели цель, им было наплевать, сколько там их погибнет. Зато выжившие смогут купаться в роскоши до конца дней своих. Но когда до баррикад оставалось шагов двадцать-тридцать, защитники вдруг вынули из-за поясов какие-то странные пистолеты, и… Словно картечью в упор — подумал тогда Харменсон. Впрочем, он оказался одним из немногих флибустьеров, сумевших добежать до баррикады и схватиться с проклятыми сен-доменгцами на саблях. Два индейца — кажется, это не береговые москито, а юкатанцы, майя — орудовали своими палашами почти так же хорошо, как пираты. Чувствовалась выучка, были узнаваемые приемчики. Однако и Харменсон последние пятнадцать лет брал свою саблю в руки не только для регулярных упражнений в фехтовании. Разделался сперва с одним краснокожим, затем с другим. И вот тут судьба подкинула ему большую подлянку.

Причард. Отрядом ополчения командовал бывший пиратский капитан Джон Причард. Поседевший, малость погрузневший, но нисколько не разучившийся владеть клинком. И все с той же ехидной усмешечкой, скотина… Поединок двух капитанов, не случись он посреди кипевшей рукопашной схватки, мог бы стать воистину эпической картиной. Но в пылу боя этой эпики никто не заметил. Сзади захлопали хорошо уже знакомые взрывы картечных фугасов. Харменсон не обернулся: и так ясно, что в дело вступили морпехи, а сен-доменгцы пальнули из своих пушек по пристрелянным позициям… Кто знает, на чьей стороне сегодня была бы удача, если бы за спиной Харменсона не раздался странный шум. В какое-то мгновение, уходя от косого рубящего удара, он бросил взгляд на пройденное пиратами поле перед окраинами. И у опытного пиратского капитана глаза на лоб полезли.

Конница! Испанская конница, вклинившаяся между пиратами и пошедшими в атаку королевскими морскими пехотинцами! «Будь прокляты здешние братья, если имеют дело с донами!..» Харменсону тогда и в голову не пришло, что это местные, сен-доменгские испанцы. Конный отряд в две сотни человек пришел из Сантьяго-де-лос-Кабальерос в столицу всего за сутки до сражения. И оказался как нельзя кстати. Комендант Реми сразу нашел ему применение. Конница исправно выполнила свою задачу, не позволив английским отрядам соединиться и пустив кровь морпехам, тут же перестроившимся в каре. Но Харменсону тогда было не до того. Миг промедлил — и тяжелая сабля Причарда плашмя опустилась ему на голову…

— Здорово, Харменсон, — вот паразит, легок на помине.

— Здорово, Причард, — вяло отозвался Харменсон. — Как поживаешь?

— Неплохо. — Причард сел рядышком, взял тлевший пушечный фитиль, чудом не затоптанный в бою, и прикурил свою старую трубку. — А ты все в море ходишь?

— Кому что, — Харменсон, попытался пошевелиться и скривился: скрутили его надежно, веревки больно врезались в запястья. — Бой закончился?

— Как видишь.

— Где наши?

— Ушли, кто смог.

— Как — ушли?

— Вот так. Им тут не очень понравилось, — страшная рожа Причарда перекосилась в едкой усмешке.

Харменсон только сейчас окончательно пришел в себя… и понял, что его жизни настал конец. Вполне логичный конец, надо сказать. Весь Мэйн знал, что Алина-Воробушек слов на ветер не бросает, и раз пообещала его прикончить — сделает.

— Отпустил бы ты меня, — с шумом вздохнул он, глядя на Причарда снизу вверх. — Я тебе зла не сделал.

— У меня тут доходное дельце, Джонни, — Причард пыхнул трубкой. — Хороший уютный трактир. Если б ты зашел ко мне в гости как друг, я бы тебя пивом угостил. А ты пришел сгонять меня со стоянки… Нехорошо.

«Вот и все, — мысль промелькнула, задев его душу самым кончиком крыла. Почему-то все вдруг стало безразлично. — Как глупо получилось».

Если бы Причард мог слышать, о чем он думает, то несомненно бы согласился.

7

Рана не смертельная, но дьявольски болезненная: пуля угодила в кость голени, раздробив ее на мелкие осколки. По тем временам — гарантированная ампутация. Каньо напоил боцмана каким-то отваром, и тот лежал на палубе, безучастно глядя в синее-пресинее небо. Два матроса готовили носилки из двух весел, куска парусины и канатов, чтобы спустить Хайме в шлюпку.

Галка присела рядышком на бухту каната и положила ладонь на его покрытый испариной лоб.

— Капитан… — Хайме с трудом открыл глаза и попытался улыбнуться.

— Молчи, — устало проговорила Галка. — Береги силы, брат.

— Отвоевался я, капитан, — едва слышно, но с горьким сожалением сказал метис. — Ногу отпилят, деревяшку приставят… А с деревяшкой мне на борт ходу нет, не то удачи не будет…

— Не горюй, братец, и на суше тебе дело найдется, — невесело улыбнулась капитан. — Или ты из тех, что без моря жить не могут?

— Я… — Хайме, как показалось Галке, собирался с силами, чтобы говорить. — Я никогда не говорил тебе, как попал… на Ямайку… Я присоединился к Моргану в Порто-Белло… Если бы ты знала, что я там творил… ты бы выгнала меня ко всем чертям… Наверное… это было бы правильно…

— Сейчас уже неважно, кем ты был, братец. Важно, кем ты стал. — Галка только сейчас поняла: Хайме собирался не с силами, а с духом, чтобы сделать это неожиданное признание. — Ты давай поправляйся скорее. С деревяшкой или без, ты нам всем нужен. Понял?

Боцман ответил ей слабой улыбкой. А потом матросы осторожно положили его в самодельные носилки, закрепили канаты и так же осторожно спустили в шлюпку.

«Эх, братец, — думала Галка, с переменным успехом борясь со своей головной болью. — То, что ты творил в Порто-Белло — детские игры по сравнению с тем, что творю сейчас я…»

Из более чем трех сотен человек с «Сент-Джеймса», сумевших сесть в шлюпки или рискнувших вплавь добираться до берега, после картечного залпа «Гардарики» в живых осталось меньше трети. Расстояние было убойное, а увернуться или спрятаться англичане не могли. Потому эти жалкие остатки некогда грозной силы без боя сдались отряду ополчения — местным рыбакам и лодочникам, ходившим под командованием старого пирата. Когда Галка наконец сошла на берег и отправилась с братвой к месту высадки англичан, те уже были разоружены и стояли мрачной толпой на пирсе. Адмирал, где-то потерявший свой красивый лондонский парик, тем не менее старался сохранить хорошую мину при плохой игре. Один из матросов даже держал в руках его походный сундучок! «Нет, ну надо же! Там люди пачками гибли, а он о вещичках не забыл озаботиться!» — зло подумала Галка. У супругов Эшби душа была не на месте: что в соборе? Живы ли дети? А ведь там были семьи многих капитанов. Потому Галка положила себе не затягивать представление молодому Модифорду. Ее глаза и так хищно сузились при виде желанной добычи — мистера Хиггинса. Уж этот-то ответит за все «хорошее», пусть не сомневается.

— Матросов — в крепость. Под замок, — недолго думая, распорядилась мадам генерал, едва подойдя к пирсу. — А с господами офицерами у меня будет отдельный разговор.

— Миледи, я вынужден заявить протест, — надменно произнес Чарльз Модифорд.

— Протест? — изумилась Галка.

— В нарушение законов войны, миледи, вы приказали открыть огонь по спасавшимся с тонущего корабля.

— Да? А я думала, что стреляю по вражескому десанту, — едко ответила женщина. Она кое-как умылась забортной водой, и сейчас ее лицо уже не напоминало страшноватую маску.

— Как бы то ни было, вы отдали бесчеловечный приказ, миледи. В связи с чем я и заявляю протест.

— Бесчеловечный приказ… — задумчиво повторила Галка. А потом вдруг обожгла адмирала ледяным взглядом. — Идите за мной, господа, я вам покажу разницу между военной необходимостью и бесчеловечными приказами.

«Если на детях будет хоть царапина, я его своими руками удавлю».

Одинаковых людей не бывает, что бы ни говорили. Даже близнецы порой в аналогичных ситуациях ведут себя по разному. Но иногда случается, что и разные люди могут одновременно думать об одном и том же. Даже одними и теми же словами. У Джеймса и Галки сейчас был именно такой момент. С того мига, как линкор открыл огонь по городу, они не могли не думать об оставленных там сыновьях. Если бы не шедшая за ними компания, они давно уже сорвались бы на бег. Торговая улица вывела их на Пласа де Колон, в центре которой стоял памятник Колумбу. На южной стороне площади и располагался собор Санта-Мария-де-Энкарнасион, пострадавший и от взрыва Турели, и от обстрела. Но если камни взлетевшей на воздух башни не причинили особого вреда, лишь повредив восточный и южный фронтоны — один крупный обломок упал у самой Двери Прощения, — то целенаправленный обстрел наделал беды… «Сент-Джеймс» стрелял не фугасами, а тяжелыми болванками, как раз и предназначенными ломать каменные кладки. Они продырявливали крышу и разбивали перекрытия. Сводчатые готические потолки пошли трещинами, на головы укрывавшихся в соборе мирных людей посыпались камни. Возникла паника, многие бросились к дверям… Словом, когда Галка, Эшби и компания появились на площади, там уже был форменный госпиталь под открытым небом. Падавшими камнями убило человек двадцать, еще с десяток погибло в неизбежной давке, когда все разом попытались выскочить из собора. Но раненых было очень много. Переломы, ушибы, сотрясения… Врачей здесь оказалось меньше, чем хотелось бы, им помогали сердобольные женщины. Девочки-подростки, сами глотавшие слезы, старались успокоить ревущих от страха малышей… Вот одна из девочек, совсем уже барышня, с плачем бросилась к рыбаку, конвоировавшему пленных англичан. Галка напрягла память и вспомнила — семейство басков, отец и дочь. Они, помнится, привезли рекомендательное письмо от Жана Гасконца… На глазах у всей честной компании доктор пытался наложить лубки на сломанную ногу молодой красивой женщины. Та кричала от боли и вырывалась, но ее крепко держали две дюжие прачки, помогавшие доктору. Около них, съежившись, сидела на камне перепуганная девочка лет шести, а в ее юбочку вцепилась двухлетняя сестренка. Галка с трудом признала в пострадавшей донью Инес. Будь это в иной обстановке, она бы уже постаралась успокоить несчастную испанку, но помимо воли взгляд искал Жано и Робина.

«Где же они?»

— Мама! Папа!

Жано нашел их скорее, чем они его, и по старой привычке с радостным криком бросился к родителям. За ним спешила нянька-негритянка с малышом на руках. У Галки и Джеймса одновременно вырвался вздох облегчения. А Жано за пять шагов от мамы с папой, вдруг вспомнил, что он уже большой. И не просто большой, а самый настоящий юнга. Мальчишка состроил серьезную рожицу и, вытянувшись, как солдатик на плацу, громко объявил:

— Капитан, ваше приказание выполнено!

— Отлично, юнга, — Галка поддержала его игру, хотя больше всего ей хотелось обнять детей и расцеловать. — Отведите всех домой, мы скоро вернемся.

И, улыбнувшись, заговорщически подмигнула. Пацаненок переглянулся с Джеймсом, хитро улыбнулся и, кивнув домочадцам, уверенно повел их в Алькасар де Колон.

— Все, трогательная сцена кончилась, — Галка, обернувшись к пленным, смерила англичан суровым взглядом. — Теперь пойдут крутые разборки. Вот это и есть последствия бесчеловечных приказов, господа. — Она кивнула на раненых и сложенные у стены тела погибших. — Одно дело убивать вооруженного противника, ежеминутно рискуя оказаться на его месте, и совсем другое — стрелять по беззащитным. Которые ответить не могут. Разницу чувствуете, или вам объяснить еще и на пальцах?

— Кто отдал приказ? — холодным тоном поинтересовался Джеймс.

Раненый в обе руки Грин потупился. Адмирал смотрел куда-то в пространство. И только мистер Хиггинс — ах, долгожданный мистер Хиггинс! — не отвел взгляд. Впрочем, на его счет никаких подозрений и не возникало. Этот был способен подкупить агента, чтобы устроить взрыв на военном объекте, но для прямого убийства женщин и детей он не годился. Совесть бы заела. Грин — верный служака, исполнитель. А адмирал… Что ж, каждому человеку отмерена его доля дерьма. Кому-то больше, кому-то меньше…

— Я, — наконец выцедил Модифорд-младший. — Надеюсь, не стоит объяснять, почему я это сделал?

— Объяснять, сэр, вы это будете не мне, а прокурору, — заявила Галка. Ее взгляд зацепился за женщину, с совершенно безумным лицом бродившую по площади и певшую колыбельную. На руках у нее был мальчик примерно одного с Жано возраста, и ребенок этот, судя по всему, был мертв. Мадам генерал, глядя на них, с огромным трудом поборола желание достать револьвер и пристрелить обоих ублюдков — инициатора и исполнителя — на месте. — Да, вы не ослышались: вас будут судить.

— Миледи, мы были взяты в плен во время сражения и имеем статус военнопленных, — возразил адмирал. — Мы не подпадаем под юрисдикцию ваших законов. Выдайте нас Англии и потребуйте суда.

— Судить вас будут здесь. Но не как обычных уголовников, — криво усмехнулась Галка. — Для таких, как вы, сэры, в нашем кодексе прописана иная статья: военные преступления. И я клянусь, на вашем примере мы объясним кое-кому в Европе, каково это — отдавать преступные приказы и исполнять их.

— Но мы подданные Английской короны!

— А нам плевать, — пожала плечами Галка. Галка-пиратка, а не генерал Сен-Доменга. — Наши законы просты, как медяк: натворил — отвечай. Все, разговор окончен… Эй, парни! Этих двоих красавцев — в тюрьму. Их документы — прокурору. А мистера Хиггинса — в Каса де Овандо. К Этьену. Для приватной беседы.

Не успел мистер Хиггинс даже побледнеть, услышав о приватной беседе с изобретательным Бретонцем, как со стороны Торговой послышался какой-то шум. Затем Галка разобрала что-то вроде криков «Ура!», а несколько секунд спустя на площади появились несколько человек в измятых и изорванных камзолах. А среди них…

— Влад!!! — не своим голосом заорала Галка, бросаясь к нему и чувствуя, как с души свалился огромных размеров камень. — Влад, чтоб тебе ни дна ни покрышки, засранец! Еще раз так меня напугаешь, я тебя сама прикончу!

А что мог ответить Влад? Только рассмеяться. Сквозь тщательно скрываемые слезы.

Капитан Фолкингем приказал отступать, как только окончательно стало ясно, что в город прорваться не удастся.

Пиратов сен-доменгцы либо перебили, либо взяли в плен. А ведь их пришло сюда ни много ни мало около шести сотен. Потому Фолкингем, прикинув обстановку, решил не рисковать. Из двух с половиной сотен его солдат пятую часть выбила картечь из фугасов, будь они прокляты, а с двумястами бойцами, какими бы хорошими они ни были, город не поштурмуешь. Ну кто мог подумать, что эта миссис сумеет так подготовиться к наземной операции? Наверное, учла опыт своих прежних набегов и ошибки, допущенные испанцами. А они… Они действовали по старинке. За что и поплатились.

Времена прежней «благородной войны» закончились.

Отступление? Да. А что делать? Сражаться есть смысл тогда, когда либо можно победить, либо нет другого выхода. Бросив пушки, негров, даже часть оружия, англичане задали такой темп, что уже через два с половиной часа подходили к Бахос де Ална. Там, где их ждали шлюпки и быстроходные кораблики, оставленные под немногочисленной охраной. Все к черту, сейчас лишь бы ноги унести… Когда садились в шлюпки, солнце уже почти скрылось за горизонтом. Еще немного — и наступит черная тропическая ночь. Тогда им уже будут не страшны даже знаменитые сен-доменгские сторожевики-«барракуды»… Шлюпок было всего двенадцать, и королевские морские пехотинцы, коих осталось меньше двух сотен, разместились в них достаточно комфортно. Теперь остается лишь преодолеть эту пару кабельтовых, и все. Считай, выскочили.

Не повезло им сегодня. Что ж, бывает.

Капитан Фолкингем уже мысленно возносил хвалу Господу, когда вдруг рявкнула пушчонка ближайшего к ним шлюпа. Визг картечи, крики, проклятия… Гребцы от неожиданности перестали грести. И тут рявкнула вторая пушка. Еще одна. И еще… Словом, когда капитан Фолкингем оказался в воде — таким нехитрым образом спасались многие, не он один — уже все стало ясно. Противник сумел захватить корабли еще до того, как десант вернулся к месту высадки. То-то рожи охранявших шлюпки матросиков показались капитану незнакомыми. Ну так мало ли — всех мерзавцев в лицо не упомнишь. Где они, кстати? На бережку остались, голову на отсечение… Выжившие после обстрела и умевшие плавать морпехи погребли к берегу. И капитан Фолкингем нисколечки не удивился, когда на песчаном пляжике их встретили. Кто с ружьями наперевес, а кто уже и с веревками — вязать пленных.

Да, если уже не везет, так не везет.

Влад, его штурман-голландец и человек пятнадцать матросов — вот все, кто уцелел из команды «Бесстрашного». Их спасло не только то, что в момент взрыва они находились на мостике и шканцах, но и близость «Сварога». Черный линкор и сам вышел из боя, но сумел подобрать выживших. И с борта «Сварога» они имели возможность наблюдать драку в бухте.

— Здорово ты в них въехала, — Влад прокомментировал эпизод с тараном. — Билли чуть зад себе не отбил, когда с ног падал, а парни за головы хватались. Такого тут еще никто никогда не делал.

— Вот потому-то мы до сих пор живы, что умеем удивлять противника, — ответила Галка. После целого дня грандиозной нервомотки хотелось только одного — завалиться и спать трое суток. Джеймсу сейчас перевязали простреленную руку. Жано не отлипает от мамы. А нужно еще кучу дел разгрести…

«Да гори они все синим пламенем! Завтра! Все завтра!»

Влад прекрасно видел, в каком она состоянии, и собирался было уже сказать, что идет домой. Исабель с детьми заждались своего героя — а он действительно был одним из героев этого дня. Но тут в коридоре послышался какой-то шум. Потом кто-то рассмеялся. А пару секунд спустя в комнату ввалились юнги — Хосе-Рыжий и Хосе-Индеец — тащившие какие-то большие мокрые тряпки и сами мокрые чуть не с ног до головы.

— Это как изволите понимать, господа? — поинтересовалась Галка, изобразив из себя суровую мать-командиршу.

— Вот! — Хосе-Индеец, улыбнувшись во все тридцать два зуба, развернул свою ношу. Которая на поверку оказалась адмиральским вымпелом с английского флагмана. Рыжий похвастался собственно британским флагом — белым полотнищем с поперечным красным крестом. — Вы ведь говорили, что захват знамени противника — один из признаков, по которому определяется победитель. Ну мы и решили в бухту сходить…

— Сперли ялик… — Галку так и подмывало рассмеяться. Влад вообще давно уже скис от беззвучного смеха.

— Мы его уже вернули, — обиженно засопел Рыжий. Пятнадцатый год парню, а по всему видать — растет роковой красавец, погибель всех столичных девчонок.

— Молодцы, что вернули, — не выдержав, мадам генерал все же хихикнула. — А главное, не побоялись после боя в бухту на дырявой лодчонке сунуться.

— Ну… — помялся Рыжий. — Там и правда покойники всплывают. Страшновато, это верно. Только их течением из бухты выносит.

— Что с трофеями вернулись — вы опять-таки молодцы. А вот что в самоволку отправились…

— Это не самоволка, капитан, — лукаво прищурился Хосе-Индеец. — Это разумная инициатива, вот!

— Да, ты прав, — согласилась Галка. — От правильной формулировки зависит очень многое.

Влад, уже не в силах сдерживаться, рассмеялся во весь голос.

Рана в плече была не очень серьезной — прострелена мышца, — но болезненной. За время службы на флоте и хождения с пиратами Джеймс не раз и не два получал раны. Не смертельные, но на пару недель лишавшие его нормальной жизни. Потому что боль он переносил на редкость плохо, хоть никому, даже любимой женщине, в том не признавался. Все же Галка о чем-то таком догадывалась. Вот и сейчас она молча накладывала на чистую тряпочку обезболивающую мазь — последнее изобретение доктора Леклерка, успевшего с помощью Каньо досконально изучить кое-какие местные травы. Джеймс так же молча стерпел перевязку: без обезболивающего он точно не заснет, проверено на собственном опыте. Негритянка Сюзанна, напуганная сегодняшними событиями — она тоже была в соборе во время обстрела, — украдкой смахивала слезинки и подавала госпоже чистые полотняные полосы.

— Идите к себе, Сюзанна, — глухим, предельно усталым голосом произнесла Галка.

Служанка, подхватив тазик с розовой от крови водой и грязные бинты, ушла. А Галка — генерал Сен-Доменга, признанная предводительница пиратов Мэйна — вдруг, мелко задрожав, уткнулась лицом в рубашку мужа и разрыдалась.

— Все будет хорошо, Эли, — Джеймс с бесконечной нежностью гладил жену по растрепанной голове, мысленно радуясь ее слезам. Ибо если человек способен без единого душевного содрогания пережить такой день — все равно, война там или не война, — то невольно возникает сомнение в его принадлежности к роду человеческому. — Мы победили, а значит, те, по ком ты плачешь, погибли не напрасно.

Галка громко всхлипнула, но сказать ничего так и не смогла. Все, что не было выплакано за последние десять лет жизни, наконец нашло выход.

8

— Две недели? — ахнул старый плотник. — Да ты что, кэп? Тут всей верфи работы самое меньшее на месяц!

«Гардарику» и другие поврежденные в бою корабли отбуксировали к новой верфи, способной капитально ремонтировать линкоры. Если «Дюнуа» или, скажем, «Сварог» отделались поврежденными бортами, румпелями и потерянными в бою реями, то на носовую часть флагмана страшно было смотреть. Создавалось полное впечатление, будто «Гардарика» на полной скорости врезалась в скалу. Ну… почти так и было. Англичане строили свои линкоры из хорошо просушенного дуба. По полвека дерево сушили! Не скала, конечно, но приятного маловато. Форштевень корабля представлял собой месиво из поломанных досок и погнутых, порванных, зверски перекрученных медных листов. Плюс — потеряны две мачты. Плюс — развороченная обшивка правого борта. Словом, скепсис плотника Чарли был вполне понятен: в две недели осилить такой ремонт — это выше человеческих сил. А ведь нужно ремонтировать не один флагман — почти всю эскадру!

— Две недели, Чарли, — настаивала Галка. — Дерева мало? Вон, пожалуйста, в бухте дров сколько хочешь. Два почти целых, но слегка потопленных английских линкора. Все равно фарватер расчищать.

— Будто в дереве закавыка! — всплеснул руками плотник. — Чтоб уложиться в две недели, мы должны работать без сна и отдыха, днем и ночью! Ну днем-то ладно, а в темноте как прикажешь топорами махать?

— Освещение я тебе гарантирую, — холодно усмехнулась мадам генерал. — А уж как организовать работы, ты сам придумай. Кто из нас корабельный плотник — ты или я?

— Тьфу! Чтоб тебе на ровном месте споткнуться, кэп! — возмутился Чарли. — Вот как втемяшится тебе что-то в голову — так хоть грот-мачта на нее свались, и то не выбьет! Разве ж по силам из кучи дров за две недели сварганить боеспособный корабль?

— А ты проверь, — совершенно серьезно ответила Галка. У нее болело сердце при виде разгромленной «Гардарики». «Прости, родная. Прости…» — Собери всех корабельных плотников с помощниками, всех плотников с верфи, всех мастеров. Работайте в три смены. Все военные склады в твоем распоряжении, бери все, что пожелаешь. Освещение, как я уже сказала, будет. Пожрать принесут. Остальное твое дело. И вот что… Справишься с задачей — получишь полное прощение. Нет — извини, будешь махать топором до самой смерти.

Чарли в сердцах выругался, но, понимая бесполезность дальнейших споров, махнул рукой. А Галка, решив все дела в порту и на верфи, отправилась в Алькасар де Колон. Совет капитанов собрался для того, чтобы устроить «разбор полетов» — провести тактический анализ прошедшей битвы. Вовсе не лишнее занятие, если учесть, что Сен-Доменг наконец-то стали воспринимать всерьез. А раз так, то и противника тоже стоит воспринимать соответственно… Галка пошла не по улице Лас Дамас, южная часть которой все еще была завалена обломками Турели, а по Торговой. Заглянула в собор, поинтересовалась самочувствием епископа Пабло — старик за эти дни сильно сдал из-за переживаний. Потом свернула на Эль Конде, все-таки вышла на Лас Дамас около Каса де Овандо, а там всего квартал до площади Независимости, на восточной стороне которой, возвышаясь над Авенида дель Пуэрто, и стоял Алькасар де Колон. Когда пираты отняли Санто-Доминго у Испании, кто-то из капитанов предлагал переименовать все улицы и снести все испанские памятники. Начать историю с чистого листа, так сказать. Галка решительно воспротивилась. «Пусть все остается как есть, — говорила она. — Чтобы создать что-то новое, совсем не обязательно уничтожать то, что было создано до нас». Так и сделали. Новые улицы и кварталы, населенные иммигрантами, уже носили французские, немецкие и голландские названия. А исторический центр как был, так и остался испанским. Только площадь Эспанья переименовали в площадь Независимости. Но посреди этой площади все так же стоял памятник Николасу де Овандо, знаменитому испанскому губернатору. «Ну что, сеньор де Овандо, — Галка с долей иронии мысленно обратилась к бронзовому испанцу в коротком, по моде шестнадцатого века, плаще, неподвижно взиравшему на происходящее. — Прав был одноногий пират Джон Сильвер? Главное — не добыть, а сберечь». Памятник, как и следовало ожидать, промолчал. А Галка преспокойно отправилась в свою резиденцию.

— М-да… — протянул Влад, когда господа капитаны свели воедино свои наблюдения, картина прошедшего боя стала целостной и были прикинуты возможные варианты, которые почему-то никто не задействовал. — Как говорится, все мы задним умом крепки.

— Что сказать-то? — развел руками Билли. — Где были мозги англичан — догадываюсь. Но где были наши?..

— Как бы не в том же месте, — съязвила Галка. — Только с другой стороны.

На пару секунд в кабинете воцарилась тишина… взорвавшаяся затем такими хохотом, что в оконных рамах задрожали стекла.

— Будет вам смеяться, господа, — проговорил капитан Дюплесси. — Насколько я понимаю, нам предстоит ответный визит в Порт-Ройял?

— Да, и мы не должны второй раз наступить на те же грабли, — согласилась Галка. — Предлагайте варианты, братцы. У нас еще есть две недели, пока Мартин со товарищи наделают новые снаряды, а Чарли отремонтирует корабли.

— А он управится за две недели? — хмыкнул Жером. Хоть он и не признавался, но переживал за пострадавшую при обстреле донью Инес куда сильнее, чем хотел показать. — Мыслимо ли — все линкоры повреждены, а флагман и вовсе чуть не заново строить нужно.

— Все мыслимо, если приложить к делу не только руки, но и голову, — сказал Гранден. — Лично я бы не отказался еще раз навестить этот милый английский городок. Там еще столько добра осталось!

Руис, заслуживший полное прощение, конечно же не забыл навестить красивый домик на Эль Конде — домик, где прошло его детство. Он помнил тот страшный день, когда его арестовали. Почти три года назад он покинул его под конвоем, как преступник. А вернулся как солдат, с войны… Мать рыдала от счастья, обнимая сына. Отец тоже не скрывал слез. А младший брат смотрел на старшего с нескрываемым восхищением. Еще бы: герой, победитель, настоящий мужчина! Сеньор Эскобар-старший тут же распорядился насчет праздничного застолья. Забегали слуги, накрывая стол всем, что Бог послал. Но увидев, что служанка ставит на чистейшую скатерть четыре прибора, Руис сперва помрачнел, а потом решительно сказал:

— Погодите, я скоро приду.

— Куда ты? — удивился отец.

— Я друга приглашу.

— Какого еще друга? Сынок, ты ведь только что вернулся! Это семейное дело!

— Отец, если бы не он, я бы вовсе не вернулся.

— Ну, раз так, то… я буду рад пригласить твоего друга.

И Руис привел. Огюста.

Добропорядочное испанское семейство ожидало чего угодно, но только не этого. Пират самой что ни на есть типичной разбойничьей наружности. Но слово «приглашение» уже сказано, назад не заберешь… А потом сеньор Эскобар-старший подумал: не все ли равно, в конце концов, кому он обязан сохраненной во всех передрягах жизнью сына? Руис наверняка не пожелает заниматься торговлей. Но и военная карьера тоже неплохо. А в том, что его первенец способен достичь многого, он даже не сомневался.

Родители везде одинаковы. Если они хорошие родители, конечно.

Эпилог

И что вы думаете? Чарли справился за двенадцать дней!

Мы снесли на верфь все керосиновые лампы, какие нашлись в мастерских, на складах и в Алькасар де Колон. Лампы принесли жены и матери плотников. Лампы принесли простые горожане, которым было не все равно. Помощники Мартина чуть не взорвали свою «аццкую» установку, но гнали керосин в три смены. Зато и плотники имели возможность работать в три смены, днем и ночью, при свете керосинок, развешанных на столбах и канатах. Трактирщики, получив от городской казны спецзаказ, организовали доставку завтраков, обедов и ужинов прямо на верфь. Но зато уже пятого апреля (!) ударная часть флота была на плаву и в полном порядке. За «Гардарику» Чарли отдельное спасибо. Чуть не с нуля ее к жизни вернул.

А седьмого апреля в ночь мы снялись с якоря и отправились на Ямайку. С визитом вежливости.

Честное слово, хотела бы я видеть физиономию полковника Линча, когда ему сообщили о приближении нашей эскадры. Интересно, с какой попытки он сумел поймать свою челюсть? Наверняка не с первой. Командор Невилл уж постарался разрисовать, в каком бедственном положении осталась мощнейшая эскадра Сен-Доменга — мол, пиррова победа, флот в самом плачевном состоянии, теперь только подходи и бери их за глотку. А тут полнейший облом. Ну откуда командор мог знать, что плотник Чарли Эпплгейт умеет творить чудеса, когда очень сильно этого захочет? Англичане и форты-то свои как следует восстановить не успели, а мы уже тут как тут. Потому и боя не получилось. Мы пришли, показали черный вымпел, и они спустили флаг. Все.

Ну… Не совсем все. Дело в том, что кое-кого ждал не большой сюрприз. Я пришла к полковнику Линчу не только для того, чтобы окончательно его разорить. Ему на стол в качестве утешительного бонуса легли некие бумаги. Счета, ведомости, еще какая-то бухгалтерская хрень — короче, финансовый отчет о деятельности небольшой английской фирмы, в которой одним из главных пайщиков был сэр Чарльз Ховард, бывший посол. Не знаю, как всю эту кухню назовет полковник, а я бы озаглавила сию папочку: «Сказ о том, как сэр Чарльз родину продавал». Спасибо месье Аллену, это ведь он из простого делового предложения сэра Чарльза — сбывать республике английское корабельное дерево — сумел выжать максимум выгоды для Сен-Доменга. А я, тварь такая, превратила ее в инструмент политической расправы. Ведь сэр Чарльз не просто доски нам продавал, имея на этом солидный бакшиш, а стратегические запасы, предназначенные для строительства новых кораблей… В общем, не завидую я сэру Чарльзу. После двух подряд обломов Ройял Флит на эти проделки уже мало кто посмотрит сквозь пальцы.

Ну а что же до другого сэра Чарльза — Модифорда? О, тут полковник стоял насмерть, требуя его возвращения на родную землю. Мол, если он преступил закон, то должен быть осужден по английским законам. Я выразила вежливое сомнение в том, что британская Фемида будет достаточно сурова к преступнику; ведь у него в сундучке обнаружилось весьма интересное письмецо. Но согласилась принять английских адвокатов, которым придется защищать его в нашем суде. Что ж, законность должна быть соблюдена. Мы цивилизованное государство или где?.. Кстати, о старшем помощнике Джеффри Грине речь вообще не шла. Будто на всей эскадре был один Модифорд. Порядочки у них, однако… Ну да ладно, в чужой монастырь со своим уставом не ходят. До поры до времени.

Порт-Ройял мы трусанули на такую сумму, что братва только диву давалась — как им раньше не приходило в голову пограбить этот милый городок? Только монетой и побрякушками мы взяли еще десять миллионов (и это всего через месяц после нашего прошлого визита!), а уж на какую сумму позабирали всякой мебели, посуды и прочих товаров народного потребления, можно будет оценить только дома. Братва в восторге. Фрегаты, оставшиеся на плаву после боя у Сен-Доменга, и оставленный тут еще до драки линкор мы тоже забрали. В качестве компенсации за боевые потери, так сказать. И на закуску, выперев англичан из города на Палисадос, сделали с Порт-Ройялом то же, что Морган сделал с Панамой. Спалили на фиг. Джек, поддавшись ностальгии, спросил меня: зачем? А я и ответила: а чтоб они еще потратились на восстановление. Меньше, мол, денег останется на всякие каверзы. Не все же испанцам быть битыми, в конце концов.

Кстати, «хитом сезона» у нас стала песенка, сочиненная Владом на мотив окуджавского «Когда воротимся мы в Портленд». Ни он, ни я слов не помнили, потому братец сочинил свой текст — про ямайского пирата, которому наобещали с три короба и послали в бой на верную смерть. А он попал в плен. Теперь, таская камни и глотая пыль, бедолага мечтает вернуться в Порт-Ройял и на чем свет стоит клянет обещавших ему богатую добычу. Песенку подхватили и теперь горланят в каждой таверне, постепенно добавляя новые куплеты… Велика сила пиратского народного творчества!

Сегодня двадцать восьмое июля. Я получила кое-какие сведения от Николаса из Голландии. Что ж, наша информационная бомба рванула, и над королем Англии потешается вся Европа. А всего-то делов было: составить подробное описание сражения, снабдить его иллюстрациями Влада, отдать в редактуру двум газетчикам, чтоб перевели с французского на голландский и расцветили сочными фразами. Запаковав все это в большой конверт, отправили в Голландию. На быстроходном сторожевике. К издателю Хорну. Через двадцать дней наша «барракуда» была на месте. Хорн, учуяв прибыль, тут же тиснул брошюрку в обоих засланных вариантах — на голландском и французском языках. И представьте себе, она ушла на ура. Пришлось допечатывать еще один тираж: жареная новость, как-никак. Английский флот позорно продул каким-то заморским пиратам! Драка у Сен-Доменга наверняка не была самым значительным событием этого года, но мы сумели представить ее таковым событием. Европейские газеты подхватили новость «на перья». Французы с чисто версальской язвительной иронией прошлись по нынешней убогости английского флота. Голландцы подняли радостный вой, объясняя поражение бриттов чрезмерной для английского короля приверженностью Карла Стюарта католичеству. Испанцы в кои-то веки изволили помянуть нас добрым словом и не забыли пнуть Англию за Маракайбо. А английские газеты просто захлебывались от дерьма, выплеснутого на голову собственного монарха. «Наконец-то нашлась дама, способная решительно отказать нашему „старине Роули“,[40] — писала одна такая газетенка. — Жаль, что ценой сего отказа стала целая эскадра». Что я могу сказать? Хороший урок заносчивой Британии. Впрочем, ей со Стюартами всегда не везло.

Николас получил от меня некие официальные бумаги, с которыми отправился к штатгальтеру. А тот с этими бумагами в руках надавил на Генеральные штаты. Голландия, пользуясь удобным случаем и нашим секретным договором, объявила Англии войну. Вильгельм же заявил свои права на английский престол… Еще новостишка: малость, а приятно. Герцог Йоркский, почуяв, что трон под седалищем братца основательно закачался, смылся в Версаль — за поддержкой кузена Луи. Так что сидит сейчас «старина Роули» не на престоле, а на жердочке, и та под ним трещит. Особенно интересно будет, когда Карла с этой жердочки сгонят, а Джеймс Стюарт при поддержке Луи де Бурбона и Вильгельм Нассау при поддержке самого себя (а злые языки треплют — и папы римского тоже, во что я охотно верю) сцепятся за английский престол. Надеюсь, этой веселой психушке немного поспособствует одна бумага, которую Николас получит со следующей почтой. Если ей дать ход… Ну не будем забегать вперед, а то потом будет не смешно.

Жан Гасконец с помощью союзных индейцев атаковал англичан на континенте. Примерно в тех местах, где в нашем мире была Атланта. С местными испанцами добазарились о торговле и концессиях… А знаете, что это означает? Это означает, что теперь у нас будут собственные лесозаготовки. Мы сможем строить корабли, почти не закупая импортный лес. Весьма полезная штука для островного государства.

А вообще… Вообще всем этим державным господам стоит помнить одну простую вещь. Жизнь — как зебра. Полоса белая, полоса черная, опять белая, опять черная, а в итоге все равно… э-э-э… филейная часть. Что за память о себе они оставят — это уж кому как повезет. Одно знаю наверняка: ни казну, ни побрякушки, ни королевства на тот свет не утащишь. Потому я и не рву душу в попытке надышаться перед смертью. Просто делаю свое дело. Хорошо или плохо, судить не мне. Но теперь-то я точно знаю, что жизнь моя не растрачена зря.

У меня есть достойная цель. А это кое-что значит в нашем мире.

ВЫБОР

1

«Странно. Война идет полным ходом, а мы этого почти не ощущаем».

За два с лишним года со дня битвы у Сен-Доменга много воды утекло. Флот и город восстановили. Устроили английским колониям прессинг по полной программе, поочередно навещая то Антигуа, то Барбадос, то Ямайку, организуя налеты индейцев на континентальные владения британской короны, перехватывая в море английских купцов. Английские колонисты слезно жаловались королю, король, раздражаясь все больше, слал в Версаль письмо за письмом. А король Франции только пожимал плечами: дескать, я-то тут при чем? У вас война с Сен-Доменгом и Голландией — вот сами с ними и разбирайтесь. Впрочем, если вы, дорогой кузен, желаете, чтобы я был посредником… И начиналось перечисление услуг, кои должны были обеспечить благожелательное Англии посредничество великого соседа. В ответ Карл раздражался еще сильнее и требовал, чтобы кузен Луи прекратил поддерживать мятежника — герцога Йоркского… Словом, такой вот родственный междусобойчик. Сен-Доменг вовсю пользовался плодами сей «мудрой» политики, практически безнаказанно блокируя английскую торговлю в Мэйне и разоряя колонии… Галка знала, что при всей соблазнительности предложения голландцев — пограбить города южного побережья Англии и подпрягшейся к этой войне Португалии — Сен-Доменгу пока еще рановато соваться в Европу. Иначе Европа, осознав опасность, сунется в Мэйн гораздо раньше, чем Сен-Доменг будет к этому готов.

«Вильгельм — хитрый перец, — думала мадам генерал, пока матросы подгребали шлюпку к пирсу. — Как любой здравомыслящий политик он прекрасно понимает одну простую вещь: сегодняшний союзник завтра может стать противником. Не мешало бы подложить под него мину замедленного действия. Что ж, не он один такой умный».

Амстердам. Крупнейший город Соединенных Провинций Нидерландов. Можно сказать, нынешний деловой центр Европы. «Гардарика» едва втиснулась на рейде — так много здесь стояло торговых судов. Досужие горожане в первые пару дней специально приходили поглазеть на пиратский флагман. Опытные голландские моряки и корабельные мастера, разглядывая невиданную доселе конструкцию его корпуса, только диву давались: как эта посудина не развалилась пополам при своем знаменитом таране? Какие там должны быть шпангоуты? Какое крепление обшивки? Эх, вот бы Рюйтеру, покойнику, такой кораблик… «Рюйтер славно отметился напоследок. — До полудня, когда Вильгельм ждал ее во дворце на площади Дам, было еще много времени, и Галка, отпустив матросов, пошла прогуляться по набережной. — Так долбанул англичан, что от Ройял Нави остались рожки да ножки. Пожег верфи, поднялся вверх по Темзе и не отказал себе в удовольствии пострелять по Лондону. Короче, в каком-то смысле старик отомстил за английский обстрел собора в Сен-Доменге… Что ж, на эту тему, кстати, сегодня с Вильгельмом будет непростой разговор». Рюйтер умер вскоре после своего рейда на Англию, даже не подозревая, что заметно осложнил жизнь своему штатгальтеру. Ведь англичане, здорово обиженные на суд, состоявшийся летом восьмидесятого в Сен-Доменге, теперь осаждали Вильгельма требованиями выдать им «военных преступников» — офицеров Рюйтера, коль уж самого адмирала с того света достать было затруднительно…

— Сеньор Эллиот, сеньор Бертон, — Фернандо Моралес, главный прокурор Сен-Доменга, обратился к адвокатам, — есть ли у вас вопросы к свидетелю?

Оливер Хиггинс. Да, да, тот самый. Под конвоем двух крепких молодцов, но без цепей. Свидетель по делу о военном преступлении, одним словом…

— Да, ваша честь, — адвокат Эллиот, отлично говоривший по-испански, в переводчике не нуждался.

— Извольте.

— Сеньор Хиггинс, исходила ли инициатива целенаправленного обстрела собора Санта-Мария-де-Энкарнасион от моего подзащитного или же он действовал согласно приказу, полученному от вышестоящих персон? — хитрюга Эллиот, дабы не обвинили его в неуважении к суду, и к свидетелю-англичанину обратился по-испански. Благо тот сразу заявил, что владеет обоими государственными языками республики.

— Сэр Чарльз ссылался на имеющиеся у него инструкции, — ответил Хиггинс.

— Вы видели эту бумагу или же о наличии приказа знаете со слов подсудимого? — тут же встрял обвинитель Родригес.

— Протестую, ваша честь! — воскликнул Эллиот. — Для подданного британской короны приказ коронованной особы и вышестоящего начальства является обязательным к исполнению, и неважно, отдан он в письменной или устной форме!

— Протест принимается, — важно произнес прокурор. — В данном случае наличие или отсутствие письменного приказа не имеет значения, ибо согласно статье тридцать шестой Уголовного кодекса республики отдавший преступный приказ и исполнивший его несут равную ответственность…

«Вся фишка в том, что ни в Англии, ни в Голландии нет законов, позволяющих осудить военного преступника. А если и примут такие законы, то они обратной силы не имеют. — Амстердам Галке понравился, и она с удовольствием разглядывала декор домов, выходивших к трем большим каналам. — Вильгельм воспользовался этим не хуже пройдохи-адвоката, но его проблемы это не решит. Лондон-то горел. И люди погибли. А свою кровь англичане привыкли ценить очень дорого».

Что правда, то правда, тут Вильгельм был полностью согласен с пираткой. Но он, еще полтора года назад предъявивший от имени своей жены Марии, дочери герцога Йоркского, права на английский престол, не был заинтересован в полном разгроме Англии. Кто ж в здравом уме будет дотла разорять то, чем собирается владеть? Он уже дважды лично переговорил с заокеанской дамой, и та согласилась с его аргументами. Англию стоит ослабить лишь в той степени, чтобы Вильгельм мог спокойно, без особенных усилий забрать у Стюартов плохо лежащее имущество. А полтора года войны и Декларация в защиту свободной торговли, подписанная к этому времени Голландией, Сен-Доменгом, Юкатаном, Кубой, Швецией, Испанией и Францией («Во гадючник! Кое-кто стонал, рыдал, скрипел зубами, но ведь подписали же!»), привели экономику Англии в глубокий кризис. Основная ее статья — экспорт шерсти — как раз от этой декларации и пострадала. Ведь страны, ее подписавшие, объявили бойкот английским судам до тех пор, пока Англия не отменит свой Навигационный акт. А поскольку Англия сей акт пока не отменила, купцы не могли зайти в гавани стран, подписавших декларацию: их корабли и груз попросту арестовывали. Владельцы овечьих стад и выпасов, привыкшие к богатой жизни, в большинстве своем разорялись. Немногие, самые оборотистые, вовремя переориентировались на поставки шерсти в Португалию. А португальцы в свою очередь поставляли эту же шерсть в Голландию. Пока их принц-регент Педро Браганза, вообще-то достаточно умный человек, не сподобился сделать большую нелепость — под нажимом Англии объявить Голландии и Сен-Доменгу войну…

«Это называется — допрыгались, — мрачно усмехнулась Галка, вспомнив про сей, если так можно выразиться, „успех“ британской дипломатии. — Подрубили последний сучок, на котором сидели. Впрочем, чего я хотела? Какой король, такие и послы. Один сэр Чарльз Ховард чего стоил». Конечно, Англия получила неплохого военного союзника. Но при этом голландские суконные мануфактуры, оставшись без английской шерсти, переключились на немецкую, испанскую и частично на французскую. А английские «джентри» лишились одного из немногих легальных каналов сбыта продукции. Результат — разорение многих богатых семейств, запустение земель, ранее отнятых под овечьи пастбища, и страна, оказавшаяся на краю пропасти. То есть гражданской войны. Два претендента на трон при живом, но стремительно теряющем остатки влияния короле… Такой беды Галка и злейшему врагу бы не пожелала. А ведь после битвы у Сен-Доменга у Карла был чудесный шанс. Гибель эскадры и двойное разграбление Порт-Ройяла подняли в Англии волну патриотизма. Вновь созванный парламент выделил королю сумму, достаточную для постройки целой эскадры. На какое-то время даже прекратились междоусобицы внутри страны. Умница Вильгельм прекрасно понимал, что сейчас не время для громких заявлений, и Голландия тогда вела войну без «шумового прикрытия». Зато герцог Йоркский не сумел вовремя заткнуться и растерял многих своих сторонников в Англии. Еще одно очко в пользу Карла. Но… Получив такой кредит доверия, незадачливый король ухитрился меньше чем за год обратить его в пыль. Половина отпущенных парламентом денег до верфей даже не дошла, на оставшиеся средства построили всего пять линкоров и два десятка фрегатов. А полученную поддержку внутри страны Карл совершенно бездарно растратил на борьбу с родным братом. Так что к моменту, когда «Гардарика» бросила якорь на рейде Амстердама, все вернулось на круги своя. Англичане уже прозрачно намекали на мирные переговоры. Вильгельм Оранский в принципе не имел ничего против мира, даже сепаратного, а вот сен-доменгская дама уперлась, публично заявив, что не будет вести никаких дел с Англией Карла Стюарта. Этот намек тоже был более чем прозрачен, и Вильгельм осторожно, шаг за шагом, подводил мадам генерала к решающей, третьей беседе.

Мир был нужен всем. Но для каждого он имел свою цену.

2

«Джеку сейчас лучше оставаться на борту „Гардарики“, хоть такое поведение тут считается признаком дурного тона, — думала Галка, отвечая на приветствие штатгальтера. — Когда на моего милого мужик заглядывается, да еще такой шибздик, как Оранский, — пардон, это ни в какие ворота не лезет!»

— Приношу извинения от имени моего супруга, — мадам генерал ответила на вопрос, заданный как будто не всерьез, но несерьезные вопросы, как правило, сходу не задают, не так ли? — За долгие годы жизни в теплых краях он настолько отвык от северного климата, что почти сразу подхватил простуду.

— Обидно, — Вильгельм был крайне любезен и всегда приглашал Галку присесть. — Я слышал, у него есть великолепные лоции. Хотелось бы обсудить возможность их покупки… но раз уж так получилось, передайте ему мое искреннее пожелание скорейшего выздоровления.

— Обязательно передам, — женщина тонко улыбнулась: все всё прекрасно поняли, и в то же время приличия соблюдены. Черт бы побрал того, кто придумал этикет… — Преамбула, надеюсь, завершена?

— Вы не любите долгие разговоры, мадам, — Вильгельм Оранский, и в самом деле неказистый, слабоватый здоровьем молодой человек, тем не менее был одним из самых блестящих политиков своего времени. — Что ж, к делу так к делу… Вчера вечером я постарался тезисно сформулировать основные вопросы, какие нам с вами следует обговорить и по возможности решить. Итак, вопрос первый: захват и раздел английских колоний Северной Америки между Голландией и Сен-Доменгом. Что скажете, мадам?

— Ну здесь особенно обсуждать уже нечего, — произнесла Галка, закинув ногу на ногу. Весьма вольная по тем временам поза для дамы, даже если учесть, что она одета по-мужски. — Голландия имеет прекрасную возможность вернуть то, что она потеряла по Вестминстерскому миру. А мы возьмем себе земли южнее. Границу на карте мы уже провели, осталось только пойти, взять и поделить.

— Но ваши войска, мадам, — простите за откровенность — вряд ли обладают достаточной численностью для проведения этой военной операции.

— Я знаю верный способ увеличить их численность до приемлемой величины.

— Индейцы?

— Да, союз ирокезов. Им очень не нравится, как англичане ведут себя на их землях.

— Боюсь, вы совершите ошибку, мадам. Индейцы — ненадежные союзники. Говорят, они склонны к нарушению данного слова, — Вильгельм покачал головой.

— Боюсь, вас кто-то обманул на сей счет, — усмехнулась Галка. — Те индейцы, с которыми я была знакома лично, таковой склонности не проявляли. Более того: сами находясь в тяжелом положении, они прислали Сен-Доменгу помощь, когда официальные союзники предпочли занять выжидательную позицию.

«Запрещенный приемчик. Удар ниже пояса, — подумала она при этом. — Я равняю его с ненавистным ему Людовиком, который тоже решил не ввязываться, посмотреть, кто кому в итоге лапки оторвет — Англия нам или мы Англии… Что ж, интересно, как вы выкрутитесь, минхеер».

— Если Людовик Французский, имея неограниченную власть в своей стране, не пожелал исполнить союзнический долг, пусть это останется на его совести, — ровно проговорил Вильгельм. — Мне же с большим трудом удалось убедить Генеральные штаты в необходимости вступления в войну против Англии. Это, если хотите, одна из самых неприятных черт, присущих республике, будь она торговой, как Голландия, или военной, как Сен-Доменг.

— Сожалею, что вам пришлось преодолевать подобное препятствие, — сдержанно ответила Галка. «Выкрутился. Еще и шпильку мне подпустил. Молодец». — У нас с этим проще.

— Совет капитанов распоряжается государственной казной? — удивился Вильгельм.

— Не совсем. У нас вообще-то не одна казна, а четыре. Основная, из которой выделяются средства на общегосударственные нужды, и по одной у каждого из трех Советов. Никто ни у кого не попрошайничает: распределение происходит сразу по приходу денег. А процентное соотношение этого распределения зависит от ежегодно утверждаемого всеми тремя Советами бюджета.

— Весьма удобно, — согласился Вильгельм, явно мотая на ус: ему-то все время приходилось применять свои блестящие дипломатические способности, чуть не ежедневно убеждая лавочников из Генеральных штатов в необходимости постоянно выделять средства на военные расходы. — А военная добыча? Она поступает в распоряжение Совета капитанов, или ее расценивают как рядовое денежное поступление в казну?

— Ее делят на три равные части, — Галка охотно поделилась пиратским опытом. — Треть — это законная доля команды или команд кораблей, добывших эти ценности. Треть поступает в государственную казну и сразу распределяется согласно статей бюджета. Треть уходит в казну провинции, куда была подана заявка и привезена добыча. Точно так же мы поделили и поднятый со дна морского груз испанского серебряного флота.

— Большая сумма?

— Огромная. Миллионы ливров.

— Мне говорили, город Пуэрто-Плата за короткое время сделался третьим по значению городом республики… Лицензии, которые продаются для торговли в столице, действительны для всех портов вашей страны?

— Естественно.

— Иногда я вам завидую, мадам, — улыбнулся Вильгельм. Эта улыбка показалась Галке разрубленной пополам его длинным крючковатым носом. — У нас, к сожалению, еще помнят времена вольных городов… Традиции иной раз становятся досадной помехой, а молодое государство может позволить себе роскошь создавать собственные.

— Которые лет через триста кое-кому тоже покажутся досадной помехой, — рассмеялась мадам генерал, переводя разговор в шутку. — Тем не менее без прошлого не построить будущего. Но и чрезмерное увлечение оглядками назад тоже опасно: можно похоронить новое под завалом давно устаревших традиций и правил.

— Однако то, что мы собираемся обсудить вслед за североамериканским вопросом, без оглядки на эти самые традиции не разрешить, — не без иронии проговорил Вильгельм. На нем сегодня были камзол и шляпа английского покроя. Пышные перья на шляпе, заставившие Галку вспомнить старые-престарые иллюстрации к «Гулливеру», раскачивались над головой голландца, а тщательно завитые локоны модного среди коронованных особ светлого парика скрывали его естественную прическу. — Англия, мадам. Я намерен получить это несчастное королевство и привести его к процветанию.

— Откровенно и без уверток, сударь.

— Мне понравилась ваша манера вести беседу, мадам. Весьма практично. Итак, нам стоит обсудить кое-какие детали этого предприятия.

— А почему именно со мной? — Разговор принимал новый оборот. Сейчас каждое слово стоило отмерять семь раз, прежде чем произнести, и у Галки от тщательно скрываемого напряжения даже начала побаливать голова.

— Разве вам все равно, кто занимает английский престол? — Вильгельм умел придавать своим словам вес без излишних интонаций. — Кажется, вы отвергаете любую попытку короля Карла заключить мир с Сен-Доменгом. Война, как морская, так и дипломатическая, с каждым днем наносит Англии все больший вред. Если вы за что-то невзлюбили Англию и добиваетесь ее разорения, то вы весьма близки к цели. Если же вашей целью является свержение бездарного монарха, то здесь нам с вами есть что обсуждать, не так ли?

— Это так, но каким образом Сен-Доменг может быть вам полезен в таком деликатном деле? — без малейшего намека на иронию проговорила Галка. — Мы едва утвердились в статусе лидера Нового Света, и мне — прошу понять меня правильно, сударь — вовсе не хочется жертвовать только что завоеванным.

— Я пока не говорил о каких-либо жертвах со стороны Сен-Доменга, мадам.

— Вот то-то и оно, что «пока», — тут Галка позволила себе тонкую многозначительную улыбку. — Подобные оговорки иногда становятся теми самыми подводными рифами, о которые могут разбиться даже самые прочные корабли.

— Вы желаете загодя оговорить условия сделки? — Вильгельм ответил ей точно такой же улыбкой. Встретились два политика, называется… — Что ж, я не против.

— Тогда карты на стол.

— Хорошо. Мне была бы весьма желательна ваша поддержка в Версале.

— Это напрашивается по логике событий, сударь. Король Людовик вас, мягко говоря, не жалует, и будет всячески возражать против… ваших планов. Особенно когда узнает, что его протеже — герцог Йоркский — пользуется куда меньшей поддержкой в Англии, чем вы.

— Вы полагаете, что король Франции еще не в курсе?.. — Вильгельм удивленно поднял брови.

— Я полагаю, он абсолютно уверен в том, что одна лишь его поддержка гарантирует Джеймсу Стюарту победу в этом противостоянии. И что бы ни докладывал месье де Ла Рейни по обстановке в Англии, ему хоть кол на голове теши — не верит. — Теперь настало время иронии, и Галка дала ей волю. — Но его величество ждет небольшое разочарование. Вот тогда, и не раньше, я смогу встрять со своим мнением.

— Мадам, это именно то, чего я от вас и жду, — штатгальтер чуть заметно качнул головой. Дрогнули пышные перья на шляпе.

— Но это не все?

— Нет, — на сей раз усмешка Вильгельма была загадочной. — Я понимаю, что Сен-Доменгу еще рано ссориться с такой могущественной державой, как Франция, однако рано или поздно такой момент настанет. Однажды его величеству Людовику надоест играть с вами в независимость, и тогда…

— Сударь…

— Мадам, мы ведь с вами добрые друзья, не так ли?

— Хорошо… друг мой, — улыбнулась Галка, подумав при этом: «Блин, еще один „добрый друг“ на мою голову…» — Я предвидела это задолго до того, как мы объявили о независимости Сен-Доменга. Я говорила о том своим товарищам, и мы еще семь лет назад пришли к одному непростому, но единственно возможному для нас варианту: держаться в кильватере Франции до тех пор, пока не сможем идти своим курсом. Вы правы, ссориться с Францией мы пока не имеем права. Однако если вы предлагаете нам пойти на столь рискованный шаг, то вы наверняка можете также предложить нам расклад получше. В противном случае этот разговор не имеет смысла.

— Что вы скажете о некоей лиге государств, призванной не допустить превращения Франции в агрессивную империю на манер Римской?[41]

— Стать убийцами империи? Заманчиво, — произнесла Галка. — Один уточняющий вопрос: вы намерены убивать так каждую потенциальную империю, или ваша ненависть обращена именно против Франции?

— В данный момент никто иной не угрожает европейской безопасности более, чем непомерные амбиции короля Людовика. — Вильгельм ловко ушел от прямого ответа. — Сейчас важно остановить его. А в будущем… Мадам, друг мой, я не дельфийский оракул, чтобы предвидеть комбинации, которые сложатся через двадцать, тридцать или сто лет.

— Я тоже не оракул, друг мой, — теперь от улыбки мадам генерала повеяло холодом. — Однако кое-какие мои предсказания имеют странное свойство сбываться. И я предсказываю Англии, если она пойдет по имперскому пути, очень большие неприятности.

— У вас репутация честного человека, мадам, и только потому я уверен, что это не угроза, — мягко проговорил Вильгельм. — Насколько я понимаю, вы враждуете не со Стюартами, не с Англией, а с некими принципами, кои вам глубоко противны. Могу ли я узнать, каковы эти принципы, и почему они для вас неприемлемы до такой степени?..

— Обвиняемый Грин, из показаний свидетелей стало ясно, что вы не были в курсе относительно намерений вашего адмирала вплоть до того момента, как он отдал приказ. Так ли это?

— Так и есть, — ответил бывший старший помощник «Сент-Джеймса», когда судебный пристав перевел вопрос обвинителя на английский язык. — Когда сэр Чарльз отдал приказ открыть огонь с левого борта, меня это удивило и озадачило, ведь корабль противника находился по правому борту от нас. А повреждения, полученные в бою, не позволяли нам стрелять с обоих бортов одновременно.

— Скажите, сеньор, могли ли вы отказаться от исполнения данного приказа?

— Нет, сэр. Я офицер королевского флота.

— Скажите, есть ли у вас семья, сеньор Грин?

— Протестую, ваша честь! — тут же взвился Эллиот. — Этот вопрос не имеет никакого отношения к рассматриваемому делу!

— Протест отклонен, сеньор адвокат, — спокойно ответил прокурор. — Следует дать возможность сеньору Родригесу довести его мысль до конца… Обвиняемый, ответьте на заданный вопрос.

— Да, сэр, у меня есть семья, — сказал Грин. — Мать, брат, жена и две дочери.

— Стало быть, если бы адмирал приказал вам расстрелять ваших близких, вы и в этом случае не рискнули бы ослушаться? — Родригес не был иезуитом, но наверняка учился в их коллегиуме.

— Я снова вынужден заявить протест, ваша честь! — искренне возмутился адвокат. — Ставить моего подзащитного перед необходимостью отвечать на столь чудовищный вопрос недопустимо!

— Офицер английского королевского флота обязан подчиняться приказам вышестоящих офицеров, не так ли? — поинтересовался прокурор. — Насколько мне известно, за неподчинение приказам предусмотрены весьма суровые наказания.

— Вот именно, ваша честь! Мой подзащитный стоял перед непростым выбором — либо обстрелять город, либо быть казненным за неповиновение!

— Однако вопрос обвинителя весьма резонен, вы не находите? Если вы считаете, что задавать вашему подзащитному столь чудовищный вопрос недопустимо, ответьте на него сами. Смогли бы вы исполнить приказ адмирала, если бы он приказал вам расстрелять ваших близких?

— Вполне вероятно, что нет.

— Будьте добры отвечать более конкретно.

— Нет, ваша честь.

— Значит, вы предпочли бы бунт и смерть, но сберегли бы жизни своих близких?

— В рассматриваемом нами деле речь не шла о жизни близких моего подзащитного, ваша честь.

— Но погибшие в соборе Примада де Америка тоже были чьими-то близкими, не так ли? — прокурор поддел кончиком пера бумагу — список жертв обстрела. — Женщины, дети. Они имели такое же право на жизнь, как и ваши близкие, и близкие сеньора Грина. Почему же тогда убийство чьих-то близких является менее чудовищным деянием, нежели убийство собственных?

— В таком случае, ваша честь, следует поставить под сомнение законность любых военных действий, — язвительно проговорил адвокат. — Ибо там убийство чьих-то близких происходит в масштабах, несоизмеримо больших, нежели в рассматриваемом нами случае.

— Убийство вооруженного, способного дать отпор человека классифицируется несколько иначе, чем хладнокровный расстрел беззащитных женщин и детей. Вы не согласны?.. Желаете ли вы что-либо добавить к сказанному?

— Нет, ваша честь.

— Продолжайте, сеньор Родригес…

Штатгальтер Вильгельм смотрел на эту женщину с нескрываемым удивлением.

— Теперь я понимаю, почему вас так боятся, — проговорил он. — Вы настаиваете, чтобы в вашем государстве непременно соблюдалось всеобщее равенство перед законом. Это действительно мало кому может понравиться, ведь каждый считает себя лучше прочих.

— За редким исключением.

— Ваша беда в этой редкости, друг мой. Сколько в истории примеров, когда прекрасные начинания были загублены недостойными наследниками! Только не говорите, что вы придумали, как избежать этой опасности.

— А рецепта идеального государства еще никто не изобрел, друг мой, — невесело усмехнулась мадам генерал. — Любая система, будь то монархия или республика, имеет свои достоинства и недостатки. Парламентаризм и свобода слова хороши в мирное время, но во время войны превращаются в смертельную опасность для государства. Жесткая централизованная власть по типу французской монархии прекрасно мобилизует все силы страны, когда приходится воевать, но в мирное время… Да вы и сами видите, что происходит, за примером далеко ходить не надо.

— Говорят, в вашей республике нет единоличного правления. Это правда?

— Правда.

— Однако вас называют чуть ли не диктатором.

— Тот, кто думает, будто я диктатор, судит по себе, — рассмеялась Галка. — На мне — война и дипломатия. Все, никаких иных полномочий. Если я вздумаю указывать негоциантам в приказном порядке, Торговый совет пошлет меня подальше и будет трижды прав. А я при всем желании ничего не смогу с этим поделать. Хорош диктатор, не правда ли?

— При наличии собственной казны можно с этим смириться. Однако нет ли в этом элемента анархии? Если Совет капитанов примет решение объявить войну некоему государству, с которым у Торгового совета налажены надежные связи… Впрочем, я слышал, что подобные важные решения не принимаются без согласия глав всех трех Советов. Как же вам удалось убедить месье Аллена в необходимости отказаться от торговли с английскими колониями?

— Мне не потребовалось ни в чем его убеждать. Он и без меня прекрасно понимал, что у Англии были весьма определенные планы на Сен-Доменг, с торговлей никак не связанные.

— Он тоже политик?

— Даже в большей степени, чем я.

— Тогда мне остается вас поздравить, мадам, — теперь улыбка Вильгельма стала бесплотной, словно лунный блик. — Нашим лавочникам зачастую не хватает именно умения разобраться в политической обстановке. Однако… Вы уж простите, но я не могу не коснуться этой темы. Одним словом, как друг я должен вас предупредить: король Людовик намерен потребовать освобождения осужденных в Сен-Доменге сэра Чарльза Модифорда и капитан-лейтенанта Грина.

— Слышу глас герцога Йоркского, — ехидно усмехнулась Галка.

— Вы понимаете, чем может быть чреват ваш отказ?

— Интересно, а король Франции понимает, насколько смешно он будет выглядеть в глазах всей Европы, если встрянет в свару на чужой кухне?

— Вы правы, мадам, он не пошлет свою эскадру освобождать двух проштрафившихся англичан. Но отношения между Версалем и Алькасар де Колон будут испорчены.

— Можно подумать, они до сих пор были идеалом доброй дружбы. В этой войне Людовик палец о палец не ударил, чтобы помочь нам. Зато когда речь заходила о дележе добычи из Порт-Ройяла, господин посол не преминул нанести визит, — с едкой иронией проговорила Галка. — Естественно, им ничего не обломилось, отсюда и такие вот… требования.

— Из всего услышанного я делаю вывод, что вы наперед знали о нежелании Франции участвовать в этой войне.

— Да, это так.

— Значит, Людовик ждал, что вы сами попросите у него помощи…

— Возможно.

— Но вы справились с проблемой без его участия, и это не может его радовать.

— Вы уже второй раз намекаете на необходимость создания антифранцузской коалиции, друг мой. Но пока министром финансов Франции является месье Кольбер, эта коалиция не имеет смысла.

— К сожалению, должен с вами согласиться, мадам. Победить такого противника можно либо с помощью большой армии, либо имея большие деньги. Что, впрочем, в наше время равнозначно. Но казна Голландии изрядно пострадала от войны.

— А казна Сен-Доменга изрядно от той же войны пополнилась, — рассмеялась Галка. — Да, у нас в запасе лежит некая сумма денег, однако мы не рискуем пускать их в оборот, опасаясь экономической катастрофы. Но если вы говорите о займе…

— Генеральные штаты готовы предоставить Торговому совету любые гарантии, — Вильгельму было крайне неудобно просить денег, и он едва сумел скрыть облегченный вздох: сен-доменгская дама поняла намек и пошла ему навстречу. — Что вам было бы предпочтительнее видеть в качестве залога?

— Владения на континенте.

— В каких границах?

— Земли за рекой Огайо, до Великих озер на севере и до верхнего течения реки Миссисипи на западе.

— Много.

— Вы тоже мало не попросите, — Галка говорила с ним вежливо, без каких-либо вызывающих ноток. И оттого иногда позволяла себе ироничные пассажи. — А корабельный лес морской державе так или иначе необходим. Вам же останется богатое побережье с готовыми городами и верфями.

— Которое еще следует захватить.

— Теперь для нас это не проблема, друг мой…

3

«…Поскольку было установлено, что подсудимые Модифорд и Грин являлись исполнителями приказа вышестоящего начальства, суд, рассмотрев свидетельские показания, а также доводы обвинения и защиты, постановляет:

— признать подсудимых Чарльза Модифорда и Джеффри Грина виновными в исполнении преступного приказа, заключавшегося в злонамеренном и не обусловленном никакой военной необходимостью обстреле собора Примада де Америка, повлекшем жертвы среди мирных граждан;

— принимая во внимание то, что подсудимые имеют статус военнопленных, а также учитывая, что неисполнение преступного приказа повлекло бы за собой угрозу жизни подсудимых, заменить Чарльзу Модифорду смертную казнь пожизненным тюремным заключением без права выкупа;

— принимая во внимание вышеперечисленные факторы, а также учитывая большую степень зависимости от приказов вышестоящего начальства, заменить Джеффри Грину смертную казнь на десять лет тюремного заключения без права выкупа…»

«Хорошо, что мы еще до войны подсуетились принять закон об оккупированных территориях, — подумала Галка, вспоминая юридическую войну, предшествовавшую этому приговору. Цветные стекла большого кормового окна слегка подцвечивали пасмурный дождливый полдень. С утра поднялся ветер, и „Гардарику“ изрядно качало на мутной зеленоватой волне. — И хорошо, что в Порт-Ройяле мы впервые применили новый закон на практике, первым делом объявив этот милый городок таковой территорией. Англичанам осталось только утереться. И не удивлюсь, если узнаю, что сейчас во многих европейских странах идет обсуждение подобных же законов… А что? Если мы можем грабить на законных основаниях, то почему им нельзя?»

Когда она рассказала Джеймсу о вчерашней беседе, тот долго молчал. А затем сказал, что с этого момента Галке действительно придется играть по правилам «для больших мальчиков и девочек».

— Не слишком ли рано мы выходим в открытое море, Эли? — спросил он. — Мы с трудом отбили атаку всего одной английской эскадры. А ведь есть еще огромный французский военный флот. Если Людовику разонравится представлять из себя нашего «доброго друга», мы погибнем.

— Да, — на удивление спокойно ответила Галка, ласково проведя ладонью по его щеке. — Мы погибнем. Если у Франции не будет куда более серьезных проблем, чем мы.

— Это нелегкий выбор, любимая, — Джеймс обнял ее. — Ты знаешь, чего я боюсь больше всего на свете. Без Сен-Доменга не сможешь жить ты. А я не смогу жить без тебя.

— Всем нам рано или поздно приходится делать нелегкий выбор, мой милый. — Галка, несмотря ни на что, обожала эти моменты — когда, казалось, никто и ничто не может их разделить. Шутка ли — столько лет вместе. — Всем. Даже Жано в свои неполные восемь этого не избежал…

Женщина в мужской одежде и мальчик лет семи или восьми шли по городу. По красивому французскому городу, построенному в тысячах миль от Франции. Такое зрелище могло бы удивить жителей Фор-де-Франс, но не удивляло. Может быть, потому, что эту женщину видят здесь далеко не в первый раз?

Так же, как и в памятном семьдесят четвертом, эта женщина навестила резиденцию губернатора. Распоряжался здесь уже не хорошо знакомый ей Жан-Шарль де Баас, а Шарль-Франсуа д'Анжен. Тоже очень хорошо знакомый ей персонаж. Шевалье д'Анжен, которому губернаторский пост достался в качестве компенсации за титул маркиза де Ментенон, отнятый королем и подаренный своей фаворитке мадам Скаррон, даже не пытался скрыть холодное недовольство неофициальным визитом генерала Сен-Доменга. Потому-то этот самый визит и не затянулся. А женщина, которую Фор-де-Франс в семьдесят четвертом году видел победительницей знаменитого Рюйтера, невесело усмехнувшись, подозвала мальчика и отправилась на кладбище…

— «Франсуа Требютор, контр-адмирал Антильской эскадры. Погиб, защищая город», — громко прочитал Жано. — Ты рассказывала мне о нем. Он был героем?

— И героем, и пиратом, — грустно усмехнулась Галка, присаживаясь на нагретый солнцем камень. — И моим другом.

— Мам, а зачем ты привела меня сюда? — Жано прекрасно знал, что мама ничего просто так не делает, и задал неизбежный вопрос.

— Потому что ты должен знать… — у Галки от волнения перехватило горло. — Когда Франсуа погиб, я дала слово, что воспитаю его ребенка как своего собственного… Ты и есть этот ребенок, сынок.

Жано настолько не ожидал услышать это, что не удержался на ногах, сел на камень рядом с Галкой.

— А… кто моя мама? — едва слышно спросил он. — Она тоже умерла?

— Нет. — Самое трудное в таком деле — решиться. Галка же миновала эту черту. — Она жива. По крайней мере, была жива, когда передавала тебя мне.

— Но почему она меня оставила? — мальчик, справившись с первым потрясением, дрожал от непонятной, до сих пор неведомой ему обиды.

— Твои родители не были женаты, сынок. Она… наверное, испугалась, что если вернется домой невенчанная, с ребенком на руках, будет плохо и ей, и тебе. — Сейчас Галка погрешила против истины. Аннеке Бонт весьма недвусмысленно высказывалась, что хотела бы смерти своему сыну. В секретной шкатулке лежал ее письменный отказ от ребенка. Но не вываливать же на голову восьмилетнего мальчишки еще и такое? Он и так чуть не плачет. — Бюрократы, будь они неладны, тогда уперлись рогом: или записывайте под фамилией матери, или под фамилией усыновителей. Поэтому ты Джон Френсис Эшби, а не Жан-Франсуа Требютор… И вот что, малыш… Я знаю, как тебе сейчас тяжело. Тебе решать, как нам всем быть дальше. Но что бы ты ни решил, знай: мы с отцом тебя любим, и ты навсегда останешься нашим сыном.

Жано, судорожно сглотнув, только молча кивнул.

«Весь в отца. Обеими ногами прочно стоит на земле, — подумала Галка. Без страха ходившая на абордажи, сейчас она до смерти боялась, что приемный сын ее оттолкнет. Бывало ведь и такое, хоть и не с ней. — Но пусть он лучше узнает это от меня, чем от постороннего человека. И лучше сейчас…»

— Жано — истинный сын своего отца, Эли, — негромко проговорил Джеймс. — А Франсуа, насколько я помню, всегда отличался редкостным здравомыслием, когда речь шла о людях. Мне за него не страшно.

— А я боюсь, — призналась женушка. — В моей семье был похожий случай. У маминой двоюродной сестры с мужем не было детей. Хотели взять ребенка из детского дома. А тут с их другом произошел несчастный случай, он погиб. Его жена умерла в роддоме. Ну тетушка с дядюшкой и решили удочерить девочку. Удочерили. До семнадцати лет все было нормально, у девчонки разве только птичьего молока не было. А потом одна милая соседушка взяла и рассказала Вальке, что она приемная. Да под таким соусом все подала, будто у этой Вальки что-то украли… Ты не представляешь, что тут началось! — Галка с язвительной, но невеселой усмешкой села за стол и, глядя в окно, продолжала: — В чем она родителей своих не обвиняла! «Вы мне никто, вы не имели права мне указывать, как жить!» Ну и так далее… Знаешь, чем все кончилось? Эта коза ушла из дому, связалась с какой-то развеселой компанией, села на иглу…

— Куда она села? — не понял Джеймс.

— На наркотики. Потом попала в тюрьму. Вышла. О родителях тут же вспомнила: за деньгами явилась. Не одна, с приятелями. Эту душераздирающую сцену я наблюдала своими глазами. Мне самой уже восемнадцатый год шел, и к таким вот… гм… красоткам я относилась крайне отрицательно. Да и сейчас отношение не лучше. А мы ведь тогда к тетушке в гости всем семейством заявились — отец, мать и я… Ага, милый, ты уже понял, что случилось дальше. Картина маслом: выдворение блудной дочери и ее великолепной компании. Батя первый пошел на конфликт. Еще и я до кучи подпряглась. Короче, скандал был еще тот… Нет, Джек. Я боюсь, но уверена, что поступила правильно. Жано должен был все узнать от меня, а не от кого-то чужого.

— Не рановато ли? Ему еще восьми нет.

— Жано умный парень. В отличие от моей, мягко выражаясь, кузинки он думает не только о себе.

— Это результат воспитания, Эли, — мягко улыбнулся Джеймс. — Джону повезло с матерью.

— И с отцом тоже, не надо прибедняться, милый.

— Эли, прошу, не изводи себя, — во взгляде и в голосе Эшби чувствовался укор. — С тех пор, как мы отправились в Европу, ты только об этом и думаешь.

— Да, ты прав. Так недолго с ума сойти. Все равно пока домой не вернемся…

— Лучше скажи, пришло ли письмо от Николаса?

— Еще нет. Потому мы тут до сих пор и торчим, — вздохнула Галка.

— Зачем ты отправила его в Москву? Прости, Эли, я не верю в то, что ты сделала это без некоего умысла. — Джеймс хорошо изучил свою драгоценную и нисколько не сомневался в положительном ответе. — Знаешь, что я об этом думаю? Ты вознамерилась изменить историю своей родины. Убрать некое лицо или наоборот — вывести на первые роли человека, по неким причинам устраненного от власти в твоем мире. Я не берусь судить, насколько хороша или плоха была история России, которую ты учила в школе, но как ты можешь быть уверена, что внесенные не без твоей помощи изменения дадут лучший результат?

— Я не уверена, Джек, — слабо, почти беспомощно улыбнулась Галка. — Может, станет лучше. А может, я так все напорчу, что останется только застрелиться от стыда. Одно я знаю точно: так, как раньше, уже не будет. Если, конечно, Николас сумеет довести эту операцию до конца.

— Эли, ты невыносима, — Джеймс рассмеялся, и его смех был полон горечи. — Почему ты никогда не довольна окружающим тебя миром?

— Как ты однажды сам сказал, милый — я самый неудобный человек на свете, — Галка откинулась на спинку стула. — Такие, как я, все время идут по лезвию ножа и не могут выжить иначе, кроме как изменяя мир… Кстати, Жано не из таких. Он, как и Франсуа, всегда будет встречать любое изменение в штыки.

— Но так же, как и Франсуа, все равно пойдет по новому пути…

4

«Задуманное исполнено, — думал господин посол. — По крайней мере, первая часть. Но стоит ли этому радоваться — не знаю».

Здешние жители не зря называют свою столицу «белокаменной». В этом Николас убедился еще пятнадцать лет назад, когда приехал сюда впервые. И всюду церкви, церкви, церкви… Это почему-то напоминало Николасу Испанию. Насколько несхожи были между собой русские и испанцы, но две общие черты у этих народов предприимчивый голландец все же подметил. И те, и другие были, на его взгляд, слишком набожны. И те, и другие верили, что они призваны совершать великие дела. Что ж, испанцы в свое время владели половиной мира. Сейчас их огромная империя рушится. Полномасштабной катастрофы — быстрого обрушения этой колоссальной постройки — испанцам удалось избежать, но Николас был уверен, что жить этой империи осталось недолго. Какие-то колонии отделятся сами, какие-то будут присвоены Францией, Голландией, Англией. Даже Сен-Доменгом. Мадам Эшби не откажется прирастить свою державу за счет бесхозных испанских земель на континенте. Словом, демонтаж Испании и ее возвращение в границы Пиренейского полуострова — дело времени. Русским же, по его мнению, еще только предстояло создать свою империю. Но они явно к этому готовы. Царь Алексей и его сын Федор последовательно проводили политику присоединения пограничных земель и наращивания экономической мощи государства. В одной из последних бесед с умиравшим от чахотки Федором Алексеевичем Николас имел возможность убедиться: планы у молодого царя были вполне достойны империи. Выход к Балтийскому морю. Захват шведских прибрежных крепостей, постройка собственных портов, верфей, флота. Реорганизация и перевооружение армии. И, как явная необходимость для осуществления всего этого — изменение структуры государственного аппарата. Династия, опиравшаяся на «родовитых» — это не империя. Это именно царство с замашками внезапно разбогатевших провинциалов, и не более того. Наивысшим проявлением такого вот воинствующего захолустья, по мнению Николаса, была соседняя Польша. Месяцы переговоров в сейме, с огромным трудом собранные альянсы, десятки тысяч золотых, потраченных ради достижения нужного решения, могли разбиться о «Не позвалям!» какого-нибудь полуграмотного деревенского шляхтича, не успевшего пропить только саблю. И все приходилось начинать сначала…

«Возможно, мадам генерал знала, что делала, давая мне подобные инструкции. — Николас открыл окно: в сен-доменгской миссии, в отличие от посольств иных держав, окна открывались на петлях, подобных дверным. Именно из-за этих новомодных окон, недавно изобретенных испанцами, он и выбрал для поселения не старую Немецкую слободу, а новую — Гишпанскую. Населенную сбежавшими из метрополии купцами, опасавшимися разорения на терзаемой неурядицами родине. — Болезнь царя Федора не оставляла ему никаких шансов. Его ближайший наследник — Иван Алексеевич — хилый, весьма посредственного ума подросток. Петр Алексеевич, по свидетельству близких ко двору людей, напротив, отличается живым умом и достаточно крепким для царевича здоровьем, но он совсем еще дитя. Десять лет. Это — царь для России? Этот ребенок — исполнитель планов отца и брата? Возможно. Когда повзрослеет. Но до тех пор его ближайшие родственники со стороны матери растащат страну по своим сундукам, разрушат все, что было создано за десятки лет. А Петру придется воплощать в жизнь планы царей Алексея и Федора с пустой казной. На руинах. Драконовскими мерами… Нет, царствование ребенка при своре жадных родственников смертельно опасно для любой страны. Однако станет ли благом царствование дочери царя Алексея — Софьи?»

Николас не мог забыть тот страшный день, когда стрельцы, подученные Софьей и Василием Голицыным, кричали по всей Москве: «Царица Наталья Федора Алексеича ядом опоила и царевича Ивана опоить хотела, чтоб Петрушку, дитя неразумное, на трон взгромоздить и самой за него править! Смерть Нарышкиным! Не хотим Петра, хотим Ивана и Софью!» Братьев государыни на бердыши подняли! Артамона Матвеева, ее воспитателя — тоже! Сама вдовствующая царица попыталась заслониться детьми. Никто не посмел поднять руку ни на нее, ни на царевичей, но на строптивых властителей тоже находится управа. Что в России, что в Европе. Царицу Наталью с дочерью мгновенно, никто и пикнуть не успел, отправили в Новодевичий и насильно постригли в монашки. Царем провозгласили несовершеннолетнего Ивана при царевне-правительнице Софье, а Петр… Десятилетнего мальчика — в Соловецкий монастырь! Сурова ты, сестрица Софьюшка…

Мало кто знал, о чем так часто беседовал князь Василий Голицын с послом далекого, неведомого Сен-Доменга. И совсем уже считанные люди знали, чьим золотом был щедро оплачен тот памятный стрелецкий бунт.

…Полное и бесповоротное устранение от власти семейства Нарышкиных открыло принцессе Софье прямую дорогу к престолу. Ибо брат ее Иван в государственных делах совершеннейший ребенок, а физическая слабость юного царя заставляет сомневаться в его будущей способности произвести на свет здорового наследника. Таким образом в Москве фактически воцарилась жесткая, умная и в какой-то мере даже беспощадная дама, с которой возможно вести переговоры по любому вопросу. Не сочтите это бестактностью, но я удивлен, насколько Россия богата столь сильными духом женщинами. Теперь я лучше понимаю причины, побудившие Вас заняться строительством государства, хотя Вы и без того сделали блестящую военную карьеру. Недаром покойный адмирал Рюйтер любил повторять: «У Франции были два хороших флотоводца. Один из них старик вроде меня, другой — женщина. И обоих Франция умудрилась проворонить». Но не буду отвлекаться. Есть еще один аспект, который роднит Вас и принцессу Софью: сочетание известной доли честолюбия с желанием сделать жизнь подданных лучше. Эта царственная девица не станет раздаривать казну приближенным, не растратит деньги на богатые наряды и пышные приемы, как сделала бы на ее месте испанская королева-мать. Принцесса Софья удивительно практичная особа. Она скорее предпочтет израсходовать деньги на армию и торговлю, чем купит себе лишний браслет. Она уже принимает послов в качестве русской государыни, и беседует с ними так, как и подобает августейшей персоне. Если же она сумеет понравиться народу, то тогда между ней и шапкой Мономаха будут стоять лишь два препятствия — брат Иван и патриархальные традиции. Однако если сия честолюбивая принцесса решит первую задачу — завоюет любовь народа, — то решение второй задачи не станет для нее чем-то сверхсложным.

Преданный Вам Николас Питерсзоон Схаак

Николас написал это письмо две недели назад, но помнил каждое слово наизусть. Софья Алексеевна Романова. Молодая, честолюбивая и властная женщина, рискнувшая сломать вековую традицию, повелевавшую русским царевнам тихо угасать в теремах или монастырских стенах. Не имевшая права на супружество, она почти открыто жила с князем Василием Голицыным. Не имевшая права на престол, она теперь управляла огромной страной, на просторах которой Голландия или Сен-Доменг затерялись бы без следа. Что ж, в истории случались коллизии и покруче. Каким образом Софья Алексеевна планирует удержать захваченную власть, Николас не знал и не пытался гадать на кофейной гуще. Правильно русские говорят: чужая душа — потемки. Но что должен теперь делать он сам, знал очень хорошо.

Жаль, что ради этого придется на долгое время забыть о возвращении в Голландию…

5

«Гардарика» давно оставила за кормой берега Голландии и на всех парусах направлялась домой. Переговоры окончены, результаты их можно назвать положительными. Если, конечно, перспективу в ближайшие лет пять крепко рассориться с могущественной Францией можно назвать положительным результатом. Но, как говорил незабвенный Ходжа Насреддин, «за это время кто-нибудь обязательно умрет — или я, или ишак, или эмир». За пять лет все может очень сильно измениться. И скорее всего изменится: стратегия совместных действий, выработанная штатгальтером Соединенных Провинций и генералом Сен-Доменга, должна была со временем обернуться серьезными изменениями в политическом раскладе Старого и Нового Света. А его величество Людовик Французский должен был узнать о секретных статьях их договора одним из последних.

«Выбор, — думала Галка, перечитывая письма, после получения которых она и отправилась в путь. — Даже в сказках он никогда не бывает легким, что уж там говорить о жизни… Да. Если нас приняли в клуб цивилизованных государств, то придется либо принимать клубные правила, либо, если они не нравятся, заставить играть по своим. Но не нахрапом, а постепенно, шаг за шагом. День за днем, год за годом — а там, глядишь, старушка Европа однажды проснется и поймет, что мир изменился. Да только поздно уже будет спохватываться. Тут Вильгельм тысячу раз прав. Но как король Англии он не даст мне сыграть в собственную игру, если у него не будет иной головной боли, кроме нас. А обширную и длительную головную боль я ему гарантирую, и отсутствие анальгина в аптечке тоже».

Письмо от Николаса не добавило радости. Галка действительно не знала, огорчаться ли устранению Петра — невероятно энергичного человека, который принес России больше беды, чем пользы — или радоваться этому факту. Одно теперь было ясно: чтобы удержаться у власти, Софья и Голицын должны сперва завоевать доверие народа. А затем, пользуясь этим доверием и поддержкой армии, они смогут провернуть самые смелые свои предприятия. А если от Ивана не будет наследника, то предприимчивая царевна вполне способна продавить беспрецедентное решение о своем замужестве — хотя бы под соусом продолжения царского рода мужским потомством. О Петре же к тому времени успеют как следует позабыть. А мальчик-царевич, заточенный в монастыре… Впрочем, Галка не рисковала загадывать на его счет. Мало ли что случится в Москве через десять лет? Может, сумеет отвертеться от пострига и взбунтует страну ради возвращения на трон. Эдакий Емелька Пугачев, только имеющий все законные права. А может, если примет постриг, пойти вверх по церковной линии. А что? Ему, умному и чертовски честолюбивому царевичу, быстрая карьера практически обеспечена. Глядишь, и будет на Руси через четверть века молодой, безумно энергичный патриарх… Галка криво усмехнулась. Петр Алексеич — патриарх! Вот в такой неожиданной роли еще никто и никогда не пытался его представить. Он покруче Никона будет, это уж точно. А если Софья или Иван все-таки родят наследника престола, и этот наследник заполучит престол, то еще вопрос, кто при таком раскладе будет править Россией…

Выбор сделан. Теперь назад при всем желании ничего не воротишь. Галка понимала эту необратимость и принимала на себя всю ответственность за содеянное. Плохо будет или хорошо — так или иначе ей придется держать за это ответ. Любому на ее месте было бы тяжело. Только совершеннейшие мерзавцы способны ломать судьбы людей и стран, а ответственность за это перекладывать на Бога. Галка искренне считала себя сволочью. Когда ей бросали это слово в лицо, только согласно кивала и говорила: «Совершенно верно. А вы что, не знали?» Но равнодушно переступать через чужие жизни она так и не научилась. Плох или хорош был Петр в качестве государя, известная Галке история уже дала ответ. Мощная личность, умный, невероятно деятельный человек, рубивший окна там, где существовали двери. Великий человек. Но цена этого величия для России оказалась слишком уж большой. Вот уж в самом деле, его бы энергию да в мирное русло…

«Впрочем, — думала Галка, перебирая бумаги, — может быть и совсем иной вариант развития событий. Если у Николаса выгорит финальная часть нашего плана… Ну это было бы вовсе замечательно. Надежды, правда, маловато, но я положусь на свою пиратскую удачу. Вдруг вывезет!»

Настроение у нее со времени стоянки в Бресте было приподнятое. И виной тому оказался не гербовый лист с пышным вензелем Людовика, а простое письмецо, доставленное из Вест-Индии. Листок обычной почтовой бумаги сен-доменгского производства. Несколько строчек корявого детского почерка, с обязательной кляксой, почти без знаков препинания и со смешными грамматическими ошибками…

Папа и мама, я очинь за вами скучаю и очинь жду когда приедите. Хосе некогда со мной болтать а Робин мне уже сильна надоел все время обзываит миня Маленьким Джоном. Я лутше к дяде Владу и тете Исабель буду ходить. Они не надоедают и не обзываютса. Приезжайте скорее я очинь скучаю.

Джон

«Он решил. Он сделал выбор. — Галка в сто первый раз перечитала это письмецо — первое письмо Жано, адресованное им, приемным родителям. — Джек был прав. Я зря себя изводила… Ну, дай-то Бог, чтобы это был самый трудный выбор в жизни нашего сына. Зато мне еще предстоит…»

Да. Ей еще нужно было ответить на письмо короля Франции. И тут торопиться не стоило. Слишком высока цена каждого слова.

6

— Что сообщают ваши люди?

— Сир, мой человек в Амстердаме сообщает, что Вильгельм Оранский неоднократно виделся с мадам Эшби. Они подолгу беседовали, обедали, после чего расставались.

— Ла Рейни, меня не интересует, чем они там занимались. Меня интересует содержание их бесед, — нахмурился король. — Или вашему человеку не удалось раздобыть эти сведения?

— Удалось, ваше величество, — не меняя тона проговорил де Ла Рейни. — Они обсуждали некоторые вопросы относительно совместных военных операций против Англии в Новом Свете.

— Так… — его величество мельком взглянул на карту, висевшую на стене. — Надо полагать, они пришли к взаимопониманию относительно дележа английских колоний. Мы могли бы… Нет, это может помешать исполнению наших планов в Европе.

— Сир, мой человек сообщает, что во время этих бесед обсуждалась возможность получения крупного займа.

— Мадам Эшби собралась взять в долг у голландских торговцев или сама намерена ссудить Вильгельма деньгами?

— Второе, сир. Она потребовала гарантий, и скорее всего их получила.

— Черт знает что… — Король редко сердился, а если уж сердился, то старался не демонстрировать этого. Но как тут скроешь свои эмоции, когда Ла Рейни прекрасно знает о его отношении к голландскому штатгальтеру! — Впрочем, если Вильгельм надумал одалживаться всю свою жизнь, я не стану ему в том препятствовать. Мадам Эшби не производит впечатления дамы, способной простить долг в случае его неуплаты. Эти разбойники… Они умеют считать деньги и никогда не упускают своего, не так ли?

— Простите, сир, вы изволите говорить…

— … о том, способствуют ли продлению дружбы не отданные долги. Что мадам Эшби потребовала в качестве гарантии?

— Здесь я не могу быть уверен, сир, но, по-моему, речь шла об обширных владениях.

— Вильгельм поступил весьма мудро, фактически продав Сен-Доменгу то, что он все равно не сможет удержать. Надо отдать ему должное, он тонкий политик. Его успех в Швеции… Впрочем, не будем говорить о неприятном.

— Сир, шведы повели себя крайне недружественно, — поморщился Ла Рейни. Провал его ведомства в Стокгольме, позволивший Вильгельму Оранскому втянуть Швецию в создаваемый антифранцузский союз, он числил в графе своих личных неудач. Но если честно, в этом был повинен сам король: наступая на протестантов во Франции, он отталкивал своего последнего союзника в Европе — протестантскую Швецию. — Однако осмелюсь предположить, ваше величество, что положение еще возможно исправить.

— Каким образом?

— Вашему величеству наверняка известно, что перемены, произошедшие весной этого года в Москве, привели к власти сторонника установления дружеских отношений с Францией — князя Василия Голицына. Принцесса-регентша назначила его главой своего правительства.

— Что это нам дает кроме новых расходов на посольство?

— У Московии давний спор со шведами из-за крепостей на побережье Немецкого моря,[42] сир. Что если этот спор возобновится?

— В свете новых инициатив Вильгельма это помешает русским любезничать с Веной. Но пока не стоит торопиться. Если принцесса-регентша не сумеет удержать власть, но успеет избавиться от обоих братьев, для нашей дипломатии откроется обширнейшее поле деятельности…

В тысячах миль от Версаля, куда еще в апреле этого года окончательно перебрался французский двор, красно-белый флагман Сен-Доменга заходил в родную гавань.

Война войной, а за два года после битвы с английской эскадрой город успел подрасти. Там, где когда-то кипел бой между английским десантом и ополченцами, уже настроили новые дома. Столицу застраивали не лишь бы как, а по плану. Мэрия просто взяла старый испанский план, утвержденный еще при Николасе де Овандо, и основательно его доработала — с учетом особенностей почвы, преобладающих ветров, производственных потребностей и удобства жителей. Дома тоже строили не все равно какие, а по разработанным типовым проектам. Так что в городе хватало всякого жилья — и «бюджетного», для малообеспеченных и студентов, и для людей со средним достатком, и для богатых. Кто имел много денег, мог купить участок земли под застройку и оплатить труды архитектора, чтобы тот создал уникальное здание. И таковых зданий в городе становилось все больше: несмотря на войну, а во многом даже благодаря ей экономика Сен-Доменга была на подъеме.

Когда Галка впервые вошла в Санто-Доминго, а случилось это осенью 1673 года, город показался ей маленьким кусочком Испании. Хоть на родине Мигеля де Сервантеса она ни разу бывала, но видела в телепередачах эти красивые домики с плоскими крышами и узорными решетчатыми ставнями. По прошествии девяти лет город Сен-Доменг сделался на удивление космополитичным. Центр так и остался испанским, но новые кварталы заставляли вспоминать то Германию, то Голландию с Фландрией, то Францию или Италию… Словом, как любили выражаться враги Сен-Доменга — сущий Вавилон. Особенно хорошо эту мешанину можно было рассмотреть при подходе к гавани с востока. А «Гардарика» как раз и шла с востока, возвращаясь из Европы через пролив Мона. Галка не раз уже видела город со стороны моря, но впервые отметила для себя эту его необычность. И на какой-то миг испугалась: не погубит ли Сен-Доменг такая пестрота? Хорошо ведь рассказывать Хосе, перед какими трудностями оказался Александр Македонский, собравший под своим скипетром десятки разных народов. А самой-то каких трудов стоит оберегать созданное государство, в сотни раз уступавшее по размерам империи Александра! Галка, правда, подметила одну странную вещь: как только службе Этьена удалось полностью нейтрализовать агентуру Англии, весьма осложнить жизнь всем прочим агентурам, даже дружественных стран, и прижучить особо активных в своей ненависти проповедников всех конфессий, так пошла на убыль бытовая неприязнь между общинами Сен-Доменга. Без определенного влияния извне — то бишь без усилий вольных или невольных подстрекателей — граждане стали как-то меньше акцентировать внимание на национальной и религиозной принадлежности своих соседей. Да и высокий достаток играл свою положительную роль: когда человек сыт, обут, одет, обеспечен жильем и уверен в достойном будущем своих детей, ему незачем искать себе врагов… Пока эти изменения были заметны лишь немногим, но начало было положено.

На борту флагмана тоже была довольно пестрая команда. Французы, англичане, испанцы, португальцы, голландцы, индейцы и метисы, трое или четверо негров… Всех не перечислишь. Но каждый смотрел в сторону раскинувшегося на берегу, большого даже по европейским меркам города, и на лицах людей — от юнги до капитана — было одно и то же выражение.

Эти люди вернулись домой.

— Все, завтра спуск фрегата на воду! Хватит ходить безлошадным! — со смехом заявил Влад, рассказав последние новости явившейся после долгого отсутствия названой сестрице. «Банда» в полном составе уже «засвидетельствовала почтение» супругам Эшби, едва не разнеся на радостях весь дом. Жано и Робин, с самого утра не отходившие от папы с мамой, наконец отправлены спать. А братец остался: нужно было о многом переговорить без лишних свидетелей.

— Фрегат — это замечательно. Просто чудесно, — хитро прищурилась Галка. — Ладно, Влад, хватит баки забивать. Лучше ответь: ты обдумал мое предложение?

— С места в карьер, — хмыкнул Влад. — Ох, не любишь ты длинные предисловия.

— А зачем время терять? Думаешь, у нас его так уж много? — Галка тоже хмыкнула. — Мы не молодеем, брат. Скорее, наоборот.

— Мы вложили сюда хороший кусок жизни. Но зато теперь это наш мир.

— Верно. Только чтобы он таковым и оставался, нам нужно действовать, а не предисловиями баловаться… Итак, твое решение?

— Я согласен.

— Хорошо подумал?

— У меня было время на раздумья, — спокойно ответил Влад. А потом достал из кармана новенькую резную трубку, уже набитую табаком, и прикурил от свечки.

— Вот это да! — весело воскликнула Галка, не скрывая удивления. — У Причарда моду подцепил или у меня? И что тебе Исабель скажет, когда явишься домой весь в табачном аромате?

— Не все же тебе одной подрывать здоровье вредными привычками, — усмехнулся Влад. — В конце концов, я капитан, или погулять вышел?

Сестрица так и покатилась со смеху.

Это был первый боевой фрегат нового поколения, спроектированный и построенный на верфи Сен-Доменга. До того здесь строили либо сторожевики-«барракуды», либо мелкие торговые посудины. Крупные боевые суда только ремонтировали. И до спуска на воду этого фрегата шедевром местных корабельных мастеров считался линкор «Победитель»: его в буквальном смысле слова собрали из запчастей двух потопленных и затем поднятых английских восьмидесятипушечников — флагманского «Сент-Джеймса» и «Ирландии».

— Красавчик, — Билли критически осмотрел фрегат, еще стоявший на стапелях, но уже почти полностью готовый к спуску на воду. — Такой при хорошем ветре не меньше шестнадцати узлов даст.

— Испытания покажут, — Влад, уже назначенный капитаном новенького корабля, тщательно скрывал дрожь нетерпения: хотелось снова в море. На волны и ветер. На свободу. — «Гардарика» после переделки быстрее четырнадцати не пошла.

— Так она ж тяжелее раза в полтора!

— Одно меня смущает, — проговорил Жером. — У фрегата еще нет имени.

— За именем дело не станет — верно, Воробушек? — Билли по-дружески пихнул Галку в бок.

— Предлагаешь окрестить? — криво усмехнулась Галка: дружище Билли весьма чувствительно заехал ей локтем по ребрам.

— А почему нет? Давай, чего стесняешься? Не замуж выходишь.

Галка чуть было не напомнила чрезмерно веселому сегодня Билли («Уже где-то стаканчик пропустил, засранец, а то и не один!»), как он в свое время без конца сватал ее за каждого более-менее приличного капитана, но вовремя прикусила язык. Не здесь и не сейчас.

— Ладно, будут крестины, — сказала она, еще раз придирчиво осматривая фрегат. — Что ж, кораблик замечательный. Быстрый, маневренный, дерзкий… и носатый. Да будет он отныне зваться «Сирано де Бержерак»!

Влад и Джеймс, прекрасно знавшие, кем был Сирано де Бержерак, громко рассмеялись.

— Удачное имечко для боевого корабля, — весело проговорил Эшби. — Будем надеяться, что и этому фрегату выпадет шанс прославиться столь же необычными поединками, как и покойному де Бержераку.

— Черт подери, Воробушек, ты как обзовешь корабль, так хоть стреляйся, — гыгыкнул Жером. — Книжек начиталась и козыряешь заумными словечками. А нам-то, безграмотным, что делать?

Тут рассмеялись уже все…

Солнце закрыла тоненькая кисея — первый вестник приближавшегося шторма. Новоназванный «Сирано де Бержерак», заложив лихой разворот, лег на обратный курс. Незачем трепать фрегат штормом, особенно перед тем, что ему предстоит в скором будущем.

7

…Обращаю Ваше внимание, мадам: переговоры были чрезвычайно сложными. В качестве аргумента мне пришлось даже сыграть на страхах принцессы Софьи, намекнув на возможность заговора сторонников устраненного от власти семейства Нарышкиных. Случись что-либо с Его Величеством Иваном Алексеевичем, и единственным легитимным монархом естественным образом будет признан Его Высочество Петр Алексеевич. Царствование этого ребенка при наличии обиженных Ее Высочеством родственников будет означать конец ее правления и всех планов. Нарышкины на удивление недальновидные люди, я имел возможность убедиться в том при личных встречах со вдовствующей царицей еще до ее пострижения. Живой, не отрекшийся от мира царевич опасен для принцессы Софьи. Однако Ее Высочество прекрасно понимает, что смерть его или пострижение будут весьма пагубны для России. Даже если ей удастся провести решение о своем замужестве — для чего, боюсь, она может чужими руками принести в жертву законную супругу князя Василия — надежды зачать и родить наследника у нее немного. Не сочтите за дерзость, мадам, но Вы должны помнить, с какими трудностями было связано рождение Вашего сына Роберта. Принцесса Софья в куда худшем положении: ее лекарь, немец, будучи пьян, проболтался мне, будто бы Ее Высочество не единожды прерывала беременность, дабы не запятнать репутацию внебрачным ребенком. От ее брата Ивана в смысле продолжения рода толку будет ненамного больше: слабость ума не помеха женитьбе и зачатию наследников, но слабость здоровья, как я уже Вам отписывал, может стать серьезным препятствием сему делу. Такова реальность. А в здравомыслии принцессе Софье не могут отказать ни друзья ее, ни враги. Потому мое предложение вместо ожидаемого и весьма вероятного отказа вызвало оживленную дискуссию. Ее Высочество пока не дала однозначного ответа, ни положительного, ни отрицательного, однако осмелюсь предположить, что через некоторое время мы сможем обговорить все детали.

Ваш Николас Питерсзоон Схаак

P.S. Только что мне передали приглашение на обед у князя Голицына. Ожидайте в скором времени новых известий, мадам.

Два долгих месяца письмо добиралось из Москвы в Сен-Доменг, и это его еще быстро доставили — сушей через германские земли в Амстердам, а оттуда уже «почтовым барком» — новинкой сен-доменгских корабелов — через океан. К слову, кроме почты эти небольшие, но быстрые и достаточно вместительные барки могли возить и товары, и пассажиров. Голландцы, во всяком случае, покупали их еще до того, как они сходили со стапелей. Но и для доставки корреспонденции они оказались именно тем, что требовалось: трансокеанский переход в зависимости от сезона занимал от двадцати до двадцати пяти дней — вместо пяти-шести недель. Так что в ноябре, перед самым выходом эскадры в море, Галка имела возможность ознакомиться с подробностями дипломатических игр Николаса, имевших место в августе-сентябре этого года. По тем временам и для тех расстояний — огромная фора по времени.

«Что ж, Николас — ловкий юрист, — подумала Галка, запирая письмо в шкатулку. — Он не был бы адвокатом, если бы не умел убеждать кого угодно в чем угодно. Впрочем… Попался же он тогда, в семидесятом, на зуб английским судейским? Ладно. Будем считать, что это случайная осечка, с каждым может произойти. В том, что касается закулисной политической игры, наш друг Николас может дать сто очков вперед кому угодно. А пока… Пока — поисполняем союзнический долг, а заодно малость прирастем землицей на континенте».

Бостон! Вильгельм Оранский положил глаз на этот порт уже давненько, но «видит око, да зуб неймет». А сейчас образовалась отличная возможность как вернуть себе потерянные по Вестминстерскому миру колонии, так и прихватить то, что Голландии никогда не принадлежало. Расчетливый штатгальтер совершенно справедливо предположил, что эти приобретения окажутся весьма полезны Республике Соединенных Провинций, если не как источник постоянного дохода, то как хороший товар в случае, если ему срочно понадобятся деньги. А покупатель… Сен-Доменг, кажется, вовсе не против вложить свободные денежки таким образом, хотя его население еще не настолько велико, чтобы быстро освоить эти земли. Штатгальтер видел, что его гостья создает для своего государства огромный задел на будущее, но своей личной задачей видел не аналогичное создание за океаном задела для Голландии, а недопущение — любой ценой! — превращения Франции в мировую империю. А если попутно можно разжиться добычей за счет Англии — на здоровье. Меньше придется унижаться перед торгашами из Генеральных штатов, выпрашивая деньги на армию…

Пираты, по мнению голландского адмирала, действовали предельно дерзко и смело. Их артиллерия сумела подавить огонь фортов Бостона еще до того, как голландский десант был готов к высадке на берег, а стоявшие в порту английские военные фрегаты были потоплены или взяты на абордаж самими голландцами. Вот уж что-что, а драться на море минхееры умели. Когда хотели. Но голландских капитанов, что повели своих матросов в сухопутный бой, ждал настоящий шок, когда они увидели бой первой волны пиратского десанта с английским гарнизоном… Дробовики — не новость. Но шестизарядные, немного укороченные ружья револьверного типа, стреляющие дробью и картечью — это было нечто ужасающее. Пираты первым же залпом просто смели бросившихся в бой англичан. Затем были пущены в ход шестизарядные пистолеты. И только потом уже началась привычная обеим сторонам драка на саблях… Когда город был взят (сухопутные отряды, высаженные на побережье еще ночью постарались, чтобы никто из горожан не унес свои ценности, а городские ворота отомкнулись как можно быстрее), адмирал приказал подсчитать потери. И впал в ступор, когда офицеры доложили…

Семь к одному! Даже если учесть, что вояки из англичан так себе, все равно впечатляет. И адмирал, когда шум улегся, а госпожа генерал Сен-Доменга взяла город под свой контроль, сел составлять подробный отчет о сражении. Штатгальтер должен знать, с кем на самом деле имел неосторожность заключить договор…

Фрегат «Сирано де Бержерак» не подвел. Оказался достоин носимого имени — имени бретера и забияки, в свое время прославившегося дракой одновременно с сотней противников, а затем засевшего за философско-фантастические трактаты. Под командованием Влада он одним из первых атаковал английские фрегаты береговой охраны. А поскольку на этих фрегатах новой артиллерии еще не установили (тяжела для таких посудин), бой, на взгляд капитана Вальдемара, выглядел попросту скучным. Куда веселее было на берегу, когда десант принялся за городской гарнизон. И еще веселее стало, когда миссис Эшби, объявив город временно оккупированной территорией, принялась за хорошо знакомое дело — грабеж по списку…

Бостон и колония Массачусетс по договору отходили Голландии, пираты же получали две третьих собранной добычи, две третьих захваченных кораблей и боеприпасов, и должны были преспокойно отправиться с полными трюмами домой. Путь неблизкий: тысяча с лишним миль до Сан-Августина, затем остановка в Форт-Луи,[43] и только потом, сгрузив часть добычи во флоридских портах, эскадре предстоял переход до столицы. С заходом на Тортугу, естественно. Нужно было доставить Жана Гасконца из Сан-Августина на место его постоянной дислокации. А «на хозяйстве» в континентальных владениях Республики Сен-Доменг оставался новый руководитель.

Капитан Вальдемар. С семейством.

Удачи вам, господин капитан-губернатор!

8

— Что у нас, Бенигна?

— Приглашение на коронацию дона Хуана Кокома, мадам, — секретарша, поправив казавшиеся Галке забавными круглые очки, открыла бархатную, с золотым тиснением, папку для официальной переписки. По-французски она, немка, говорила получше своей начальницы. — Уведомление о прибытии в Сен-Доменг посла Республики Кулуа — дона Аурелио Диего Хуана Фуэнтес дель Кампо-и-Корбера. Письмо от директора Кюрасао ван Либергена… Я заготовила проекты ответов, мадам. Будьте любезны ознакомиться с письмами и черновиками.

«Коронация дона Хуана, — весело подумала Галка, читая по-испански вычурное письмо, украшенное гербом Юкатана — излучающим свет католическим крестом на вершине горы. — Ну надо же — уломали-таки папу Иннокентия! Интересно, кого же назначили в Мериду епископом?.. Ладно, оригинальничать в любезностях не будем, Бенигна написала идеальный в данном случае ответ. Пусть отдаст переписчику, а мы, трое глав советов, поставим автографы и приложим печать. Придется ехать на церемонию… Посол Республики Кулуа… Нет, ну ни хрена себе — такой смачный плевок в сторону Испании! Обозвать Мексику ее историческим самоназванием — Кулуа![44] Поглядим, что собой представляет этот дон Аурелио. Говорят, будто он был полевым командиром? Любопытный, наверное, кадр… Вот ван Либергену придется отвечать, взвешивая каждое слово: хитрый дядька. В любом случае стоит обсудить содержание его письма с месье Алленом… А в общем, не так уж и много дел у нас на сегодня, что странно. Надо будет устроить сегодня вечером домашние посиделки!»

Управившись с бумажными заботами, мадам генерал уже в два часа дня была свободна как ветер. Вот что такое вовремя раскидать основную массу рутинной работы на толковых секретарей! Фрау Эбергардт, кстати, строила всю канцелярию не хуже, чем Галка — своих матросов. Мартин только радовался, глядя на этот идеальный германский орднунг. Вот к нему-то Галка и отправилась: в его резиденции — в старом форте Святой Барбары, из-за постройки новых кварталов лишившемся своего военного значения — сейчас шла работа над электролампами. Насколько ей было известно, пока не удавалось создать в стеклянном баллоне достаточный для длительной работы лампы вакуум. Но последняя записка от немца внушала оптимизм: не иначе, как что-то придумал. Ведь пустил же старый мастер Ламбре в дело то, что поначалу сочли неудачным образцом! Только за основу взяли не пистолет старого типа, а ружье. И получился шестизарядный штурмовой дробовик. Тот самый, что отлично зарекомендовал себя при взятии Бостона, который голландцы не преминули тут же обозвать Новым Гронингеном. Так что если Мартин действительно придумал, как продлить жизнь электролампочке, недалек тот день, когда все-таки сбудется мечта невольных пришельцев из будущего — появится привычное им электрическое освещение.

«И не нужно думать, будто это тут не приживется, — размышляла Галка, поднимаясь вверх по Торговой улице до церкви Святой Барбары, стоящей на месте старой испанской каменоломни, откуда при Диего Колоне брали камень для строительства крепостей и домов Санто-Доминго. — Конец семнадцатого века, как-никак, а не достопамятные времена короля Артура, куда Марк Твен засунул своего янки. Здесь люди уже более-менее привычны к техническим новинкам и достижениям науки, достаточно вспомнить, как пошли на ура наши керосиновые лампы. А как еще пойдет паровой котел — доработанный вариант уже существующей в Англии примитивной паровой машины? И топливо есть — мазута-то сколько… Короче, технический прогресс в полный рост». И это Галка еще не упомянула судно для перевозки нефти — перестроенный испанский галеон, почти весь трюм которого представлял собой набор больших медных емкостей. Его построили на верфи Сен-Доменга по заказу купца из Маракайбо, сделавшего состояние на торговле нефтью. И на той же верфи сейчас были заложены еще два таких же кораблика — эти уже строились «с нуля» и были проданы предприимчивому испанцу еще до того, как плотники положили первый брус. Но эти «танкеры» не были результатом прогрессорства попаданцев. Их спроектировал для удобства перевозки жидкого товара все тот же купец, а сен-доменгцы лишь реализовали проект по сходной цене… Одним словом, в этом мире случилось именно то, что и должно было случиться: толчок, данный идеями пришельцев из будущего, породил цепную реакцию открытий, сделанных людьми семнадцатого столетия, даже не подозревавшими об истинной природе этого явления. Как, скажем, казнозарядные английские ружья и тяжелая нарезная артиллерия появились в ответ на аналогичные новинки Сен-Доменга…

— Лейбниц, — с едва заметной невеселой усмешкой говорил Мартин. — Переписка с Гюйгенсом, Ньютоном… О таком, признаться, я и мечтать не смел. Думал, если не убьют, после войны займусь отцовской радиомастерской…

— Я тоже думала, что после получения диплома буду работать системным администратором в какой-нибудь процветающей фирме, — с иронией проговорила Галка. — Или свою фирмочку бы открыла… Ну да ладно, незачем жалеть о несбывшемся. Поговорим о текущих делах. Вы точно уверены, что можно включать электросеть без риска облажаться в момент запуска? Оно, знаете ли, обидно будет, да и политический конфуз может оказаться немалый.

— Да, я могу гарантировать, что сеть не откажет в момент запуска, — совершенно серьезно сказал Мартин. Он тоже отнюдь не помолодел за эти годы, да и южный климат ему, европейцу, не очень-то нравился. Но куда деваться? — Мы провели уже десятки испытаний, лампы вполне надежны. Ни одна не лопнула в момент включения. Секрет оказался не в вакууме, а в отсутствии кислорода. Видите этот налет у цоколя и два тонких проводка? Мы вплавляем кроме положенных электродов с нитью еще эти тонкие электроды и присоединенное к ним легко воспламеняющееся вещество. Именно воспламеняющееся, а не взрывчатое. Когда воздух частично откачан, а баллон запаян, мы пропускаем ток через эти электроды. Вещество вспыхивает и выжигает весь кислород внутри лампы, после чего ее можно подключать в сеть без опасения, что нить сгорит.

— Лихо, — согласилась Галка. — А нить металлическая?

— Нет, пока еще карбонизированная хлопчатобумажная. Увы, месторождениями вольфрама Сен-Доменг и соседние страны обделены, — на строгом лице Мартина веселая улыбка казалась какой-то чужой.

— Как долго может работать ваша лампа?

— Вы имеете в виду продолжительность непрерывной работы? От сорока до семидесяти часов. С выключениями, то есть в нормальном бытовом режиме — в среднем проработает около года.

— А будет совсем неплохо для начала, — согласилась Галка. — Конструкция проста, в генераторе и гидростанции тоже ничего сверхсложного нет. Так что Европа довольно быстро обзаведется таким вот новшеством, это не белый порох. А за Европой подтянутся уже и другие части света…

— Вы этого хотите, фрау капитан? — спросил немец. — Я полагал, вы примете меры для сохранения секрета электросети.

— Мартин, это не тот секрет, который можно удержать. А также не тот, который нужно удерживать. Все равно пройдет не меньше полувека, пока его внедрят в быт. Вы и сами можете это подтвердить — сколько времени прошло от первых лампочек Свена до электрического освещения в каждом немецком доме? А у нас, между прочим, и в начале двадцать первого века в глухих селах освещают дом керосинками и топят печи донецким угольком. Совсем как здесь, правда?.. Короче, герр гауптман, — заключила настырная дама, — будьте любезны применить свои знания на благо человечества. А человечество в благодарность поставит ваше имя наравне с упомянутыми вами Лейбницем, Гюйгенсом и Ньютоном.

— Ну если так… — негромко рассмеялся Мартин. — Я действительно честолюбив, фрау капитан. Но стараюсь хорошо это скрывать.

— Какими судьбами, Воробушек? Неужто наконец забросила свои бумажки?

— Да нет, просто сегодня бумажек было поменьше. Вот и освободилась раньше… Здорово, Хайме!

Хайме быстро утряс свои дела — он явился на оружейный завод оформить заявку на партию тяжелых снарядов для крепости Осама, где после списания на берег служил интендантом — и они пошли в порт, посидеть в таверне Причарда… Хирург тогда действительно отпилил ему ногу ниже колена. Первое время, как зажили раны и списанный боцман смог передвигаться с помощью костыля, он чуть не ежедневно приходил в порт и с грустью смотрел на корабли. Когда ему приставили к обрубку грубую деревяшку, комендант крепости Франческо Бенедетти предложил толковому метису место интенданта. Хайме согласился. Местечко не особо пыльное, жалованье неплохое, а за каждодневными заботами отходит на второй план свирепая тоска по морю. А недавно какой-то мастер вырезал для него удобный деревянный протез, удачно имитировавший человеческую ногу. Даже ступня, приделанная на хитрой железной конструкции, могла немного двигаться. Хайме, освоившись с новинкой, завел моду носить высокие испанские сапоги, и со стороны казалось, что никакой он не увечный. Ну там, прихрамывает чуть-чуть на правую ногу — подумаешь. Военные моряки и пираты крайне редко могли похвастаться целой шкурой… Однако на борт «Гардарики» ему, претерпевшему такой значительный телесный ущерб, ходу больше не было: пираты искренне верили, что увечные отнимают удачу, и списывали их на берег, предварительно выплатив щедрую компенсацию.

— А жаль, чертовски жаль, — Хайме вздыхал над кружкой рома. — Как послушал, чего наши в Бостоне при штурме натворили, так обида меня взяла. Такая заваруха — и без меня!

— Всему когда-нибудь приходит конец, братан, — успокаивала его Галка. Ром она по-прежнему не жаловала, но ее кружка тоже не пустовала: Причард, зная ее вкусы, всегда держал про запас хорошее красное вино. — И мне однажды придется оставить мостик. Даже «Гардарику» когда-нибудь спишут. Одно я знаю точно: мне есть для кого стараться, пока «Гардарика» на плаву и я еще чего-то могу, в смысле командовать кораблем.

— Ты о своих пацанах, что ли?

— И о них. И о дочках Жерома, и о детях Билли — Джиме и Марго. И о… племянниках. Пожили для себя — теперь живем для детей. А ты? Столько девчонок кругом, и до сих пор ни одна не смогла утянуть тебя под венец?

— Кому я нужен — с деревяшкой вместо ноги? — хмыкнул Хайме. — Хотя… Есть тут одна семейка — отец с дочерью. Папаша рыбачит, дочка учится. Хорошая девочка. Я ей тоже вроде не противен. Только две загвоздки: девочка требует, чтобы я дождался, пока она выучится, а это еще полтора года. И папаша кривится. Хоть и рыбак, но у него герб и родословная. А что у меня есть, кроме чина лейтенанта и интендантской должности?

— Постой, ты случайно не о тех басках говоришь? — удивилась Галка. — Отец рыбак, а дочь — пока единственная девушка, поступившая на учебу в университет? Как там их фамилия… Блин, забыла…

— Точно. А по фамилии они Ариета.

— Ну тогда девушка права: дай ей доучиться. А как выучится и пойдет учительствовать, покупай хороший дом и нанимай прислугу — учительскую работу она точно не бросит.

— Папашу поможешь уломать?

— Нет проблем, уломаем. Денежки есть?

— Водится маленько.

— Тогда прими мой совет — сговаривайся о покупке дома уже сейчас. Через полтора года тут недвижимость намного дороже будет.

— Ладно, — согласно кивнул метис. — Сегодня же пойду в контору, узнаю насчет дома… Э, да там, никак, зашевелились в порту! — присвистнул Хайме, выглянув в окошко. — Что-то случилось.

— Пошли, посмотрим. — Для Галки каждый день «что-то случалось», она к этому привыкла. А для Хайме, обреченного вести жизнь «сухопутной крысы» все же развлечение…

— Фрегат. То ли испанский, то ли португальский. Но флаг наш. И идет с юго-востока. А паруса-то какие! Просто загляденье!

Паруса в огне заходящего солнца сияли так, словно их сделали из дорогого сен-доменгского хрустального стекла и выставили на свет. Впрочем, они и должны были так сиять: шелк. Хороший, стоивший бешеных денег китайский шелк. Галка еще не была уверена на сто процентов, но она догадывалась, кого могло угораздить прицепить на реи целое состояние. «Вряд ли наш шевалье прошел весь путь под шелком. Скорее, приказал поставить эти паруса в нескольких лигах от берега… Тоже мне, капитан Грей нашелся! — мысленно хихикала мадам генерал. — Последний романтик, блин… Жалко, что паруса не алые. Тогда я бы точно знала, что ему сказать…»

Через час фрегат уже бросил якорь в бухте, и Галкины подозрения полностью оправдались. Спустя пять лет в гавань Сен-Доменга явился не кто иной, как шевалье де Граммон, считавшийся пропавшим в далекой Африке, на Берегу Скелетов. Действительно, только ему могло прийти в голову поставить шелковые паруса. И только ему могло приспичить одеться по-европейски, но с роскошью индийского магараджи: на него больно было смотреть от блеска многочисленных бриллиантов и рубинов. А смуглые усатые рожи гребцов, их синие чалмы и восточные одежды сразу сказали Галке, в каких краях блистательный — в прямом и переносном смысле — шевалье сумел нажить такое гомерическое состояние… Вид великолепного капитана вызвал массу эмоций у моряков и зевак, столпившихся на пирсе. Горожане, особенно молодежь, не скрывали удивления и восхищения. Бывалые пираты качали головами и обсуждали открывшееся им зрелище: столько драгоценностей на себя не навешивали даже испанские гранды, падкие на золото и блестящие камушки. Хайме, всякое повидавший на своем веку, и тот округлял глаза; «Ни черта себе! Во разжился мужик! И у кого он столько украл?..» Зато Галка посмеивалась. А когда шевалье де Граммон, наживший не только кучу денег, но и седину, лихим молодцом выпрыгнул из шлюпки на мол, она сделала индийское намасте — приветствие — сложив руки и поклонившись.

— О великий сахиб Граммон! — весело проговорила она, шутливо кланяясь. — Солнце воссияло на небесах — ты наконец вернулся… засранец эдакий! Где тебя черти носили, позволь спросить?

— С ума сойти! Ты встречаешь меня как любящая жена, — рассмеялся шевалье.

— Размечтался! — весело фыркнула Галка. — Пошли.

— С тобой я пойду хоть на край света, — шевалье вернул Галке насмешливый комплимент. — Но куда мы пойдем сейчас?

— Куда, куда… Сперва к начальнику порта, а потом в Алькасар де Колон, будешь хвастаться своими подвигами! Я сейчас пошлю за братвой, пусть послушают твои враки…

9

Жизнеописания шевалье де Граммона и без того хватило бы на три авантюрных романа, а тут количество приключений на единицу времени вообще зашкаливало. Но Граммону верили. Потому что это был Граммон… Он явно поскупился на слова, описывая, как выбирался с Берега Скелетов. Упомянул только, что до Алмазной бухты добралось меньше половины спасшихся с «Ле Арди» и шхуны капитана Луи. Остальные погибли от невыносимой жары и нехватки воды. Выжившим удалось добраться до селения того африканского племени, что продавало им алмазы. Местные, проникшиеся уважением к сильным людям, одолевшим страшную пустыню, предупредили, что в бухте стоят португальские корабли, две штуки. И Граммон принял безумное решение — захватить «португальца», купить у негров немного скота на мясо, запасти воды и двигать дальше, на Мадагаскар. Многие поначалу сомневались, но в итоге Граммон их уговорил, и они ночью напали на стоящий в бухте крупный фрегат. Старая пиратская тактика: вырезать вахтенных, поднимать паруса и заряжать пушки — если второй португалец будет их преследовать… Поскольку большая часть команд отдыхала в крепостице на берегу, пиратам удалось провернуть свое предприятие. А второй португальский фрегат был очень быстро потоплен, благо при выходе из бухты Граммон приказал его хорошенько обстрелять… Дальше не произошло ничего примечательного до самого Мадагаскара. Там шевалье нашел небольшое пиратское поселение, где смог разжиться свежими продуктами, а заодно нарассказал всякого разного про государство Сен-Доменг. Местные джентльмены удачи, почти поголовно англичане, не особенно вдохновились байками какого-то француза, и Граммон принял решение отправиться дальше на восток. Подзаработать деньжат на торговых путях мусульман. Первый же рейд принес ему и команде баснословную добычу и славу удачливого пирата. Прочие рейды тоже имели успех, но во время абордажей и от неведомых восточных лихорадок полегли две третьих экипажа. Над грозой Индийского океана нависла реальная угроза плена и смерти. И Граммон принял еще одно безумное решение: попроситься на службу к Великому Моголу… Надо ли говорить, что его просьба была удовлетворена? Правителю нужны были отчаянные мореходы и хорошие бойцы…

— Ага, — хмыкнул Билли. — Вот откуда шелковые паруса!

— Да, эти черти не скупились при расчете, — заявил Граммон. — Десятину отдал в казну — остальное твое. Все равно тут и прогуляете. Матросов не хватает? На тебе сикхов. А сикхи, я вам доложу, отменные вояки. Всего-то и дела было, что обучить их морской науке. Вот так и прослужили там добрых три года. Потрошили арабов и персов так, что пух и перья летели. А золота и камушков там — испанцы по сравнению с этими индийскими раджами просто нищие! Слово дворянина!..

Дальнейшее, зная натуру шевалье, представить было нетрудно: ему однажды попросту все надоело, и он, захватив богатый приз, не пожелал возвращаться в Индию. Начался обратный путь. Каково же было его удивление, когда, со всеми предосторожностями миновав Берег Скелетов (он даже увидел и узнал стоящий на берегу уже в нескольких десятках ярдов от кромки пробоя «Ле Арди»), около Алмазной бухты его встретила «Эвридика» Лорана де Граффа! Встречу старых друзей три дня отмечали всей пиратской компанией. В крепостице, отбитой у португальцев и ставшей фортом маленького городка, населенного почти сплошь местными неграми. Там Граммон узнал о переменах, произошедших в Сен-Доменге, и решил своими глазами на это взглянуть. Вот так он и оказался пять лет спустя в столице пиратской республики, которую, по его же словам, отказывался узнавать. За время его отсутствия город вырос чуть ли не втрое. Количество кораблей в порту впечатляло. А уж известия о признании Сен-Доменга европейскими грандами, о приобретениях на континенте, об удивительном оружии и прочих чудесах техники, о войне и победе над английской эскадрой вовсе его добили. Когда господа капитаны, перебивая друг друга, поведали ему эти новости, он поначалу даже не поверил. Но потом, уже после праздничного ужина в его честь, крепко задумался… Уходя отсюда пять лет назад, шевалье на всякий случай вложил некую сумму в республиканский банк. Даже если бы он вернулся голым и босым, нищета бы ему не грозила: и вклад был немаленький, и проценты наросли. Но домом он тут не обзавелся, потому его пригласили погостить в Алькасар де Колон. И это ему тоже было не очень-то по душе. Здесь, под этой крышей, жила женщина — одна из очень немногих, что отказали ему. Женщина-генерал, сумевшая делом доказать недоверчивому шевалье, что она достойна своего нынешнего положения. Наконец, женщина, ради которой он собственно сюда и вернулся. В этом Граммон никому никогда не признавался, но и шелковые паруса, и великолепная одежда, и бриллианты были призваны поразить воображение этой женщины. А она… Она уязвила шевалье в самое сердце, переплюнув все его подвиги своим ненаглядным Сен-Доменгом…

Не в силах заснуть, он спустился в сад, освещаемый яркими керосиновыми фонарями. Звенели цикады, бились о плафоны фонарей ночные бабочки, где-то неподалеку слышались шаги патруля… Граммон еще в комнате запалил трубку, но так и держал ее в руке, не закуривая.

«Она обошла меня».

Вот этот факт ему и не нравился. Честолюбивый шевалье привык к первым ролям, он был лидером без всяких преувеличений, и лидером удачливым. А здесь ему наглядно продемонстрировали, что удача — далеко не все. Что к удаче следует приложить еще и немалый труд, иначе любой достигнутый результат будет развеян по ветру… Сен-Доменг, этот самый результат, пока держался. Но зато мадам генерал изрядно сдала за те пять лет, что они не виделись… Сам Граммон вряд ли согласился бы платить такую цену.

«Все-таки я сглупил, что вернулся, — думал он. Вспомнив про трубку, закурил. — Чего я хотел? Шикануть перед женщиной, для которой я не больше, чем союзник? Ха! Ну пришел. Ну блеснул дорогим нарядом. Дальше-то что? Она ведь не из тех, кого можно купить… Правительница, черт бы ее побрал!»

— Не ревнуй к чужим успехам, приятель, — за спиной раздался хорошо знакомый ему женский голос, отчего шевалье вздрогнул и моментально обернулся: он не услышал шагов. — Откуда ты можешь знать, какой ценой они оплачены?

Граммон прищурился: вот стерва. Может, как капитан она ему и уступит, но по части чтения в человеческих душах на этом острове ей равных нет.

— Ты уже мысли научилась читать? — недовольно хмыкнул он.

— У тебя эти мысли во-от такими буквами на лбу написаны, — сказала Галка. Граммон, обернувшись к ней, оказался спиной к фонарю, но ей не требовался свет, чтобы угадать выражение его лица. — Не буду спрашивать, зачем тебе понадобился сегодняшний парад. И так все ясно. Но что ты будешь делать дальше?

— То же, что и раньше делал, — уверенно заявил шевалье. — Или ты против?

— Ты по-прежнему живешь сегодняшним днем, дружище. А годы-то идут. Или ты решил плюнуть на все и не доживать до старости?

— Готов рассмотреть твои предложения, — Граммон давно понял, к чему она клонит.

— Мы формируем Континентальную эскадру, — Галка не стала тянуть кота за хвост. — Как насчет стать ее адмиралом?

— Где база?

— В Сан-Августине и Форт-Луи.

— Кто там губернатором? Твой братец?

— Да.

— Тогда сработаемся. А может, и нет… А может, я и вовсе пошлю вас всех к чертям и пойду на вольные хлеба, — едко усмехнулся шевалье, дымя трубкой. — Война с англичанами? Очень хорошо, буду потрошить англичан. Надумаешь повоевать с испанцами — буду потрошить испанцев. Мне по большому счету все равно, кого потрошить, лишь бы жизнь не была противной, как позавчерашняя лепешка.

— Ну а если я надумаю заключить со всеми мир? — Галка знала, что Граммон внимательно наблюдает за каждым ее движением, и держалась на безопасном расстоянии. Он тоже был опасно непредсказуем. — Что ж ты будешь делать, бедный мой шевалье? Снова отправишься на заработки в Индию?

— Испорчу тебе всю дипломатию на хрен, — честно ответил Граммон.

— Тогда я испорчу тебе жизнь. Да так, что она тут же и закончится.

— Не боишься мне угрожать?

— Я ответила взаимностью на твою угрозу, дружище.

— В этом смысле мы с тобой действительно друг друга стоим, — хмыкнул француз. — Хорошо. Допустим, я соглашусь стать твоим адмиралом. Теперь твой черед ответить на вопрос — что дальше?

— А дальше мы будем делать то, что должны делать. Я займусь дипломатией, а ты содержи в порядке эскадру и защищай побережье от супостата. Чего уж проще-то? Вот насчет вольницы — тут ты опоздал. Все. Кончилась вольница. Теперь каждому из нас придется отвечать за содеянное и сказанное.

— Перед кем? — нахмурился Граммон.

— Перед законом. Перед нашим законом, приятель.

— Отлично, — шевалье был просто взбешен: до сих пор он не признавал над собой власти никаких законов, и если соблюдал пиратские «понятия», то только из-за команды. — Ты предлагаешь мне самолично надеть на себя ошейник?

— Тьфу, блин! — вспылила Галка. — Ты хоть сам-то понял, что сказал? Законы Братства для тебя уже ошейником стали? Скажи спасибо, что тебя твоя команда не слышит! Или ты так возгордился, что считаешь себя превыше любых законов?

— Мне кажется, что ты сама считаешь себя законом, — шевалье едва сдержался, чтобы не вспылить в ответ.

— Это не так, и ты это знаешь.

— Да? Ты забываешь, что Братство провозглашает равенство. А равенства не существует, ведь одинаковых людей не бывает. Кому-то дано больше, кому-то меньше. Кто-то капитан, а кому-то до конца дней своих не подняться выше матроса. Что ты на это скажешь? — Граммон, когда хотел, умел философствовать не хуже профессоров Сорбонны.

— Скажу, — Галка успокоилась так же быстро, как и рассердилась. — Есть единственное равенство, которого можно было достичь уже давно — равенство перед законом всех без исключения. Когда и матроса, и капитана за один и тот же проступок наказывают одинаково — это справедливо или нет?

— Справедливо.

— Разве на наших кораблях этот закон не работает? Так почему он не может работать для целой страны? Да, тут делов еще — внукам моим хватит и правнукам останется. Но мы кое в чем уже добились своего.

— Ты не можешь предусмотреть каждую мелочь.

— Не могу. И не пытаюсь. Да я одна бы никогда и не справилась. А вместе…

— Послушай, Воробушек, — спокойно, даже немного грустно проговорил Граммон. — Ты замахиваешься на такие вещи, какие могут запросто оказаться тебе не по зубам. Неужели ты не можешь жить просто, без особенных затей?

— Могу. Но не имею права.

— Тогда чего ты добиваешься? — спросил Граммон. — Славы? Слава и место в истории тебе были обеспечены уже после Картахены. Денег? Нет, я за тобой тяги к золотишку не замечал. Большой и чистой любви? Так это у тебя вроде есть, ты как будто счастлива с мужем. Власти? Этого добра у тебя тоже хватает, но ты прекрасно понимаешь, что над всеми и вся командовать не выйдет, и спокойно окучиваешь свой огородик — Сен-Доменг… У меня слабовато с фантазией, когда речь заходит о женской душе. Так скажи мне, только честно — чего ты хочешь?

В свете керосинового фонаря тонкая, грустная, едва заметная улыбка женщины-генерала оказалась похожей на мимолетную тень. Была — и пропала, стертая ночью.

— Я хочу, чтобы моим детям не было за меня стыдно, — раздельно проговорила она, тщательно проговаривая французские слова. — А насчет моего предложения — ты не торопись с ответом. Время пока есть… Спокойной ночи, шевалье.

Галка отступила в тень и будто растворилась в ночной темноте. А шевалье де Граммон — и в самом деле один из последних романтиков пиратства — смотрел ей вслед со странным чувством. Смесь гнева и грусти. Гнева от того, что приходится хоть в чем-то уступать этой ненормальной женщине, и грусти — что вольным денькам действительно пришел конец.

Пришли другие времена и другие люди.

10

…С превеликой радостью спешу сообщить Вам, что длительные и трудные переговоры принесли ожидаемый результат. Более подробный отчет я непременно пришлю немного позднее. Сейчас я ограничен во времени и потому вынужден обойтись малыми словами.

Итак, Ее Высочество принцесса Софья с согласия Его Величества Ивана Алексеевича выразила одобрение планам реформирования русской армии, предложенным князем Голицыным. Также она изволила утвердить проект указа, способствующего дальнейшему развитию кораблестроения в городе Архангельске, дабы флоту российскому выходить на морские просторы, не препоручая это важное для государства дело иностранным подданным. Однако только лишь постройкой кораблей, как Вам хорошо известно, дела не решить. Нужны опытные матросы и офицеры, а поморы, живущие близ Архангельска, на больших военных судах никогда в море не ходили. Таким образом, беседа за беседой, мне удалось исподволь навести Ее Высочество на мысль отправить за границу в учение нескольких благородных отроков, дабы в будущем сделались они славой российского флота… Уверяю Вас, я не произносил имени Его Высочества Петра Алексеевича ни в этом решающем разговоре, ни до него! Принцесса Софья сама упомянула его в числе первых кандидатов на заграничное обучение! Мне лишь оставалось аккуратно, без нажина, тщательно аргументируя свои доводы, убедить Ее Высочество в необходимости отправки ее брата Петра не в Голландию, как предполагалось вначале, а в Сен-Доменг.

Опасаясь разрушить достигнутое немалыми трудами, я не стал далее столь явно интересоваться этим вопросом. Потому о дальнейшем могу сказать лишь одно: Его Высочество Петр Алексеевич уже отбыл в сопровождении одного доверенного человека на голландской шхуне в Амстердам, где ему предстоит пересадка на первый же торговый корабль, идущий в Вест-Индию. Не думаю, что мое письмо намного его опередит, так что ожидайте вскоре прибытия гостя.

Преданный Вам Николас Питерсзоон Схаак

— Давно надо было учредить в Сен-Доменге какие-нибудь ордена! — воскликнула Галка, прочитав это письмо. Корреспонденция от послов республики, минуя фрау Эбергардт, сразу попадала на стол генерала, и Галка могла вести переписку с послами будучи более-менее уверенной в ее конфиденциальности. — Николас и без того отлично сработал в Голландии, а вот за эту операцию ему с чистой совестью высший орден можно вручать!

— А орден никогда не поздно учредить, — не без иронии отметил Джеймс. — По-моему, самое время.

— Угу, и как ты намерен этот орден назвать? «Веселый Роджер» или «Джентльмен удачи»? — рассмеялась супруга. — Ну ладно, ладно, милый, я шучу. Придумается что-нибудь, главное внести предложение. А там уже люди поумнее меня сообразят… То, что Николас сработал по высшему разряду, это хорошо, — добавила она, становясь серьезной. — Вот с Петром Алексеевичем, боюсь, тяжело будет общаться. Особенно на первых порах.

— Ему одиннадцатый год, Эли. В чем могут быть проблемы? — Джеймс пожал плечами.

— Главная проблема в том, что он царевич. Если ему уже внушили царскую спесь, забороть это будет тяжело. Если успели озлобить, внушить ненависть — еще хуже. А ломать его через колено себе дороже. Насколько я знаю из нашей истории, личность была невероятно мощная.

— Хосе тоже отнюдь не слабак, но ты сумела вылепить из него потенциального лидера. Он, кстати, забегал, пока ты была у Мартина. Обещал прийти в гости в воскресенье: у него сейчас масса работы с книгами.

— Хосе не царевич, милый, — грустно усмехнулась Галка.

— Да. Но по прошествии какого-то времени он получит власть ничуть не меньшую.

— Если докажет, что достоин ее.

— Совершенно справедливо. Попробуй внушить принцу Питеру ту же мысль: чтобы получить власть, мало родиться в семье государя, нужно оказаться достойным принять ее.

— Попробую. Парень ведь далеко не дурак. Но и гарантировать полный успех не могу…

«Что за черт? Почему они так задержались?»

Галка нервно расхаживала по каюте: время от времени ей просто приходилось устраивать себе «отпуск» — сбегать из Алькасар де Колон на «Гардарику», выходившую на патрулирование побережья. Ответственность. Огромная ответственность придавила ее словно камнем. А вдруг почтовый барк, что должен был доставить юного Петра в Сен-Доменг, потонул по дороге? А вдруг был встречен англичанами или португальцами? Конечно, оснащенный такими же, как на сторожевиках, пушками, почтовый барк мог здорово испортить настроение любому врагу, но это во многом зависело от решимости и профессионализма его капитана. Галка всякое видала на своем веку, в том числе и сдачу полностью боеспособного корабля без единого выстрела, и сражение жалкой посудины против мощного боевого фрегата… Слишком много случайностей. Николас сделал свое дело. Выдернул Петра из обстановки, где ему неминуемо внушили бы полнейшую безнаказанность («Царю все можно!»), и приохотили бы к разным вредным привычкам вроде хмельного пития. Или тихо прибили бы, когда у Софьи или Ивана появился бы наследник. А Галка должна была сделать как раз наоборот — приучить царевича к строжайшей самодисциплине. Потягает концы на корабле годик-два, примет посвящение в матросы, а дальше можно будет исподволь, понемногу, как в случае с Хосе, поделиться с ним опытом правления…

Если он только жив.

Беспокойство оттеснило на второй план все, даже согласие шевалье де Граммона принять под свое командование Континентальную эскадру, что в другое время конечно же стало бы событием номер один. Если Петр погиб, сможет ли Софья вытянуть на себе огромный воз, именуемый Россией? Сможет ли она дать достойный отпор шведам, когда те неминуемо полезут «осваивать» соседнюю страну? Галка не могла сказать ни «да», ни «нет». И отчаянно сопротивлялась одолевавшему ее страху: сейчас речь шла о действительно глобальных переменах в развитии этого мира.

«Нет, — думала она, загоняя свой страх куда подальше. — Он жив».

Находиться в каюте стало невыносимо: тут, в одиночестве, недолго и с ума сойти. Галка поднялась на мостик. Свежий ветер, наполнявший паруса «Гардарики», тут же растрепал ее волосы.

— Курс норд-норд-ост, идем в крутом бейдевинде при ветре норд-ост, на левом траверзе остров Саона,[45] — на мостике Джеймс всегда свято соблюдал субординацию, и при появлении капитана тут же доложил обстановку.

— Следовать вдоль побережья до мыса Энганьо… будь он неладен, — стальным голосом сказала Галка, сразу вспомнив богатый на события семьдесят третий год и то, как «Гардарику» тогда изрядно помотало по проливу Мона во время шторма.

— Эли, перестань себя изводить, — тихо проговорил Джеймс. — Очень многое в этом мире зависит не от тебя. Смирись.

— Джек, это не тот случай, — так же тихо ответила Галка, наблюдая за палубной работой. Боцман Мигель отличался от многих своих горластых коллег как раз тем, что редко повышал голос. Но матросы слушались его беспрекословно. — Слишком многое поставлено на карту.

— Сейчас ты ничего не можешь изменить.

— Остается только надеяться…

— Парус впереди по курсу! — донеслось с фор-марса.

Ветер сегодня был не очень сильный, и прошло не меньше часа, пока марсовой не опознал три почтовых барка под голландскими флагами. На грот-мачте головного подняли вымпел, означавший наличие важной почты и пассажиров до Сен-Доменга. На красно-белом флагмане республики подняли вымпел «Принимаем под защиту». Ничего необычного, так поступали и раньше. Три сторожевика и фрегат пошли прежним курсом, патрулировать побережье, а «Гардарика» возглавила строй голландцев, которым теперь уж точно нечего было бояться. Нарываться на драку с «Гардарикой» после всех известных фокусов ее капитана не рисковали даже самые безбашенные джентльмены удачи с Ямайки, коих миссис Эшби в последнее время чихвостила с завидной регулярностью. На головном барке снова подняли вымпел — на этот раз просьба принять шлюпку. «Гардарика», свернув паруса, остановилась, и через полчаса на борт флагмана пожаловали несколько человек — два голландца, с ними какой-то офицер, и крепкий седой мужик, косая сажень в плечах, а при нем мальчик в голландском кафтане… Галка сразу его узнала, хоть никогда не видела портретов Петра в детском возрасте. Она помнила это лицо по гораздо более поздним портретам, где он был изображен взрослым мужчиной, императором. Тем самым императором, забавлявшим себя и шокировавшим страну «всепьянейшими соборами», набившим себе и России немало шишек, создавшим действительно правильную вещь — Табель о рангах — и в то же время превратившим в рабов миллионы подданных… И — вот он, десятилетний мальчик, даже не подозревающий, какая судьба его ждет. Опальный царевич, фактически высланный из страны своей сестрой, чтобы не питал надежды ее противников… Галка не заметила в его взгляде надменности, присущей коронованным особам. А то ведь даже незаконный сын короля Франции юный граф Вермандуа, никогда не видевший моря, но пожалованный коронованным отцом в адмиралы Франции, и тот задирал нос перед заслуженными боевыми офицерами. И отсутствие этой надменности внушало надежды на лучшее. «Значит, не успели еще испортить мальчишку, — думала Галка, когда голландцы просили принять их на борт, ибо везут они в Сен-Доменг шкатулку с неким особо ценным содержимым. — Он ведь был третьим в очереди на трон, а значит, почти не имел шансов, пока братец Федор не умер. Потому матушка Наталья Кирилловна обращалась с ним как с сыном, а не как с малолетним царем, которым можно управлять. Очень хорошо. Даже лучше, чем я думала… Что ж, вот теперь точно все в твоих руках, подруга. Ошибешься — пожизненный расстрел на месте».

Наконец голландцы получили разрешение перенести свой «особо ценный груз» (оказавшийся на поверку испытываемым новоизобретением минхеера Гюйгенса — морским хронометром) на «Гардарику», и очередь представляться пришла уже седому мужику и мальчику. Мужик, сняв шапку и поклонившись, на неплохом голландском языке отрекомендовался Федором Дементьевым.

— Состою денщиком при Петре Михайлове, недоросле дворянском, определенном по повелению царя Ивана Алексеевича в учение, — добавил он. А мальчик, что самое интересное, с достоинством поклонился, когда его представили.

— По батюшке-то тебя как звать, Федор Дементьев? — спросила Галка по-русски. Ее русский язык по понятным причинам несколько отличался от русского языка тех времен, но у нее всегда наготове было объяснение: язык один, а диалектов много.

— Артемьев сын я, — Федор усмехнулся в бороду: похоже, не врут люди, что правит тут бабенка русских кровей.

— Вот что, Артемьич, раз уж привез… сего недоросля дворянского к нам в учение, знай — у юнг на наших кораблях денщиков не бывает, — спокойно проговорила Галка, краем глаза наблюдая за реакцией Петра. Мальчишка пока никакого недовольства не проявлял, скорее, наоборот — наверняка был рад избавиться от опеки навязанного ему человека. — Нянек — тоже. Так что или сам на службу поступай, или езжай себе с миром обратно.

— Но как же… А повеление царево? — опешил Федор. — Да и не могу я на службу-то, и без того при деле!

— Я уж как-нибудь сама с этим разберусь. Иди с Богом… Иди, Артемьич, не зли моих людей, — с нажимом повторила Галка, заметив, что на шкафут подтягиваются матросы во главе с боцманом. — Порвут на тряпки, и пикнуть не успеешь.

— Да как же я покажусь обратно без Петруши! — взвыл Федор.

— Ладно. Придем в порт — решим, как поступить. А пока возвращайся на барк, Артемьич. Мы тут как-нибудь без тебя обойдемся, — Галка давно поняла, что за субъекта прицепили на хвост юного царевича: опять «хороший человек из Тайной канцелярии». И заговорщически подмигнула мальчишке. А тот кусал губы, чтобы не рассмеяться. Может, и не держал он зла на сестрицу Софьюшку, но людей ее явно не жаловал. — Все, господа, — добавила она по-французски. — Время для визитов исчерпано. Через четверть часа поднимаем паруса.

— Что это?

— Бизань-ванты.

— А для чего они?

— Чтоб мачта нам на голову не упала. И еще чтоб матросы могли на крюйс-салинг подняться.

— А это как называется?

— Флаг-фал.

— Это чтоб флаги поднимать, значит?

— И флаги, и вымпелы, — ответила Галка. — Правильно делаешь, что спрашиваешь, парень. Голова человеку на то и дана, чтобы ею думать, а не только шапку носить.

— Шапки тоже всякие бывают, — с вызовом ответил царевич. Видимо, накрутить насчет шапки Мономаха его уже успели…

— Верно, — Галка не стала сходу нарываться на конфликт — искусство, которому Петру еще предстоит долго учиться. — Но даже этих шапок нужно быть достойным. На пустой голове и корона будет сидеть как дурацкий колпак.

— Учиться-то поди нелегко, — вздохнул мальчик, молча согласившись с последним утверждением.

— Учиться всегда нелегко, парень, особенно если учишься полезному делу… Ладони-то уже в мозолях, — хохотнула мадам генерал, случайно заметив руки Петра. — Где нажил? Небось, на борту голландца упражнялся?

— Где нажил, там нажил, — дерзко ответил мальчишка, пряча руки за спину. — То мое дело.

— Юнга Михайлов, — не повышая голоса, но с явственно прозвеневшей стальной ноткой проговорила мадам генерал. — Если вы изволите дерзить капитану, у вас для этого должны быть веские основания. Либо предъявите их, либо примите положенное наказание за беспричинное нарушение субординации. Вам ясно?

— Ясно, — процедил сквозь зубы упрямый мальчишка. Ох, и не любит же он подчиняться…

— На корабле может быть только один капитан, парень. Запомни раз и навсегда.

Один из шкотов грот-брамселя вдруг дал слабину: видать, плохо закрепили. Здоровенный парус захлопал выпроставшимся краем, заплескался на ветру.

— Гаспар, мать твою! У тебя что, руки из задницы растут? — во всю глотку, не утратившую с годами ни капли своей мощи, заорала Галка. Она не хуже боцмана знала, кому в этой вахте было поручено крепить шкоты. А в следующий миг, словно приняв какое-то решение, вдруг обратилась к мальчишке: — Узлы вязать умеешь?

— Научили, — ответил тот.

— Ну-ка покажи вон тому безрукому, как надо шкоты крепить!

Гаспар, четырнадцатилетний юнга, обиженно шмыгнул носом, но смолчал: ничего не попишешь, сам виноват. А мальчишка-московит, несмотря на свои десять… вернее, без двух месяцев одиннадцать лет, ростом почти его догнавший, на удивление ловко захлестнул пойманный матросами шкот за кофель-нагель и столь же ловко закрепил его хитрым узлом… Когда Петруша обернулся, в его глазах светилась даже не радость — истинное счастье. Он что-то сделал, и сделал лучше других!.. Галке все стало ясно. По крайней мере, насчет этого мальчика. Первый император России действительно вкладывал в то, что делал, всю душу без остатка. Причем безразлично, что именно он делал — вязал узлы, стриг бороды, махал топором или развлекался. «Да, тяжело с ним будет, — подумала капитан „Гардарики“, сдержанно похвалив юнгу Михайлова за отличную работу. — Контролировать свою силищу он научится, не вопрос. Морская наука и не из таких спесь вышибала, а Мигель умеет салаг строить. Но самое сложное, как всегда, состоит в выборе цели и путей к ней. С целью у Петра Алексеича был полный ажур, вот с путями…»

Это был уже другой мир. Другая история, хоть и создаваемая теми же людьми. Теперь корабль этой истории находился в незнакомых водах, и никто не мог предсказать, куда его занесут ветра и течения будущего.

Но зато он шел своим собственным курсом.

СЛЕД НА ПЕСКЕ

1

«Стоило, конечно, взять билеты на прямой рейс из Мадрида, но надо было раньше о том подумать. А так — все билеты проданы. Курортный сезон, все такое…»

И в самом деле, пока старушка Европа заливается холодными осенними дождями, не вредно съездить на недельку-другую в тропики. Позагорать, лежа на белом, мягком коралловом песочке, поплескаться в теплом Карибском море, погулять по знаменитому Малекону, где на протяжении последних двадцати лет каждый вечер устраивают фантастически прекрасные голографические представления,[46] Но Диего Веласко Серменьо приехал сюда не отдыхать.

Он историк. Специалист по всякого рода загадкам истории вроде египетских пирамид, раскопанных древних городов Урала или гигантских рисунков пустыни Наска. Его статьи публикуются во многих научно-популярных изданиях, по его книге «Утраченное наследие» недавно был снят документальный фильм-исследование. Но, в отличие от прочих коллег по интересу к загадкам прошлого, Серменьо не пытается все чохом объяснять влиянием иных цивилизаций. Девять из десяти исследованных им феноменов имели вполне земное происхождение, и он смог это убедительно доказать. Но и в инопланетное происхождение тех десяти процентов явлений, которые так и остались вопросами без ответов, не очень-то верил. По его сугубому мнению, древние были куда умнее, чем считалось до недавнего времени. Но почему те знания были утрачены? Снова вопросы без ответов… Однако в Сен-Доменг его, исследователя исчезнувших цивилизаций, привела некая странность, обнаруженная еще в конце двадцатого века видным историком из России Львом Гумилевым.

«Это все равно, как если бы исследователь древнеегипетских мумий вдруг занялся историей Египта новейшего времени, — хмыкнул Серменьо. В зале ожидания было много народу: туристы, прилетевшие в Теночтитлан, теперь ждали, когда начнется регистрация на местные и региональные рейсы. А кулуанские[47] курорты славились не меньше, чем сен-доменгские и кубинские коралловые пляжи. — Я препаратор цивилизаций-загадок далекого прошлого, но чтобы лучше понять свой предмет, должен изучить сходную цивилизацию, появившуюся, по историческим меркам, совсем недавно и дожившую до наших дней».

Землетрясение шестидесятых годов почти стерло с лица земли старый Теночтитлан. Нынешняя столица Кулуа — новый город. Здесь историку фактически нечего делать. Разве что посетить музеи и побывать в чудом уцелевшей церкви Девы Гваделупской, построенной в конце семнадцатого века на месте сражения, решившего судьбу бывшей испанской колонии. Гораздо интереснее было бы посетить древние ацтекские пирамиды, где в дохристианскую эпоху жрецы приносили человеческие жертвы. И ведь не из какой-то особой кровожадности они это делали. Просто верили, что, питая богов человеческой кровью, спасают мир от неминуемой гибели… Серменьо здесь уже бывал, проездом. Но тогда, глубокой ночью, аэровокзал Теночтитлана показался ему похожим на все остальные. А сейчас, днем… Впрочем, и днем здесь была такая же суета, как и в любом другом аэропорту мира.

— Объявляется регистрация пассажиров рейса номер семьдесят четыре, Теночтитлан — Сен-Доменг!

Приятный женский голос произнес эту магическую для начинавшего клевать носом Серменьо фразу по-испански, а затем повторил еще дважды — на науатль[48] и французском. Диего встрепенулся, подхватил сумку и поспешил к терминалу, свободной рукой доставая из нагрудного кармана пластиковую карточку с изображенным на аверсе государственным флагом Испании. На реверсе была нанесена его фотография, имя с фамилией и общепринятые кодовые значки — на тот невероятный случай, если вдруг выйдет из строя сканер или слетит прошивка микрочипа.

— Ваш паспорт, сеньор, — миловидная девушка чисто индейского типа в униформе таможенной службы очаровательно улыбнулась — должно быть, в двести пятидесятый раз за сегодня.

— Пожалуйста, сеньорита, — Серменьо подал ей карточку. Девушка помахала ею перед сканером, и на мониторе сразу высветилась идентификация.

— Ваше место двадцать третье в первом салоне, сеньор, — убедившись, что все в порядке и билет действительно забронирован этим конкретным иностранцем, девушка одарила испанца еще одной ослепительной улыбкой и подала ему паспорт вместе с цветной бумажкой, буквально выскочившей из тонкой щели в столе. — Будьте добры, получите билет и сохраните его до конца рейса… Прошу вас, сеньора, ваш паспорт! — и она уже улыбалась какой-то пожилой японке, явно соблюдавшей старые традиции Страны восходящего солнца — дама была не в обычном легком курортном наряде, а в красивом розовом кимоно.

Краем уха Серменьо слышал, как японка, не знавшая испанского, что-то говорила девушке на ломаном французском. Но терминал регистрации быстро остался позади…

Диего нисколько не обольщался отсутствием громоздких проемов-сканеров, еще лет десять назад стоявших в каждом аэропорту, и суровых дядек в полицейской униформе. После двух терактов, устроенных исламскими фундаменталистами в отместку за ликвидацию их главаря, шейха Махмуда, меры безопасности были усилены. И теперь за каждым, кто проходил регистрацию, следили микрокамеры, микросканеры… Никто не удивился бы, узнай, что в систему вставили и наноботов — нанотехнологии как раз в это десятилетие стали переходить из разряда фантастики в реальную жизнь, их уже вовсю применяли в медицине. А если наноботов можно запрограммировать исследовать состав крови в левом желудочке сердца или убрать тромб, то нет никакой гарантии, что их нанособратья не побродили по сумке и карманам Серменьо, пока он ждал регистрации. Ну а в случае неслышной тревоги, поднятой невидимой следящей техникой, за суровыми дядьками в униформе дело не станет… Что ж, если за безопасность призывают заплатить некоей долей гражданских свобод, то пусть лучше это происходит незаметно. Здесь исследователь погибших цивилизаций вполне разделял стремление спецслужб оснастить гражданскую авиацию по последнему слову техники, и совсем не разделял призывов ультралибералов отменить любые ограничения. Самовыразиться, мол, никак нельзя, если что-то запрещено. Серменьо только удивлялся, насколько эти господа в дорогих цивильных костюмах сходны в своих призывах с экзальтированной левацкой молодежью, хоть эти две прослойки общества ненавидели друг друга всеми фибрами души. Но поскольку прослойки эти были достаточно тонкими, на их слегка истеричные — и на взгляд Серменьо, гораздо более эгоистичные, чем они хотели показать — призывы мало кто обращал внимание.

Зато летать стало безопасно.

2

К Сен-Доменгу самолет подлетал около часа ночи.

Огромный город, раскинувшийся на южном побережье у устья реки Осама, сиял, как море света. С другого борта, где сидел Серменьо, царила тропическая безлунная ночь — чернее черного, только звезды пронизывали этот мрак. А самолет, заходящий на посадку, казалось, опускался прямо в черные воды… Никогда не бывавшему в Сен-Доменге Серменьо на миг стало страшно. Он читал, конечно, о знаменитом на весь мир аэропорту столицы старейшей республики Нового Света, устроенном на искусственном полуострове. Огни города и взлетно-посадочной полосы пилоты, понятное дело, видели за много десятков километров, но для пассажиров с «темного» борта ночная посадка в аэропорту «Хенераль Касадо» всегда была незабываемым приключением.

«И почему мы до сих пор летаем на этих бензовозах? — спросонья подумал Диего — в салоне было так тихо, что удалось часок вздремнуть. — Ведь говорят же, что идут испытания каких-то суперпупердвигателей, которым углеводороды не нужны… Вот так всегда — все лучшее детям, все новое — военным… или космонавтам…»

Таксист отвез сонного пассажира в гостиницу Олимпийского комплекса: осталось от олимпиады девяносто шестого года, не пропадать же добру. Взял, как потом выяснилось, еще по-божески — всего двадцать пять «дохлых генералов», хотя ехать было каких-то четверть часа. Таксисты всех стран, насколько Диего знал, не сговариваясь между собой, дружно игнорировали электронные платежи, предпочитая «живые деньги». Поэтому он еще в аэропорту снял со счета около тысячи евроэкю по курсу в ливрах, имевших статус общеамериканской валюты. Пока Европа была единственным сообществом государств, принявших наднациональную денежную единицу, а не пользующихся валютой региональных лидеров, но и в Америке уже шли переговоры насчет перенять европейский опыт.

Серменьо предъявил в гостинице свой красно-желтый пластиковый паспорт и тут же получил карточку поменьше, с голографической наклейкой и трехзначной цифрой — ключ от номера. После чего заперся и завалился спать. Устал. Да и поздновато уже.

При свете дня Сен-Доменг не впечатлял. Обычный тропический город, только большой. Белые или желтоватые стены домов, пальмы и прочая карибская растительность вдоль дорог. Узкие, мощенные камнем улочки и старинные дома исторического центра. Ночной Малекон, такой красивый на рекламных проспектиках сен-доменгских отелей, днем выглядел широкой, пусть вымощенной красиво уложенным камнем, но обычной для южных приморских городов пешеходной авенидой… Дневной свет уравнивал всех и в то же время подчеркивал некие неуловимые черты, присущие только этому городу и никакому другому более.

Серменьо поймал такси и поехал в исторический центр.

Таксист-мулат, тот еще прощелыга, содрал с туриста целых тридцать ливров за доставку в старый город. Набережная Пасео Эскобар — единственная улица этого района, по которой было разрешено движение автомобилей, и проходимец замотивировал дороговизну тем, что для возвращения в район Олимпийского центра, где ему сегодня положено дежурить, придется сделать изрядный крюк. Приврал, конечно: на набережной он наверняка подцепит пассажира, с которого слупит не меньше. Но Серменьо приехал сюда не торговаться с таксистами за несколько ливров. Ему нужны были музеи, начиная от Каса де ла Монеда и заканчивая Алькасар де Колон, превращенным в музей сто лет назад, когда было построено новое, более современное и вместительное административное здание — Темпль де Женераль. Впрочем, сам исторический центр, если верить рекламе туристических фирм, был музеем под открытым небом. Диего не отказал себе в удовольствии пройтись по улицам, напоминавшим ему родную Испанию… На Лас Дамас он задержался надолго: первая в Новом Свете европейская улица, первая в Новом Свете крепость Осама с Башней Чествования,[49] первая в мире улица, на которой было введено в эксплуатацию керосиновое, а девять лет спустя и электрическое освещение… Ощущение, которое Серменьо испытал здесь, было сродни тому, что он почувствовал внутри пирамиды Хуфу. Вот она, загадка, совсем рядом. Можно протянуть руку и коснуться, но где на нее ответ?.. Почему именно в этом далеком колониальном городке, отбитом французами у испанцев, вдруг появляются вещи, фактически породившие нынешнюю мировую цивилизацию? Может быть, сыграла свою роль именно удаленность от Европы, в те времена кипевшей от войн? Так ведь в Мэйне тоже было неспокойно. Может быть, то, что власти дерзко провозгласившей независимость республики видели в развитии науки единственный шанс удержать свое государство на плаву? Но если так, то эти самые власти должны были быть чертовски дальновидны, раз сделали ставку на науку, а не на армию, как было принято в семнадцатом столетии. А подобная дальновидность редко присуща людям вообще и пиратам в частности. Наконец, загадочная фигура появившегося словно ниоткуда Мартина Ланге. В те времена его имя произносилось как «Лангер», но современный хох-дойч несколько отличается от своего прадедушки. Впрочем, после Тридцатилетней войны в Германии еще долгое время была такая неразбериха, что документы, свидетельствовавшие о ранних этапах жизни великого ученого, могли быть просто утрачены. Особенно если он был родом из глубинки. Не удалось установить даже то, в каком году и в каком городе он родился. Известно лишь, что он был католиком, но был ли он таковым всегда или принял католичество уже в Мэйне — никто не знает. Единственным документом, не относящимся к сен-доменгскому периоду его жизни, так и осталось письмо алькальда Картахены дона Альваро де Баррио-и-Баллестероса губернатору Маракайбо, в котором Мартин Ланге упоминается как секретарь, записавший сие письмо со слов господина. «Зато мы знаем его как изобретателя пироксилинового пороха, резины, крекинга нефти и электрогенератора, — Серменьо, поднимаясь по Лас Дамас к площади Независимости, прошел мимо Каса де Бастидас — одного из старейших испанских зданий Нового Света. — А в последние годы жизни он работал над беспроводной связью, но так и не довел работу до конца. Завершил — восемь лет спустя после его смерти — один из учеников, Анри Оттон. Изобретения Ланге изменили мир до неузнаваемости. Вот была личность! А если бы ему не создали условия для полноценной научной работы, так и остался бы секретарем… Страшно подумать, сколько подобных ему гениев сгинуло в войнах и в нищей безвестности…»

В таких раздумьях Серменьо поднялся по каменной лестнице на площадь Независимости. И эта площадь неправильной формы, окруженная старинными домами и вымощенная красивым местным камнем, помимо дворца Алькасар де Колон имела еще две достопримечательности. Два памятника. Один шестнадцатого века — Николасу де Овандо, губернатору испанского Санто-Доминго. И другой века восемнадцатого — Алине Эшби, основательнице республики пиратов и свободных колонистов. Два человека, вложившие свою душу в этот город. Что о них знал палеоисторик из Испании? Практически ничего. При одном из этих людей Санто-Доминго сделался фактически столицей испанских колоний Америки, в котором находился — и до сих пор находится — главный католический собор Нового Света. А при другой этот же город под именем Сен-Доменг разросся в восемь раз, стал политическим, торговым, научным и производственным центром обеих Америк. Это то, что Диего учил еще в школе и университете. Все остальное ему предстояло раскопать здесь. В Алькасар де Колон, где собран наиболее полный архив документов конца семнадцатого — начала восемнадцатого века.

Женщина в мужской одежде военного покроя, фасона конца семнадцатого столетия. В высоких сапогах. Памятник, как было написано в электронном туристическом путеводителе, который Серменьо закачал в свой коммуникатор еще в гостинице, поставили в тридцатых годах восемнадцатого века. Скульптор изобразил ее не в той надменной позе, в какой было принято увековечивать королей, а словно вот только что она зашла к нему в мастерскую и завела разговор. В одной руке бронзовая дама держала какую-то книгу, другой небрежно откинула назад тяжелый эфес абордажной сабли. Лицо ее показалось Диего неприятным. Возможно, из-за тонковатых губ, на которых угадывалась недобрая усмешка. Возможно, из-за слишком уж холодного взгляда, который вообще не красит ни одну женщину. Во всяком случае, ему куда больше понравился ее портрет на столивровой купюре, скопированный с голландской гравюры семнадцатого века. Там Алина Эшби и выглядела помоложе, и во взгляде читалось больше оптимизма.

«Стоп, — подумал Диего. — Я не могу так поверхностно судить о женщине, жившей триста лет назад, фактически ничего о ней не зная. Нужно как можно скорее заняться изучением архивов».

3

Для посещения туристов была открыта небольшая часть Алькасар де Колон, и Серменьо весь день двенадцатого октября посвятил изучению общедоступных данных. Картины, библиотека, предметы быта хозяев этого дворца — всех, от Диего Колона до генерала Виктуара Жирардена, построившего новый правительственный комплекс в 1899 году. «Крохи, — думал Серменьо. — Верхушка айсберга. Здесь я не найду ничего, что может дать мне ключ к отгадке».

Директор музея, пожилой француз по имени Бенуа, принял его приветливо. Серменьо приехал в Сен-Доменг с рекомендациями своих коллег из музея Прадо, но директору оказалось достаточно взглянуть на гостя.

— Какие рекомендации! — запальчиво воскликнул он. — О чем вы, месье? Ваш фильм наделал шума в нашем осином гнезде, именуемом Ученым советом — своими выводами вы осмелились задеть за живое всех исследователей древних камней!

— Мои выводы не более, чем одна из гипотез, имеющих право на существование, — сдержанно улыбнулся Диего. — Вы позволите ознакомиться с архивами?

— Какой период?

— С тысяча шестьсот семидесятого по тысяча семьсот семидесятый. Это для начала.

— О, чутье вас не подвело, — старик Бенуа лукаво прищурился, отчего его сморщенное лицо сделалось похожим на печеное яблоко. — Поверьте, это самое интересное столетие в истории нашего райского островка… Пройдемте.

Серменьо на миг представил себе стеллажи до потолка, набитые древними фолиантами, пахнущие старой бумагой, пылью и мышами. И тут же улыбнулся своей мысли. Подлинники во многих архивах мира давно хранились в специальных помещениях с особым микроклиматом, а их сканы были записаны на лазерных и кристаллических носителях. В зависимости от степени секретности их можно было либо найти в мировой сети, либо купить сертифицированную копию, либо получить доступ через связь с правительством. Серменьо на всякий случай запасся разрешением, но оно не понадобилось. Все документы, хранившиеся на терминале Алькасар де Колон, были рассекречены. За давностью лет.

— Я бы предложил вам сделать копию и просмотреть документы в более удобной обстановке, у себя дома, но там слишком большой объем, — сказал Бенуа, включая архивный терминал. — А кроме того, невозможно понять историю Сен-Доменга, находясь в тысячах километров от него. Нужно дышать этим воздухом, видеть это солнце, слышать наше море. Здесь, как в ваших древних камнях, записан каждый миг истории… Впрочем, я позволил себе излишний романтизм, — рассмеялся директор. — Но вы, как палеоисторик, должны меня понимать. Иной раз камни бывают красноречивее любых документов.

— Здесь мне нечего возразить — вы совершенно правы, месье, — с уважением произнес Диего. — Камни о людях иногда могут сказать больше, чем люди о камнях.

— Я помню, это ваше излюбленное выражение. Вы даже вынесли его в предисловие вашей книги… Итак, вот ваш терминал, он подключен к главному банку данных музея и к мировой сети. Сидите здесь сколько хотите. Напротив, через площадь, есть недорогие закусочные. Если задержитесь, ночной сторож вас выпустит, я его предупрежу. Если вам понадобится моя консультация, вот мой номер. Всегда буду рад вам помочь.

— Спасибо… Скажите, месье, — вдруг добавил Серменьо, остановив директора своим возгласом буквально в дверях, — вы случайно не потомок генерала Фернана Бенуа, разбившего знаменитого англичанина Нельсона у Трафальгара?

— Увы, нет, — улыбнулся старик. — Мне часто задают этот вопрос. Но я всего лишь однофамилец.

— Простите меня, месье.

— Поверьте, мне даже лестно, что меня считают родственником столь знаменитой персоны. Он умер бездетным. Где-то на западе Сен-Доменга живут потомки его брата, но я не из их числа… Удачи вам в поисках, месье!

Первым делом Серменьо поднял данные, которые и заинтересовали его еще четыре года назад. Нашел в мировой сети страничку со статьей Гумилева, посвященной этому вопросу. И только после этого открыл вкладку в электронном каталоге музея с соответствующими архивными документами.

Дневники генерала Алины Эшби, относящиеся к позднему периоду ее жизни. Более ранние, к великому сожалению сен-доменгских историков, были утрачены в 1742 году, когда франко-английская эскадра захватила город. Отступавшие защитники во главе с пожилым генералом Оскаром Магнуссоном увезли в горы что смогли. Что не смогли — уничтожили. Погибли многие ценные документы, и в их числе — ранние дневники женщины-генерала… Но и то, что сохранилось, до сих пор вызывает споры исследователей. Гумилев сумел убедительно доказать, что Алина Эшби делала личные записи на диалекте русского языка, близком к современному. Из отличий можно отметить лишь большее количество непонятных жаргонных слов и заимствований из языков романо-германской группы, но последнее легко объяснить долгой жизнью среди западных европейцев. Все бы ничего, но Гумилев утверждал, что в конце семнадцатого века ни один из существовавших тогда диалектов русского языка не был настолько близок к современному! Что это? Ловкая мистификация? Или Алина Эшби была лингвистом, предвосхитившим появление общерусского литературного языка в середине восемнадцатого столетия?.. Кто даст точный ответ?

«Ладно, бог с ней, с этой лингвистической загадкой, — думал Серменьо, пролистывая сканы дневников. Пожелтевшая бумага и порыжевшие от времени чернила донесли до исследователя крупный размашистый почерк женщины-генерала. Таким почерком пишут обычно люди властные. — Возьмем на заметку и идем дальше. Где переводы?»

Переводам Гумилева стоило верить: он же русский, ему лучше знать. Кстати, они были встроены в программную оболочку. Выбрав французский язык, Диего начал читать, время от времени наводя указатель сенсорной «мышки» на активные закладки в тексте…

…Угадайте, кто сейчас у меня старший помощник? Вот ставлю сто ливров против ломаного су — ни за что не угадаете… Что ж, прошу любить и жаловать: лейтенант Александр Даниэль. А по-русски — Александр Данилыч Меншиков… Удивительно, как его ни адмирал Эскобар, ни парни до сих пор не прибили? Ведь подворовывает же, хоть и офицер отменный. Петлей грозилась — не действует. Ибо живет мин херц Данилыч по старому нашенскому принципу: не пойман — не вор…

«Кто такой этот Меншиков? Почему она выделила его из прочих? Откуда он ей знаком? Ведь не прославился на родине ничем, кроме недолгой службы в Преображенском полку, воровства и бегства… Загадка!»

Вчера я подала в отставку. Все, износились извилины. А когда у главы военного и дипломатического ведомств выпадают заклепки и начинается склероз, самое время уйти. Хосе справится. Он отлично себя зарекомендовал в Гааге, а если не так сведущ в военном деле, как надо, то на что мы платим жалованье адмиралам?

Итак, ухожу со всех постов, кроме одного: я еще могу быть и буду до самой смерти капитаном «Гардарики»…

Запись была датирована 1706 годом. Где-то далеко от Сен-Доменга отгремела русско-шведская война, которая вывела Россию к берегам Балтийского моря и изрядно подсократила территорию Швеции. Царь Алексей Васильевич — читай, его неугомонный дядюшка Петр Алексеевич, фактический правитель страны, в следующем году унаследовавший престол после хилого племянника — повелел строить новые верфи в Ревеле и Риге вместо сожженных во время сражений со шведами. В Англии царствовала королева Анна, последняя из коронованных Стюартов. Царствовала, между прочим, в обход отца, герцога Йоркского, так и не успевшего примерить корону: в 1685 году после смерти Карла Второго престол захватил Вильгельм Оранский. Престарелый король Франции Людовик Четырнадцатый, ставший свидетелем плачевных результатов собственных войн, совсем недавно произнес горькую фразу: «Все преходяще в этом мире — и слава, и величие трона». Его внук готовился под именем Филиппа Пятого воцариться в Испании, но война за наследство бездетного Карлоса Второго так истощила Францию, что у царственного деда были все основания сожалеть о содеянном… Новое оружие радикально изменило картину боевых действий на суше и на море: стройными каре и линиями больше не воевали. В кузницах стучали по раскаленным болванкам тяжелые паровые молоты. Инженеры нескольких стран работали над усовершенствованием паровой машины с тем, чтобы применить ее в качестве двигателя — им не давали покоя «самодвижущиеся корабли» Сен-Доменга, способные ходить в полный штиль, против ветра и даже задним ходом… Одним словом, в Европе тогда было крайне интересно. А в Сен-Доменге? Капитан де Витт только что вернулся из плаванья в Тихий океан, где нанес на карту восточное побережье земли, известной ныне как Новая Голландия,[50] и острова Новой Зеландии. Капитан Дюпри пошел по следам Дампира и нанес на карту покрытые льдом земли южнее мыса Горн.[51] Закончилась война с индейцами-команчами, проведена четкая граница между континентальными провинциями Сен-Доменга и Республикой Кулуа, погрязшей после смерти Диего Суньиги в долгих гражданских войнах. Техас у кулуанцев просто купили, как двумя годами ранее купили у французов Луизиану…

Курьез получился с адмиралом де Граммоном. Этот французский дворянин, служивший республике, всегда отличался удивительным везением. Не повезло ему в жизни только раз: когда он рассорился с капитан-губернатором Континентальных провинций Владимиром Волковым — кстати, братом мадам Эшби — и в сердцах вышел в море на своем фрегате «Великий Могол». Больше его никто и никогда не видел. По слухам, примерно в то же время на Флориду налетел ураган…

Капитан Вальдемар оказался примером самой блистательной карьеры за всю историю флота — от корабельного кока до губернатора земель, по размерам сходных с Россией тех времен. Дожил до старости, увидел взрослыми не только шестерых детей, но и около полутора десятков внуков. Ему же принадлежит заслуга мирного присоединения земель Северной Кулуа, основанного на договоре с местными испанцами и индейцами. По слухам, чуть не каждый второй житель столицы Техаса — города Эль Капитан[52] — хвастается тем, что является его потомком. Но верится с трудом: в городе около миллиона жителей…

Судя по записям в дневниках тех лет, женщина-генерал сама прекрасно понимала, в какое интересное время ей довелось жить. Но было ли ей самой от этого радостно? Ох вряд ли. В 1706 году ей было около шестидесяти лет. Возможно, пятьдесят семь или пятьдесят восемь. Она уже десять лет как потеряла мужа, старший сын сделался адмиралом российского флота, младший командовал Дарьенской эскадрой Сен-Доменга. Она почувствовала признаки ослабления памяти, давали о себе знать старые раны. Неудивительно, что эти дневники содержали в себе куда больше грустных ноток, чем радостных событий.

…Только об одном молю Бога: чтобы дал мне пять минут молодости. Всего пять минут, хоть бы они были последними в моей жизни. Этого хватит.

Последняя запись, датированная 11 мая 1718 года. Неделю спустя капитан Эшби погибла в бою с пиратом Черным Жаном — полнейшим ублюдком, за полгода своей «деятельности» уничтожившим более пятисот ни в чем не повинных мирных жителей побережья Кулуа, Новой Испании и Юкатана. Команда «Гардарики», скрытно высадившись на побережье, атаковала лагерь Черного Жана. Револьверная дуэль между полным сил молодым мужчиной и старой женщиной, после которой оба умерли на месте от ран, стала еще одной легендой, которыми и без того обросла жизнь «морской волчицы». Ее похоронили в семейном склепе, а голову Черного Жана обозленные гибелью капитана флибустьеры выставили на всеобщее обозрение, чтобы остальным неповадно было… Гибель последнего сколько-нибудь значимого джентльмена удачи стала точкой в истории карибского пиратства. И примечательно, что точку эту поставила женщина, заслужившая в свое время прозвище «генерала Мэйна» именно за успешные пиратские набеги. Почему? Что заставляло ее неизменно быть благородной по отношению к побежденным врагам и беспощадной — к откровенным мерзавцам? Романисты Дефо и Сабатини обращались к этому персонажу. Дефо многое свел к чистой дипломатии — «генерала Мэйна» современники часто упоминали как успешного политика, — а Сабатини чрезмерно этот образ романтизировал, хоть и вывел Алину Эшби в повествовании под вымышленным именем. Романистам Серменьо не особенно верил. На то они и романисты, чтобы показывать действительность через призму своих представлений о ней. Истину же предстояло искать в документах.

«Что ж, — Диего со вздохом закрыл дневники „генерала Мэйна“, — надо отдать Всевышнему должное: свои пять минут молодости эта женщина все же получила».

4

— Как говорил генерал Бонапарт: «Сперва ввяжемся, а там посмотрим».

— Потому его и отстранили от власти?

— Не иронизируйте, друг мой. Русские никогда не потерпели бы диктатора-иностранца.

Серменьо усмехнулся. За неделю, которую он провел, копаясь в документах, многое прояснилось, многое, наоборот, породило новые вопросы без ответов. Но главное… Он совсем не ожидал того, что в конце концов с ним произошло. За строчками старинных документов, записок, дневников он увидел людей. Живых людей, а не просто имена, даты и события. Иногда от этого становилось страшновато: эти люди принадлежали прошлому, в настоящем жили последствия их дел. Зачем он тревожит их тени, казалось бы, навсегда оставшиеся на этих стенах и мостовых?

Но… Разве не тем же самым он занимался, скажем, в Египте?

Господин директор между делом напомнил ему о любопытной странице истории России — свержении династии Романовых в конце восемнадцатого века. Так случилось, что после Петра в царской семье не осталось наследника-мужчины. Только женщины. Три дочери самого Петра, три дочери его старшего брата Ивана, две дочери племянника Алексея. И вот между этими принцессами — Петровнами, Ивановнами и Алексеевнами (за последними стоял родственный им клан Голицыных) разгорелась ожесточенная борьба. Царевны и их потомство двенадцать лет вырывали друг у друга власть, пока не победила та, за которой стояла гвардия — младшая Петровна, Наталья.[53] Эта оттеснила от трона всех, даже двух малолетних племянников. Затем она продавила через сенат решение о своем замужестве. Муж ее, принц Вюртембергский, честно говоря, был больше похож на егеря, чем на принца. И спустя лет пять после рождения наследника — будущего Петра Второго — благополучно погиб на охоте. Болтали всякое, но мало кому захотелось спорить со всесильной Натальей Петровной. Ее беспрецедентно долгое царствование до сих пор называли золотым веком русской монархии. Победа над прусским королем Фридрихом, развитие науки и торговли, появление среднего класса и его усиление к концу царствования Натальи Первой, двухэтапная отмена крепостного права в семидесятых годах, стоившая государыне грандиозного конфликта с родовитыми дворянами. Впрочем, ей, легитимной и весьма решительной императрице, нечего было опасаться: дворянство она поприжала, а на первые роли в государстве давно уже стала выдвигать талантливых разночинцев… Но вот с наследником ей не повезло: удался в отца. Нет, он не был ничтожеством. Просто посредственностью. А посредственности на тронах могут удержаться только при наличии поддержки сильной личности из своего ближайшего окружения. Петр Второй таковой поддержки не имел: его министры были еще серее, чем государь. Зато генерал Голенищев-Кутузов, герой русско-турецкой войны, имел поддержку в армии… Нетрудно догадаться, чем закончилось бесцветное правление бездетного и бездарного государя императора Петра Федоровича. Потерявшая всякую поддержку народа и церкви, монархия в один прекрасный день просто перестала быть. Императора арестовали, заставили подписать отречение и отправили доживать свою серую жизнь в Петровом посаде. Образовался триумвират — Кутузов, Ушаков, Бонапарт. Генерал русской армии Наполеон Бонапарт.[54]

— Бонапарта погубила самонадеянность, — проговорил Бенуа. — Он решил, что сможет справиться с Россией в одиночку. Увы, несоответствие масштаба личности и страны — залог поражения.

— Кого — страны или личности?

— А это, друг мой, зависит от многих обстоятельств. Как правило, от того, что это за личность. Вот, скажем, генерал Касадо…

— Ваш национальный герой?

— Да, он.

— Неужели он пытался…

— Не пытался. Но вполне вероятно, что замышлял. Еще бы: народный герой, спасший Сен-Доменг от захватчиков, организовавший восстановление страны, вернувший в кильватер отечественной политики отложившуюся было Кубу… Однако есть документы Ученого и Торгового советов тех лет. В этих бумагах явно чувствуется напряжение между ними и Советом капитанов. Такое возможно лишь при одном условии — если два совета прилагали все усилия, чтобы ограничить чрезмерную активность третьего. И Касадо сдался. Он решил, что лучше быть живым героем, чем мертвым диктатором.

— А Бонапарт, в таком случае, забыл, когда следует остановиться… Что ж, логично.

Малекон есть Малекон. Здесь можно и смешаться с шумной толпой, и остаться в одиночестве — кому что любо. Два человека — старик директор музея и сорокалетний палеоисторик — присели на лавочке в тени пальм. Теперь они могли говорить предметно, а не отвлеченно. Серменьо сумел прикоснуться к духу изучаемой им эпохи. А Бенуа жил в нем большую часть своей жизни. И не только потому, что был директором музея.

— Вы спрашивали меня о возможном родстве с генералом Бенуа, — неожиданно сказал он. — И я сказал вам чистую правду: с генералом Бенуа меня не связывает ничто, кроме общей фамилии. Но я связан, так сказать, генетически с одним героем изучаемого вами периода. Вы, надеюсь, успели прочесть об адмирале Роулинге?

— Да. Списанный на берег по старости, он все сожалел, что умирать придется на шелковой постели, а не на палубе, как положено пирату. Он ваш предок?

— Я потомок его дочери Маргарет.

— Ирония судьбы: вам все время приписывают родство с совсем другим, куда более известным человеком.

— О, адмирал Роулинг не так прост, как кажется, — улыбнулся Бенуа. — Он не любил выскакивать впереди толпы, хоть и сделал блестящую карьеру на флоте. Вы знаете, что Сен-Доменг первоначально был его идеей?

— Нет, — опешил Серменьо. — Но как…

— У моего предка часто возникали хорошие идеи, но не всегда он имел возможность и способности их реализовать. Поэтому реализация проекта под названием Сен-Доменг выпала другому человеку, который имел желание и способности, а возможности создал сам.

— Вы говорите о первом генерале — об этой женщине?.. Видите ли, месье Бенуа, я до сих пор не могу понять — зачем вообще она это сделала?

— Очень просто, мой друг: чтобы выжить.

— Простите, не понимаю.

— Так ведь она жила среди пиратов, — Бенуа лукаво усмехнулся. — Единственное, почему ее вообще по первому времени держали на борту и старались не трогать, так это потому, что считали девушку талисманом удачи. Одна оплошность — и ей пришел бы конец.

— Даже когда она завоевала их уважение и захватила лидерство?

— Даже тогда. Она ввела новые правила, и ей пришлось жестоко расправляться с теми, кто демонстративно их нарушал. Наконец, она захватила Сен-Доменг в первую очередь для того, чтобы у ее людей появилась своя земля, где они могли жить по своим законам. А чтобы не превратиться в разбойничий вертеп и не нажить во враги весь мир, ей волей-неволей пришлось строить торговую республику. Но и этого было недостаточно для выживания, и она принялась щедро финансировать науку… Кстати, вы знаете об одной интересной подробности? Система мер и весов, предложенная Лейбницем, практически по всем параметрам лишь на доли процента отличается от современных эталонов, имеющих привязку к длине меридиана. Откуда он взял тогда эти метры с килограммами — загадка. А предсказанное Порт-Ройяльское землетрясение? А знаменитые сен-доменгские карты и лоции? Некоторыми из них пользуются до сих пор… Можете мне поверить, мой друг, загадки могли загадывать не только египтяне с шумерами. Наши предки, оставив нам все это в наследство, забыли — или не пожелали — объяснить некоторые детали. Наконец, войны и нелепые случайности уничтожили много бесценных документов, способных пролить свет на эти загадки.

— А как вы, лично вы, можете объяснить себе эти загадки?

— А я, друг мой, тоже не знаю на них ответа. Как и вы не знаете, откуда в Вавилоне взялись электрические батареи и почему древние египтяне вдруг принялись строить колоссальные пирамиды — самые наглядные загадки прошлого… Мы здесь, в Сен-Доменге, просто живем, принимая все загадки нашей истории как данность. Принцип таков: если случилось — значит, было возможно. А раз предки воспользовались предоставленной им возможностью, они молодцы.

— Но как же быть с нарезной артиллерией? Кое-кто из специалистов считает, что изготовить ее в то время было нереально.

— Нарезка ствола была изобретена в тысяча шестьсот тридцатом году Куттером, — с хитрой усмешкой ответил Бенуа. — Казенное заряжание — это еще раньше, тысяча пятьсот девяносто седьмой год, некий Лорини. Бертье оставалось додумать самую малость — конический снаряд — и он справился со своей задачей.

— А сталь для стволов? А станки для протачивания? Или мастерам приходилось изобретать их на ходу, для исполнения заказа?

— В точку. Одно изобретение порождает второе, второе порождает третье — закон неумолим. Благодаря этому закону мы видим мир таким, каков он есть сейчас…

Сегодня было уже двадцатое октября. Завтра вылет домой, благо свободных билетов на прямой рейс до Мадрида было достаточно, и Диего забронировал его заранее. Затем предстоит работа: нужно свести воедино полученные данные и приниматься за новую книгу. В следующем две тысячи восьмом году будут отмечать столетие первого полета человека в космос. Многие ученые и исследователи постараются посвятить этой дате свои труды, и Серменьо не исключение. У него в кармане уже лежит приглашение в Звездный городок под Москвой. Выступление с докладом на конференции, посвященной такому юбилею — это практически гарантия большого интереса к представляемой работе. Нужно предельно тщательно взвесить каждое слово и аргументировать каждый вывод, чтобы не ударить в грязь лицом, как говорят русские… Загадки истории… Как сказал господин директор — они принимают их как данность? Что ж, большинство людей точно так же принимает как данность телевидение, понятия не имея о том, как устроен телевизор. Большинство ездит на бензиновых и электромобилях, не вникая в тонкости их конструкции. Ребята в автосервисе разберутся, если вдруг что-то сломалось…

«Может, это и справедливо, — думал Серменьо, сняв модные в этом сезоне плетеные сандалии и с наслаждением шлепая босыми ступнями по мокрому коралловому песку. — Может, потому мы и сталкиваемся на каждом шагу с загадками, что ответы на них знают лишь считанные единицы. Когда эти люди уходят, то, что представлялось им ясным и вполне объяснимым, становится ларцом без ключа… Сен-Доменг, по выражению Бенуа, дал прогрессу хороший пинок под зад. Но вот вопрос: если бы Сен-Доменг погиб в начале своей истории, или пираты отказались бы финансировать науку — что было бы тогда? Скорее всего, пинок прогрессу дал бы кто-нибудь другой. Та же Англия, например. У нее для этого были все предпосылки, но они не выдержали жесткой конкуренции сразу с тремя морскими державами — с Францией, Голландией и Сен-Доменгом. А если бы выдержали? Скорее всего, я бы сейчас исследовал загадки английской истории… История — довольно устойчивая штука. Не тот, так этот, но результат все равно будет одинаков».

И все же что-то мешало Серменьо согласиться с собственным выводом. Но что именно?

Он обернулся. Волны кое-где полностью слизнули его следы, прочие были изрядно подмыты. «Вот так и события, — подумал он. — Как следы на песке у кромки прибоя. Воды истории сглаживают их, кое-какие полностью стирают со страниц. Но что-то все же остается. В самом деле, как тени, шаги, голоса предков, записанные в камнях здешних мостовых. Если бы научиться читать эту летопись, сколько всего мы могли бы узнать!»

…Я больше не могу жить будущим. Как можно жить тем, чего у тебя нет? Но теперь я железно верю в будущее Сен-Доменга, этот корабль спокойно обойдется без такой развалины, как я. И эта вера — одна из немногих наград, которые я получила от жизни.

Строчки из дневника старой женщины, жившей три столетия назад, заставили Серменьо надолго задуматься. Да. Это точно не следы на песке. Голоса предков нужно слышать не умом, а сердцем. Только тогда они становятся понятны.

16 декабря 2008 г. — 10 марта 2009 г.

Днепропетровск

Примечания

1

Шакловитого.

2

Подобный случай был описан у Диего де Ланда.

3

Разновидность малярии, при которой приступ случается раз в три дня.

4

Улица Лас Дамас — старейшая европейская улица в Новом Свете. Площадью Независимости в этой ветви истории назвали старейшую площадь Санто-Доминго — Эспанья, — на которой расположен Алькасар де Колон.

5

Самое смешное, что подобный случай действительно имел место, но уже в наше время, в Харькове, с другими действующими лицами.

6

Реальное историческое лицо, племянник д'Ожерона. В нашей истории был губернатором Тортуги и Французской Эспаньолы после смерти дяди в 1676 году. В этом альтернативном варианте тоже наследовал покойному дяде на должности посла Франции в Республике Сен-Доменг.

7

Исторический факт.

8

Реальное историческое лицо. В нашей истории был директором-губернатором Кюрасао с 1679 по 1683 год.

9

Кому-то, возможно, покажется странным такое отношение к индейцам и вообще небелым, но в семнадцатом веке оно «процветало» буквально повсюду. Типичный образчик тогдашнего мнения англичан об индейцах: «Индейцы почти поголовно дурные и грубые или заслуживающие презрения, медлительные, тупые, недалекие и ничтожные люди, как и сами евреи». Стингл писал: «Сохранилось, например, письмо одного из первых колонистов Калифорнии: „… Я часто спорил с Гудом об индейцах. Гуд считает, что надо убивать каждого мужчину и юношу, но индеанок следует оставлять в живых. А мне было ясно, что мы должны убивать и индейских женщин…“»

10

Хлопчатобумажных.

11

«Блезуа» — означает «родом из Блуа».

12

Участие маркизы де Монтеспан в черных мессах аббата Гибура действительно не доказано. Показания дочери Ла Вуазен с равным успехом могли быть как правдой, так и попыткой спасти мать связью с высокопоставленной персоной.

13

Френсис Стюарт вскоре после этого случая стала любовницей Карла, но веса при дворе практически не имела, ибо, по отзывам современников, была глупа.

14

Такой инцидент действительно имел место.

15

Современное название — Уолфиш-бей.

16

На Берегу Скелетов и сейчас можно найти остовы разбившихся там кораблей. Многие из них уже находятся в нескольких километрах от воды.

17

Дева Гваделупская была символом борьбы Мексики за независимость в XIX веке, но и раньше (с XVI века) мексиканцы почитали ее своей небесной покровительницей.

18

Один из афоризмов Козьмы Пруткова.

19

К сожалению, подобный бред можно встретить в современных украинских учебниках истории. Одно только упоминание о «140-тысячелетней истории украинской нации» чего стоит.

20

Подобные миражи иногда наблюдались и над европейскими городами — в «воздушных зеркалах» отражались события, происходившие иной раз за сотню километров от наблюдателей.

21

Природа этого странного явления до сих пор не разгадана.

22

Государственных интересов (франц.).

23

В XVII веке в России действительно был создан многоствольный кремневый револьвер. В Оружейной палате хранится один образец. Но из-за необходимости заряжать каждый ствол с дула и перед каждым выстрелом подсыпать порох на полку, а также из-за крайней дороговизны ручного изготовления механизма, подобное оружие не получило распространения вплоть до девятнадцатого столетия. Многозарядные ружья с барабанами также пытались изготовлять в Европе, но и они не получили признания — по тем же самым причинам.

24

Дон Хуан — побочный сын Филиппа IV и сводный брат Карлоса Второго. Проявил себя хорошим военачальником и отменным политиком. Королева-мать Марианна, однако, терпеть его не могла, и при первой же возможности постаралась услать из Мадрида, назначив генеральным наместником арагонской короны в Сарагосе. Впрочем, после того, как дону Хуану удалось сместить угодное королеве правительство (1669) и выдворить из страны ее фаворита — австрийского иезуита Нитгарда — это неудивительно.

25

Virjen de los Remedios — дословный перевод с испанского «Святая Дева Утешение», образ, привезенный из Испании. Мексиканцы прозывали ее «Конкистадорой» — завоевательницей — за то, что она являлась покровительницей конкистадоров и сторонников испанской короны.

26

Согласно утверждениям современников, Карлос Второй был скорее «слишком не» сведущ в науках.

27

Память Галку не подвела: в 1674 году Гюйгенс действительно изобрел спиральную пружину, после чего стало возможным производство карманных часов.

28

Montag (нем.) — понедельник.

29

В нашей истории в 1678 году там побывал не Ван Хоорн, а Граммон.

30

Исторический факт: договор в Нимвегене стал первым межгосударственным договором, текст которого полностью был написан по-французски.

31

По материалам В. Андриенко.

32

Большинство кораблей этого затонувшего флота лежит на глубинах от 16 до 30 метров. Опытные ловцы жемчуга спокойно ныряли на глубину до 20 метров.

33

Капитан Фиппс — реальное историческое лицо. В нашей истории прославился именно тем, что в 1686–1687 годах поднял часть груза с затонувших кораблей упомянутого в этой книге серебряного флота и небольшую часть груза с галеона «Нуэстра-Сеньора-де-ла-Пура-и-Лампиа-Консепсьон», затонувшего в 1641 году и имевшего на борту более 300 тонн ценностей — серебра и золота в слитках, монет, китайского фарфора и т. д. За это капитан Уильям Фиппс был возведен королем Яковом II в рыцарское достоинство и впоследствии стал губернатором Массачусетса. (По материалам В. Андриенко).

34

В нашей истории возведенное на этом месте укрепление называлось форт Морган.

35

В нашей истории подобное ружье было изобретено английским офицером Патриком Фергюссоном. В 1776 году Артиллерийско-техническим управлением были проведены строгие испытания новой системы. Ружье Фергюссона эти испытания выдержало блестяще. Изобретатель получил под свое командование отряд, сражавшийся с восставшими американскими колонистами. Вооруженный ружьями системы Фергюссона, этот отряд демонстрировал заметные успехи. Однако вскоре начались странности: Фергюссон был ранен, и, пока он лечился, отряд расформировали. Ружья исчезли. Выздоровев, Фергюссон сформировал новый отряд, также вооруженный его ружьями, но вскоре погиб. Отряд был уничтожен превосходящими силами американцев, а ружья снова исчезли в неизвестном направлении. Однако шестьдесят лет спустя именно в Америке снова появились ружья подобной системы, но не гладкоствольные, а уже нарезные.

36

Ублюдка (итал.).

37

Замедлительная трубка.

38

Процент попаданий в английском флоте действительно редко превышал отметку 5 %.

39

Шкаторина — кромка паруса, обшитая ликтросом.

40

Роули — так звали любимого жеребца короля Карла. Придворные остряки по понятной причине прозвали «стариной Роули» самого короля, и тот, кстати, даже бравировал этим прозвищем, подчеркивавшим его мужские достоинства.

41

В нашей истории Вильгельм Оранский действительно создал антифранцузский союз — Аугсбургскую лигу.

42

В те времена так называлось Балтийское море.

43

На этом месте в нашей истории много позже был основан Форт-Лодердейл.

44

Индейское название Мексики, упоминается в докладах Кортеса.

45

Остров у юго-восточного побережья Санто-Доминго.

46

Надо полагать, в той ветви истории вряд ли получило популярность слово «шоу».

47

Как было отмечено ранее, Кулуа — индейское название Мексики — было возвращено ей после получения независимости.

48

Науатль — язык ацтеков.

49

Дословный перевод с испанского названия Торре дель Оменахе.

50

В нашем мире Австралия до первого плавания Кука тоже носила название Новая Голландия.

51

Антарктический полуостров.

52

Вероятнее всего, этот город основали на месте, где в нашей истории расположен Даллас.

53

В нашей истории у Петра действительно была дочь Наталья, которая умерла в возрасте девяти лет через две недели после смерти отца.

54

Самое интересное, что только случай помешал Наполеону (в нашей истории) поступить на русскую службу.

Content

Елена Горелик
Лев и ягуар

ЛЕВ И ЯГУАР

Глава 1 Закат империи Вручную

Глава 2 Горький вкус свободы

Глава 3 В тиши кабинетов…

Глава 4 Война двух Мадонн

Глава 5 Боже, храни короля!

Глава 6 «Это наша гавань…»

Глава 7 Что такое «не везет» и как с этим бороться

Эпилог

ВЫБОР

СЛЕД НА ПЕСКЕ

Примечания