Дэн Симмонс

ДВУЛИКИЙ ДЕМОН МАРА. СМЕРТЬ В ЛЮБВИ

Посвящается Ричарду Харрисону и Дэну Петерсону, добрым друзьям, добрым товарищам по путешествиям

БЛАГОДАРНОСТИ

Хочу выразить признательность следующим людям:

Ричарду Харрисону — моя глубокая благодарность за сокровищницу книг, документальных материалов и личных знаний о Битве на Сомме, а также за памятный разговор на нормандском побережье дождливым августовским днем, послуживший первым толчком к написанию повести.

Дэну Петерсону — двойная благодарность за страстный интерес к культуре сиу, отчасти передавшийся автору, и за совместные прогулки по садам Японии, улочкам Гонконга и каналам Бангкока в поисках сюжета.

Ричарду Кертису, моему литературному агенту и другу, — очередная, но все такая же искренняя благодарность за то, что он опять предоставил мне возможность писать на интересующие меня темы и в угодное мне время.

И наконец, как всегда, Карен и Джейн — за любовь, терпение и неизменную поддержку.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Любовь, ты властвуешь одна

Над жизнью и над смертью.

Ричард Крэшоу (1613–1649)

«Гимн во славу святой Терезы»

Навек, навек, навек, навек, навек…

Уильям Шекспир

«Король Лир»

Я хотел назвать этот сборник из пяти новелл «Liebestod», но мне деликатно указали, что немногие американцы любят или хотя бы знают оперу Вагнера, что не каждый с лету переведет с немецкого слова «любовь-смерть» и соотнесет их с арией из второго акта «Тристана и Изольды» и что даже если ни у кого не возникнет никаких вопросов на сей счет — наверное, все же не стоит давать книге заглавие, вызывающее в памяти образ тучной дамы в медном бюстгальтере, горланящей невнятную погребальную песню над своим мертвым бойфрендом. Так сказали мои советчики. Разумеется, я считаю всех их невежественными обывателями. Но с другой стороны, я и сам не особо люблю Вагнера.

Марку Твену приписывается высказывание «музыка Вагнера написана значительно лучше, чем она звучит», но источника цитаты я никогда не видел. Недавно, впрочем, мне попалось одно письмо Твена, написанное во время путешествия по Европе, в котором он рассказывает о своем первом посещении вагнеровской оперы. Нижеследующая выдержка дает представление о глубоком впечатлении, произведенном на него спектаклем.

«Все актеры пели свои обвинительные повести по очереди, под гром оркестра в шестьдесят инструментов; когда же проходило изрядное время, и вы уже надеялись, что они до чего-то договорятся и умерят шум, вступал огромный хор, сплошь из одержимых — и тут в течение двух, а иногда и трех минут я познавал те муки, которые испытал лишь однажды, когда у нас в городе горел сиротский дом».

Я подумывал изменить название сборника на «Пожар в сиротском доме», но литературные советчики опять отговорили, невзирая на восхитительное звучание фразы.

Поэтому — «Смерть в любви».

Работать в жанре новеллы мне всегда нравилось, даже в самое сложное время, но над сборником «Смерть в любви» я работал с особым удовольствием, отчасти потому, что он решил появиться на свет именно в такое время… самое сложное. Когда меня не на шутку скрутили творческие схватки, я успешно занимался одной новеллой и уже договаривался о сроках сдачи второй. Я не планировал писать все сразу, ситуация не располагала, а трата времени и сил грозила обернуться неприятными последствиями. Ни фига себе, смутно подумалось мне, когда начались знакомые родовые муки. А ведь я рожаю.

Все живое вообще на удивление редко выбирает для своего рождения время, устраивающее нас и наши деловые графики.

Книге «Смерть в любви» пришел срок появиться на свет, и она появилась. Поскольку вы сейчас держите мое новорожденное дитя в руках, сделайте одолжение, пересчитайте у него все пальчики. Если чего-то недостает — скажете мне позже. В данный момент я отдыхаю.

Я думал написать здесь что-нибудь эдакое глубокомысленное на темы Эроса и Танатоса, которые кружат по всем пяти новеллам, точно голодные акулы в полном народа бассейне, но если честно, почти во всех удачных историях в той или иной мере присутствуют перекликающиеся темы любви и смерти. Если что-нибудь и отличает мои истории от всех прочих, так только предпринятая попытка исследовать предмет с разных ракурсов. Опубликовав около дюжины книг, я достаточно хорошо уяснил, что любовь, смерть и чувство утраты, неразрывно связанное с этими сферами человеческого опыта, являются основными и почти навязчивыми темами всех моих сочинений. Так получается не намеренно. Эти вопросы мучают меня, и я пишу о них. У меня нет другого выбора. В публикуемых здесь новеллах, однако, я решил рассмотреть темы любви и смерти с разных аспектов в надежде, что по ходу дела откроется некое полезное понимание.

Думаю, мне открылось. Остается надеяться, что читателю тоже откроется. Скажу пару слов о жанре новеллы. Прозу такого объема — слишком крупного, чтобы называться рассказом, и слишком малого, чтобы претендовать на звание романа, — любят почти все писатели, но ненавидят редакторы и издатели.

Для писателя новелла — идеальный формат, позволяющий держать в поле зрения все пространство произведения без расфокусировки взгляда, неминуемо возникающей в случае с романом. Новелла позволяет писателю (а при удаче и читателю) глубоко проникнуться героями, обстановкой, темой и неспешным повествованием, в котором отсутствуют вредные примеси в виде побочных сюжетных линий, второстепенных персонажей и неизбежных отступлений, загрязняющие атмосферу всех романов, за исключением самых гениальных. Новелла, как и рассказ, требует, чтобы каждое предложение — нет, каждое слово — имело как минимум двойную причину для существования. Писатели любят формат новеллы, поскольку он дает возможность проявить свои способности, а заодно поиграть по правилам, отличным от привычных.

Редакторы и издатели ненавидят новеллы, потому что они не пользуются спросом. Несмотря на огромную популярность новелл самых разных писателей — Эрнеста Хемингуэя, Дж. Сэлинджера, Сола Беллоу, Стивена Кинга и прочих, — издатели по-прежнему не спят ночами, лихорадочно соображая, как лучше подавать такие вещи. Издатели «серьезной литературы» чаще всего берут новеллы по одной (например, «Старик и море»), добавляют кучу дополнительных страниц до и после текста, искусственно раздувая объем, выпускают под видом романа, надеются, что никто из специалистов не заметит, что никакой это не роман, и ждут Нобелевскую премию.

Многие авторы снова и снова возвращаются к какой-нибудь одной теме, в процессе писания изгоняя из себя демонов, заставляющих за нее браться, а потом публикуют эти сочинения среднего объема, невзирая на стоны, причитания и жалобные мольбы издателей. Для писателя такой подход имеет несколько плюсов: во-первых, новелла — идеальный формат для истории ужасов; во-вторых, новеллы самых разных жанров прекрасно сосуществуют в одном сборнике; и наконец, если автор умеет писать в разных стилях и с разными повествовательными интонациями, подобный сборник может стать своего рода демонстрационной витриной для него и настоящей сокровищницей для читателя.

По крайней мере так отношусь я как читатель к сборникам новелл, написанных авторами, пользующимися моим доверием. Помню, как я в первый раз читал новеллу Стивена Кинга «Тело» и думал — да, вот оно!

А теперь, подробно рассказав про стонущих, хнычущих, скулящих редакторов, я хотел бы поблагодарить своего редактора в издательстве «Уорнер» — Джона Сильберсака — за всемерную поддержку, оказанную данному проекту. Джон понял, почему я выбрал темы любви и смерти, а также формат новеллы для творческих родов. Он оказался замечательным акушером, и я рекомендую его всем авторам, готовым разрешиться новеллами.

Теперь несколько слов о самих произведениях.

«Энтропия в полночный час» — это попытка исследовать роль Случая в любви, смерти, боли и смехе. Это хвалебная песнь человеческому аспекту Теории Хаоса. Все страховые события из Оранжевой Папки — подлинные.

«Смерть в Бангкоке» — возможно, мое окончательное слово по поводу ужаса СПИДа, этой трагической связки любви и смерти, которая изменила наш мир и еще долго будет влиять на него, даже если лекарство найдут завтра. Чтобы познакомиться с местом действия, в мае 1992 года я отправился в Бангкок и прибыл туда буквально через несколько часов после того, как правительство страны, всегда старавшейся избегать открытого насилия, посчитало нужным расстрелять студенческую демонстрацию. На залитой кровью мостовой около Монумента Демократии все еще оставались выщерблины от пуль, и люди взахлеб рассказывали мне о пережитом кошмаре. Но сколь чудовищным ни казался бы этот акт гражданского террора, сколь жуткое впечатление ни производили бы следы от пуль и лужи крови, все же среди шумных улиц Патпонга меня больше всего угнетало сознание, что там набирает силу эпидемия СПИДа — тихая, коварная и неотвратимая, как Красная Смерть.

«Женщины с зубастыми лонами» — моя дань восхищения богатому фольклору коренных американцев, в частности сиу, хотя в историю включены легенды и сказания доброй дюжины индейских племен. Собирать материал для этой новеллы было истинным удовольствием. Даже на самых закоренелых скептиков вроде меня Черные Холмы в Южной Дакоте оказывают необъяснимое и убедительное воздействие. Легко понять, почему сиу и другие племена считают Паха-Сапа священными и почему молодые люди из сиу по-прежнему предпочитают проводить обряд поиска видений именно там. Плюс ко всему эта длинная история про невольного юного мессию, который только и хочет что трахаться, но в конечном счете становится избранным спасителем своего народа, является противоядием от слащавой снисходительности разных тошнотворных пародий типа фильма «Танцы с волками». В моих жилах лишь слабая примесь индейской крови, но будь я чистокровным сиу, то предпочел бы, чтобы меня уничтожили как сильного и опасного врага, чем покровительственно привечали в Голливуде, выставляя слабой, плаксивой, идеализированной, политически корректной жертвой. Митакуйе ойязин. Да пребудет вечно вся моя родня.

«Флэшбэк» — научная фантастика. Как бы. В этой истории о памяти и утратах, о любви и смерти очень мало всяких крутых хай-тековых штучек. Это скорее исследование ситуации, когда способность возвращать прошлое — и всех любимых, оставшихся в прошлом, — становится скорее болезнью, чем источником утешения. В то время как сама история преследует скромные цели, фигурирующий в ней наркотик «флэшбэк» вызвал много разговоров — мол, стоит ли вообще употреблять подобный препарат, и если стоит, то когда, зачем и в каком количестве. Даже мои друзья, никогда не прибегавшие к рекреационным наркотикам, признались, что запросто могли бы подсесть на «флэшбэк». Мы недалеко ушли от рейгановской эпохи, когда вся нация жила в сладких грезах о прошлом, отдавая в заклад будущее, а потому «флэшбэковая» зависимость кажется нам не просто праздной фантазией, а нечто большим.

И наконец — «Страстно влюбленный». На этой своеобразной истории необходимо остановиться подробнее.

Героем новеллы является вымышленный поэт, но стихи, якобы им написанные, на самом деле принадлежат окопным поэтам А. Г. Уэсту, Сигфриду Сассуну, Руперту Бруку, Чарльзу Сорли и Уилфреду Оуэну. В обычном случае использование произведений реальных поэтов (упомянутых только в сносках) выглядело бы неуклюжим приемом. Попытка внушить читателю, что эти стихи порождены творческим воображением вымышленного поэта, казалась бы в лучшем случае неудачной, а в худшем — неэтичной.

Но для такого подхода имелись веские причины. Собственно говоря, у меня практически не оставалось другого выбора. Дело в том, что здесь не стихи вставлены в текст для большей достоверности, а сама история написана с целью показать всю силу конкретно этой поэзии. Позвольте объяснить.

В 1969-1970-х годах, когда я учился на последних курсах Уобашского колледжа и близилось время призыва в армию с последующей отправкой во Вьетнам, и моя зацикленность на теме войны заставила взяться за антивоенную литературу 20-30-х годов. Ныне большей частью забытые широкими читательскими массами художественные произведения о Первой мировой и документальные свидетельства о страшном военном опыте, опубликованные в упомянутый период, пожалуй, не имеют себе равных. Среди молодых англичан, миллионы которых погибли в Великой войне, были лучшие писатели двадцатого века. В одной только Битве на Сомме принимали участие поэты Роберт Грейвз, Сигфрид Сассун, Джон Мейсфилд, Эдмунд Бланден и Марк Плауман. Романтическая поэзия Руперта Брука, чье стихотворение вместе с названием «Страстно влюбленный» я позаимствовал для новеллы, лучше всего иллюстрирует романтическо-идеалистический настрой, с которым эти люди шли на фронт. Но Брук умер от сепсиса на греческом острове Скирос в 1915 году — еще до самых крупных сражений Первой мировой, еще до смерти невинности, еще до гибели значительной части своего поколения. Окопная поэзия Сассуна, Бландена и других свидетельствует о переходе от абстрактного романтизма к страху и цинизму военного времени. Поэты, оставшиеся в живых после войны, создали ряд выдающихся прозаических произведений, в числе которых «Прости-прощай всему» Роберта Грейвза, «Воспоминания пехотного офицера» Сигфрида Сассуна, «Прощай, оружие!» Эрнеста Хемингуэя и «На западном фронте без перемен» Эриха Марии Ремарка. Последний роман, помню, я читал на немецком как раз в ту неделю, когда в призывной лотерее мне выпал невысокий номер 84.

Поэзия и проза, посвященные Первой мировой войне, имели для меня огромное значение в 1969-м и 1970 годах, когда передо мной маячила реальная перспектива оказаться в кошмаре Вьетнама. Много лет спустя я согласился с одним критиком, заявившим, что по сравнению с блестящей военной литературой 20-30-х годов «литература о Вьетнамской войне похожа на плаксивые письма детишек из летнего лагеря, пребывание в котором оказалось менее приятным, чем они ожидали».

Это вовсе не значит, что ужасы Вьетнама, пережитые американскими солдатами, менее страшны, чем ужасы позиционной бойни, пережитые английскими пехотинцами в 1914–1918 годах. Просто литераторы, воевавшие в Первой мировой, писали лучше.

На меня их пронзительные произведения действовали так сильно, что самая мысль о Первой мировой войне всегда пугала. Условия жизни и смерти на тех фронтах — слякотная грязь, клаустрофобные траншеи, ядовитые газы, штыковые атаки, чудовищная глупость военачальников, бездарно положивших в боях миллионы солдат, — приводили меня в содрогание. И после периода запойного чтения я на долгие годы закрыл эту тему. Она вызывала у меня отвращение и ярость, она пробуждала глубинные страхи.

Вернуться меня заставили два события. Во-первых, в ноябре 1991 года мне с семьей случилось находиться в гостях у друзей в Англии, когда там отмечали национальный День памяти, и я впервые увидел, насколько еще свежи раны, оставленные в сердцах англичан той войной, казалось бы, такой далекой. Во-вторых, почти годом позже я с моим другом Ричардом Гаррисоном — школьным директором по профессии, но военным историком по призванию — отправился в поездку по местам боевых действий в Нормандии, и там, над прахом гитлеровской Festung Europa, мы с ним говорили о еще более ужасном человеческом жертвоприношении, которого потребовала Первая мировая война.

Именно тогда, прохладным августовским днем в Нормандии, далеко от тихой реки Соммы и военных кладбищ с бесчисленными рядами надгробий, я решил написать о Битве на Сомме. Решение написать далось легко. Реализовать задуманную концепцию оказалось гораздо труднее.

Во-первых, для меня было принципиально важно включить в новеллу образцы поэзии, столь глубоко потрясшей меня двадцать лет назад. Создавая вымышленного поэта Джеймса Эдвина Рука, я стремился не умалить блистательное творчество реальных авторов, а скорее вплавить некоторые их впечатления и переживания в жизнь символического «обычного человека». Таким образом, я надеялся понять, как человек с чувствительным умом и сердцем мог вынести невероятные ужасы Первой мировой войны нашего кровавого века, не повредившись умом и не ожесточившись сердцем.

Во-вторых, я поставил перед собой задачу представить ужасы войны настолько достоверно, насколько это возможно с учетом фантасмагорической истории о любви и смерти, лежащей в основе новеллы. Иными словами, в своих описаниях обстановки и событий на Соммском фронте я решил максимально опираться на документальные свидетельства. В результате получился коллаж из образов, картин и впечатлений, взятых скорее из жизни, чем из воображения. Так, например, описанный Джеймсом Эдвином Руком эпизод с трупом, зубными протезами и крысой основан на рассказе французского солдата, приведенном в книге Ж. Мейера «La vie quotidienne des soldats pendant la grand guerre» (Ашетт, Париж, 1966), впоследствии повторенном Анри Барбюсом и процитированном в книге Джона Эллиса «По глаза в аду. Окопная война Первой мировой» (Джон Хопкинс Юниверсити Пресс, Балтимор, 1976). А в описание масштабного наступления 10 июля 1916 года включен эпизод, поведанный сержантом Джеком Кроссом, № 4842, 13-й батальон стрелковой бригады («Сомма» Лина Макдональда, Майкл Джозеф Лдт., 1930), коротко упомянутый Сигфридом Сассуном («Воспоминания пехотного офицера», Фейбер и Фейбер Лдт., 1930) и увиденный совсем иначе лейтенантом Гаем Чапменом («Безудержное расточительство», Бакен и Энрайт, Лондон, 1933).

Я говорю это не для того, чтобы выставить себя образцом научной точности — мои исследования слишком поверхностны и бессистемны, методы далеки от научных и более чем сомнительны. Просто хочу дать представление о сложной игре, в которую играл и цель которой заключалась в том, чтобы по мере сил соблюсти историческую достоверность.

Не сказать чтобы я всегда строго следовал фактам. Иногда я предпочитал отступать от них, как, например, в случае с горчичным газом, который в новелле экспериментально используется за несколько месяцев до того, как он в действительности был применен на западном фронте весной 1917 года. Но считаю, что очевидцы тех событий, столь ярко и выразительно рассказавшие о них в стихах и прозе, подошли к пониманию ужаса и страшной красоты кровопролитного сражения гораздо ближе, чем большинство военных летописцев со времен Гомера. Зная, что память вещь в лучшем случае ненадежная, я все же безоговорочно доверял их памяти.

Во время подготовительного периода сбора и накопления материала для «Страстно влюбленного» произошло несколько странных событий. Встретив в дневнике одного строевого офицера упоминание о живописном полотне под названием «Счастливый воин» кисти Джорджа Фредерика Уоттса, я отправился в пыльное книгохранилище библиотеки Колорадского университета в Боулдере, чтобы отыскать репродукцию картины, настроение которой, одновременно романтическое и печальное, оказалось созвучным настроению этого офицера. Листая книги, изданные в 1880-х годах и отправленные в архив в 1947-м, я наткнулся на фотографию с аллегорической картины Уоттса «Любовь и Смерть» и сразу понял, что она станет центральной метафорой истории о Битве на Сомме. Я даже связался с литературным агентом и редактором и попросил поместить репродукцию этой малоизвестной картины на фронтисписе сборника.

И только позже, читая прежде пропущенную часть автобиографического романа Сигфрида Сассуна «Воспоминания пехотного офицера», наткнулся на нижеследующий абзац: «У меня было ощущение, будто я изменился с пасхальных каникул. Я со скрипом отворил дверь гостиной и вошел, бесшумно ступая по навощенному паркету. Вчерашние полусгоревшие свечи и кошачья полупустая миска с молоком под раскладным столом казались неуместными здесь, и мое безмолвное лицо как-то странно смотрело на меня из зеркала. На стене висела знакомая фотография с картины Уоттса „Любовь и Смерть“, тайный смысл которой всегда ускользал от меня, но которая будила во мне безотчетный восторг».

И наконец, я должен сказать, что чтение окопных писателей и поэтов в 1969-м и 1970 годах не просто укрепило меня в антивоенной позиции. Понимание, сколь сильное влияние оказали их стихи и проза на поколение, выросшее между войнами; осознание того факта, что свидетельства участников потрясли класс образованных людей до такой степени, что они сочли возможным проигнорировать восхождение Гитлера и дать зарок не сражаться за свою страну ни при каких обстоятельствах. Все это заставило меня увидеть и без того сложную проблему в еще одном ракурсе, который многое прояснял, но одновременно вызывал тревогу. Даже несмотря на больную тему Вьетнама и антивоенные убеждения, я понял со всей ясностью: ужасы войны еще не самое страшное, есть вещи пострашнее. Концентрационные лагеря, например, или тьма Тысячелетнего рейха, или, наконец, ядерный конфликт взамен Вьетнамской войны. И хотя человеческую глупость, приведшую к Битве на Сомме, ничем нельзя оправдать, все произошедшее там объясняет, почему следующему поколению необходимо вернуться на собственный фронт. И следующему поколению. И следующему.

Отвечает ли все это на вопрос, почему я решил включить в «Страстно влюбленного» стихи реальных поэтов и почему придаю такое значение историческим деталям? Наверное — нет. Но благодарен вам за внимание.

Как ни странно, я не посчитал нужным использовать в новелле послевоенное стихотворение, произведшее на меня самое глубокое впечатление в милые сердцу далекие дни конца шестидесятых, когда ждал призыва в армию. Оно принадлежит перу Эзры Паунда, который — по удивительному стечению обстоятельств — в 1908 году был изгнан с должности преподавателя Уобашского колледжа, где впоследствии учился я. По общему мнению, он поселил у себя на квартире хористку. Подобно марктвеновским каннибалам с Сандвичевых островов, съевшим миссионера, Паунд сожалел о своей оплошности. Он сказал, что это случайность. Пообещал, что такого больше не повторится. Тем не менее начальство колледжа уволило его. (Паунд изменил свою жизнь к лучшему, отплыв в Италию к друзьям-поэтам. Спустившись по трапу, он воскликнул, что «спасся из девятого круга ада», каковые слова понятны любому, кто посещал мой маленький колледж в Кроуфордсвилле, штат Индиана.)

Поэма называется «Хью Селвин Моберли». Двадцать два года назад я считал, что это замечательная притча не только об ужасах Первой мировой войны, но и о трагическом вьетнамском опыте Америки. И я по-прежнему так считаю.

IV

Эти сражались всегда

и кто-то, веря — prodomo — всегда…

Кто-то — вспылив,

Кто-то — рискуя,

кто-то — боясь ослабеть,

кто-то — боясь порицаний,

кто-то — убийство любя в мечтах,

до поры не осознанных.

кто-то — в страхе, эту любовь осознав.

И умирали pro patria,

non «dulce» non «et d cor»…[1]

в ужасе шли в ад,

веря в ложь стариков, после — не веря,

вернулись домой, в дом лжи,

домой ко многим обманам,

домой к старым неправдам и новой низости,

сиволобых и крепколобых,

и лжецов повсюду в избытке.

Дерзая, как никогда, расточая, как никогда,

Кровь юных и голубую кровь.

Ланиты и ладные тела,

сила духа — как никогда

искренность — как никогда,

утрата иллюзий, как никогда досель,

истерия, окопные исповеди,

и мертвых утроб хохот.

V

Мириадами умирали.

И среди них — лучшие,

Ради старой драной суки,

Ради латаной цивилизации,

Обаяние, красноречие,

Острые взоры укрыты земными веками.

За две дюжины битых статуй,

За пару тысяч растоптанных книг.

Итак, мы возвращаемся к «Liebestod». К любви. И к смерти. И, надеюсь, снова к любви. Пожалуй, заключительные слова мне стоит позаимствовать у вымышленного поэта Джеймса Эдвина Рука, который мог слышать, как молодой лейтенант Гай Чапмен цитирует строки Эндрю Марвелла, глядя на боевых товарищей, готовящихся умереть на Сомме:

Чудно Любви моей начало

И сети, что она сплела:

Ее Отчаянье зачало,

И Невозможность родила.[2]

Дэн Симмонс

Колорадо, январь 1993

ЭНТРОПИЯ В ПОЛНОЧНЫЙ ЧАС

На западном выезде из Денвера в пятничный час пик, когда мы поднимались на первый большой холм и Кэролайн спросила, для чего нужен тормозной карман, я заметил на встречной полосе ту злополучную фуру. Тогда я просто подумал, что слишком уж она разогналась на четырехмильном тридцатиградусном склоне, но на следующее утро в Брекенридже я увидел фотографии с места происшествия — и в «Денвер пост», и в «Роки маунтин ньюз»: водитель фуры не пострадал, но погибли три женщины, находившиеся в «Тойоте Камри», которую он впечатал в бетонное ограждение и выдавил за него.

Тогда я объяснил Кэролайн, для чего нужны тормозные карманы, и мы высматривали другие такие же весь час пути до горнолыжного курортного городка. «Страшенный какой, — сказала она, глядя на один из засыпанных гравием аварийных тупиков с крутым подъемом. — А у машин часто отказывают тормоза?» Три месяца назад, в мае, Кэролайн стукнуло шесть, но она значительно опережала свой возраст, как по словарному запасу, так и по уровню тревоги, которую у нее вызывал окружающий мир, полный острых углов. Если верить Кей и остальным, я немало поспособствовал развитию у нее этой тревожности.

— Нет, — солгал я. — Очень редко.

В августе Брекенридж не самое интересное место, куда я мог бы отправиться с дочерью, с которой не виделся несколько месяцев. Хотя этот маленький горнолыжный городок более «настоящий», чем Вейл или Аспен, кроме пары-другой люксовых магазинов и одного «Вендиса» — с интерьером под викторианскую старину, но с пригодным для детей меню, — летом там особых развлечений нет. Я планировал в пятницу ночью остановиться в кемпинге, но после трех месяцев засушливой жары, стоявшей в Колорадо, этот уик-энд выдался холодным и ветреным, с проливными дождями. Я снял нам двухкомнатный номер с совмещенной кухней в коттедже под горой, и вечером мы уселись смотреть «Войну миров» Джорджа Пэла по крохотному телевизору.

Позже ночью, когда под шум дождевой воды в водостоках я укладывал Кэролайн спать на кушетку в гостиной, мне невольно бросилось в глаза, насколько она стала похожа на Кей. За пять месяцев, прошедших после их переезда обратно в Денвер, Кэролайн похудела. В чертах ее лица, утратившего детскую пухлость, уже угадывалась материнская тонкокостность, а подстриженные каштановые волосы были лишь немногим длиннее, чем у Кей в лето нашего знакомства, когда я вернулся из Вьетнама и врезался на мотоцикле в грузовик Пепси. В темных глазах Кэролайн отражался такой же тонкий и ранимый ум, как у Кей, и она подкладывала ладонь под щеку точно как мать.

Страшная трагедия разлуки со своими маленькими детьми, даже недолгой, состоит в том, что за время вашего отсутствия они становятся совсем другими людьми. Может, это верно для любого возраста. Не знаю.

— Пап, а мы пойдем завтра на летний бобслей?

— Конечно, малыш. Если погода улучшится.

Зря я прихватил в вестибюле буклеты. Все бы ничего, не научись Кэролайн читать еще в четыре года. Вот она и прочитала во всех пяти буклетах из серии «чем-заняться-в-брекенридже» красочное описание трассы летнего бобслея. Сказать, что я совершенно не горел желанием спускать Кэролайн с горы, значит ничего не сказать.

— А фильм про марсиан глупый, правда, пап?

— Безусловно.

— Я имею в виду, если у них хватило ума построить космические корабли, они же должны были и про микробов все знать, правда ведь?

— Разумеется.

Я как-то никогда не задумывался об этом. «Война миров» — первый в моей жизни немультяшный фильм — мне было пять, когда он вышел на экраны в пятьдесят третьем году, — и всю дорогу из «Риальто» я испуганно цеплялся за руку старшего брата. «Ты видел проволоку, на которой болтались эти дурацкие марсианские машины?» — спросил Рик, пытаясь рассеять мои страхи, но я только щурился под серым чикагским снегопадом и еще крепче сжимал его руку в варежке. Много месяцев после этого я спал с включенным ночником и всякий раз, глядя в ночное небо с нашего четвертого этажа, ожидал увидеть там зловещие огненные хвосты марсианских цилиндров. Спустя год, когда мы перебрались в маленький городок в тридцати милях от Пеории, я утешился мыслью, что марсиане сначала нападут на большие города и у нас, сельских жителей, еще останется время, чтобы покончить жизнь самоубийством, прежде чем они направят тепловые лучи. Позже, когда мои страхи переключились с марсиан на ядерную войну, я успокаивал себя примерно такими же рассуждениями.

— Спокойной ночи, папа, — сказала Кэролайн, подкладывая ладошку под щеку.

— Спокойной ночи, малыш.

Я ушел в другую комнату, оставив дверь полуоткрытой, и попытался почитать последний сборник рассказов Раймонда Карвера. Немного погодя отложил книгу и стал слушать дождь.

Отец Кей никогда мне особо не нравился — всю жизнь до самой пенсии он проработал инженером-строителем и видел все в черно-белом цвете. Но он немало удивил меня, когда навестил в клинике, где я лечился от алкоголизма и оклемывался от нервного срыва, случившегося сразу после расставания с Кей.

— Дочь говорит, ты каждое утро прикатывал, чтоб проводить Кэролайн до школы, и поджидал ее после уроков, — сказал старик. — Уж не собирался ли ты ее похитить?

Я улыбнулся и покачал головой:

— Вы же сами все понимаете, Калвин. Я просто хотел убедиться, что с ней все в порядке.

Он кивнул:

— И ты чуть не набросился с кулаками на женщину, которая приглядывала за Кэролайн в отсутствие Кей.

Я пожал плечами, чувствуя себя страшно неловко в больничном халате и пижаме:

— Она возила Кэролайн и остальных детей непристегнутыми.

Он внимательно посмотрел на меня:

— Чего ты боишься, Бобби?

— Энтропии, — ответил я, не задумываясь.

Калвин слегка нахмурился и потер щеки:

— Я изрядно подзабыл школьную физику, но помнится мне, энтропия — просто энергия, которую нельзя преобразовать в полезную работу.

— Да, — кивнул я, удивляясь странному повороту разговора. — А также это мера хаотичности. И стопроцентная вероятность того, что все, что можно испортить, будет испорчено. Это движущая сила, стоящая за законом Мерфи.

— Бруклинский мост, — сказал он.

— Что?

— Если тебя пугает энтропия, Бобби, подумай о Бруклинском мосте.

Я помотал головой. Голова раскалывалась. Трезвость оказалась совсем не такой замечательной штукой, как о ней говорили.

— Джон Реблинг с сыном спроектировали мост с огромным запасом прочности, — сказал Калвин. — Он строился в тысяча восемьсот семидесятых для транспортного потока в десять раз меньше нынешнего и был закончен задолго до того, как по нему проехал первый автомобиль, но все предельные нагрузки, все допуски при проектных расчетах увеличивались в пять-десять раз — и посмотри на него сегодня. Несколько лет назад мост обследовала экспертная комиссия и пришла к выводу, что он нуждается только в покраске.

— Здорово, — сказал я тогда. — Если ты мост.

Но после выписки я отправился в Нью-Йорк. По легенде, собирался обсудить с руководством «Центуриона» — головной компании фирмы «Прери Мидленд» — вопрос о моем переводе обратно в Денвер, но на самом деле поехал поглазеть на Бруклинский мост. Чтобы задаваться вопросом, не увеличил ли я в пять, десять или больше раз предельно допустимые нагрузки в жизни Кей, тем самым превратив в кирпич и железо то, что должно было расти и цвести под солнцем.

Дурацкая идея. У подножия моста находился большой бар, но я выпил там только кружку пива и вернулся в отель.

После полуночи дождь поутих, но с гор по-прежнему дул крепкий ветер, и дополнительные одеяла, лежавшие на полке в шкафу, пришлись очень кстати. Несколько раз я выходил в соседнюю комнату проверить, как там Кэролайн. Все в порядке — она мирно сопела, лежа в одной из немыслимых поз, в каких предпочитают спать шестилетние дети. Поправив сползшее одеяло, я вернулся в постель и попытался заснуть.

Одно из моих любимых дел в Оранжевой Папке — страховое требование Фармера Макдональда и его сына Клема. Разумеется, имена не настоящие. Не знаю, как я поступлю, если вдруг однажды возьмусь описать все подобные случаи в какой-нибудь своей книге. Зачастую истцы носят имена настолько в духе своих историй, что изменять их просто грех — вспомнить хотя бы похотливого дантиста из Салема, штат Орегон, по имени доктор Болт. Чтобы получать такое же удовольствие, какое получал я все эти годы, страховые требования надо читать вместе с полицейскими отчетами, заключениями страховых оценщиков, схемами с места происшествия, заявлениями и показаниями пострадавших, истцов, главных участников события и свидетелей.

Время от времени я слышал подобие языка страховой документации, когда смотрел по телевизору интервью какого-нибудь патрульного или помощника шерифа после погони с задержанием. Обычно я толкал Кей локтем, отвлекая от книги, и заставлял смотреть. «Э… приблизительно в этот момент времени, — говорил толстый помощник шерифа в камеру, — э… предполагаемый подозреваемый покинул свое транспортное средство и дальше передвигался на ногах… э… на высокой скорости, пока я и офицер Фогерти не преградили ему путь и приступили к задержанию. В означенный момент времени… э… предполагаемый подозреваемый оказал физическое сопротивление, которое мы с офицером Фогерти совместными усилиями успешно подавили».

Я переводил для Кей:

— Иными словами, этот хмырь выскочил из машины и дал стрекача, а эти двое сбили его с ног и хорошенько отпинали.

Кей терпеливо улыбалась и говорила:

— Бобби, в каждой псевдопрофессии, на каждой ступени бюрократической лестницы есть свой птичий язык.

— Например? — спрашивал я. — Я служил только в армии да страховой фирме. Это примерно одно и то же.

— Возьмем мою область деятельности, — говорила она. — Образование. Недостаток терминологии мы восполняем за счет бесполезного жаргона. Если неуспевающий ученик не умственно отсталый, мы называем его ПОР — Плохо Обучаемый Ребенок. У нас нет специалиста для решения проблемы с посещаемостью — мы даем объявление о найме ПК — Педагога-Координатора — для работы с БУ — Бросившими Учебу. Вместо того чтобы заниматься с малоспособным ребенком, мы составляем детальные ИОПы — Индивидуальные Образовательные Программы для несамостоятельных учеников. А вместо того, чтобы формировать продвинутые группы для одаренных учеников, мы учреждаем ВГО — Вспомогательные Гранты на Обучение.

— Ну да, — соглашался я и указывал на экран, где толстого помощника шерифа уже успевала сменить местная новостная ведущая, симпатичная евроазиатка. — Но все-таки копы изъясняются идиотским языком.

В общем, Фармер Макдональд перекрывал крышу своего амбара, когда начались события, вылившиеся в вышеупомянутое требование по страховому случаю с автомобилем.

Минуточку, скажете вы. Случай с автомобилем? При ремонте амбарной крыши?

Погодите. Слушайте.

В ту пору я работал на выезде в орегонском офисе «Прери Мидланд». Макдональд владел большим земельным участком в тридцати милях к юго-востоку от Портленда. Помню, шел дождь, когда я выехал на место происшествия снять замеры и показания. В Орегоне моих воспоминаний всегда льет дождь.

Итак, мистер Макдональд выполнил примерно треть кровельной работы с северной стороны амбара, а потом забеспокоился из-за возрастающей крутизны крышного ската. Он спустился вниз, нашел длинную веревку, забрался обратно на крышу, обвязал вокруг пояса один конец веревки и полез выше, чтобы привязать другой конец к чему-нибудь прочному. Он решил, что вентиляционная труба гниловата, а громоотводы и флюгеры хлипковаты. Тогда-то он и увидел во дворе у дома Клема, своего великовозрастного сына. Макдональд перекинул ему веревку через конек крыши и велел привязать к чему-нибудь «покрепче», а сам сполз обратно на северный скат, чтобы продолжить работу.

Клем весил около двухсот восьмидесяти фунтов и постоянно склабился, когда я брал у него показания. Вне всяких сомнений, Кей отнесла бы малого к категории ПОРов и выдала бы ему самую крутую ИОПу, какую только можно составить для несамостоятельного ученика. Клем был прискорбной неудачей ПК по работе с БУ. Еще ему не мешало бы помыться.

Клем привязал веревку двойным узлом внахлест к заднему бамперу пикапа семьдесят пятого года выпуска, припаркованного между задним крыльцом и курятником. Потом вернулся к своим делам.

Примерно через девятнадцать минут из дома вышла миссис Макдональд, села в пикап и поехала в город за продуктами.

До города она не добралась. Согласно рапорту местного шерифа, «…примерно в двух милях от местожительства Макдональдов на трассе 483 супруге мистера Макдональда подал знак остановиться мистер Флойд Дж. Ховелл, служащий почтовой службы США, который в означенный момент времени ехал рядом с миссис Макдональд, и, используя словесные и несловесные средства общения, успешно довел до сведения последней тот факт, что она тащит за своим автомобилем некий предмет и должна по возможности скорее затормозить у обочины».

Моя фирма, «Прери Мидланд», в конечном счете выплатила страховку. В заключительном постановлении судьи учитывался тот бесспорный факт, что в момент происшествия мистер Макдональд был привязан к автомобилю, находившемуся под полной страховой защитой нашей фирмы. Если я правильно помню, постановление также обязывало нас установить на прежнее место вентиляционную трубу, которую Фармер Макдональд снес по пути через крышу. И оплатить расходы на завершение кровельных работ.

Утром было свежо, но ветер улегся, поэтому мы с Кэролайн позавтракали в «Вендисе» и поехали к подножию Пика восемь, где находилась трасса летнего бобслея.

— Ух ты, здоровская горка!

— Угу.

— Правда, жаль, что мамы с нами нет?

— М-м-м… — неопределенно промычал я. За месяцы, прошедшие с нашего расставания, я не избавился от желания разделять все новые впечатления с Кей, но привык к ее отсутствию, как привыкаешь к отсутствию зуба. Жалел, что нет рядом: она помогла бы мне придумать, как бы поделикатнее увести Кэролайн подальше от чертова бобслейного спуска.

— Прокатимся?

— Страшновато, — сказал я.

Кэролайн кивнула и с минуту разглядывала горный склон:

— Ага, немножко, но Скаут не испугался бы.

— Что верно, то верно, — согласился я. Моему сыну понравилось бы, ясное дело. Скаут остался бы в диком восторге, даже если бы кто-нибудь упаковал его в картонную коробку и спихнул с обрыва. — Может, прогуляемся малость, осмотримся вокруг?

Они открылись всего полчаса назад, но парковка уже заполнилась на две трети, а у кассовой будки и подъемников выстроились длинные очереди детей и взрослых. Подъемников имелось два: длинный с трехместными креслами, под названием «Колорадский Суперподъемник» или что-то вроде, вел к ресторану «Виста Хаус» на высоте 11 600 футов, а который покороче, двухместный, обслуживал летнюю бобслейную трассу — он тянулся на милю без малого по более крутому участку склона. Начала трассы я не видел за деревьями. Мы уже слышали скрежет тормозов и визги ездоков на последних виражах извилистого бетонного желоба. На длинном обзорном подъемнике почти никого не было, пустые кресла медленно плыли над склоном, похожим в ярком утреннем свете на вздыбленное поле для гольфа.

— Пойдем на большой, — предложил я. — С него вид потрясающий.

— Ой, нет, я хочу на бобслей. — Вообще моя дочь хныкала гораздо реже любого из шестилетних детей, мне известных, но сейчас говорила плаксивым голосом.

— Ладно, давай посмотрим, почем билеты.

Мы встали в очередь к кассе. Несмотря на яркое горное солнце, воздух был прохладным, вдобавок поддувал легкий ветерок. Мы с Кэролайн оделись в джинсы и свитера, но большинство народа дрожали в шортах и футболках, словно говоря «бог ты мой, на дворе август, еще лето и мы в отпуске». Над Пиком восемь начинали собираться облака. Билеты стоили четыре доллара для взрослого и два пятьдесят для Кэролайн. Полгода назад, когда ей было пять, она прокатилась бы бесплатно.

Я снова взглянул на трассу. Вниз по крутому склону тянулись два извилистых бетонных желоба, огороженные с обеих сторон шаткой жердевой оградой, похожей на бурую зигзагообразную молнию. Начала спуска я не видел, но слышал ездоков, которые мчались на разноцветных роликовых санях по последней трети трассы, высоко взлетая на виражах на стенки желобов. Почти все визжали.

— Ну же, пап?

— Извиняюсь, задумался, — произнес я, сообразив, что задерживаю очередь.

Женщина за стеклом посмотрела на мою десятидолларовую бумажку и сказала:

— Если вы собираетесь прокатиться больше одного раза, выгоднее купить пятиразовый билет.

— Нет, нам два разовых.

— Две поездки для вас за шесть долларов и две за четыре для девочки обойдутся дешевле.

— Два разовых билета, — повторил я более резко, чем намеревался.

— Это нужно носить вот так, — сказала Кэролайн, надевая на шею эластичный шнурок билета, когда мы двинулись к подъемнику.

Мне шнурок был мал и врезался в шею, как удавка палача. Очередь оказалась короче, чем я ожидал.

«Прери Мидланд» занималась страхованием повышенных рисков. Наши клиенты платили больше по самым разным причинам: негативная история автотранспортного средства или кредитная история, уголовное прошлое, зарегистрированные ранее случаи вождения в нетрезвом состоянии и прочая, и прочая. В этой стране застраховаться может любой, были бы деньги. Водитель, в пьяном виде протаранивший школьный автобус и угробивший двадцать семь душ, уже на следующий день может получить страховку в «Прери Мидланд» или любой из двадцати компаний и фирмочек вроде нас. Автомобиль — залог процветания этой страны. Мы не вправе позволить потребителю сидеть дома.

В первое время после перехода из «Стейт Фарм» в «Прери Мидланд», если я ехал куда-нибудь с Кей и видел алкаша, тихо-мирно блюющего в канаву, или бомжиху, беседующую с небом, я частенько с гордостью говорил: «Вот один из наших. Не иначе направляется на собрание „Менсы“».

Я не собирался идти в страховой бизнес. В школе хотел стать комедийным актером, типа стендап-комика.

Я заслушивался пластинками раннего Билла Косби и Джонатана Винтерса. Косби тогда был уморительный. Он еще не сменил свой ребячески легкий юмор на глупые ужимки, кривляния и самодовольство, которые теперь я вижу каждый раз, когда натыкаюсь на него в ящике.

Джонатан Винтерс был даже лучше, настоящий сумасшедший гений. Иногда мой брат Рик отказывался принимать участие в какой-нибудь дурацкой затее, мной придуманной, — ну там спрыгнуть на велосипедах с пятнадцатифутовой высоты или, скажем, забраться на эстакаду Хендлманн и дождаться, когда четырехчасовой южного направления с пронзительным гудком промчится по дуге верхней эстакады, — и тогда я говорил, точно копируя интонации Джонатана Винтерса: «О'кей, сенатор, возвращайтесь в машину, если наклали в штаны. Я сам уделаю Эйса».

В колледже я расхотел становиться комиком, но стать еще кем-нибудь так и не захотел. Изучал курсы гуманитарных наук, участвовал в антивоенных акциях протеста и тратил уйму времени на попытки потрахаться. Во Вьетнаме я изредка задумывался о том, чем стану заниматься по возвращении к нормальной жизни, но о работе страхового оценщика и близко не помышлял. Там меня тоже постоянно одолевали мысли о грехе.

Однажды я осознал, что за все шесть месяцев и двенадцать дней моего сокращенного пребывания в недавно почившей — туда ей и дорога — Республике Южный Вьетнам я ни разу не удалялся более чем на семь миль от места первой высадки на авиабазе Тан-Сон-Нхут в пригороде Сайгона. По выражению однополчан, действительно совершавших боевые вылазки в джунгли и ходивших под пулями, я был ШК — Штабной Крысой. Тогда меня это не задевало. Да и сейчас не задевает, хотя порой задумываюсь на сей счет.

Вообще-то довольно странно, что я никогда не предполагал заняться автомобильным страхованием, ведь мой отец много лет проработал в этой области. Одно из моих самых ранних воспоминаний о дне, когда он взял меня с собой на очередной выезд для оценки страхового ущерба. Дело происходило в близком пригороде Чикаго, сразу за полосой заповедного леса, но тогда мне казалось — в совершенно дикой местности. Я играл в одной из разбитых машин, пока отец оценивал повреждения другой.

Помню, сидел на переднем пассажирском сиденье и листал детскую книжку с картинками, поднятую с пола. «Бэмби». Помню, на странице с рисунком, где маленький Бэмби знакомится с Цветочком, еще не высохло какое-то бурое пятно, и она слегка коробилась. В лобовом стекле прямо передо мной зияло круглое отверстие размером с голову четырех-пятилетнего ребенка, каким я был тогда.

В то время думать не думали ни о каких автомобильных ремнях безопасности. Помню, в начале шестидесятых, когда мы с отцом летели куда-то, люди в самолете еще не умели застегивать привязные ремни. Отец купил ремни безопасности для нашего «Крайслера» в магазине Спортивного Автоклуба Соединенных Штатов, и из-за них все держали нас за придурков.

Помню, машина с книжкой про Бэмби была марки «Рено». В начале пятидесятых импортные автомобили встречались довольно редко. Этот казался хрупкой игрушкой. Переключатель «поворотников» отвалился, когда я за него подергал. Я не сказал отцу.

Большинство страховых дел, собранных в Оранжевой Папке, — из моей практики, но некоторые присланы другими агентами и оценщиками, знавшими о ней.

В год рождения Скаута одним из моих любимых стало страховое требование в связи со случаем на автостоянке супермаркета «Сэйфуэй». Мы с Кей только перебрались из Индианаполиса в Денвер, поближе к ее родителям. Я тогда еще не перешел на должность менеджера по страховым требованиям и все опросы проводил самолично.

Назову их мистером и миссис Каспер. Фигурой жена походила на огромный гаубичный снаряд, упакованный в ситцевое платье. Мистер Каспер был высоким костлявым мужчиной в толстых очках, галстуке-бабочке и подтяжках, вошедших в моду лишь десять лет спустя, после фильма «Уолл-стрит». С нервным ртом, длинными беспокойными пальцами и большими икабодкрейновскими ступнями в блестящих «флоршаймовских» туфлях.

Супруги вышли из супермаркета «Сэйфуэй» в Литтлтоне, пригороде Денвера, и подошли к машине со стороны водителя, чтобы положить покупки на заднее сиденье своего четырехдверного «Плимута» 78-го года выпуска, застрахованного «Прери Мидланд». Каспер нес два пакета с продуктами. Миссис Каспер отперла водительскую дверь, изнутри разблокировала заднюю и открыла для мужа, не переставая с ним разговаривать. Автостоянка была переполнена. Когда жена открыла дверь, Каспер немного посторонился и встал спиной к своей машине.

По воле судьбы, как оно обычно бывает в нашем бизнесе, запаркованный рядом «Форд Бронко» тоже находился под страховым покрытием «Прери Мидланд», хотя наше агентство далеко не из крупных, и на каждую тысячу эксплуатируемых автомобилей приходится лишь один, застрахованный у нас. Временно безработный строительный рабочий тогда не сидел за рулем «Бронко». Не сидел за ним и единственный другой водитель в семье (гражданская жена Каспера), защищенный нашим полисом. Автомобилем управлял — без ведома нашего клиента, по заверению последнего, — его четырнадцатилетний сын Бубба, который безошибочно выбрал именно тот момент, чтобы резко сдать назад и с ревом выехать с парковочного места, прокатившись по Касперовым длинным ступням правыми колесами.

Каспер заорал и подбросил в воздух пакеты с продуктами общей стоимостью 86 долларов 46 центов. «Бронко» укатил со стоянки. Испытывая неслабые болевые ощущения, Каспер привалился к своему автомобилю и ухватился обеими руками за дверную стойку, чтоб не упасть.

— То, что я сделала дальше, богом клянусь, только от неожиданности, — впоследствии сказала миссис Каспер в своих показаниях. Сделала же она следующее: резко захлопнула заднюю дверь, прищемив пальцы своему гражданскому мужу.

В боли нет ничего смешного, но меня душил дикий смех, когда я брал показания у Каспера в маленьком коттедже в Литтлтоне. Обе ноги бедолаги, толсто обмотанные бинтами, покоились на дерматиновом диване. Восемь пальцев на руках в гипсе. Он ни разу не помянул плохим словом водителя «Форда», который спустя шесть дней после происшествия все еще не объявился дома, но безостановочно говорил про жену. «Ну, вернись она только домой, — рычал он, потрясая загипсованными пальцами, — придушу суку!»

Я записал все показания, какие сумел, и поспешно удалился. На углу улицы остановился и стоял там, держась за почтовый ящик, пока не прохохотался. Видение Каспера, пытающегося придушить кого-либо растопыренными пальцами-куколками, меня просто доконало.

Кэролайн никогда раньше не каталась на кресельном подъемнике, и при посадке у нас возникла неловкая суета. Всю дорогу я придерживал дочку за плечи. Жующая жвачку девчонка на посадочной площадке не оказала нам никакой помощи, просто промычала что-то невнятное и с размаху повесила двое пластиковых санок на крюки на спинке кресла.

Мы ползли на высоте двадцати-тридцати метров над каменистым склоном, часто утыканным бурыми пеньками. Раньше я поднимался по канатной дороге только зимой, когда белые заснеженные склоны внизу производили обманчивое впечатление перинной мягкости.

Кэролайн была в восторге:

— Как тут тихо! Смотри, пап, бурундук!

— Суслик, — поправил я, продолжая обнимать дочку за плечи правой рукой.

Бобслейная трасса оказалась длиннее, чем я думал. Внизу мы видели взрослых и детей, которые мчались по желобам на санках, скрежещущих о бетонные стенки. Все они крепко держались за ручку управления, глаза вытаращены, рубашки пузырятся и волосы развеваются на ветру, но особо испуганным никто не казался. Пока мы смотрели, какой-то плотный рыжий мужик стремительно пронесся по трассе, подавшись всем корпусом вперед, устремив перед собой напряженный взгляд, стиснув обеими руками тормозной рычаг, словно летчик-истребитель, пытающийся выйти из пике. На вираже его санки взлетели высоко на стенку желоба и со зловещим стуком ударились о бетонный бортик, словно собираясь улететь с трассы в лощину. Потом синяя тележка из пластика и металла дернулась, затряслась, скатилась обратно в желоб и через секунду исчезла из виду позади нас.

Странное дело, но Кей, выросшая в Колорадо, никогда не вставала на лыжи. Она часто шутила, что дюжина колорадцев, равнодушных к лыжам, зимой еженедельно встречаются в группах взаимной поддержки. Моя бывшая секретарша Гвен выросла в самой равнинной части Индианы, но она обожала кататься на лыжах. Как-то раз, перед уходом с работы в пятницу, Гвен рассказала мне, как умер ее отец. «Мы тогда поехали на длинный уик-энд в Нью-Гемпшир. Папа только что спустился по жутко сложной „двойной черной“ трассе и стоял на лыжах неподалеку от бассейна, гордый как павлин. Вдруг лицо у него сделалось, не знаю, слегка удивленным, что ли, и он поднял очки на лоб, а потом лицо стало серым, как мышиное брюшко, и он начал медленно наклоняться вперед, опираясь на лыжные палки, чуть не коснулся носом снега между носками лыж. А потом — раз, и упал. Мы с Тони — моим тогдашним парнем, он был там с нами — мы с ним заржали. А папа все лежит и лежит. Мы бросились к нему, перевернули на спину, а у него лицо почти черное, язык распух, и он совсем, совсем мертвый. Но как я вечером сказала маме по телефону — по крайней мере он умер счастливым».

Я ездил кататься на лыжах с Гвен. Не тогда, а позже. Врал Кей про конференцию в Луисвилле, а сам летел в Вермонт или Юту. Во многих отношениях Гвен была славной девушкой — она горько плакала, когда в аквариуме у нас в приемной сдохла золотая рыбка, — но она явно никогда не нуждалась в Индивидуальных Образовательных Программах для особо одаренных, о которых рассказывала Кей.

В конце канатного пути я взял Кэролайн за руку:

— Держись, малыш.

Подъемник не замедлил хода, а жующая жвачку девчонка на верхней площадке предпочла снимать санки с крюков, чем помогать пассажирам, поэтому мы с Кэролайн неловко спрыгнули сами и быстро отбежали в сторону, чтоб креслом не зацепило.

Прислоненные к стене, там стояли в ряд еще санки с написанными фломастером на днищах названиями типа «Скайуокер», «X-15», «Голубая молния». Я выбрал санки с надписью «Славный Поки» и встал в более короткую из двух очередей к трассе.

— Одна поеду, а, пап?

— В другой раз. — Я сжал руку Кэролайн. Здесь было заметно холоднее, чем внизу. Над склоном горы собирались облака. — Давай попробуем вместе.

Кэролайн кивнула и ответила легким пожатием пальцев. Очередь быстро сокращалась.

Едва научившись стоять на ногах, Скаут всегда безбоязненно кидался в пустоту навстречу Кей или мне — в полной уверенности, что мы его подхватим. Кэролайн никогда так не делала. Даже сидя у меня на закорках, она зорко следила, чтобы ее «лошадка» не споткнулась и не упала. Скаут еще младенцем любил, чтобы его подбрасывали повыше и ловили, и я рассмеялся в голос, когда несколько лет назад увидел начальные кадры «Мира по Гарпу». Кэролайн всегда хотела, чтобы ее кутали, обнимали, баюкали… оберегали и защищали.

Мы с Кей отказывались считать, что все дело просто в разнице между детьми мужского и женского пола. Мы говорили, что Скаут и Кэролайн просто маленькие личности с разными характерами, но у меня оставались сомнения. В последние два года они усилились.

Хотите верьте, хотите нет, но я точно знаю, как выглядит Смерть. Это грузовик «Пепси» с огромными черными шинами.

В то лето, когда я вернулся из Вьетнама, я жил в Индианаполисе и принимал инсулин от диабета, который у меня обнаружили в госпитале на авиабазе Тан-Сон-Нхут и из-за которого демобилизовали на пять месяцев раньше положенного срока. Снимал жилье вместе с тремя парнями — двое из них в прошлом служили санитарами во Вьетнаме, а теперь учились в медицинском колледже, — и наша квартира сильно напоминала съемочную площадку «Военно-полевого госпиталя» — не сериала, а фильма. Мы почти все время ходили в армейских штанах и оливковых футболках, а двое из нас спали на армейских раскладушках. Мы были остроумны, как Дональд Сазерленд, нахальны, как Элиот Гулд, и тесно дружили с выпивкой и травкой. Все четверо водили мотоциклы.

Первой дорожной аварией, произошедшей на моих глазах — мне было четыре, и мы выезжали из Чикаго по шоссе 66, — стало смертельное ДТП с участием мотоцикла. Хорошо помню тяжелый глухой стук, с которым мотоциклист врезался в левое заднее крыло «Студебеккера», одновременно с ним вылетевшего на перекресток. С тех пор я не меньше тридцати раз побывал на местах гибели мотоциклистов, прочитал несколько сотен подробных рапортов и сам с полдюжины раз вылетал из седла. Моя первая самостоятельная поездка на мотоцикле закончилась тем, что я впилился в стену автозаправки «Коноко». Все шло нормально, пока я не заехал для разворота на площадку перед автозаправкой, по-прежнему на третьей скорости, и просто забыл, где находится тормозная педаль. Мне было тринадцать. Когда я врезался под углом в стену и грохнулся на бок, из здания автозаправки вышли три старых пердуна и встали надо мной, придавленным бензобаком и погнутым рулем новенькой двухсотпятидесятикубовой машины «Рика». Наконец один из них, с набитым табаком ртом, сплюнул под ноги и проговорил, по-иллинойсски растягивая слова: «Что за дела, малый? Ты что, не умеешь управлять этой хренью?»

Но к моменту моей встречи с грузовиком «Пепси» я водил мотоцикл уже много лет. На байке накатал гораздо больше, чем за рулем автомобиля. Еще во Вьетнаме купил «Кавасаки» у одного морпеха, возвращавшегося домой.

Итак, однажды в Индианаполисе я ехал на «Хонде-450» моего соседа по квартире, поскольку собственный байк стоял в ремонте, по 38-й улице на запад, в нескольких милях к северу от автодрома. Передо мной шел мини-вэн «Эконолайн» без задних окон. Он прибавил ходу, чтобы проскочить на мигающий зеленый на перекрестке 38-й и Хай-Скул-роуд, а потом сбросил скорость.

Я пригнулся к рулю и стал обходить мини-вэн по левому ряду, лихо поддав газу, как вы обычно делаете после нескольких лет уверенной езды на мотоцикле, пока не попали в первую серьезную аварию. Такое впечатление, будто, легко лавируя между всеми этими детройтскими грудами железа в плотном транспортном потоке на городских улицах, мы пытаемся избавиться от чувства неполноценности и уязвимости, которое эти самые груды железа вызывают у нас на скоростной автостраде.

В общем, обошел я «Эконолайн» на скорости сорок пять — пятьдесят миль в час — и только тогда понял, почему он сбавил ход.

Из-за угла автозаправки «Шелл» выехал грузовик «Пепси» и остановился поперек дороги, выжидая момент, чтобы повернуть на встречную полосу. Громоздкий, как металлический носорог, с белой кабиной и знакомой эмблемой на борту. С высокими кузовными стеллажами, забитыми ящиками. Грузовик занимал весь левый ряд и больше половины правого, остальную часть которого блокировал синий «Шевроле», шедший перед мини-вэном. Последний стоял зеленой стеной справа от меня, а в трех футах слева двигался плотный поток встречного транспорта, и кабина грузовика «Пепси» выдавалась футов на шесть на его полосу. Позади меня с визгом затормозил «Камаро».

Обычно в стремных ситуациях вы по возможности аккуратнее заваливаете мотоцикл на бок, готовясь ободраться не по-детски, но надеясь на лучшее. Я всегда, даже в те бесшабашные дни, ездил в шлеме и обычно в коже и берцах, но тогда стояла середина августа, и я был в теннисных тапочках, обрезанных армейских штанах и традиционной оливковой футболке.

Днище грузовика казалось страшно низким — глушитель, коробка передач, подножка чуть не до земли, трубки, шланги, кардан и хрен знает что еще. Он тихонько полз вперед — недостаточно быстро, чтобы успеть освободить путь, но так, чтобы я отчетливо представил, как заднее левое сдвоенное колесо перекатывается через то, что останется от меня и «Хонды», когда подлечу под кузов. Во Вьетнаме мы называли такие грузовики «двойками с половиной». Теперь мне предстояло погибнуть под одним из них. Я решил не класть мотоцикл. Кажется, и на тормоз-то надавил не особенно сильно, наверняка даже тормозного следа не оставил.

Видел только переднее колесо грузовика — огромное, выше моей макушки. Я рассудил, что оно всяко помягче железа, и направил мотоцикл прямо в него.

Конечно, ни о каком линейном мыслительном процессе здесь говорить не приходится. Аварийные ситуации, в которых у вас остается время подумать, это не настоящие аварийные ситуации. Но любой, кто попадал в серьезную передрягу, смотрел Смерти в глаза и умудрялся выжить, помнит кристальную ясность восприятия, сюрреалистичное ощущение времени, внезапно замедлившего ход и растянувшегося до бесконечности. Уверен, что последние мысли в умирающем мозгу жертв ДТП связаны именно с феноменом застывшего времени, почти болезненной резкостью восприятия и безграничным удивлением от происходящего. Смерть в аварии сродни падению в «черную дыру», которое сопровождается замедлением времени, умножением реальностей, растяжением пространства и всем прочим, о чем говорят парни вроде Стивена Хокинга. А еще матерной руганью. Один мой друг, работающий в комиссии по расследованию авиакатастроф при Национальном совете по безопасности транспорта, однажды сказал, что из сотен прослушанных записей бортовых самописцев с потерпевших крушение самолетов лишь несколько не содержали матерного слова на последних секундах.

В общем, я с ревом обогнал мини-вэн, увидел грузовик, завопил «твою мать» и впечатался прямо в него.

Элизабет Кублер-Росс и прочие упыри красочно описывают нам, как после смерти человек несется по длинному темному тоннелю, видит свет впереди, слышит знакомые голоса и ощущает благотворное тепло.

Чушь собачья.

Смерть — это грузовик «Пепси», перегородивший дорогу. Бац — и ты чувствуешь себя последним дебилом, когда тебя рывком выкидывает в никуда. Так щенка вытаскивают из ящика за шкирку. Так шахматную фигуру убирает с доски раздраженный игрок. Бац, рывок — и конец.

Дик Пеннингтон, один из моих соседей по квартире, как раз дежурил в отделении «Скорой помощи», когда меня привезли, и он сидел рядом, когда я очнулся на следующее утро. «Бобби, — сказал он профессионально ласковым голосом работника методистской больницы, — хреновы твои дела». Оставалось только порадоваться, что дежурил не Курт — сосед, чью «Хонду» я угробил.

Сто восемьдесят швов на правой ноге, шестьдесят три на левой. Раздробленный перелом правой руки. Сотрясение мозга. Сломанная ключица. Когда через несколько недель мы с Кей познакомились на концерте Саймона и Гарфанкела, произошло это потому, что она сидела за мной и ни черта не видела из-за гипсовых шин, распорок и повязок.

Пару лет спустя, когда я обсуждал с ней полезность закона об обязательном ношении мотоциклетного шлема, Кей немало удивила меня заявлением, что мотоциклистам вообще следовало бы разрешить ездить без шлемов и прочей защитной экипировки. Обычно Кей твердо стояла на нейдеровских позициях по подобным вопросам, ну и я, естественно, спросил, почему вдруг. «А чтобы очистить генофонд от придурков, — ответила она почти без улыбки. — В цивилизованном обществе мотоциклы — один из основных факторов естественного отбора».

Я по-прежнему езжу на мотоцикле время от времени. Но я никогда не возил на нем Скаута, и мне даже в голову не пришло бы посадить на него Кэролайн.

Паренек, работавший на стартовой площадке, жвачку не жевал, но слегка двигал челюстями с приоткрытым ртом, словно тренируясь.

— Вдвоем поедете? — спросил он с нотками неодобрения в голосе.

— Да. — Я уже установил санки в желоб, уселся на них сам и теперь усаживал Кэролайн между коленей. Предыдущие санки успели скрыться за поворотом трассы, и подростки позади нас нетерпеливо переминались с ноги на ногу.

— О'кей, спускались раньше? — спросил паренек и не стал дожидаться ответа. — Ладно, тянем на себя рычажок — проверяем тормоз… ага, отлично, значит, так, даете от себя — ускоряетесь, тянете на себя — замедляетесь, не врежьтесь во впередиидущие санки, после полной остановки внизу сразу же выгружайтесь. О'кей? Пошел! — Он хлопнул меня по спине. Кэролайн удобно сидела в кольце моих ног и рук, ее ладошки лежали на рукоятке управления, под моими ладонями. Мы покатились вперед и вниз.

Множество дорожных аварий происходит из-за излишней осторожности водителей. Одно из моих первых «оранжевопапочных» дел относится ко времени, когда я только-только пришел в страхование и работал на «Стейт Фарм» в Индианаполисе. Кей тогда все еще занималась преподаванием и работала в средней школе в Браунсберге, маленьком городке милях в десяти от Индианаполиса, а я катался по всему штату, осматривая битые автомобили. Бог мой, мы были счастливы невесть почему.

Упомянутый страховой случай произошел у развязки федеральных автострад 70 и 465/74, неподалеку от аэропорта. Черт с ним, назову их настоящие имена — Джонсоны. Мистер и миссис Джонсон вышли на пенсию рано, чтобы осуществить давнюю мечту и попутешествовать год-два по Америке, прежде чем обосноваться во Флориде или еще где-нибудь. Они взяли с собой восьмидесятиоднолетнюю мать мистера Джонсона, решив, что, когда настанет время сдать старушку в дом престарелых, просто оставят ее в каком-нибудь приличном заведении, а сами покатят дальше. Проблема в том, что мистер Джонсон и миссис Джонсон оба не любили водить автомобиль и за последние десять с лишним лет ни разу не отъезжали дальше чем на двадцать пять миль от своего опрятного коттеджика в пригороде.

Они купили серьезную технику для путешествия — самый большой из выпускавшихся тогда жилых трейлеров и пикап «ДжиЭм», который дотащил бы и шеститонку до Луны и обратно. Позже миссис Джонсон сказала мне, что они купили бы полноразмерный «дом на колесах», но в демонстрационном зале автосалона он показался «слишком огромным и мощным». В общем, отказались от лабрадора в пользу питбуля.

Они так и не успели испытать новый автомобиль на мощность. Когда я осматривал прибуксированный пикап «ДжиЭм», счетчик у него показывал 8,9 мили, причем 7,5 из них накрутил доставщик из автосалона. Въезд на автостраду 465 находился в 1,4 мили от дома Джонсонов.

За рулем сидел мистер Джонсон, и все шло чин чинарем, пока он не доехал до пандуса развязки и не остановился там. Миссис Джонсон, следившая за дорогой с переднего пассажирского сиденья, сказала «можно ехать». Мистер Джонсон не тронулся с места. Он сомневался в точности правого бокового зеркала и боялся пережать акселератор. Управлять пикапом труднее, чем старым «Фордом Краун Виктория».

В общем, Джонсоны со своим новым трейлером стояли у подножия пандуса, а на трассе позади них начал скапливаться транспорт, и образовалась пробка до самой Моррис-стрит. Машины принялись громко сигналить. Мистер Джонсон впоследствии признался, что весь взмок от нервов, аж новенькая рубашка из «Пенни» к спине прилипла.

— Сейчас! — воскликнула миссис Джонсон. Она имела в виду, как она пояснила впоследствии, что вот прокатит очередная волна транспорта и на дороге станет посвободнее.

Мистер Джонсон не стал слушать дальше. Не взглянув в зеркала, он дернулся с места, заглох, снова завелся и вырулил в транспортный поток на скорости, составлявшей от семи до девяти миль в час, как впоследствии установили сотрудники дорожной полиции штата Индиана.

По меньшей мере три машины в крайней левой полосе автострады сумели перестроиться в другой ряд. Две из них задели минимум три другие машины, что вызвало цепную реакцию легких столкновений, но это к делу не относится, поскольку ни один из этих автомобилей не был застрахован в «Стейт Фарм». У последнего в транспортной волне автомобиля не оставалось ни времени, ни места, чтобы перестроиться. Это была восемнадцатиколесная фура, арендованная фирмой «Мундил и Ко Инкорпорейтед» из Сагино. Каждый раз, когда я слышал на аудиозаписи показаний голос мистера Джонсона, произносящий «этот чертов дальнобойщик Мундила», мне мерещилось другое слово.

Дальнобойщик «Мундила», просидевший за рулем уже девять часов, шел на скорости около семидесяти пяти миль, когда вдруг увидел пикап с огромным трейлером, выползающий на дорогу впереди. «Чертов сундук на колесах вильнул и чуть ли не остановился посреди дороги, — сказал он впоследствии. — Я видал полных паралитиков, которые передвигаются быстрее, чем тащился этот старый пердун».

Полоса справа от фуры была забита въезжающими друг в друга автомобилями. По левой сплошняком шел транспорт, выворачивающий на автостраду следом за Джонсонами. Дальнобойщик сделал все возможное: ушел вправо настолько далеко, насколько мог без риска ударить «Вольво-78», и отчаянно засигналил.

Ревущие гудки фуры оказали магическое действие. Мистер Джонсон ударил по тормозам и встал как вкопанный. Миссис Джонсон завизжала.

Сам тягач не задел трейлер Джонсонов, лишь снес правое боковое зеркало. А прицеп почти не задел. Там был вопрос нескольких дюймов.

Дорожный патрульный, с которым я после рабочего дня пропустил рюмашку в баре «911» на Вашингтон-стрит, сказал мне: «Фура вспорола трейлер, как хороший консервный нож вспарывает банку тунца. В жизни не видал такого хирургического мастерства на дороге».

Джонсоны испытали сильный шок, но никак не пострадали. Они услышали странный звук, «похожий на скрежет гигантского консервного ножа», по выражению миссис Джонсон, почувствовали сильный толчок и повернулись как раз вовремя, чтобы увидеть, как справа от них проносится фура и часть их собственного трейлера. «Тогда-то я и вспомнил про маму», — сказал впоследствии мистер Джонсон.

Закон штата Индиана запрещает перевозить пассажиров в прицепном транспортном средстве с жилым кузовом. Джонсоны сказали, что не знали этого. Знали только, что у мамы болела голова и она собиралась проспать первые несколько часов путешествия. И еще что они выложили тридцать две штуки вовсе не для того, чтобы мама просидела с ними в машине всю дорогу.

Мама не сидела с ними в машине. Она не лежала ни на одной из четырех кроватей трейлера, не отдыхала на диванчике в обеденной зоне или на одном из задних сидений. Мама выбрала именно этот момент, чтобы воспользоваться туалетом.

Трейлеры данной марки оборудовались биотуалетами в автономных металлических кабинках, которые устанавливались в правом заднем углу трейлера на последнем этапе сборки. «Этот чертов сортир вылетел оттуда только так, — сказал мне патрульный в баре „911“. — Внутри одна дверь осталась. От удара грузовика кабинка завертелась чисто гироскоп, с какими мой ребятенок обычно играет в Рождество».

— Мама, — произнес мистер Джонсон, когда туалетная кабинка с престарелой миссис Джонсон, кружась волчком, пронеслась мимо на скорости, лишь немного уступавшей скорости фуры, как было установлено впоследствии.

Позже водитель «Вольво-78» сказал: «Я разглядел две тощие белые ноги, горизонтально торчащие оттуда. Кажется, на них были пушистые розовые шлепанцы, но точно не скажу. Я видел только бело-розовое мельканье, когда эта штуковина проскакала по дороге».

Двести восемьдесят шесть футов. Это не преувеличение — я самолично измерял расстояние дорожным курвиметром. Один из дорожных полицейских шел рядом со мной, измеряя дистанцию в шагах, пока его напарник перекрывал путь транспорту. Еще долгое время патрульные машины останавливались на разделительной полосе в том месте федеральной автострады 465, и история Джонсонов рассказывалась очередному слушателю.

Какое постановление вынесли по страховому требованию Джонсонов, я не знаю, поскольку вскоре мы переехали в Денвер. Мне известно лишь, что транспортная контора дальнобойщика подала в суд на «Стейт Фарм», мы подали в суд на них, владельцы нескольких пострадавших автомобилей подали в суд на Джонсонов, мистер и миссис Джонсон подали в суд на дальнобойщика, а мама — и это самый блеск — подала в суд на сына и невестку с требованием возместить не только расходы на лечение сломанного бедра и ушибленных ребер, но и моральный ущерб «за оставление в потенциально опасной ситуации и тяжелые моральные страдания, причиненные публичным унижением».

Думаю, судебные разбирательства продолжаются до сих пор.

Мы с Кэролайн спускались по трассе на минимально возможной скорости — но она все равно казалась высокой. Почти на всем протяжении пути крутизна склона составляла сорок градусов, если не больше, и на прямых участках мы разгонялись миль до тридцати. В автомобиле такую скорость даже не замечаешь, но ощущаешь всем нутром, когда мчишься с горы под открытым небом и твоя задница находится всего в паре дюймов от бетона. Подростки позади орали нам прибавить ходу. Я проигнорировал требование и сосредоточился на стараниях затормозить перед очередным поворотом таким образом, чтобы на вираже не заезжать слишком высоко на стенку желоба.

— Ну как, нравится? — прокричал я сквозь шум ветра и грохот роликов по бетону.

— Очень! — крикнула Кэролайн в ответ. Ее волосы развевались, щекоча мне подбородок.

Последние несколько виражей, потом крутизна спуска стала уменьшаться, деревья остались позади — и мы затормозили на длинном горизонтальном участке трассы у подножия склона. Я высадил Кэролайн, неуклюже поднялся на ноги и вытащил громоздкие санки из желоба. Подростки прокатили мимо, недовольно ворча.

— Давай еще раз, пап! Пожалуйста! — попросила Кэролайн.

— Ни в коем случае, — отрезал я. Главное, знать, когда и где проявлять твердость.

— Шесть пятьдесят, пожалуйста, — сказала женщина в кассовом окошке. — Я ж говорила, что двухразовый билет за десять долларов обойдется вам дешевле.

Мертвые тела хранились в СТИ-1, складе технического имущества авиабазы Тан-Сон-Нхут. У нас имелся морг и еще один холодильный контейнер рядом с главным ангаром, но именно в СТИ-1 тела ждали отправки домой после оформления всех документов. Некоторые придурки в нашем батальоне называли склад Хилтоном для ЗСЗР (Завершивших Службу в Заморских Районах) или Спецотстойником для Тупых Идиотов-1.

Многие молодые ребята, на которых я оформлял бумаги для отправки на родину из Вьетнама, погибали в результате несчастных случаев. Часть из них связана с боевыми походами и оружием, но большинство — с джипами, тяжелой техникой или чертовыми мопедами, заполонявшими Сайгон и окрестности. «Прери Мидланд» сильно поднялась бы, продавая страховые полисы во Вьетнаме.

Помню, раз меня вызвали из трейлера, служившего офисом, взглянуть на останки одного парнишки, который, болтаясь без дела с приятелями, решил изобразить, как он подрывает бронетранспортер АРВ. Он упал на живот и засунул воображаемую связку гранат между гусеничными колесами проезжавшего мимо бронетранспортера. По словам его товарища, они видели такую штуку в фильме «Рейнджеры Дэрби». Сидевший за рулем вьетнамец вдруг озверел. Семитонная бронированная машина дала задний ход и переехала молодого сержанта. На твердом асфальте, не на рыхлой земле.

Я не стал смотреть на тело, но помню, что пластиковый мешок казался пустым, как моя дорожная сумка, если туда положить только штаны да рубашку. Позже, заполняя на него бумаги, я обратил внимание, что парнишку отправляют в Принсвилль, штат Иллинойс, маленький городок всего в паре миль от Элмвуда, где мы жили после переезда из Чикаго.

Именно в Элмвуде я впервые по-настоящему осознал, что когда-нибудь умру. Произошло это одним субботним вечером в самом конце августа 1960 года, за несколько дней до начала школьных занятий. Мне было двенадцать, я шел в седьмой класс и забыл пройти «медосмотр для поступления в среднюю школу», хотя таковая представляла собой всего-навсего несколько новых учебных аудиторий, присоединенных к начальной школе, куда я ходил раньше. Однако без медосмотра к занятиям не допускали.

Понятия не имею, почему единственный в городе доктор согласился принять меня в субботу вечером, но он согласился. Странное было время. Врачи даже ходили на дом к больным.

Упомянутый доктор два года назад бежал из Венгрии. Он отлично вписался в жизнь Элмвуда, разве только одевался экстравагантно, пах очень странно, носил несусветную прическу, выглядел из ряда вон и говорил с таким акцентом, что фиг поймешь. Вдобавок был мерзким ублюдком. Он носил имя доктор Злотан, но все дети в городе звали его доктор Злыдень.

Помню, он сделал мне несколько прививок — старым многоразовым шприцем с тупыми иглами, которые потом отправились обратно в стерилизатор. Подозреваю, доктор Злотан использовал иглы до тех пор, пока они не затуплялись настолько, что уже и кожу не протыкали.

В общем, я спешил в Мемориальный парк на бесплатный киносеанс. Единственный элмвудский кинотеатр — с залом на сорок шесть мест — летом не работал, поскольку Дон и Диди Эвалты, владельцы, всегда уезжали на лето в свой домик на озере Биг-Пайн в Миннесоте. Но их сын Хармон — хотя он был успешным дантистом в Пеории, находившейся почти в часе езды от нашего городка, — завел традицию приезжать с 16-миллиметровым проектором и новыми фильмами и бесплатно показывать кино на белом полотняном экране, натянутом над эстрадой в Мемориальном парке. Зрители сидели семьями на расстеленных на траве покрывалах или в автомобилях, припаркованных у тротуара, и смотреть фильмы в такой обстановке бесконечно приятнее, чем в маленьком кинотеатре Эвалтов.

То был последний летний бесплатный сеанс, и я бежал в парк после медосмотра, уколов и всего прочего, когда мне вдруг стало ясно, что я умру.

Не сейчас. Не сегодня вечером. Но когда-нибудь. Неминуемо. Безвозвратно.

У меня перехватило дыхание, как от удара под дых. Я резко остановился, попятился и уселся на каменный поребрик между газоном и тротуаром на Третьей улице. Я слышал звуковую дорожку мультфильма, который показывали в квартале отсюда.

Смерть реальна. Она неизбежна. Мы все знаем это и притворяемся, будто миримся, но по-настоящему никто в это не верит. Я не верю. Мы гоним мысли о смерти прочь, как гоним прочь мысли о предстоящем походе к дантисту или о возвращении в школу после летних месяцев свободы. Что-то произойдет, и ситуация изменится… визит к дантисту отложится по каким-нибудь причинам… будут еще другие каникулы.

Но смерть реальна и неизбежна. Я опустил голову к самым коленям, уставился на тенниски и попытался продохнуть.

Один из дней такой же точно недели, сквозь которую я беспечно шагаю сейчас, однажды станет тем самым днем. Днем моей смерти. Это непременно будет один из этих вот семи дней. Но какой? Суббота? Умирать в субботу казалось неправильным и нелепым. Воскресенье? Понедельник? Вторник? Среда? Среда… моя любимая телепрограмма «Человек в космосе» с Уильямом Ландиганом выходила по средам вечером. Четверг? Пятница?

Склад технического имущества и штаб нашего батальона находились на одной стороне летного поля, а гражданские и военные терминалы — на другой. «Геркулесы» внешних рейсов выруливали из главного ангара к взлетной полосе, а оттуда выворачивали к нашей стороне поля, где принимали на борт груз.

В складе всегда стояла страшная жара. Хотя цинковые контейнеры считались герметично закрытыми, в воздухе там всегда висел сладковатый запах разложения. Он вызывал у меня в памяти мусоровоз, вечерами проезжавший по улицам Элмвуда.

Спустя много лет я начал думать о Вьетнаме в терминах ДТП. Скажем, США были «Фордом Фарлайн» или «Бьюиком Регал», а Вьетнам — стеной или деревом, оказавшимися на пути, когда водитель отвлекся. А возможно, то была «пьяная авария». Кто знает? Легкие повреждения. Черт, да ведь всем известно, что каждый год на дорогах Америки погибает столько человек, сколько мы при всем старании сумели положить за неполных десять лет во Вьетнаме. Только никто не воздвигает черные стелы в память о жертвах ДТП. И не стаскивает все тела в один склад.

Тем вечером в Элмвуде, за двенадцать лет до СТИ-1, я сидел на каменном поребрике, пока не прошло давящее ощущение в области солнечного сплетения. Но чувство, что что-то во мне бесповоротно изменилось, так никуда и не исчезло.

Наконец я встал, отряхнул джинсы, потер ноющие от уколов предплечья и уже не побежал, а пошел в парк, на последний бесплатный киносеанс лета.

Когда мы поднимались по канатной дороге во второй раз, Кэролайн спросила:

— Пап, ты веришь в Бога?

— М-м-м? — Я наблюдал, как над Пиком восемь сгущаются и быстро разрастаются темные кучевые облака.

— Ты веришь в Бога? Мама, по-моему, не верит, а вот Кэрри с нашей улицы верит.

Я откашлялся. Последние несколько лет со страхом ждал этого вопроса и так основательно к нему подготовился, что полный ответ в напечатанном виде мог бы послужить учебным планом для семестрового курса философии, совмещенного со сравнительным курсом религиоведения.

— Нет, пожалуй, не верю.

Кэролайн кивнула. Наш подъем подходил к концу.

— Я тоже… по крайней мере в такого Бога, про какого Кэрри рассказывает. Но иногда думаю об этом.

— О Боге?

— Не совсем. Думаю, что вот если Бога нет, значит, и царства небесного нет, а если нет царства небесного — тогда где сейчас Скаут?

Мы приближались к верхней площадке. Мальчишка-служащий увлеченно болтал с двумя девчонками-служащими.

— Ну, давай руку, — сказал я, когда подошел ответственный момент. — Держись крепче.

В этом случае никакого страхового требования не было, но давайте не будем менять манеру повествования. Назовем их Семейством Икс. Мистер и миссис Икс, сын пяти с половиной лет и дочь, которой еще не исполнилось четырех.

Переезд из Индианаполиса в Орегон открывал перед мистером и миссис Икс самые приятные перспективы. Отец семейства, не один год проработавший на крупную компанию, решил стать независимым страховым оценщиком. Мать получила очередную степень и теперь собиралась преподавать в местном колледже, а не в школе. Дети радовались огромному двору, близости леса и озера, скорому знакомству с новыми друзьями — всему, чему радуются дети.

Новый дом находился в городке Лейк-Освего под Портлендом. И дом, и городок были очаровательные. Благоустроенный двор с пышной тропической растительностью казался райским уголком после нескольких лет жизни в колорадской полупустыне. За домом стояла хозяйственная постройка, где мистер Икс намеревался устроить офис. Он так никогда ею и не воспользовался.

Как всегда в таких случаях, отмена одного из сотни мелких решений предотвратила бы несчастье. Как всегда в таких случаях, этого не произошло.

Мистер Икс был занят с грузчиками, заносившими мебель в дом, но между делом разрешил детям поиграть в садике на заднем дворе, только велел держаться подальше от грузового фургона. Миссис Икс находилась в спальне в дальнем конце дома, следила за распаковкой вещей. Впоследствии она сказала, что была уверена, что дети играют на переднем дворе.

В предыдущую ходку один из грузчиков вытащил из фургона новый велосипед маленького сына мистера и миссис Икс и оставил возле крыльца. Мальчику совсем недавно купили «двадцатидюймовый» велик, потому что из «шестнадцатидюймового» он вырос. Мальчик был прирожденным гонщиком. Друзья говорили, что глаза и волосы у него отцовские. Но безрассудная отвага — собственная.

Дети вышли из садика, и мальчик увидел новенький двухколесный велик, стоящий за крыльцом. Он бросился к нему, и в тот же момент водитель сдал фургон назад — всего на ярд-полтора, — чтобы удобнее выгружать и заносить пианино.

Я выбежал из дома на пронзительный визг Кэролайн и в первый момент решил, что что-то стряслось с шофером — он стоял на коленях сбоку от грузовика и рыдал почти истерически. Кэролайн к тому времени уже умолкла, но я посмотрел в направлении ее взгляда, полного ужаса, и увидел, что произошло.

Грузовик не переехал Скаута, лишь слегка задел задним бортом — во всяком случае, мне так показалось поначалу, пока я не нащупал под волосами в основании черепа до жути мягкую впадину. Ничего не соображая, поднял сына с земли, повернулся к дому, потом развернулся кругом, будто собираясь броситься за ворота и бежать с ним на руках до самой больницы. Я держал Скаута на руках, когда Кей подбежала, увидела, насколько все серьезно, кинулась обратно в дом звонить в службу спасения, потом вышла обратно и стала убирать волосы с его лица, а я все стоял на одном месте. Я все еще держал Скаута на руках, качал, баюкал, когда приехала «Скорая помощь».

Помню, в какой-то момент Кей обняла за плечи шофера, словно в утешении нуждался он. На секунду я возненавидел ее за это. До сих пор ненавижу.

Позже страховщик фирмы-перевозчика предложил компенсацию наличными. Деньги перешли из рук в руки. Как будто это имело значение.

— Можно я одна спущусь?

— Не знаю, малыш. Когда сани разгоняются, нужно очень сильно тянуть ручку на себя, чтобы притормозить. Не уверен, что у тебя получится.

— Ну пожалуйста, пап. Я тихонько поеду.

— Погоди, дай подумать, Кэролайн.

— Давайте поживее, а? — крикнул паренек на стартовой площадке. За нами никого не было. Я только сейчас заметил, что подъемник перестал подвозить наверх людей — вероятно, из-за темных туч, нависших над горой.

— Па-ап?

— Ну ладно.

Я усадил Кэролайн в синие санки — она казалась очень маленькой в них, — потом установил в желоб оранжевые санки и уселся сам. Паренек скучным голосом отбарабанил инструкцию и хлопнул Кэролайн по спине. Она разок оглянулась на меня и тронулась вниз по крутому скату. Я запоздало сообразил, что мне следовало ехать первым, чтобы притормозить ее санки, если вдруг она потеряет управление.

С громко стучащим сердцем я подался вперед и покатился следом.

В клинике мне почти каждую ночь снился один и тот же сон. Возможно, из-за лекарств.

Мне снилось, будто я веду урок геометрии и что-то объясняю ученикам, показывая на рисунок, начерченный на красной стене. Рисунок перевернутого конуса. Указываю на круглое основание, находящееся вверху. «Диаметр круга выражается числом потенциальных возможностей, — говорю я. — Длина окружности выражается числом доступных вариантов выбора. В момент рождения человека оба числа практически бесконечны».

Рисую указкой нисходящую спираль на стенке конуса. «Представьте, что по вертикали отложено время, а длины уменьшающихся окружностей соотносятся с числом доступных вариантов выбора. Видится очевидным, что с течением времени и увеличением количества сделанных выборов исключается почти бесконечное количество альтернативных выборов».

Кончик указки продолжает спускаться по спирали вниз. «Прошу обратить внимание, — продолжаю, — как в результате нисходящего движения по времени и сокращения числа доступных вариантов выбора человек оказывается здесь. — Я стучу указкой по точке в вершине перевернутого конуса. — Оставшееся время — ноль. Оставшиеся варианты выбора — ноль. Потенциальные возможности — ноль. — Делаю паузу. — Это схема человеческой жизни».

Ученики кивают и сосредоточенно пишут в тетрадях. Все ученики — это Скаут. Все до единого.

Кэролайн не особо усердствует с тормозами. Мы катимся гораздо быстрее, чем в первый раз. Я кричу ей сбросить скорость. Где-то позади сверкает молния. Из-за грохота наших саней треск грома почти не слышен. Я пытаюсь догнать Кэролайн.

Она едет слишком быстро.

Многие необъяснимые смертельные ДТП с участием одного автомобиля — это самоубийства. В полицейских рапортах пишут, что водитель потерял управление «по непонятной причине» или «предположительно из-за насекомого, залетевшего в салон», но я подозреваю, что чаще всего дело просто в сочетании высокой скорости, бетонной стены впереди и внезапного осознания представившейся возможности. Убийства тоже не редкость. Немало кровавых автокатастроф, которыми занималась «Прери Мидланд», являлись недоказанными транспортными убийствами.

Моим последним делом в Орегоне стало дело одной женщины, которая проследила за мужем до дома любовницы, прождала там всю ночь, а потом поехала за ним на работу. Когда он вышел из здания в обеденный перерыв, она с ревом пронеслась на своем «Таурусе-87» через парковку и улицу с двухполосным движением, намереваясь переехать изменника.

У мужа оказалась на удивление хорошая реакция. Он увидел летящий автомобиль и отскочил назад во вращающиеся двери. Жена не успела затормозить, и «Таурус» на полном ходу врезался в стену.

Ни наш клиент, ни его жена не пострадали. В суд подал сорокашестилетний программист, работавший в подвальном офисе. Один кирпич из разрушенной стены пробил звукоизолирующую плитку и долбанул программиста прямо в лоб. Мужик потребовал компенсацию в размере 1,2 миллиона. Если разбирательство будет происходить в присутствии присяжных, он наверняка получит изрядную часть запрошенной суммы. Те, кто говорит, что Америка никогда не станет социалистической страной, упускают из внимания тот факт, что наша судебная система уже нашла способ перераспределения богатства.

Первые несколько месяцев все было терпимо — по крайней мере Кэролайн нуждалась во мне, когда с плачем просыпалась по ночам, — но в конце концов я понял, что мне надо уйти.

Я провожал Кэролайн в школу по утрам, хотя больше не жил дома. Иногда я сидел в парке напротив школы и смотрел на окна ее класса, пытаясь разглядеть знакомую макушку. Каждый день я встречал Кэролайн после уроков и отвозил домой, а позже вечером приезжал на машине и наблюдал за домом с противоположной стороны улицы. Иногда я возвращался и оставался с ними на несколько дней, на неделю, но я понимал, что не могу по-настоящему защитить их, пока нахожусь там. Чтобы видеть ситуацию, нужно находиться в стороне — рядом, но в стороне.

Мы с Кэролайн одни на бобслейной трассе. Она не притормаживает, и я изо всех сил стараюсь догнать ее. На самом деле я ничем не смогу помочь, случись что. Мы на разных санках. Но если она перевернется, если вылетит с трассы на вираже, я должен быть рядом, чтобы последовать за ней.

Кэролайн оглядывается, когда мы выносимся из рощицы осиновых деревьев с мерцающими на фоне черного неба листьями. Я кричу ей притормозить, хотя знаю, что мои слова теряются в шуме ветра.

Незадолго до того, как мне все стало предельно ясно, я пошел с Кей на преподавательскую вечеринку. Всегда недолюбливал ее коллег по школе, а по колледжу просто на дух не переносил.

Тем вечером какой-то придурок в уставной форме — то есть твидовом пиджаке с кожаными заплатками на локтях — спросил меня, чем я занимаюсь, и я ответил: «Энтропией».

— Интересно, — сказал придурок, поправляя старушечьи очки. — Я преподаю физику. Возможно, у нас есть общие интересы.

— Вряд ли. — Я уже успел выпить несколько двойных виски, но не чувствовал ни малейшего опьянения. — Меня занимает только полночный час, когда энтропия бодрствует.

К нашему разговору без приглашения присоединился второй придурок, в котором я смутно опознал заведующего кафедрой, где работала Кей.

— Какая интересная фраза! — Его акцент наводил на мысль о бруклинце, много лет прожившем в Лондоне. — Ваша?

— Нет, — сказал я, радуясь возможности уличить собеседников в невежестве. — Шекспира. — Эту фразу слышал в какой-то шекспировской пьесе, на которую ходил еще в колледже, и она врезалась в память. Был уверен, что это Шекспир.

— О, сомневаюсь, — с вежливым смехом сказал придурок номер два.

— Да сомневайтесь на здоровье, — выпалил я, внезапно разозлившись. — Если вы не знаете классику — ничем не могу вам помочь.

Физик снова поправил очки. Его голос звучал мягко, но явственно различались нотки превосходства:

— Фраза хороша, но едва ли принадлежит Шекспиру. В шестнадцатом веке понятия «энтропия» еще не существовало.

— Может, там было другое слово? — спросил придурок с кафедры английской литературы.

— Или другой драматург? — добавил физик.

— Это Шекспир, — сказал я, пытаясь придумать какое-нибудь по-настоящему остроумное — на университетском уровне — убийственное замечание напоследок. Но удовольствовался тем, что швырнул на пол стакан с виски и стремительно вышел прочь.

Около четырех месяцев я провел за чтением шекспировских пьес. Начал с «Гамлета» и «Макбета», которые проходил по литературе в колледже и видел в театре, а потом стал читать остальные. Почти во всех так называемых комедиях содержались трагические эпизоды, а в самых страшных трагедиях — эпизоды явно комические, пускай сколь угодно короткие.

Наконец я нашел. Строчка была из «Короля Генриха IV», часть 1, акт II, сцена 4. Только она гласила: «Зачем же почтенная старость бодрствует в полночный час?» (What doth gravity out of his bed at midnight?)

«Ну и черт с ним», — решил я, постаравшись настроиться на философский лад.

Мы почти на середине трассы, а Кэролайн даже не думает тормозить.

Мы взлетаем высоко на стенку желоба на поворотах, с грохотом скатываемся вниз на выходе из них, потом взлетаем еще выше на более крутых виражах. Все равно что катиться на тобогане по бетону.

Наша скорость возрастает по мере спуска. Я с ужасом думаю о последнем участке трассы.

Оранжевая Папка появилась в Индианаполисе, когда я искал, куда положить дело Джонсонов и несколько других дел, которые вел тогда. Какая-то временная секретарша — кажется, Гвен — заказала в контору дурацкие оранжевые папки, и я вытащил одну такую из мусорной корзины и положил к себе в стол.

Теперь она очень толстая.

Две недели назад — еще до того, как я уехал из Орегона, чтобы попробовать начать все сначала в Колорадо, — два автомобиля ехали навстречу друг другу по узкой дороге вдоль побережья. Сгущался туман. Разделительная разметка отсутствовала. Водитель «БМВ-88», следующего в южном направлении, опустил окно и высунул голову наружу, чтобы лучше видеть дорогу, а водитель «Ауди-87», следующего в северном направлении, решил сделать то же самое…

На прошлой неделе Том занес мне дело дантиста по имени доктор Болт, который в обеденный перерыв поехал прокатиться с любовницей на своем новеньком «Ягуаре» с откидным верхом и кожаным салоном…

Черт.

Большинство дорожных аварий похожи на ту, что едва не произошла на наших с Кэролайн глазах вчера. Осколки стекла, сверкающие в свете фар. Разбросанные по откосу вещи. Тела, накрытые простынями, или все еще зажатые в груде искореженного металла, или лежащие в бурьяне с неестественно вывернутыми конечностями. Гораздо больше крови, чем можно представить. В случае со Скаутом крови почти не было. Поэтому я продолжал надеяться, что все обойдется, даже когда он начал остывать у меня на руках.

Кэролайн катится очень, очень быстро, но я тяжелее, а потому в конце концов догоняю и иду вплотную за ней. Она предельно сосредоточена на своих действиях, захвачена головокружительной радостью управляемой скорости. Она вся собирается перед очередным поворотом. Когда мы проходим вираж, наши санки разделяют лишь несколько дюймов, и я вижу, что Кэролайн улыбается, с разрумянившимися щеками.

Несчастные случаи — как смерть. Они подстерегают нас повсюду. Они неотвратимы. Неизбежны. Какие планы ни строй, они их разрушат.

Но я начинаю видеть разницу между гравитацией и энтропией. Все случаи, собранные в Оранжевой Папке, — правда, но сама Оранжевая Папка — ложь. Моя ложь.

— Привет, па! — Кэролайн оглядывается через плечо и машет рукой, а потом снова сосредоточивает все свое внимание на тормозном рычажке и готовится к следующей серии виражей. Я уже давно не видел дочку такой счастливой.

Машу в ответ, когда она уже не смотрит, и слегка притормаживаю. Расстояние между нашими санками увеличивается.

Кучка безмозглых фундаменталистов пикетировала среднюю школу рядом с домом, где живут Кей и Кэролайн. Где, возможно, скоро буду жить и я. В прошлом году они выступали против приема на работу «гуманитариев-атеистов». В этом устроили пикет, поскольку один из учителей-естественников, твердо уверовавший в истинность науки, заявил детям, мол, все исследования свидетельствуют, что жизнь на Земле зародилась случайно, что если взять котелок с «первичным бульоном» и хорошенько взболтать, хорошенько потрясти, даже хорошенько заморозить, вы получите органические вещества. Позвольте органическим веществам достаточно долго претерпевать различные случайные воздействия, и вы получите Жизнь. Жизнь с большой буквы «Ж».

Фундаменталистов оскорбляло предположение, что такая священная и важная вещь, как Жизнь, может оказаться случайностью. Они хотят видеть в ней результат сознательной воли, план, схему, простой, стройный, тщательно разработанный и доступный пониманию проект, созданный божеством, которое, как отец Кей, рассчитает все допуски с коэффициентом запаса прочности пять или десять.

Ладно, черт с ними. Случайности происходят. Мы — одна из них. Но наша любовь друг к другу не случайна. Как и радость дней, проведенных вместе. И наша забота друг о друге. И страх при мысли о всевозможных острых углах, когда наши дети начинают ходить.

Но иногда нам приходится быть отважными, как Скаут, и очертя голову бросаться в пустоту — зная, что любимый человек поймает нас, если сможет.

Кэролайн ушла далеко вперед. Она стремительно проходит виражи, с грохотом проносится по прямым участкам трассы, и ее желтый свитер кажется очень ярким.

Я тяну тормозную ручку на себя и продолжаю спуск на спокойной скорости, отвечающей моему настроению. Хочу посмотреть по сторонам, полюбоваться проплывающими мимо пейзажами. Возможно, я больше никогда не вернусь на эту гору.

Издалека до меня доносится счастливый смех Кэролайн, и у меня вдруг болезненно распирает грудь от чувства любви. Ничего не имею против такой боли. Мы опередили грозу, но я слышу рокот грома, и на щеку шлепается капля влаги.

Мы спустились ниже, чем я думал. Уже видно подножие склона, но до него пока довольно далеко, и еще есть время насладиться спуском. Теперь Кэролайн летит стрелой. Она коротко оборачивается и вскидывает руку, потом снова устремляет взгляд вперед. Въезжает в очередную рощицу и на несколько секунд исчезает из виду, но я уверен, сейчас она появится, и она появляется — желто-синее пятно — гораздо ниже по склону. Ее санки находятся в идеальном равновесии между гравитацией и скоростью, ее душа находится в идеальном равновесии между сосредоточенным спокойствием и восторгом.

Я поднимаю руку и машу Кэролайн, хотя она не смотрит.

А потом машу еще раз.

СМЕРТЬ В БАНГКОКЕ

Я лечу назад в Азию весной 1992 года, оставляя один Город Ангелов, который только что изгнал своих злых духов в оргии пламени и грабежей, и прибывая в другой, где кровавые демоны собираются на горизонте, словно черные муссонные облака. Мой привычный Лос-Анджелес исчез в огне и безудержных грабежах месяц тому назад; Бангкок — который здесь называют Крунг Тхеп, «Город Ангелов», — готовит кровавую баню для своих детей на улицах, окружающих Монумент Народовластия.

Все это не имеет для меня никакого значения. У меня свой кровавый счет, по которому я должен расплатиться.

Стоит сделать шаг из-под кондиционированных сводов терминала в бангкокском международном аэропорту Дон Муанг, как все возвращается снова: жара за сто по Фаренгейту, влажность, от которой воздух почти кажется водой, вонь монооксида углерода, промышленных отходов и открытой канализации, которой пользуются десять миллионов человек, превращают воздух в такой коктейль, что впору задохнуться. Из-за вони, жары, влажности и нестерпимого тропического солнца дышится здесь так же тяжело, как под одеялом, пропитанным керосином. А от аэропорта до центра города двадцать пять «кликов».

Чувствую, что весь напрягаюсь от желания поскорее оказаться там.

— Доктор Меррик?

Я киваю. Меня ждет желтый «Мерседес» отеля «Ориентал». Шофер в ливрее пытается развлекать легкой беседой, пока не замечает, что я не реагирую. Тогда он погружается в обиженное молчание, а я слушаю гудение кондиционера и наблюдаю, как передо мной цветком из стали и бетона раскрывается Бангкок.

Сегодня в Бангкок нет живописного въезда, разве только на сампане вверх по реке, к самому сердцу города. Ежедневные поездки из пригорода в центр превратились в настоящее капиталистическое безумие: пробки, восточные дворцы, на поверку оказывающиеся шоппинг-молами, грохот заводов и строек новых надземных магистралей или башен из железобетона, билборды, с которых потоками несется реклама японской электроники, рев мотоциклов, непрестанный треск сварки и гром пневматических молотов на строительных площадках. Как все современные азиатские мегалополисы, Бангкок занят тем, что стирает себя с лица земли и отстраивает заново с такой лихорадочной поспешностью, на фоне которой западные города вроде Нью-Йорка кажутся вечными, словно пирамиды.

Мой шофер, Дэвид, делает последнюю попытку наставить бестолкового туриста, а заодно продать свои услуги водителя на все время моего пребывания в отеле «Ориентал», и мы оказываемся в центре, где плывем по трехрядному шоссе Силом-роуд в окружении двухтактного грохота тук-туков и более агрессивного визга мотоциклов «Сузуки».

Силом-роуд запружена людьми, но выглядит пустой и сонной в сравнении с обычными толпами маниакально осаждающего ее народа. Я гляжу на часы. Восемь вечера, в Лос-Анджелесе пятница; одиннадцать утра, в Бангкоке суббота. Силом-роуд отдыхает в ожидании ночного возбуждения, которое испускает Патпонг, как сука — запах во время течки.

Последний поворот в неказистый сои, или переулок, и мы тормозим перед главным входом отеля «Ориентал», где к нам кидаются еще люди в ливреях, чтобы распахнуть передо мной дверцу «Мерседеса».

За те десять ярдов, что отделяют дорогу от кондиционированного нутра отеля, я успеваю его почуять. Сквозь промышленные выбросы и вонь реки, спрятавшейся позади отеля, сквозь тяжелую миазматическую смесь человеческих испражнений, аромата гибискусов, окаймляющих подъезд, и монооксида углерода, клубящегося, словно невидимый туман, я чую его: настойчивое амбре, тонкий микст экзотических духов, острого запаха спермы и медного привкуса крови.

Я торопливо иду сквозь приветствия и поклоны, совершаю изысканный процесс регистрации в лучшем отеле мира, желая лишь одного: поскорее добраться до номера, принять душ, лечь и притворяться спящим, глядя в потолок из гипса и тикового дерева до тех пор, пока не померкнет солнечный свет и не настанет ночь. Тьма оживит этот конкретный Город Ангелов — или хотя бы гальванизирует его труп, придав видимость медленного, эротического танца.

Когда становится темно по-настоящему, я встаю, надеваю мою бангкокскую уличную одежду и выхожу в ночь.

Впервые я увидел Бангкок больше двадцати лет назад, в мае 1970 года. Мы с Треем выбрали его местом недельного оздоровительного отпуска — ОО, — который нам предстояло провести за границей. Вообще-то в те времена никто из солдат не называл его ОО: говорили просто — Блядство и Пьянство, БиП. Семейные офицеры ездили с женами на Гавайи, а нам, рядовым, армия предлагала кучу направлений на выбор: от Токио до Сиднея. Многие выбирали Бангкок, причин тому было четыре: во-первых, близко, не надо тратить время на дорогу, во-вторых, дешевый секс, в-третьих, дешевый секс и, в-четвертых, дешевый секс.

По правде говоря, Трей выбрал Бангкок по другим причинам, а я просто последовал за ним, доверяя его суждению, как бывало, когда мы выходили в разведочное патрулирование дальнего действия: РПДД. Трей — Роберт Уильям Тиндейл Третий — старше меня всего на год, но он был выше, сильнее, умнее и куда образованнее. Я-то свалил из колледжа на Среднем Западе еще с первого курса и болтался до тех пор, пока не загремел в армию. Он с отличием кончил Кенион-колледж, а потом записался в пехоту, вместо того чтобы продолжать образование.

Прозвище Трея происходило от испанского слова «три» и произносилось соответственно. У нас почти все получали клички во взводе — меня звали Прик из-за тяжелой рации ПиЭрКа-25, которую я носил в свою недолгую бытность ЭрТэО, — но Трей пришел к нам с готовым прозвищем. Кто-то сунул нос в его бумаги, и не прошло и недели, как мы все уже качали головами над тем, что, имея такое образование, умея печатать — навыки, которые даже новобранцам обеспечивали место в счастливом ТЭМИТе (Тыловой Эшелон, Мать Их Так), — Трей добровольно пошел рядовым в пехоту.

Трей питал глубокий интерес к азиатским культурам и легко усваивал языки. Он единственный из нашей компании рядовых действительно говорил по-вьетнамски. Большинство из нас искренне считали «боку» вьетнамским словом и чувствовали себя ужасно умными, если могли сказать «диди-мау»[3] и еще с полдюжины других испорченных местных фраз. Трей говорил по-вьетнамски, хотя и скрывал это от всех офицеров, за исключением нашего Эл-Ти. «Не хочу становиться машинисткой или офицером, — бывало, говорил он мне. — И будь я проклят, если позволю сделать из меня ссыкливого следователя».

Тайского Трей не знал, но учился он быстро.

— А ну-ка, скажи, как по-тайски «отсосать», — спросил я его, пока мы летели военно-транспортным рейсом из Сайгона в Бангкок.

— Не знаю, — ответил он. — Но ручная работа называется «шак мао».

— Кроме шуток, — сказал я.

— Кроме шуток, — ответил Трей. Он читал какую-то книгу и даже головы не поднял. — Это значит «тянуть бечеву воздушного змея».

На минуту я задумался над этим образом. Наш транспорт снижал высоту и, подскакивая в облаках, приближался к Бангкоку.

— Думаю, я потерплю до отсоса, — сказал я. Мне не было тогда и двадцати, оральный секс пробовал только раз, с подружкой по колледжу, у которой это тоже явно был первый опыт. Но меня так и распирало от гормонов и желания выглядеть настоящим мачо — моды, подхваченной во взводе, — да еще адреналин в голову ударил: шутка ли, просидеть шесть месяцев в джунглях и уцелеть. — Отсос, точно, — сказал я.

Трей что-то буркнул и продолжал читать. Книга была старая, про тайские то ли обычаи, то ли мифы, то ли религию, то ли про что еще.

Теперь я понимаю, что, знай тогда, что он читает и почему он выбрал именно Бангкок, то вообще не покинул бы самолет.

Коридорный, швейцар в лифте, консьерж и швейцар у входа и глазом не моргнули при виде моих мятых хлопчатобумажных штанов и испачканного реактивами жилета из тех, какие носят фотографы. Гость, который платит триста пятьдесят американских долларов за ночь, может выходить в город в чем ему заблагорассудится. Однако консьерж все же делает шаг, чтобы предупредить меня о чем-то, прежде чем я покину трезвую кондиционированную прохладу фойе.

— Доктор Меррик, — говорит он, — вы осведомлены о… э-э… напряженности, присутствующей в данный момент в Бангкоке?

Я киваю:

— Студенческие бунты? Жестокости военных?

Консьерж улыбается и слегка кланяется, явно довольный тем, что не пришлось наставлять фаранга в неприятной для него теме.

— Да, сэр, — говорит он. — Я упоминаю об этом лишь потому, что, хотя проблемы сосредоточены в основном вокруг университета и Большого Дворца, на Силом-роуд тоже были… волнения.

Я опять киваю.

— Но комендантский час пока не введен, — говорю я. — Патпонг еще открыт.

В ответной улыбке консьержа нет и намека на двусмысленность:

— О да, сэр. Патпонг открыт, и ночные клубы работают. Город совершенно открыт.

Я благодарю его и выхожу, не глядя на толпящихся вдоль подъездной дорожки отеля мелких бизнесменов, которые наперебой предлагают лодочные экскурсии, такси и «хорошие ночные развлечения». Уже темно, но жара нисколько не спала, и поток машин грохочет еще сильнее, чем раньше. На Силом-роуд поворачиваю налево и, проталкиваясь сквозь толпу, иду в Патпонг.

Это место ни с чем не перепутаешь: узкие улочки между Силом и Суривонг-роуд расцвечены дешевой неоновой рекламой: «Замечательный массаж», «Изобилие крошек», «Крошки гоу-гоу», «Супердевушки — живое секс-шоу», «Живые крошки» и прочее в том же роде. Улочки Патпонга так узки, что иначе как пешеходными быть не могут, однако стук и треск трехколесных тук-туков на бульварах вокруг составляет постоянный фон, на который накладывается грохот рок-н-ролла, несущегося из динамиков и открытых дверей.

Молодые люди и девушки — в андрогинном Таиланде их иногда непросто различить — начинают дергать меня за рукав и жестами зазывать то в одну, то в другую дверь, как только я сворачиваю на улицу Патпонг Один.

— Мистер, лучшее живое шоу, лучшие шоу девушек…

— Эй, мистер, здесь самые красивые девушки, лучшие цены…

— Хотите видеть самых симпатичных бритых милашек? Познакомиться с приятными девушками?

— Девушек хотите? Нет? Хотите парней?

Я прохожу мимо, игнорируя периодические несильные потягивания за рукав. Последний вопрос раздается, когда я сворачиваю на Патпонг Два. Ночной район делится на три части: Патпонг Один обслуживает стритов, Патпонг Два обеспечивает удовольствиями и стритов, и геев, Патпонг Три — только геев. И все же большая часть шоу на Патпонге Два ориентирована на гетеросексуалов, хотя в любом баре улыбающихся мальчиков не меньше, чем девушек.

Я останавливаюсь у бара под названием «Восхитительные пуси». Однорукий человечек с синим от неонового света лицом делает ко мне шаг и протягивает длинную пластиковую карточку.

— Пуси меню? — говорит он голосом первоклассного метрдотеля.

Я беру неопрятную полоску пластика и читаю:

Пуси бананы

Пуси кока-кола

Пуси зубочистки

Пуси с бритвенными лезвиями

Курящие пуси

— Если ты птичка, — говорю я, — то ты, наверное, кхай лонг? — Это означает «заблудившийся птенчик», но в Бангкоке так часто называют проституток.

Нок дергает головой и закрывается руками так, точно я ее ударил. Она пытается отвернуться, но я хватаю ее за тонкую руку и притягиваю к себе.

— Допивай свой виски, — говорю я.

Нок дуется, но пьет. Мы смотрим на ее подругу на сцене, чья безволосая вульва снова поворачивается к нам. Сигарета догорела как раз до выставленных напоказ половых губ. Прихлебывая пиво, я с удивлением думаю — не впервые — о том, как люди умеют самое потаенное превратить в гротеск. В последнюю секунду перед тем, как обжечься, девушка протягивает руку, вытаскивает окурок, затягивается им, вставляя его на этот раз в подходящие губы, потом швыряет его между сценой и баром и высвобождается из своей хитроумной позы. Лишь два или три человека в баре хлопают. Девушка соскакивает со сцены, на которую тут же выходит тайка постарше, тоже голая, присаживается на корточки и разворачивает веер из четырех обоюдоострых бритв.

Я поворачиваюсь к Нок.

— Извини, если я тебя обидел, — говорю я. — Ты очень хорошенькая птичка. Хочешь помочь мне развлечься сегодня ночью?

Нок вымученно улыбается.

— Я люблю делать так, чтобы тебе быть весело ночью. — Она притворно хмурится, делая вид, будто что-то вспомнила. — Но мистер Дьянг… — она кивает на тощего тайца с крашеными рыжими волосами, который стоит в тени, — он будет очень сердиться, если Нок не отработать всю смену. Ему надо заплатить, если пойду развлекать.

Я киваю и вынимаю толстую пачку батов, на которые обменял доллары в аэропорту.

— Я понял, — говорю, отслюнявливая четыре купюры по пятьсот батов… Почти восемьдесят долларов. Раньше даже барные шлюхи самого высокого класса не брали больше двух-трех сотен батов за час, но несколько лет назад все испортило правительство, выпустив купюру в пятьсот батов. Просить сдачи неудобно, вот и повелось, что теперь почти все девушки берут по пятьсот батов за работу, да еще столько же уходит на оплату их мистеров Дьянгов.

Она бросает взгляд на рыжеволосого старика, и тот едва заметно кивает. Нок улыбается мне:

— Да, у меня есть место для развлечения.

Я прячу деньги.

— Думаю, нам надо найти для забавы кого-нибудь еще, — ору я, перекрывая грохот рок-н-ролла. Краем глаза я замечаю, как женщина на сцене вставляет лезвия.

Нок корчит гримаску; разделить вечер еще с одной девушкой значит потерять в заработке.

— Шакха буэ дин, — бормочет она чуть слышно.

Я насмешливо улыбаюсь:

— Что это значит?

— Это значит, что тебе будет хорошо с Нок, которая очень тебя любит, — говорит она, снова улыбаясь.

Вообще-то фраза представляет собой сокращенное ругательство, которое в ходу в одной северной деревне и значит «твой член на земле, я раздавлю его, как змею». Улыбкой я благодарю ее за доброту.

— Разумеется, эти деньги только тебе, — говорю я, пододвигая две тысячи батов к ней поближе. — Я дам тебе еще, если мы найдем подходящую девушку.

Улыбаясь шире, Нок щурится на меня:

— У тебя на уме девушка? Кто-то, кого я знаю или кого я нахожу? Подруга, которая тоже тебя очень любит?

— Кто-то, кого я знаю, — говорю я и делаю вдох. — Ты слышала о женщине по имени Мара? Или, может быть, о ее дочери, Танхе?

Нок застывает и на мгновение действительно становится птичкой — испуганной, пойманной птичкой. Она пытается выдернуть у меня свою руку, но я держу крепко.

— На! — кричит она, как маленькая девочка. — На, на…

— У меня есть еще деньги… — начинаю я, пододвигая к ней баты.

— На! — кричит Нок со слезами на глазах.

Мистер Дьянг торопливо делает шаг вперед и кивает огромному тайцу у дверей. Двое мужчин стремительно движутся к нам сквозь толпу, как две акулы по мелководью.

Я отпускаю руку Нок, и она ускользает от меня в толпу. Я поднимаю обе руки ладонями наружу, и мистер Дьянг с вышибалой останавливаются шагах в пяти от меня. Рыжеволосый старик наклоняет голову в сторону двери, и я согласно киваю. Делаю последний большой глоток пива и ухожу. В моем списке есть и другие места. Чья-нибудь любовь к деньгам окажется сильнее страха перед Марой…

Возможно.

Двадцать два года назад Патпонг уже существовал, но для американских солдат был слишком дорог. Тайское правительство на пару с армией США слепили район красных фонарей из дешевых баров, дешевых отелей и массажных салонов на Нью-Печбери-роуд, довольно далеко от оживленного Патпонга.

Нам было насрать, куда нас отправят, лишь бы там имелись бухло, трава и девки. И они были.

Мы с Треем провели первые сорок восемь часов, шатаясь по барам и клубам. Вообще-то нам незачем было покидать наш больше похожий на ночлежку отель, чтобы найти проституток — они дюжинами ошивались в холле, — но просто сесть в лифт и поехать вниз нам казалось скучным. Все равно что стрелять в амбаре по ласточкам после того, как ослепишь их фонарем, говорил Трей. Вот мы и шлялись по Печбери-роуд.

В первые же сутки в Бангкоке я узнал, что такое безрукий бар. Еда там паршивая, выпивка дорогущая, но новизна состояла в том, что девушки кормили нас с рук и подносили к губам стаканы, и это запомнилось. Между глотками и кусочками они ворковали, подмигивали и щекотали нам бедра длинными ногтями. Трудно примирить это с тем, что всего двадцать четыре часа назад мы с ранцами на спине угрюмо топали по красным глиняным склонам лесистых холмов в долине А Шау.

Первые шесть месяцев во Вьетнаме были вообще за рамками всего, что я повидал за свое недолгое пребывание на этой планете. Даже теперь, когда за моими плечами остались более сорока лет жизни, жара, ужас и страшная усталость от войны в джунглях стоят в памяти отдельно от всего остального.

Отдельно от всего, кроме того, что произошло в Бангкоке.

В общем, сорок восемь часов подряд мы только и делали, что пьянствовали и ходили по шлюхам в районе красных фонарей. Мы с Треем заняли отдельные комнаты для того, чтобы приводить к себе девочек. В то время вечер сексуальных услуг стоил дешевле, чем упаковка холодного пива в гарнизонной лавке на авиабазе… а она стоила недорого. За одну футболку или пару джинсов, подаренных нашим малышкам, мы получали май чао, или наемных жен, на целую неделю. Они не только трахались или отсасывали нам по команде, но еще и обстирывали нас и убирали комнаты в отеле, пока мы шлялись по барам в поисках следующих девчонок.

Не забывайте, все это было в 70-х. О СПИДе тогда никто и не слышал. Понятно, вояки дали нам с собой резинки и показали с полдюжины фильмов про венерические болезни, но самым страшным, что нам угрожало тогда, была Сайгонская Роза, особо ядреная разновидность сифилиса, занесенная в страну джиаями. При всем том наши девчонки были такими юными и невинными с виду, и глупыми, как я теперь понимаю, что даже не просили нас надевать резинки. Может, забеременеть от фаранга считалось у них удачей, а может, они думали, что это чудесным образом поможет им оказаться в Штатах? Не знаю. Не спрашивал.

Однако на четвертый день нашего семидневного отпуска даже дешевый тайский секс и еще более дешевая марихуана слегка приелись. Я продолжал только потому, что продолжал Трей; следовать его примеру еще в джунглях стало для меня формой выживания.

Но Трей искал кое-что еще. И я с ним.

— Я тут набрел на кое-что по-настоящему клевое, — сказал он, когда наш четвертый день в Бангкоке клонился к вечеру. — Очень клевое.

Я кивнул. Танг, моя маленькая май чао, дулась, потому что ей хотелось пойти поужинать, но я проигнорировал ее и спустился в бар, когда Трей мне позвонил.

— Это стоит денег, — сказал Трей. — Сколько у тебя есть?

Я пошарил в бумажнике. Мы с Танг жгли в комнате какие-то тайские палочки, от которых теперь у меня все плыло и мелькало перед глазами.

— Пара сотен батов, — сказал я.

Трей покачал головой.

— Тут нужны доллары, — сказал он. — Сотни четыре, может, пять.

Я выпучил глаза. За весь наш отпуск мы и десятой доли этого не потратили. В Бангкоке тогда дороже пары баксов вообще ничего не стоило.

— Это особенная вещь, — сказал он. — По-настоящему особенная. Разве ты не говорил мне, что везешь с собой три сотни баксов, которые прислал тебе дядька?

Я тупо кивнул. Деньги лежали в кроссовке, на самом дне.

— Я хотел купить ма что-нибудь в подарок, — сказал я. — Шелк, или кимоно, или еще что-нибудь… — продолжал я нерешительно.

Трей улыбнулся.

— Это придется тебе больше по вкусу, чем кимоно твоей ма. Неси деньги. Быстрей.

И я помчался. Когда я вернулся вниз, там уже был молодой таец, он ждал у дверей вместе с Треем.

— Джонни, — сказал Трей, — это Маладунг. Маладунг, это Джонни Меррик. Во взводе мы зовем его Прик.

Маладунг ухмыльнулся мне.

Не успел я раскрыть рот, чтобы объяснить, что рация ПиЭрКа-25 называлась у нас Прик-25 и что я целых полтора месяца таскал ее на себе, прежде чем нашли ЭрТэО покрупнее, как Маладунг кивнул и повел за собой в ночь. К реке нас доставил трехколесный тук-тук. Вообще-то широкая река, которая текла аж из самих Гималаев, пересекая сердце старого Бангкока, называлась Чао Прая, однако я никогда не слышал, чтобы местные называли ее иначе, чем Мао Нам — то есть просто «река».

Мы вышли наружу и оказались на темном пирсе; Маладунг тявкнул что-то мужчине, который стоял в длинной, узкой лодке, казавшейся тенью. Тот ответил, и Трей сказал:

— Дай мне сто батов, Джонни.

Я пошарил в бумажнике, стараясь не перепутать разноцветные фантики батов с долларами. Если бы не случайный луч от проходившей мимо баржи, я бы вряд ли отыскал нужную купюру. Я передал деньги Трею, который отдал их Маладунгу, а тот — темному силуэту в лодке.

— Садитесь, быстро, — сказал Маладунг, и мы спустились в лодку.

Мы с Треем заняли узкую банку у кормы. Маладунг сел между нами и водителем, чье лицо угадывалось во тьме лишь по огоньку сигареты. Маладунг рявкнул что-то по-тайски, за нашими спинами взревел огромный мотор, и лодка выскочила на середину реки и замолотила кормой по волнам, поднятым недавней баржей.

Теперь я знаю, что эти лодки зовутся длиннохвостыми такси, и на реке их сотни. Свое название они получили от укрепленного сзади длинного шеста, на который надет полноразмерный автомобильный двигатель. Я заметил, что лодка, в которую мы в ту ночь сели с Треем, имела так хорошо сбалансированный шест, что водитель мог вынимать пропеллер из воды одной рукой, причем тяжелый мотор казался легче перышка.

Бангкок — город небольших каналов, или клонгов. Путеводители любят называть его Венецией Востока, но это не более чем типичный оксюморон для привлечения туристов. В последний раз в Венеции я что-то не заметил ни тысяч сампанов, привязанных вдоль берегов каналов, ни шатких бамбуковых сооружений, висящих над водой, как сараи на ходулях. Да и поверхность воды не скрывалась там под слоем грязи и обломков, принесенных последним штормом в таком количестве, что по ним можно было перейти с одного берега на другой как посуху.

А в бангкокских клонгах в ту ночь все это было.

Мы неслись вниз по реке, мимо огней отеля «Ориентал», о котором мы с Треем слышали, но и мечтать не смели когда-нибудь в нем остановиться, нырнули под запруженный машинами автомобильный мост. Наше длиннохвостое такси, взревев двигателем от V-6, пронеслось под самым носом огромного парома, свернуло к западному берегу и нырнуло в клонг шириной не больше сои в районе Патпонг. В крохотном канале было темно, как в бочке, не считая слабого света от фонарей, горевших на привязанных сампанах и в висячих лачугах. Наш водитель зажег свой красный фонарь и повесил его на стойку у кормы, но для меня все равно оставалось загадкой, как другие лодки умудрялись не столкнуться с нашей, когда мы с ревом огибали острые углы и проносились под низкими мостами. Иногда был уверен, что парусиновый тент нашего такси сейчас столкнется с изнанкой провисающего моста, но, когда мы с Треем пригибали головы, такси проходило под мостом, на пару дюймов разминувшись с прогнившей древесиной. Еще несколько лодок вроде нашей пронеслись мимо, ревя, точно шумные призраки, и поднятая волна разбивалась о нашу корму и обдавала брызгами колени. Я взглянул на Трея, когда мы проезжали мимо слабо освещенного сампана, и заметил, что у него безумные глаза. Он широко ухмылялся.

Только я собирался проорать вопрос о том, куда мы направляемся, как наш шофер повернул лодку прямо на высокий пирс, стена которого вставала впереди, словно крепость. Я ждал, что он остановится или по крайней мере притормозит, и мы, скользя, подойдем к темневшей впереди преграде, но водитель выжал полный газ, и мы помчались прямо на стену подпорок.

— Господи Исусе! — завопил я, но крик заглушил рев двигателя, усиленный эхом, которое отдавалось от прогнившего деревянного настила над нами.

Затем нас снова швырнуло вправо, и выхлопной дым от мотора саваном окутал кренящиеся сампаны, которые выглядели так, словно в них много лет никто не жил. Клонг в этом месте представлял собой канал, похожий на тупиковый проулок на суше; двум встречным лодкам не разойтись. Но встречных лодок не было.

Полчаса или больше мы петляли по этим узким клонгам с односторонним движением. Вонь от канализации стояла столь сильная, что у меня заслезились глаза. Несколько раз до меня доносились голоса с темных ветхих сампанов, которые вытянулись по обоим берегам каналов, точно обломки многочисленных кораблекрушений.

— Здесь живут люди, — прошептал я Трею, пока мы проплывали мимо темной массы сараев-развалюх, сузивших клонг до такой степени, что даже наш шофер-самоубийца вынужден был сбавить скорость и пробираться почти ползком. Трей не ответил.

Как раз когда я решил, что наш водитель заблудился в лабиринте каналов, мы выскочили на открытый участок, огороженный со всех сторон складами на сваях и стенами выгоревших сараев. Все вместе походило на огромный плавучий двор, спрятанный среди городских улиц и общедоступных каналов. В центре этой водяной площади сгрудились несколько барж и черных сампанов, и я увидел свет фонарей еще нескольких такси, причаленных к ближайшему из них.

Водитель заглушил двигатель, и мы скользнули в импровизированный док, причем тишина наступила столь внезапно, что у меня заболели уши.

Я едва успел понять, что «док» был всего лишь плотом из железных нефтяных бочонков и досок, приколоченных к сампану, как двое мужчин вышли из дыры в парусиновом тенте лодки на доски, где и стояли, балансируя и глядя на нас, пока мы не уткнулись в причал бортом. Даже в темноте я видел, что эти двое сложены как борцы или вышибалы. Ближний из двоих рявкнул нам что-то по-тайски.

Маладунг ответил, и один из них принял наш причальный конец, а другой подвинулся, освобождая место в узком пространстве. Я вылез из такси первым, увидел слабый свет фонаря сквозь прореху в полотне и уже сделал шаг, чтобы войти внутрь, когда один из двоих остановил меня, уткнувшись мне в грудь тремя пальцами, которые показались мне сильнее всей моей руки.

— Сначала платить, — прошипел Маладунг со своего места в такси.

«За что платить?» — хотел спросить я, но Трей наклонился ко мне и прошептал:

— Дай мне твои триста баксов, Джонни.

Мой дядя прислал мне шесть хрустких, новеньких пятидесяток. Я отдал их Трею, который две сунул Маладунгу, а еще четыре — ближайшему из встретивших нас мужчин. Тот шагнул в сторону и жестом показал мне входить. Едва я нагнулся, чтобы протиснуться в невысокую дверь, как вздрогнул от неожиданного рева нашей моторки. Выпрямившись, я увидел, как ее красный фонарь удаляется, исчезая в узком клонге.

— Черт, — сказал я. — Как мы теперь выберемся?

Голос Трея звучал напряженно, но не от испуга.

— Подумаем об этом позже, — сказал он. — Пошли.

Я поглядел на служившую дверью прорезь в полотнище, за которой, похоже, начинался коридор, соединявший несколько сампанов и барж. Оттуда шли сильные запахи и доносился приглушенный звук, похожий на дыхание зверя, притаившегося в конце тоннеля.

— Может, не надо, а? — шепнул я Трею.

Два тайца на пристани были неподвижны, как два льва с собачьими мордами из тех, что сторожат входы во все важные места по всей Азии.

— Трей? — повторил я.

— Надо, — сказал он. — Пошли. — Потом оттолкнул меня и первым пролез в проем.

Привыкнув следовать по пятам во время патрулирования, ночных засад и РПДД, я наклонил голову и пошел вперед.

Господи, помоги мне.

Идет моя вторая ночь в Патпонге, я смотрю живое секс-шоу в «Изобилии пусек», когда ко мне подходят четверо тайцев.

Секс-шоу, типичное для Бангкока; молодая пара кувыркается на сдвоенных «Харлеях», висящих на проволоке над сценой. Половой акт продолжается уже больше десяти минут. Лица участников выражают неподдельную страсть, но тела профессионально занимают позы, при которых все происходящее между ними видно каждому зрителю в баре. Похоже, что аудиторию интересует не столько сам секс, сколько вопрос — свалятся в конце концов эти двое со своих подвесных мотоциклов или нет.

Не обращая внимания на шоу, я расспрашиваю Ла, девушку из бара, когда между нами вклинивается мускулистый таец. Ла исчезает в толпе. В баре темно, но все четверо в солнечных очках. Я молча потягиваю выдохшееся пиво и молчу, пока они окружают меня.

— Тебя зовут Меррик? — спрашивает самый невысокий из них. Лицо у него узкое, как лезвие топора, и все в мелких шрамах от юношеских угрей или ветряной оспы.

Я киваю.

Рябой подходит на шаг ближе:

— Ты расспрашивал о женщине по имени Мара сегодня в этом клубе и вчера в других?

— Да, — говорю я.

— Пошли, — говорит он.

Я не сопротивляюсь, и мы впятером выходим из бара, клином рассекая толпу. Снаружи между двумя крепышами по левую руку открывается небольшой просвет, в который я мог бы проскользнуть и убежать, если бы хотел. Но не хочу. В начале переулка стоит темный лимузин, и человек справа от меня открывает заднюю дверь. Когда он наклоняется, замечаю выложенную жемчугом рукоять револьвера у него за поясом.

Сажусь на заднее сиденье. Двое парней повыше садятся по обе стороны от меня. Я наблюдаю за тем, как рябой устраивается на переднем пассажирском кресле, а человек с револьвером садится за руль. Лимузин отправляется в странствие по переулкам. Я знаю, что сейчас часа три ночи, но сои в такой близости к Патпонгу необычно пусты. Сначала я понимаю, что мы движемся на север, вдоль реки, но потом теряю всякое чувство направления в лабиринте узких улиц. Только по темным знакам на китайском догадываюсь, что мы находимся в районе к северу от Патпонга, известном как Чайнатаун.

— Держись подальше от Санам Луанг и Ратчадамноен Кланг, — командует рябой шоферу по-тайски. — Армия сегодня стреляет по демонстрантам.

Я бросаю взгляд вправо и вижу оранжевое зарево над крышами. Служащие отеля «Ориентал» настойчиво рекомендовали мне не выходить на улицу сегодня ночью. Смягченный расстоянием треск и хлопки легкого огнестрельного оружия прерывают шипение автомобильного кондиционера.

Мы останавливаемся в районе заброшенных зданий. Фонарей здесь нет, и только оранжевое зарево, отраженное от низких облаков, позволяет мне видеть, где улица упирается в пустыри и полуразрушенные склады. Откуда-то из темноты пахнет рекой.

Рябой кивает и оборачивается. Таец справа от меня открывает дверцу и, схватив меня за жилет, вытаскивает наружу. Водитель остается на месте, другие втроем тащат меня к реке, где тени особенно густы.

Я открываю рот, чтобы заговорить, когда тот, кто стоит сзади, вцепляется пальцами мне в волосы и резко тянет мою голову назад. Третий хватает меня за руки, а тот, что держит меня за волосы, приставляет к моему горлу кинжал. Рябое лицо оказывается вдруг так близко, что я чувствую запах рыбы с чипсами из его рта.

— Зачем ты расспрашиваешь о женщине по имени Мара и ее дочери Танхе? — спрашивает он по-тайски.

Я непонимающе моргаю. Лезвие ножа выдавливает капельку крови из моего горла чуть ниже адамова яблока. Моя голова запрокинута так далеко назад, что мне почти нечем дышать.

— Зачем ты расспрашиваешь о женщине по имени Мара и ее дочери Танхе? — спрашивает он снова по-английски.

Мои слова похожи на булькающий хрип:

— У меня для них кое-что есть. — Я пытаюсь высвободить правую руку, но третий держит мое запястье.

— В кармане, — ухитряюсь выговорить я.

После секундного колебания рябой распахивает мой жилет и нащупывает там потайной карман. Достает из него двадцать купюр.

Я снова ощущаю запах его дыхания, когда он тихо смеется мне в лицо.

— Двадцать тысяч долларов? Маре не нужны двадцать тысяч долларов. Никакой Мары нет, — заканчивает он по-английски. По-тайски он командует человеку с ножом: — Кончай его.

Они уже делали это раньше. Первый запрокидывает мне голову еще сильнее, другой резко тянет мои руки книзу, в то время как рябой делает шаг назад, брезгливо уходя с того места, куда должна брызнуть струя крови из перерезанной артерии. За секунду до того, как нож полоснет меня по горлу, я выдавливаю два слова:

— Посмотри еще.

Я чувствую, как напрягается рука, держащая нож у моего горла, и как лезвие глубже входит в плоть, но рябой повелительно вскидывает руку. Лезвие ножа выдавило достаточно крови, чтобы намочить воротник рубашки и жилет, но глубже оно не входит. Коротышка высоко поднимает купюру, щурится, всматриваясь в нее, наконец, щелкает зажигалкой, высекая язычок пламени. Бормочет себе под нос.

— Что? — спрашивает тот, кто держит мои руки, по-тайски.

Рябой отвечает ему на том же языке:

— Это боны на предъявителя, по десять тысяч долларов. Каждая. Их тут двадцать.

Двое других со свистом переводят дух.

— Есть еще, — говорю я по-тайски. — Гораздо больше. Но я должен увидеть Мару.

Моя голова запрокинута так далеко назад, что я не вижу рябого, но зато чувствую на себе его изучающий взгляд. Соблазн укокошить меня, бросить тело в реку и присвоить двести тысяч долларов, должно быть, велик.

Лишь тот факт, что они отвечают перед Марой, дает мне надежду.

Мы стоим неподвижно по крайней мере минуту, потом рябой бросает что-то нечленораздельное, лезвие ножа опускается, моя голова высвобождается из хватки, и мы все вместе идем назад, к ждущему лимузину.

Трей первым нырнул в тоннель, образованный гнутыми полотняными крышами сампанов. Три первых были пусты, на полах стояла вода, пахло гнилью и азиатской едой, но, ступив сквозь стену третьей лодки, мы оказались в полутемном шумном помещении. Выйдя на более широкое пространство, понял, что мы на той барже, которую видели снаружи привязанной посреди сампанов.

Несколько тайцев сначала лишь скользнули по нам взглядом, потом, видимо, удивленные тем, что на баржу пустили фарангов, посмотрели опять. Но тут их внимание отвлекла самодельная сцена в центре баржи. Я стоял, моргая и вглядываясь в густые клубы дыма от табака и марихуаны; сцена небольшая, всего шесть футов на четыре, освещенная двумя шипучими фонарями, подвешенными к какой-то балке над головами. Она была пуста, не считая двух женщин, занимавшихся кунилингусом друг с другом. Грубо сколоченные скамьи окружали сцену в четыре ряда, сидевшие на них двадцать с небольшим тайцев казались не более чем темными силуэтами в дыму.

— Что… — начал я, но Трей шикнул на меня и повел к пустой скамье слева от нас. К женщинам на сцене присоединились два худых тайца, на вид почти мальчики, которые, не обращая внимания на женщин, ласками привели друг друга в возбужденное состояние.

Я устал от того, что на меня шикают. Наклонившись к Трею, я сказал:

— Какого черта мы заплатили триста американских долларов за то, что за пару баксов показывают в любом баре на Печбери-роуд?

Трей только головой тряхнул.

— Это подготовка, Джонни, — прошептал он. — Разогрев. А мы заплатили за главное.

Двое мужчин впереди нас обернулись и нахмурились, как будто в кинотеатре, где мы своим шепотом мешали смотреть кино. На сцене молодые люди закончили приготовления и занялись не только друг другом, но и женщинами. Комбинации были самые разнообразные.

Я сидел, положив ногу на ногу. В Наме мы не носили трусов, так как от них прело в паху, и, как многие солдаты, я отвык от них и не надевал их в отпуске с цивильной одеждой. В тот вечер я пожалел, что не натянул под легкие брюки из хлопка какие-нибудь плавки. Похоже, среди этих мужчин не было принято щеголять откровенной эрекцией.

Четверка на сцене перебирала комбинации еще минут десять. Они кончили почти одновременно — женщины могли изображать оргазм, но у мужчин все было неподдельно. Одна из девушек подставила сперме свою грудь, пока другая размазывала семя одного юноши по ягодицам другого. Бисексуальность акта смущала и возбуждала меня в одно и то же время. Я еще не знал себя тогда.

Кончив, четверка просто встала и покинула сцену через тоннель в противоположной стене. Клиенты не хлопали. Сцена долго пустовала, и я подумал, что, может быть, несмотря на всю болтовню Трея о главном, представление кончилось, как вдруг низкорослый таец в черной шелковой рубахе и штанах шагнул на сцену и тихо и серьезно заговорил. Я дважды разобрал слово «Мара». Все в комнате вдруг напряглись.

— Что он… — начал было я.

— Шшшш, — сказал Трей, не сводя глаз со сцены.

— Да пошел ты. — Я заплатил за это дерьмо и имел право знать, что получу за эти деньги. — Что такое «Мара»?

Трей вздохнул:

— Мара — это пханнийаа ман, Джонни. Князь демонов. Это он послал трех своих дочерей — Аради, неудовлетворенность… Танху, желание… и Раку, любовь… искушать Будду. Но Будда устоял.

Щурясь, я смотрел сквозь дым на пустую сцену, над которой медленно покачивались фонари. Лодка прошла по невидимой лагуне, поднятая ею волна едва заметно качнула баржу.

— Значит, Мара — мужчина? — Вся эта белиберда не укладывалась у меня в голове.

Трей покачал головой:

— Когда дух пханнийаа ман соединяется с нага в демонически-человеческом обличье — то нет.

Я вытаращился на Трея. С нашего прибытия в Бангкок мы выкурили немало хорошей травы — тайские палочки здесь почти ничего не стоили, — но Трей, очевидно, перестарался. Увидев мой взгляд, он едва заметно улыбнулся:

— Мара — это часть того мира, который умирает, Джонни… принцип смерти. То, чего мы боимся больше Чарли, когда выходим в ночной патруль. Нага — это разновидность бога-змеи, который ассоциируется с водой. С рекой. Он дает или отнимает жизнь. Когда дух нага нисходит на того, кто наделен силой пханнийаа ман — Мару, — то демон может оказаться как женщиной, так и мужчиной. А мы заплатили за то, чтобы увидеть женщину Мару, считающуюся пханнийаа ман нага кио. Такое бывает один раз в несколько тысяч воплощений…

Я глазел на Трея. Он шептал так тихо, что я едва его слышал, но некоторые из тайцев тоже обернулись и смотрели. Я из его объяснений ни фига не понял.

— Что это еще за кио такое? — сказал я. У меня было отвратительное чувство, что меня надули на триста баксов.

— Кио — это… Шшш, — прошипел Трей, указывая на сцену.

На сцене появилась женщина. На ней было традиционное тайское шелковое платье, на руках она держала ребенка. Ее острое, почти мужское лицо черным нимбом окружали спутанные волосы. Она была старше тех секс-артистов, которых мы видели до того, хотя ей вряд ли было больше двадцати лет. Ребенок скулил и тянул женщину за шелк на ее небольшой груди. Я вдруг заметил, что все тайцы кланяются ей со своих мест. Некоторые даже складывали ладони лодочкой в традиционном жесте почтения — вае. По отношению к секс-артистке это казалось странным. Я нахмурился и поглядел на Трея, но он тоже делал вай. Тряхнув головой, я снова стал смотреть на сцену. Почти все присутствовавшие уже погасили сигареты, но в закрытой барже было столько дыма, что все происходящее виделось как в тумане.

Женщина на сцене опустилась на колени. Ребенок на ее руках обмяк. Мужчина в черном щелке вышел на сцену и что-то тихо и невыразительно сказал.

Наступило долгое молчание. Наконец один толстый таец в первом ряду встал, обернулся, поглядел на толпу, а затем ступил на низкую сцену. Все дружно перевели дух, и напряжение собравшихся словно сменило фокус, если не исчезло совсем.

— Что… — зашептал я.

Трей покачал головой и показал на сцену. Толстяк как раз передавал пухлую пачку батов человеку в черном шелке.

— А я думал, что все должны были заплатить за вход, — шепнул я Трею. Он не слушал.

Человек в черном шелке помедлил, пересчитывая деньги — в пачке наверняка была не одна тысяча батов, — а потом сошел со сцены. Как по условленному сигналу, появились две девушки, которых мы видели раньше. Теперь на них были какие-то традиционные платья, которые у меня ассоциировались с церемониальным тайским танцем, виденным на фото; на каждой была высокая островерхая шляпа, странные наплечники и блузка с шароварами из золотистого шелка. Я уже начал думать, не заплатил ли я триста долларов за то, чтобы посмотреть, как четыре человека будут заниматься сексом прямо в одежде.

Двое парней тоже вышли на сцену, они были в обычной одежде и несли резное кресло. Я испугался, что сейчас нам покажут еще один номер с геями и лесбиянками, но парни только поставили кресло и ушли. Девушки принялись раздевать толстяка, пока женщина по имени Мара смотрела в пустоту, не обращая внимания ни на мужчину, ни на своих помощниц, ни на толпу.

Выполнив ритуал раздевания клиента и аккуратно сложив стопкой одежду, девушки усадили его в кресло. Мне были видны бусинки пота у него на груди и верхней губе. Ноги, похоже, слегка тряслись. Если он заплатил за некую сексуальную услугу, то, похоже, воспользоваться ею сейчас не мог. Член у бедняги съежился так, что стал почти невидимым, а мошонка сморщилась, как грецкий орех.

Девушки нагнулись к нему и принялись ублажать его руками и губами. Не сразу, но две умелицы все же сделали так, что пенис толстяка затвердел и поднялся, головкой едва не касаясь живота. Но и в таком состоянии хвастаться ему было особенно нечем. Между тем страшилище по имени Мара все так же смотрела в пустоту, а младенец на ее руках слегка извивался. Женщина не реагировала ни на что, как в припадке кататонии.

Тут мое сердце сильно забилось. Я испугался, что они сейчас сделают что-нибудь с ребенком, и меня физически затошнило. Если бы Трей знал, что в деле замешан грудной ребенок…

Я взглянул на него, но он смотрел на эту ведьму Мару с какой-то смесью страха и почти научного любопытства. Я тряхнул головой. Тут что-то было нечисто.

Девушки покинули сцену, на которой остался толстяк со своей скромной эрекцией и женщина с ребенком. Мара медленно повернулась к нему, и свет фонаря на мгновение заставил ее глаза вспыхнуть желтым. На барже вдруг стало необычно тихо, как будто все затаили дыхание.

Мара встала, сделала три шага к мужчине и снова опустилась на колени. Она была довольно далеко от него, так что ей пришлось наклониться, чтобы положить ладонь на его бедро. Я заметил, что ногти у нее на руках были очень длинные и очень красные. Эрекция толстяка тут же начала опадать, и я заметил, как поползли вверх его яйца, точно хотели спрятаться в глубине его тела.

Мара, казалось, улыбнулась, увидев это. Не выпуская младенца, она подалась вперед и открыла рот.

Я думал, что дело идет к простому оральному сексу, но ее голова приблизилась к гениталиям мужчины не больше чем на восемнадцать дюймов. Меж острых, безукоризненно белых зубов показался язык и изогнулся, едва не касаясь подбородка. Глаза толстяка распахнулись во всю ширь, а его руки и пузо заметно дрожали.

Его эрекция вернулась.

Мара едва заметно двинула головой, встряхнула ею, точно освобождая шею, и ее язык продолжил ползти наружу. Шесть дюймов языка. Потом восемь. Целый фут мясистого языка вылез из ее рта, словно розовая гадюка из своего темного логова.

Когда восемнадцати- или двадцатидюймовый узкий язык, показавшись изо рта, лег на бедро мужчины и начал обвивать его член, я хотел сглотнуть, но не мог.

Я пытался закрыть глаза, но не мог опустить веки. Так, с открытым ртом, тяжело дыша, я и смотрел.

Язык Мары обвился вокруг головки члена необрезанного толстяка, оттянув на ней кожу. Свет фонаря отражался от его розовой влажной поверхности, смоченный слюной член блестел.

Язык удлинился еще, его кончик спиральными движениями двигался вниз, от головки к корню, покачиваясь на ходу, как голова широкотелой змеи. Толстяк закрыл глаза как раз в тот миг, когда язык полностью обвил его конец, и узкий кончик этой мясистой ленты, шатаясь и покачиваясь, приближался к его перепуганным яичкам. Ресницы Мары тоже опустились, но, когда бедра мужчины начали двигаться, под тяжелыми веками замелькало что-то белое и желтое.

Вид этого мокрого языка при желтом фонарном свете был отвратителен, тошнотворен, но это было еще не самое худшее. Хуже всего были повреждения на этом языке: раны, продолговатые отверстия, как будто кто-то взял в руки острый скальпель и сделал им серию бескровных, по сантиметру длиной, надрезов.

Но это были не надрезы. Даже в скудном свете я видел, как эти мясистые присоски пульсировали, открываясь и закрываясь по собственной воле, точно рты какого-нибудь морского анемона, который кормится, качаясь в мягкой приливной волне. Затем язык плотнее обмотался вокруг напряженного пениса мужчины, и я увидел похожие на перистальтику сокращения, когда розоватая лента начала тянуть и давить, давить и тянуть. Мара сомкнула губы, откинулась назад, словно рыбак, который тянет крепко зацепившийся крючок, и толстяк застонал в экстазе. Крепко вцепившись руками в подлокотники кресла, он начал бешено двигать бедрами, явно ничего не видя полуоткрытыми глазами, которые должно было застлать красноватой пеленой наслаждение.

Теперь, после многолетней медицинской практики, я точно знаю, что с ним происходило. И мне легче думать об этом на языке медицины.

Страдавший ожирением таец испытал нормальный сексуальный подъем и, пройдя фазу возбуждения, быстро вышел в другую фазу, называемую плато. Внутри его пениса три наполненные губчатой тканью трубки — две длинных corporacavernosa и corpusspongiosum на головке пениса — почти целиком налились кровью. Все время стимуляции пенис продолжал получать ее из спинной, кавернозной и бульбо-уретральной артерий, в то время как клапаны спинных отводящих вен закрылись, не позволяя возвращаться назад в тело на протяжении всей фазы плато.

Тем временем возбуждение продолжало нарастать. Непроизвольное напряжение привело к семиспастическим сокращениям лицевой, брюшной и межреберной мускулатуры тайца. Тогда это виделось мне как гримаса боли на напряженном, потном лице и бешеная качка бедер в дымном свете фонаря. Если бы я померил тогда его пульс, то наверняка обнаружил бы, что его сердце бьется со скоростью сто семьдесят пять ударов в минуту. Его систолическое давление подскочило до отметки в 80 мм, а диастолическое — до 40 или выше. В то же время его сфинктер сократился, и пятна сыпи начали распространяться по лицу, груди и шее.

Обычно такие симптомы предвещают наступление оргазма, короткий взлет в область повышенного систолического и диастолического давления, затем скорое расслабление, когда тело переходит в фазу разрешения, и кровь оттекает из вновь открывшихся сосудов пениса.

Но тогда никакого разрешения не наступило.

Язык Мары все стягивал свои кольца, продолжая давить и тянуть. Лицо толстяка все багровело, но он продолжал качать бедрами. Открытые глаза закатились и казались белыми. Головка пениса, едва видимая в тусклом свете, набухла так, что, казалось, была готова лопнуть. Толстые кольца языка скользили по ней и вокруг нее.

Мужчина вошел в стадию, которая, как я теперь знаю, носит название эякуляционной: группы мышц спазматически сокращаются, сознательный контроль над мускулатурой лица утрачивается, частота дыхательных движений превышает сорок в минуту, кожные покровы краснеют, бедра активно двигаются. В те дни я называл это просто: кончать.

Голова Мары опустилась, как будто она сматывала свой огромный язык. Зато ее глаза широко открылись и пожелтели. Восемь или больше дюймов языка еще обвивали торчащий член толстяка, когда Мара приблизила свой красногубый рот к его паху.

Таец продолжал биться в оргазме. Никто из собравшихся в продымленной комнате двадцати с лишним человек не проронил ни слова. Слышны были только стоны толстяка. Его оргазм все длился и длился, куда дольше, чем понадобилось бы для эякуляции любому мужчине. Раздутое лицо Мары поднималось и опускалось, при каждом его подъеме был виден язык, все так же крепко сдавливавший еще ригидный член мужчины.

— Господи Иисусе, — прошептал я.

Теперь я знаю, что резолюционная стадия набухания пениса происходит быстро и непроизвольно. За секунды семяизвержения пенис проходит двухступенчатую инволюцию, которая начинается потерей примерно пятидесяти процентов эрекции за первые тридцать секунд. Если какое-то сужение кровеносных сосудов и остается — в мои вьетнамские дни я бы назвал это «стоянием», — оно не является и не может быть полной предъэякуляционной эрекцией.

У того тайца стояло по-настоящему. Мы видели это каждый раз, когда лицо Мары поднималось над ее свитым в кольца языком. Таец словно бился в эпилептическом припадке: он бешено колотил руками и ногами, глаза закатились до полной невидимости, рот открылся, слюна заливала подбородок и щеки. Он все кончал и кончал. Минуты шли — пять, десять. Я вытер лицо рукой — ладонь стала сальной от пота. Трей дышал открытым ртом, выражение его лица напоминало ужас.

Наконец Мара оторвалась от него. Ее язык отпустил член тайца и вернулся в рот, словно шнур внутрь пылесоса. Таец испустил последний стон и соскользнул с кресла; его эрегированный член по-прежнему торчал.

— Господь Всемогущий, — прошептал я, радуясь, что все кончилось.

Но ничего не кончилось.

Губы Мары казались распухшими, а щеки такими же раздутыми, как и секунду назад. На мгновение я представил ее рот и громадный язык, уложенный кольцами внутри, и чуть не расстался с ланчем прямо в дымной темноте.

Мара запрокинула голову еще дальше, и я заметил, что ее губы покраснели еще сильнее, как будто, занимаясь оральным сексом, она умудрилась наложить свежий слой влажно блестящей помады. Потом ее рот приоткрылся шире, и красное потекло по губам, закапало с подбородка и пролилось на золотистую шелковую блузку.

Кровь. Я сообразил, что во рту и за щеками у нее была кровь; ее непотребный язык наглотался крови. Теперь она заглатывала ее, и что-то вроде улыбки сгладило острые черты лица.

Борясь с тошнотой, я опустил голову и твердил себе: «Все кончено. Теперь все кончено».

Но ничего еще было не кончено.

Младенец лежал на левой руке Мары на протяжении всего бесконечного акта, скрытый из виду головой матери и бедром толстяка. Но теперь он был хорошо виден, его ручки хватались за блузку Мары, всю в пятнах крови. Пока мать, запрокинув голову, перекатывала во рту кровь, как хорошее вино, младенец, утопая пальчиками в золотом шелке ее блузки, карабкался наверх, к ее рту, и мяукал, открывая и закрывая рот.

Я поглядел на Трея и, не в силах вымолвить ни слова, перевел взгляд на сцену. Тайские мальчики уже унесли толстяка, который все еще был без сознания, и только Мара и ее младенец остались в луче фонаря. Младенец продолжал карабкаться, пока его щечка не коснулась материнской щеки. Мне вспомнился виденный однажды фильм о детеныше кенгуру, который, появляясь на свет не до конца развившимся, по сути, эмбрионом, ползет, хватаясь за материнский мех, из родовых путей в ее карман — этакий марафон, цена которого — жизнь.

Младенец начал лизать матери щеку и рот. Я видел, какой длинный у этого младенца язык, как он розовым червячком скользит по лицу Мары, и хотел закрыть глаза или отвернуться. Но не мог.

Мара, похоже, вышла из транса, поднесла ребенка к лицу и приблизила свой рот к его губкам. Я видел, как крошечная девочка открыла рот широко, потом еще шире, и этим напомнила мне птенца, требующего пищи.

Мара отрыгнула кровь в открытый рот девочки. Видно было, как надулись щеки, как заработало горло, пытаясь справиться с внезапным наплывом густой жидкости. Процесс кормления оказался на редкость аккуратным; очень немного крови попало на золотистое одеяние младенца или шелк Мары.

Пятна плясали перед глазами, и я опустил голову на руки. В комнате вдруг стало очень жарко, и поле зрения сузилось настолько, что я как будто смотрел в трубу. Кожа на лбу стала липкой на ощупь. Рядом со мной Трей издал какой-то звук, но не отвел глаз от сцены.

Когда я поднял голову, ребенок уже почти наелся. Мне было видно, как его длинный язычок вылизывает губы и щеки в поисках последних капель отрыгнутой еды.

Годы спустя в журнале «Сайентифик америкен» я натолкнулся на статью под названием «Вскармливание у летучих мышей-вампиров», посвященную тому, как взаимный альтруизм побуждает мышей отрыгивать полупереваренную пищу, делясь ею с соседями.

Мыши-вампиры, по-видимому, умирают от голода, если не получают от двадцати до тридцати миллилитров свежей крови в течение шестидесяти часов. Оказалось, что после соответствующего побуждения — то есть когда одна мышь полижет другую под крыльями или в рот — донор отрыгивает пищу, но только для тех, кому грозит смерть в ближайшие сутки. Такой взаимный обмен повышает общие шансы на выживание, утверждал автор статьи, поскольку, забрав из шестидесятичасового резервуара мыши-донора пищи на 12 часов, мышь-реципиент в следующую ночь отправляется на поиски свежей крови.

Но только из-за картинки в том номере «Сайентифик америкен» — мышка поменьше лижет донора в губы, кожистые крылья обеих сложены на спинках, рты с раздвоенными губами тянутся друг к другу в кровавом поцелуе — меня стошнило прямо в корзину для бумаг в моем кабинете двадцать лет спустя после той ночи в Бангкоке.

Что произошло дальше, я помню плохо. Помню, как вернулся на сцену человек в черном шелке, и другой таец — помоложе и постройнее, в дорогом костюме — тоже вышел и заплатил деньги. Помню, как силой вытаскивал оттуда Трея и как пихал целую пачку батов в ладонь водителю какого-то длиннохвостого такси на пирсе снаружи. Если бы пришлось, я бы вплавь убрался оттуда, бросив Трея. Смутно помню ветер, который дул нам в лицо весь путь по Чао Прайя, он освежил меня, помог справиться с тошнотой и подступавшей истерикой.

Помню, как пришел в свою комнату и запер дверь.

Танг, моя май чао, куда-то исчезла, и за это я был ей благодарен.

Помню, как перед рассветом лежал и смотрел в потолок на медленно вращающийся вентилятор, хихикая над несложной разгадкой. В отличие от Трея мне никогда не давались языки, но в этом случае перевод был очевиден. Пханнийаа ман нага кио. Если пханнийаа ман — это Мара, повелитель демонов, а нага — женская инкарнация пханнийаа ман в виде демона-змеи, то кио могло значить только одно: вампир.

Я лежал, хихикал и ждал, когда взойдет солнце, чтобы можно было заснуть.

Город еще горит, слышны отдельные автоматные очереди — это правительственные войска расстреливают студентов, пока четверо мужчин везут меня к Маре.

На этот раз никаких мучительных поездок по заброшенным клонгам. Лимузин переезжает через реку, движется на юг вдоль берега, противоположного отелю «Ориентал», и останавливается у недостроенного небоскреба где-то в районе автомобильного моста на Так-Син-роуд. Рябой подводит нас к наружному лифту, поворачивает какой-то рычаг, и мы с урчанием начинаем подниматься. Стенок у лифта нет, и я четко, как во сне, вижу реку и город за ней, пока мы ползем в плотное ночное небо. Я еще никогда не видел ее такой пустынной; лишь несколько лодок борются с темнотой ниже по течению. Выше, там, где Большой Дворец и университет, ночь освещает пламя.

Мы поднимаемся на сороковой этаж, ветер ерошит волосы. Я ближе всех к краю открытой, скрипучей платформы. Стоит рябому лишь чуть-чуть подтолкнуть меня, и я полечу к реке, вниз на четыреста футов. Лениво размышляю, будут ли секунды полета похожи на то, что чувствую, когда летаю во сне.

Двери лифта скользят вверх, и рябой жестом приглашает меня выходить.

Где-то над нами трещит сварочный аппарат, рассыпая искры, белые и яркие, как вспышка магнезии. В современном Бангкоке строительство продолжается без перерыва на сон. Здесь у небоскреба нет стен, только свисающий с балок прозрачный пластик делит бетонное пространство на секторы. Горячий ветер перебирает пластиковые полотнища, издавая звук, похожий на шорох кожистых крыльев.

Аварийные фонари висят на мачтах, другие видны сквозь пластик слева от нас. Впятером мы идем туда, где звуки и свет. У входа, своеобразного тоннеля из шуршащих полотнищ, трое охранников остаются стоять, и только рябой откидывает пластиковую дверь, делает знак войти и сам следует за мной.

Сцены здесь нет, но около дюжины складных стульев окружают открытое пространство, где на пыльном цементном полу расстелен дорогой персидский ковер. Лампа над нашими головами прикрыта, так что большая часть пространства находится в тени, а не на свету. Шестеро мужчин, все тайцы и все в блестящих фраках, сидят на стульях. Их руки скрещены на груди. Двое курят сигареты. Они наблюдают, когда рябой выводит меня вперед.

Я смотрю только на двух женщин, которые сидят в тяжелых ротанговых креслах по ту сторону открытого пространства. Старшая из них примерно моего возраста, время обошлось с ней милостиво. Волосы все так же черны, но теперь уложены в модную волну. Азиатское лицо по-прежнему гладко, щеки и подбородок не оплыли, и только суховатая шея и пальцы рук дают понять, что ей уже за сорок. На ней элегантное и явно дорогое платье из черного и красного шелка; золотой с бриллиантами кулон пересекает алый лиф, выделяясь на черном фоне блузки.

Молодая женщина рядом бесконечно прекрасна. Смуглая, темноглазая, с блестящими волосами, подстриженными по последней западной моде, с длинной шеей и изящными руками, грациозными даже в покое, она красива той красотой, которая недостижима ни для одной актрисы или модели. Очевидно, она довольна собой, осознает свою красоту и одновременно не думает о ней, и, какие бы страсти ее ни обуревали, жажда восхищения и потребность в признании не из их числа.

Я знаю, что передо мной Мара и ее дочь Танха.

Рябой приближается к ним, опускается на колени, как делают тайцы, демонстрируя почтение к членам королевской семьи, церемонно кланяется, сложив лодочкой ладони, а затем подает Маре мою пачку из двадцати бон, даже не поднимая головы. Она говорит тихо, он почтительно отвечает.

Мара откладывает деньги в сторону и смотрит на меня. Ее глаза вспыхивают желтым в свете висящего над нами фонаря.

Рябой поднимает голову, кивком показывает мне подойти и тянет руку, чтобы поставить меня на колени. Но я опускаюсь на пол прежде, чем он успевает схватить меня за рукав. Склоняю голову и устремляю взгляд на шлепанцы на ногах Мары.

На изысканном тайском она спрашивает:

— Знаешь ли ты, о чем просишь?

— Да, — отвечаю я по-тайски. Мой голос тверд.

— И ты желаешь заплатить за это двести тысяч американских долларов?

— Да.

Мара поджимает губы.

— Если ты знаешь обо мне, — говорит она очень тихо, — то должен знать и то, что я больше не оказываю подобных… услуг.

— Да, — говорю я, почтительно склонив голову.

Она ждет в молчании, которое, как догадываюсь, является приказанием говорить.

— Досточтимая Танха, — произношу наконец.

— Подними голову, — говорит мне Мара. Дочери она шепчет, что у меня джай рон — горячее сердце.

— Джай бау ди, — отвечает Танха с легкой улыбкой, намекая, что фаранг повредился в уме.

— Узнать мою дочь стоит триста тысяч долларов, — говорит Мара. В ее тоне нет и намека на торг; это конечная цена.

Я, почтительно кивая, опускаю руку в потайной карман жилета и извлекаю оттуда сто тысяч долларов наличными и чеками на предъявителя.

Один из телохранителей берет деньги, и Мара слегка кивает.

— Когда ты хочешь, чтобы это произошло? — журчащим голосом спрашивает она. В ее глазах нет ни скуки, ни интереса.

— Сегодня, — отвечаю я. — Сейчас.

Старшая женщина смотрит на дочь. Кивок Танхи почти незаметен, но в ее блестящих карих глазах что-то вспыхивает: может быть, голод.

Мара ударяет в ладоши, и две молодые тайки появляются из-за шуршащих пластиковых занавесей, подходят ко мне и начинают раздевать. Рябой кивает, его головорезы приносят третье ротанговое кресло и ставят на персидский ковер.

Шестеро во фраках наклоняются вперед, сверкая глазами.

В конце концов мы с Треем встретились за завтраком в дешевом ресторанчике у реки на исходе следующего утра. Мне совсем не хотелось говорить о том, что видели, но пришлось.

Когда мы наконец завели об этом речь, то оба смущенно отводили глаза и чуть ли не шептали, как бывало, когда кто-то из взвода подрывался на мине, и его имя долго избегали упоминать, разве что в шутку. Но нам было не до шуток.

— Ты видел член этого парня… потом? — сказал Трей.

Я моргнул, тряхнул головой и глянул через плечо, убеждаясь, что никто не подслушивает. Большая часть столиков у самой реки пустовала. Температура, должно быть, перевалила за сотню.

— На нем были такие… дырочки, — зашептал Трей. — Когда я работал спасателем на Мысе, то видел такие у одного парня, который плавал и натолкнулся на медузу… — Его голос прервался.

Я отхлебнул холодного кофе и постарался унять дрожь.

Трей снял очки и потер глаза. Похоже, он тоже не спал.

— Джонни, ты хотел быть врачом. Сколько у человека крови внутри?

Я пожал плечами. Была у меня такая бредовая идея попасть служить в лазарет, чтобы, когда вернусь домой, поступить в медицинский; несмотря на мой школьный пофигизм, родичи ожидали, что я таки окончу колледж и стану человеком. Я ни разу не сказал им о том, что после первой недели в Наме понял — домой не вернусь никогда.

— Не знаю.

По-моему, Трей даже не обратил внимания на то, как я пожал плечами.

Он снова надел очки в проволочной оправе.

— По-моему, что-то около пяти или шести литров, — сказал он. — Зависит от размеров.

Я кивнул, даже отдаленно не представляя себе, сколько это — литр. Годы спустя, когда в литровых бутылках начали продавать газировку, я часто представлял себе пять или шесть таких бутылок, наполненных кровью, — столько мы носим в своих венах каждый день.

— Представляешь оргазм, когда ты кончаешь кровью? — прошептал Трей.

Пришлось снова оглянуться. Я чувствовал, как мои щеки и шея покрываются краской.

Трей тронул меня за запястье:

— Нет, ты только подумай, Джонни. Тот парень был еще жив, когда его уносили. Думаешь, эти ребята платили бы такие баксы, если бы знали, что их угробят?

«Думаешь, нет?» — мелькнула мысль. Впервые я осознал, что человек способен трахаться, даже если знает, что это — верная смерть. В каком-то смысле то откровение в семидесятых приготовило меня к жизни в восьмидесятых и в девяностых.

— Сколько крови человек может потерять и остаться в живых без переливания? — зашептал Трей. По его тону я понял, что он не ждет от меня ответа, просто думает вслух, как когда мы выбирали место для засады.

Тогда я не знал ответа на этот вопрос, но с тех пор не однажды имел возможность узнать, особенно когда проходил интернатуру в пункте первой помощи. Раненый может потерять около одного литра крови и поправиться, восстановившись самостоятельно. Потеря крови больше одной шестой всего объема — и жертву уже не спасти.

С переливанием можно потерять до сорока процентов общего объема крови и надеяться остаться в живых.

Но тогда я ничего этого не знал и не сильно интересовался. Гораздо больше меня занимал оргазм, во время которого вместо спермы вытекает кровь и который длится долгие минуты вместо положенных секунд. На этот раз я не сдержал дрожи.

Трей подозвал официанта и заплатил.

— Мне надо идти. Хочу поймать такси до Вестерн Юнион.

— Зачем? — спросил я. Мне так хотелось спать, что мои слова как будто таяли в горячем, густом воздухе.

— Хочу получить перевод из Штатов, — сказал Трей.

Я выпрямился на стуле, разом проснувшись:

— Зачем?

Трей снова снял очки и принялся их протирать. Когда он посмотрел на меня, взгляд его светлых глаз был близоруким и потерянным:

— Я вернусь туда сегодня ночью, Джонни.

Девушки раздели меня, и тварь по имени Танха подошла ближе, чтобы приступить к ласкам, как вдруг все кончилось. Мара подала какой-то знак.

— Мы кое-что забыли, — говорит она. Впервые по-английски. И делает изящное, полное иронии движение рукой. — Нынешнее время требует особой осторожности. Мне жаль, что мы не вспомнили об этом раньше. — Она бросает взгляд на дочь, и на лицах обеих я замечаю насмешливую полуулыбку. — Боюсь, нам придется подождать до завтра, когда будут готовы необходимые анализы, — она снова перешла на тайский.

Мне ясно, что эти двое уже не впервые разыгрывают эту сцену. И догадываюсь, что истинная причина задержки в том, чтобы подогреть желание, а значит, поднять цену.

Я тоже улыбаюсь.

— Речь идет о личной карте здоровья? — говорю я. — Или одна из клиник должна заверить, что в этом месяце я не ВИЧ-инфицирован?

Танха грациозно сидит на персидском ковре рядом со мной. Теперь она двигается ко мне, насмешливо улыбается и слегка выпячивает губы.

— Сожалею, — говорит она, и ее голос звенит, как хрустальные колокольчики на ветерке, — но это необходимо в наши ужасные времена.

Я киваю. Статистика мне известна. Эпидемия СПИДа поздно пришла в Таиланд, но к 1997-му — меньше чем через пять лет — 150 000 тайцев умрут от этой болезни. Три года спустя, в 2000-м, пять с половиной миллионов из пятидесяти шести тайцев станут носителями болезни, и еще по крайней мере один умрет. Дальше начнется беспощадная геометрическая прогрессия. Таиланд с его смертельным сочетанием вездесущих проституток, неразборчивых сексуальных партнеров и отказа от презервативов даст фору Уганде в качестве полигона ретровируса.

— Вы пошлете меня в местную клинику, где на скорую руку ляпают по тысяче анализов на ВИЧ в неделю, — говорю я спокойно, как будто сидеть голым в присутствии двух полностью одетых красавиц и незнакомцев во фраках для меня самое привычное дело.

Мара вытягивает тонкие пальцы так, что длинные, красные ногти взблескивают на свету.

— Вряд ли у нас есть альтернатива, — шепчет она.

— Может быть, и есть, — говорю я и протягиваю руку туда, где, аккуратно сложенный, лежит на стопке моей одежды жилет. Я разворачиваю три документа и протягиваю их Танхе. Девушка очаровательно хмурится, глядя на них, и отдает матери. Я догадываюсь, что младшая из женщин не умеет читать по-английски… а может быть, и по-тайски.

Зато Мара просматривает документы. Это справки из двух крупнейших лос-анджелесских клиник и одной университетской, удостоверяющие, что моя кровь неоднократно проверялась на ВИЧ — и неизменно оказывалась чистой. Каждый документ подписан несколькими врачами и заверен печатью учреждения. Бумага, на которой они напечатаны, толстая, сливочного цвета, дорогая. Каждый документ датирован прошлой неделей.

Мара смотрит на меня, сузив глаза. Улыбка обнажает ее мелкие, острые зубы и лишь самый кончик языка.

— Откуда нам знать, что эти справки не подделка?

Я пожимаю плечами:

— Я сам врач и хочу жить. Если бы хотел обмануть вас, мне куда легче было бы купить поддельную карту здоровья здесь, в Таиланде. Но у меня нет причин для обмана.

Мара снова взглянула на бумаги, улыбнулась и отдала их мне.

— Я подумаю, — говорит она.

Сидя в своем кресле, наклоняюсь вперед:

— Я ведь тоже рискую.

Мара поднимает изящную бровь:

— Да? Как же?

— Гингивит, — говорю я по-английски. — Кровоточащие десны. Любая открытая рана у вас во рту.

Мара отвечает мне едва заметной насмешливой улыбкой, как будто я глуповато пошутил. Танха поворачивает изысканное лицо к матери.

— Что он сказал? — переспрашивает она по-тайски. — Этого фаранга не поймешь.

Мара пропускает ее слова мимо ушей.

— Тебе не о чем беспокоиться, — говорит она мне и кивает дочери.

Танха снова начинает меня ласкать.

От отпуска оставались две ночи и три дня. Трей не приглашал меня пойти с ним во второй раз, а я не напрашивался.

Брать оружие в отпуск запрещалось, но в те дни в аэропортах не было ни металлоискателей, ни серьезной охраны, и некоторые из нас прихватывали с собой пистолеты и ножи. Я взял длинноствольный пистолет 38-го калибра, который выиграл в покер у чернокожего паренька по имени Ньюпорт Джонсон за три дня до того, как он наступил на «прыгунью Бетти». В тот вечер я достал 38-й со дна укладки, проверил, заряжен ли он, заперся в комнате и сидел в одних трусах, потягивая скотч, прислушиваясь к шумам с улицы и наблюдая, как медленно поворачиваются под потолком лопасти вентилятора.

Трей вернулся часа в четыре утра. Некоторое время я слушал, как он гремит и стучит чем-то в ванной, а потом лег в постель и закрыл глаза. Может, теперь смогу заснуть.

Его вопль выдернул меня из постели, я вскочил с 38-м в руке. Босиком промчался по коридору, ударил дверь и оказался в комнате.

Лампа горела только в ванной, узенькая полоска флюоресцирующего света протянулась к разоренной постели. На полу была кровь и оторванная полоса ткани. Похоже, Трей пытался рвать простыни, чтобы сделать повязки. Сделав шаг к ванной, я услышал стон из темноты постели и повернулся, держа 38-й у бока.

— Джонни? — Его голос был сух, надтреснут и безжизнен. Я уже слышал такой раньше, у Ньюпорта Джонсона в последние десять минут перед смертью, после того как «прыгунья Бетти» нафаршировала его шрапнелью от шеи до колен. Подойдя ближе, включил ночник у кровати.

Трей был голым, не считая майки. Раскинув ноги, он лежал на пропитанном кровью матрасе в окружении окровавленных обрывков постельного белья. Его трусы лежали на полу рядом. Они были черными от запекшейся крови. Ладонями Трей прикрывал себе пах.

— Джонни? — прошептал он. — Она не останавливается.

Я подошел ближе, положил 38-й и тронул его за плечо. Трей поднял руки, и я отшатнулся.

В медленно текущих реках Вьетнама живет такая пиявка, которая специализируется на том, что проникает в мочеиспускательный канал мужчин, вброд переходящих реку. Закрепившись внутри пениса, она начинает есть и ест до тех пор, пока не станет размером с кулак. Мы много слышали об этой чертовой штуке. И вспоминали о ней постоянно, когда переходили вброд какой-нибудь ручей или рисовый чек, то есть не реже дюжины раз в день.

Член Трея выглядел так, словно в нем побывала такая пиявка. Нет, хуже. Он не просто был распухшим и дряблым, по всей длине его покрывала тонкая спираль из проколов. Это выглядело так, как будто кто-то взял швейную машинку с большой иглой и прострочил его член вокруг от корня и до головки. Отверстия обильно кровоточили.

— Я не могу ее остановить, — прошептал Трей. Его лицо выглядело бледным и липким от пота. Такие лица бывали у раненых парней, прежде чем их подхватывала и уносила волна шока.

— Пошли, — сказал я, просовывая под него руку, — надо найти больницу.

Трей вырвался и снова упал на подушки:

— Нет, нет, нет. Надо только остановить кровь. — Он вытащил что-то из-под подушки, и я понял, что у него в руке «Ка-бар» — нож с черным лезвием, с которым он ходил в ночной патруль. Я поднял свой 38-й, и на секунду настала тишина, прерываемая лишь потрескиванием лопастей вентилятора да уличными шумами.

Наконец я захихикал. Дурдом. Вот мы, в сотнях миль от Вьетнама и от войны, я с пистолетом, Трей с ножом, готовые порешить друг друга. Сущий дурдом.

Я опустил оружие:

— У меня есть аптечка. Сейчас принесу.

Я привез с собой аптечку поменьше из тех двух, которые таскал в рюкзаке по джунглям, не столько ради бинтов, разумеется, сколько ради седативных, антидепрессантов и обезболивающих, выдававшихся перед серьезными операциями. Морфин выдавали ограниченными порциями только медикам, но я заныкал немало декседрина и демерола. Были там и кое-какие сульфамиды. С таблетками и бинтами пошел назад к Трею, дал ему забинтоваться, а сам налил воды.

Трей теперь сидел, накрывшись окровавленной простыней. Он вытер с лица пот:

— Не знаю, почему кровь никак не останавливается.

Тогда я тоже не знал. Теперь знаю.

Летучие мыши-вампиры и европейские аптечные пиявки испускают один и тот же антикоагулянт: гирудин. У мышей он содержится в слюне; пиявки производят его в кишечнике и смазывают поверхность раны. Он не дает ране закрыться, и кровь свободно течет до тех пор, пока кровосос кормится. Мыши-вампиры нередко сосут кровь из шеи лошади или коровы по несколько часов, часто возвращаясь на место трапезы с товарищами, чтобы продолжать пиршество до рассвета.

Немного погодя Трей заснул, а я сидел на треснувшем стуле у окна, наблюдая за входной дверью и держа бесполезный 38-й на коленях. У меня была мысль силой заставить Маладунга привести меня к Маре и там застрелить и его, и женщину. «И младенца», — добавил про себя.

Мысль казалась не такой уж непереносимой. За последние пять месяцев я повидал немало мертвых младенцев. И никто из детишек косоглазых не лакал отрыгнутую кровь с губ своих матерей перед тем, как их прикончили. Думаю, я, ни минуты не сомневаясь, порешил бы обеих — и мать, и дитя. «А как ты потом оттуда выберешься?» — возник вопрос в рациональной части мозга. Не думаю, чтобы тайцы с радостью восприняли насильственную смерть своих — возможно, единственных, — пханнийаа ман нага киос. Слишком уж им нравились услуги мамаши.

Временно отказавшись от этого плана, стал думать о том, что делать дальше. Если кровотечение у Трея не прекратится, можно будет отвезти его в связное подразделение военно-транспортного авиационного командования, которое, как говорили, было где-то в Бангкоке. Если окажется, что ничего подобного в городе нет, найду какого-нибудь практикующего врача и заставлю его оказать приличную медицинскую помощь. Если и это не поможет, принесу Трея в ближайшую тайскую больницу и там под угрозой пистолета заставлю оказать помощь вне очереди.

Перебирая эти возможности, я заснул. Когда я проснулся, в комнате было темно. Вентилятор под потолком продолжал свое прерывистое вращение, но уличные звуки за окном снизились до ночного уровня.

Постельное белье было пропитано свежей кровью, кровь была на полу, вся ванная была закидана окровавленными полотенцами, но Трея нигде не было.

Я выскочил в коридор и помчался вниз, в фойе, но по дороге вдруг сообразил, что у меня за вид: глаза дикие, босой, полуголый, в мятых, с пятнами крови трусах, длинноствольный 38-й в руке. Тайские шлюхи и их сутенеры в фойе едва глянули в мою сторону.

Вернувшись к себе, я переоделся в гражданскую одежду, надел широкую гавайскую рубаху, сунул за пояс пистолет и снова вышел в ночь.

Я почти настиг Трея. Я видел его в том же доке, из которого мы отправлялись вместе две ночи назад. Темный силуэт рядом с ним наверняка принадлежал Маладунгу. Они только ступили в длиннохвостое такси, когда я вбежал в док. Лодка с ревом рванула с места.

Трей увидел меня, встал и чуть не выпал из набиравшей скорость лодки. Он поднял руку и потянулся ко мне, растопырив пальцы, точно хотел до меня дотянуться через пятьдесят футов воды. Я слышал, как он кричал водителю: «Йут! Пхуен юнг май ма! Йут!» — чего я тогда не понял, но теперь перевожу как «Стоп! Мой друг еще не сел! Стоп!».

Я видел, как Маладунг втащил его обратно. Выхватил пистолет и бессмысленно нацелил его на лодку, которая понеслась по реке, нырнула за какую-то баржу, идущую вверх по течению.

Я знал, что никогда больше не увижу Трея живым.

Мара опускает глаза, когда Танха приближает рот к моему паху. Время ласк языком еще не настало. Пока. Губами и ртом молодая женщина приводит меня в состояние полной эрекции.

Сколько бы ни писали и ни говорили мужчины о радостях орального секса, в их отношении к этому акту все равно присутствует некая двойственность. Для одних рот не ассоциируется с полом, а потому не позволяет подсознанию расслабиться настолько, чтобы получить удовольствие. У других неконтролируемая острота ощущений вызывает легкую тревогу, примешивающуюся к потоку наслаждений. Многим мешает непрошеная мысль об острых зубах.

Мне надо сосредоточиться на том, чтобы ни на чем не сосредоточиваться, иначе эрекция не наступит. К счастью, мужской орган устроен настолько просто, насколько это вообще возможно в природе, и с легкостью реагирует на возбуждение. У Танхи нежный, хорошо обученный рот; возбуждение не заставляет себя ждать, и член встает, неизбежно набухая.

Я закрываю глаза и стараюсь не думать о людях во фраках за моей спиной. Кто-то приглушил верхний свет, так что лишь снопы искр от сварочного аппарата двумя этажами выше освещают всю сцену и вспышками магнезии прорываются сквозь закрытые веки. Мара что-то шепчет, и я вздрагиваю, когда теплый рот Танхи отрывается от меня. Шок от соприкосновения с прохладным воздухом длится лишь несколько секунд, после чего возвращается иная влажность.

Открываю глаза ровно настолько, чтобы увидеть язык Танхи, который выскальзывает изо рта. В мертвенном свете сварки он кажется скорее фиолетовым, чем розовым. Замечаю крошечные щелки, которые пульсируют, открываясь и закрываясь, как маленькие рты. Я запираю мысли на замок, прежде чем успеваю подумать о кормящихся пиявках и миногах. Долгие годы готовил себя к тому, чтобы с достоинством встретить этот миг.

Ощущение, которое приходит на фоне скользящей влажной теплоты, больше напоминает легкие электрические разряды, чем столкновение с медузой. Я вскрикиваю и открываю глаза. Танха следит за мной сквозь завесу черных ресниц. Ощущение повторяется, разряд спускается по утонченной нервной системе пениса вниз, к основанию позвоночника, а оттуда по каналу спинного мозга устремляется вверх, к центру удовольствия. Я опять со стоном закрываю глаза. Моя мошонка сжимается от удовольствия. Крошечные электрические разряды спиралью пронизывают мой член по всей длине, взмывают по моему телу вверх и возвращаются в пенис, лаская его, как нежная рука в бархатной перчатке. Бедра против воли начинают двигаться.

Сердце колотится так сильно, что кажется, будто во всей вселенной не осталось больше звуков, только его бешеные удары. Грохот пульса эхом отзывается внутри черепа. Отдельные точечные уколы электрических разрядов превратились в замкнутую спираль приятных ощущений. Кажется, будто я трахаю солнце. Даже когда мои бедра начинают работать не на шутку, а руки тянутся к голове Танхи, чтобы приблизить это восхитительное ощущение, какая-то часть моего мозга продолжает наблюдать классические симптомы наступления оргазма и размышляет о тахикардии, миотонии и гипервентиляции.

Мгновение спустя все остатки профессиональной обеспокоенности исчезают, смытые приливной волной чистого удовольствия. Язык Танхи сжимается и тянет от основания пениса до головки, жмет и тянет, жмет и тянет. Отдельные удары тока сливаются в единую замкнутую цепь почти невыносимого наслаждения.

Эякуляция проходит почти незаметно, так велико давление. Из-под дрожащих век я замечаю, как семя белыми лепестками осыпает плечи и голову Танхи. Ее язык ни на минуту не замирает. Глаза становятся желтыми, как у матери. Оргазм проходит, не разрешив растущего напряжения. Сердце старательно накачивает кровь в мой растянутый член.

Да! Я хочу этого, даже когда моя голова запрокидывается, шея напрягается, и гримаса перекашивает лицо. Да! Я сделал свой выбор сам и теперь не волен в нем.

В следующую секунду я кончаю. Кровь струйкой вырывается из моего пениса и орошает лицо и груди Танхи. Она жадно приближает ко мне рот, не желая потерять ни капли. Бедра колотятся в такт учащенному пульсу. Мгновение длится и длится.

Мара наклоняется ближе.

Первыми в то раннее утро двадцать два года назад ко мне пришли тайские полицейские. Я думал, они хотят арестовать меня за то, что я всю ночь прослонялся по коридорам отеля до самого рассвета, никого, правда, не подстрелил, зато всем грозил взведенным 38-м. Но они не стали меня арестовывать, а повели к Трею.

Морг в Бангкоке был маленький и недостаточно холодный. Запах напомнил мне сад, в котором падалица в изобилии гниет на солнце. Там не было ни металлических шкафов, ни бесшумных каталок, как показывают в американском кино: Трей лежал на стальной плите вместе с еще дюжиной трупов, и все это в маленькой комнате. Его лицо было открыто. Без очков он выглядел беззащитным.

— Он такой… белый, — сказал я единственному полицейскому, который говорил по-английски.

— Его нашли в реке, — ответил смуглый таец в белом мундире с ремнем «Сэм Браун».

— Он не утонул, — сказал я. Это был не вопрос.

Полицейский покачал головой.

— Ваш друг потерял много крови. — Он подтянул повыше белые перчатки, тронул Трея за подбородок и повернул голову трупа так, чтобы мне стал виден глубокий разрез от левого уха до адамова яблока.

Я подавил желание захихикать.

— Как вы узнали, где меня искать? — спросил у полицейского.

Белая перчатка нырнула в карман и извлекла оттуда ключ:

— Вот все, что у него при себе было.

Я выдохнул, меня слегка качнуло, так что пришлось ухватиться за стальную платформу.

— Его убило не ножевое ранение, инспектор. Дайте я вам кое-что покажу. — Я потянул за край простыни, открывая нагое тело Трея.

На этот раз я все же хихикнул. Инспектор и два других полисмена, прищурившись, глядели на меня.

Стигматы исчезли. Половой орган Трея был срезан грубо, но чисто. Впечатление было такое, как будто на куклу Кена пролили лак для ногтей. Я уронил простыню и отступил.

Инспектор подошел ближе и подхватил меня под руку, то ли поддерживая, то ли не пуская.

— Мы думаем, что это дело… как вы говорите… С голубым оттенком. Соперничество гомиков. Нам и раньше встречались подобные ранения. И всегда в них есть намек на голубизну. Ревность.

— Ревность, — повторил я, подавляя то ли смех, то ли слезы. — Да. — Арест и суд уже маячили передо мной. Мысли, которые я хранил втайне от самого себя, превратятся в газетные заголовки, их будут шепотом повторять в казармах и отхожих местах. Интересно, посадят ли меня тайцы в свою тюрьму или отошлют обратно, под трибунал?

Инспектор выпустил мою руку:

— Мы знаем, где вы были в то время, когда его убили, рядовой Меррик. Хозяин лодки в Фулонг Док видел, как вы кричали вслед моторке, которая увозила капрала Тиндейла. Менеджер отеля подтвердит, что вы вернулись несколькими минутами позже, напились и не давали забыть о себе всю ночь. Так что вы не могли присутствовать при убийстве капрала, но, может быть, у вас есть какие-нибудь соображения о том, кто мог бы его убить? Ваши военные наверняка захотят это узнать.

Я поднял простыню, накрыл ею труп Трея и сделал шаг назад:

— Нет. Представления не имею.

Мара облизывает дочери губы. Руки обеих прижаты к бокам, ладони скрючены, как у паралитиков. Я представляю летучих мышей-вампиров, которые свисают с потолка холодной пещеры, крылья плотно сложены, и только губы и языки активно движутся, занятые делом.

Танха запрокидывает голову, и густая красная жидкость проливается из ее широко растянутых губ в полость материнского рта. Мне ясно слышны чавкающие, булькающие звуки. Язык Танхи еще не ослабил хватку, и я по-прежнему корчусь в ее тисках. Мое сердце почти лопается от напряжения. В глазах темнеет, и я больше не могу наблюдать процесс кормления, а только слышу густые булькающие звуки.

Мои лицевые мускулы все еще искажены миотоническим спазмом невольной гримасы. Если бы я мог, то улыбался бы.

Маладунга я нашел осенью 1975-го, вскоре после того, как выпустился из медицинской школы. Сутенеришка разбогател, отошел от дел и вернулся в свой родной Чианг Май на севере. Нанятому мной тайскому детективу я заплатил из первой доли полученного наследства и два дня наблюдал за Маладунгом сам, прежде чем захватить его. Он был женат, имел двоих взрослых сыновей и десятилетнюю дочь.

Бывший сутенер как раз направлялся к своему магазину в старом городе, когда я подъехал на джипе, пригрозил ему 9-миллиметровым автоматическим пистолетом и велел садиться в машину. Затем повез его в деревню, в маленький дом, который там нанял. Пообещал ему, что он будет жить, если расскажет все, что знает.

Думаю, что он так и поступил. Мара и ее маленькая дочь исчезли из виду и выступали теперь только для очень богатых людей. Убийство Трея оказалось простой предосторожностью; мы были первыми американцами, которых допустили в присутствие Мары, и они опасались последствий, которые возникнут, если слух о ее представлении дойдет до солдат. Меня тоже планировали убить в ту ночь, но двое, посланные с заданием в отель, увидели, как я, пьяный, шатаюсь с пистолетом по фойе и ору, и передумали. Пока нашли других, похрабрее, я был уже на пути в Сайгон.

Маладунг клялся, что узнал об убийстве Трея, только когда дело было уже сделано. Он клялся. Маладунг не подозревал, что пханнийаа ман нага кио собирается навредить фарангу сильнее, чем предполагала ее услуга. Приставив браунинг к его лбу, я потребовал, чтобы он под страхом смерти сказал, что обычно происходило с теми, кто прибегал к услугам Мары.

Маладунг трясся, как старик.

— Они умирают, — сказал он сначала по-тайски, потом по-английски. — Сначала теряют душу, — кхван хаи, так он сказал, — их душа-бабочка покидает тело, — а затем виньян, дух жизни, истекает из них. Они возвращаются еще и еще, пока не умрут, — говорил он прерывающимся голосом. — Но это их выбор.

Я опустил пистолет и сказал:

— Я верю тебе, Маладунг. Ты не знал, что они убьют Трея. — Потом поднял «пушку» и дважды выстрелил ему в голову.

В ту же осень я начал поиски Мары.

Я кончаю, мужчины во фраках уже ушли, Танха сидит надо мной в кресле, рядом с матерью, а две молодые женщины заканчивают отмывать и одевать меня.

Под штанами я чувствую бинты. Похоже на подгузники. В паху влажно от крови, но я почти не замечаю дискомфорта, ведь удовольствие еще медленно пульсирует внутри меня, словно отзвук прекрасной музыки.

— Мистер Ной информировал меня о том, что у вас есть еще деньги, — говорит Мара тихо.

Киваю, говорить нет сил. Всякая мысль о нападении покинула меня; я не сделал бы этого, даже если бы не знал, что ее телохранители рядом, за пластиковым занавесом. Мара и Танха — источники бесконечного наслаждения. Я и думать не могу о том, чтобы как-нибудь навредить им сейчас и тем самым отменить то, что будет происходить со мной в последующие ночи.

— Лимузин заберет вас из отеля завтра в полночь, — говорит Мара. Она делает движение пальцами, и ее люди входят, чтобы увести меня. Я слегка удивляюсь, обнаружив, что не могу идти сам.

Улицы пусты и немы, как могила. Даже стрельба стихла. Оранжевое пламя еще полыхает на севере. Я закрываю глаза и смакую память об экстазе, пока меня везут назад, в «Ориентал».

По-моему, во Вьетнаме я еще не знал, что я гей. Самую настоящую любовь к Трею принимал за что-то другое: верность другу, восхищение им и даже особую мужскую любовь, которые солдаты якобы питают друг к другу в бою. Но это была любовь. Теперь я это знаю. Понял это вскоре после того, как вернулся с войны.

Но из подполья так и не вышел. По крайней мере прилюдно. Еще в медицинской школе научился ходить в самые неприметные бары и незаметно заводить там временные связи. Со временем научился ограничивать похождения редкими вылазками в городах, далеких от моего дома в Лос-Анджелесе. А еще встречался с женщинами. Тем, кто удивлялся, почему я до сих пор не женат, стоило только взглянуть на мое расписание, чтобы понять — на семейную жизнь у меня нет времени.

И я продолжал охотиться за Марой. Дважды в год я летал в Таиланд, изучал города и язык, и дважды в год нанятые мной агенты сообщали, что женщина исчезла. И лишь в 1990-м она и ее дочь появились опять — нужда в деньгах заставила их согласиться на дорогостоящие представления.

Тогда я ничего не мог сделать. Чем больше я узнавал о Маре, Танхе и их привычках, тем сильнее убеждался, что мне никогда не приблизиться к этим двоим с оружием в руках. Мой любовник из Сан-Франциско бросил меня после шестилетней связи, услышав, как во сне я зову его «Трей».

А потом, всего полгода назад, я получил некие результаты и после нескольких часов бессильного гнева понял, что получил желанное оружие.

И начал строить планы.

Рябой кивает остальным, чтобы меня выпустили, и я иду по переулку в отель. Даже в пять утра улыбающиеся швейцары в униформе приветствуют меня приятными голосами у входа и придерживают дверь. Я умудряюсь кивнуть и прохожу через старое Писательское крыло в новое, к лифтам. Еще один служащий появляется, чтобы придержать двери лифта.

— Доброе утро, мистер Меррик, — здоровается совсем молодой таец, почти мальчик.

Я улыбаюсь и жду, когда сомкнутся дверцы лифта, и лишь тогда хватаюсь за перила, чтобы не упасть. Чувствую, как кровь сочится сквозь бинты прямо в брюки. Только длинный фотографический жилет спасает положение, скрывая пятна.

У себя в номере принимаю ванну, обрабатываю ранки специальной мазью, привезенной с собой, делаю укол коагулянта, снова моюсь и лишь потом надеваю свежую пижаму и забираюсь в постель. Через несколько минут станет светло. Через четырнадцать часов снова наступит ночь, и я вернусь к Маре и ее дочери.

В Чианг Мае, где шлюхи дешевы, а молодые люди празднуют наступление мужества, покупая половой акт, 72 процента беднейших проституток имели положительный результат анализа на ВИЧ в 1989 году.

В барах и секс-клубах Патпонга человек в красно-сине-золотом костюме супергероя раздает бесплатные презервативы. Его прозвали Капитан Кондом, а нанимает его АРНО, Ассоциация развития населения и общества. АРНО придумал сенатор Мечаи Виравайдия, экономист и член Комиссии по СПИДу Всемирной организации здравоохранения. Мечаи потратил столько времени, сил и денег, рекламируя презервативы, что эти резиновые изделия уже зовет мечаями весь Бангкок. Почти никто ими не пользуется: мужчины не хотят, а женщины не настаивают.

Каждый пятидесятый таец или тайка зарабатывают на жизнь, продавая свое тело.

По-моему, компьютерные прогнозы на 2000 год неверны. По-моему, инфицированных будет куда больше пяти миллионов, и больше миллиона умрут. Думаю, что трупы заполнят клонги и будут лежать вдоль канав в каждом сои. Думаю, что лишь очень богатые или очень, очень осторожные смогут избежать этой чумы.

Мара и Танха были — еще совсем недавно — очень богаты. И очень осторожны. Только потребность разбогатеть снова заставила их забыть об осторожности.

Разумеется, справки о моем ВИЧ-отрицательном анализе подделаны. Это было легко. Лабораторные заключения подлинные, только даты и имена на них я поставил сам, скопировав на официальные бланки при помощи ксерокса и добавив печати. Я служу во всех трех институтах, чьи печати и бланки позаимствовал.

За полгода, прошедшие с того момента, как я получил положительные результаты анализов на ВИЧ, мой план из схемы превратился в неизбежность. Они монстры, Мара и ее дочь, но даже монстры теряют осторожность. Даже монстров можно убить.

На потолке моего роскошного, снабженного кондиционером номера в отеле «Ориентал» нет вентилятора. Пока первые бледные отблески зари ложатся на гипс и тиковые балки у меня над головой, представляю себе медленно вращающиеся лопасти и засыпаю.

Я улыбаюсь, думая о том, чем буду занят этой ночью и следующей тоже. Представляю женщину постарше, облизывающую губы дочери, вижу, как она широко раскрывает пасть в ожидании каскада крови. Моей крови. Смертельной крови.

Прежде чем уснуть, успокоенный принятыми лекарствами и последними оборотами воображаемого вентилятора, представляю образ, который придавал мне сил все эти годы и особенно последние шесть месяцев.

Я вижу Трея, который снимает очки и щурится, и лицо у него становится беззащитным, как у ребенка, и нежным, как щека возлюбленного. И он говорит мне: «Я вернусь, Джонни. Сегодня вечером».

Беру его за руку и без тени сомнения говорю:

— И я с тобой.

И улыбаюсь — ведь я нашел то место, куда можно вернуться, — и отпускаю себя в прощение и сон.

ЖЕНЩИНЫ С ЗУБАСТЫМИ ЛОНАМИ

Слушай меня. Я расскажу тебе нечто важное.

Еще никому не рассказывал эту историю. Вряд ли у меня останутся силы и время, чтобы рассказать ее еще раз перед смертью. Поэтому слушай, если хочешь узнать.

Сперва должен развернуть вон тот сверток. Ты поглядывал на него, пока я говорил в твой аппарат последние недели. Ты из вежливости ничего не спрашивал, но холщовый сверток наверняка заинтересовал тебя. Все-таки он размером с человека. Поминутно посматривал на него, когда я рассказывал, как вичаза ваканов вроде меня запеленывают наподобие мумии при обряде юви-пи, и ты, должно быть, спрашивал себя, уж не труп ли еще одного из них сидит у этого полоумного старика в углу лачуги.

Нет, там не человек. Гляди, вот я разворачиваю.

Под холстиной ты видишь семь сыромятных кож, перевязанных ремнями. Я сниму сыромятные кожи.

Под сыромятными кожами — бизонья шкура.

А под бизоньей шкурой — оленья. Чувствуешь, какая она мягкая, несмотря на возраст? Она вымочена до такой мягкости во рту моей прабабки. На-ка, подержи ремни, пока я разворачиваю оленью шкуру.

Под ней — красная фланель.

Под красной фланелью — синяя. Это последняя обертка. Теперь сядь, а я потушу весь свет, кроме свечи на столе. Вот я разворачиваю синюю фланель.

Вижу, ты разочарован. Всего лишь две старые курительные трубки, думаешь ты. Ты неправ.

Мои соплеменники лакота сиу порой ждут всю жизнь, чтобы увидеть одну из этих трубок, и даже тогда они не испытывают разочарования. Их можно доставать только в самые важные и священные моменты. Ты спросишь, зачем же я достал трубки сейчас, перед вазикуном вроде тебя — причем вазикуном несведущим.

Отвечаю: пускай ты несведущ, но ты не глуп, как и большинство вазикунов. У тебя есть секретарша, она услышит слова, которые я говорю в твой магнитофон, и напечатает все в совершенной точности. Это важно. Я бы рассказал историю такохе — моему жирному испорченному правнуку, — но у него глаза и уши залеплены испражнениями телевизора вазикунов, который он смотрит по шесть часов в день. Другой мой такоха, мой настоящий внук, сидит в тюрьме в Рапид-Сити. А даже если б не сидел, все равно его ум и его наги — дух — разрушены алкоголем.

И в нашей резервации нет никого, у кого хватило бы терпения, мозгов или мудрости выслушать и понять мою историю, извлечь из нее знание, необходимое для того, чтобы стать вичаза ваканом — шаманом — или ваайатаном — человеком, который видит будущее. Сейчас нет. В нынешнее плохое время, которое вазикуны предложили нам съесть, а мы и проглотили, точно глупая лошадь, глотающая колючки и подыхающая, когда они раздирают ей желудок.

Но возможно, однажды кто-нибудь из лакота прочитает мою историю в твоем невежественном изложении. И возможно, тогда они поймут. Поэтому молчи и слушай.

Трубка, на которую ты смотришь сейчас, это Птехинчала Хуху Канунпа — Трубка Малоберцовой Бизоньей Кости. Она пятнадцать поколений хранилась в моей семье из племени итазипчо народа сиу. Красные штуковины, свисающие с нее, — это орлиные перья. А вот это птичьи шкурки и маленькие скальпы. Вижу, тебя передернуло. Да, может статься, это скальпы детей-вазикунов, но я все-таки думаю, это скальпы пауни. У пауни всегда были маленькие головенки, ведь мозги-то у них крохотные.

Говорят, все хранители трубок доживают почти до ста лет, а ты знаешь, что я родился еще в прошлом веке.

Вторая — священная трубка нашего племени. Видишь, чаша у нее красная? Она сделана из «трубочного камня», который добывают в одной-единственной каменоломне в мире. Охотники гнали бизонов через скалы, где находится каменоломня. В трубочном камне — кровь бизонов. Но он стал священным для нашего народа не из-за бизоньей крови.

Трубочный камень — плоть сиу. Я говорю в прямом смысле, не в метафорическом, как вы выражаетесь. Красный трубочный камень, из которого сделана чаша, — самая настоящая плоть сиу.

Почти восемьдесят пять лет назад я впервые в жизни вошел в католическую церковь — маленькую миссионерскую часовню среди равнин, прекратившую свое существование задолго до Великой депрессии. Помню, как испытал страшное потрясение, когда священник объяснил нам смысл причастия. «Это тело Христово, — сказал он через переводчика, новообращенного бруле сиу. — Его истинная плоть, которую мы вкушаем».

Помню, мои родные испытали такое же потрясение, когда мы с ними обсуждали это вечером в нашем жилище. Мы знали, что вазикуны жадные — само слово и означает «пожиратели лучших кусков», — но мы не знали, что они людоеды. Не знали, что они едят плоть и кровь своего Бога.

Но потом заговорил мой тункашила. Мой дед, очень старый и очень мудрый, был вичаза ваканом и ваайатаном одновременно, а иные говорили, что он не только целитель и провидец, а еще и вапийя, колдун. Помню, у него на лбу и черепе было бледное родимое пятно — длинное и тонкое, похожее на шрам, и оно являлось частью дедовой вакан, священной силы. Когда он говорил, мы слушали. Я слушал тем вечером.

— Ничего плохого в словах священника вазикунов нет, — сказал мой тункашила. — Может, плоть их Бога превращается в хлеб так же, как плоть наших предков превращается в трубочный камень. Может, кровь их Бога превращается в вино так же, как кровь наших предков втекает в нас через племенную трубку и Птехинчалу Хуху Канунпа. В этом нет ничего плохого. Это не людоедство, как в историях про канги викаша, племя кроу, которые рассказывала моя бабушка. Не будем осуждать вазикунов за это.

После слов моего тункашилы все старики кивнули и сплюнули, и я сделал то же самое.

Но сейчас я держу в руках эти трубки и говорю: дотрагиваясь до этих каменных чаш, я дотрагиваюсь до плоти моих предков. Куря племенную трубку, смешиваю свою кровь с кровью всех сиу, живших до меня.

И еще одно. Рассказывая свою историю, я буду курить. Доподлинно известно: всякий умрет на месте, кто солжет хоть словом, пока курит племенную трубку. Помни об этом, внимая повествованию.

Теперь слушай. Ничего не говори. Не задавай никаких вопросов. Просто слушай.

Для начала хочу объяснить, почему я рассказываю эту историю после стольких лет молчания.

В прошлом месяце мой внук — не тот, что сидит в тюрьме в Рапид-Сити, а сын дочери моей покойной третьей жены — пригласил меня в свой трейлер на окраине Дедвуда, чтобы посмотреть фильм на видеомагнитофоне. Мероприятие было обставлено торжественно. Там собрались несколько его дочерей, единокровная сестра и пять других моих родственников. Всем хотелось увидеть, какое впечатление произведет фильм на их старого тункашилу. Они словно бы делали мне большой подарок за то, что я все еще жив, хотя уже давно пора бы умереть.

Фильм назывался «Танцующий с волками». Он вышел немногим раньше, и в Рапид-Сити давалась большая премьера, на которую приехало много народа из резервации, но я тогда лежал в больнице с воспалением легких и пропустил всю шумиху. И вот, мой внук Леонард Пресная Вода устроил вечеринку, посвященную «Танцующему с волками», чтобы я не помер, так и не увидав это расчудесное кино про наш народ.

Ну, я ушел с середины фильма. Леонард и остальные подумали, что просто вышел отлить в кустах, которым по-прежнему отдаю предпочтение перед надворными сортирами и встроенными туалетами, но на самом деле потопал к своему дому, находившемуся милях в сорока оттуда.

Я чуть не сблеванул от фильма. То есть и впрямь это сделал, но здесь скорее всего виноваты тухлые буррито, которыми Леонард угостил нас, прежде чем поставить кассету.

Мои внуки захлебывались от восторга, что большинство диалогов в фильме ведется на настоящем лакотском языке, хотя в действительности это звучало ужасно — так же по-идиотски звучит английский, когда на нем говорит иностранец, который тупо заучил слова, не зная, что они означают и где нужно ставить ударения. Мне вспомнился Бела Лугоши, без всякого понимания произносивший вызубренные английские фразы в старом фильме «Дракула». Только Лугоши изображал иностранца, а эти ребята считали, что они лакота, говорящие на родном языке!

Но меня заставил уйти не идиотизм с языком. А нескрываемое презрение.

После того как меня вывернуло, я долго шел и плакал, пока Леонард и остальные не догнали меня на пикапах, сообразив наконец, что произошло. Плакал потому, что мои собственные потомки поверили, будто в фильме показываются настоящие лакота. По-моему, любой человек, снявший подобное дерьмо, — просто мерзкий хорек, и фильм должен называться «Танцующий с хорьками». Популярный актер, поставивший фильм и исполнивший в нем главную роль, просто мерзкий хорек. Он изображает там медлительного, тупого малого с хорьковыми повадками — мои предки не стали бы лебезить перед таким, не приняли бы в племя, не дали бы хорошее имя Танцующий с Волками и женщину, пусть даже пленную женщину вазикунов, а просто не обратили бы на него внимания. Или отрезали бы парню яйца, если б он и дальше продолжал к ним лезть.

Я расплакался от расстройства, что мои соплеменники не увидели в фильме презрения. Презрения, какое проявляют только всемогущие поработители к бесправным порабощенным.

Поначалу вазикуны боялись равнинных индейцев. На первых порах они безоговорочно признавали наше превосходство. Позже, когда численность вазикунов возросла и страх в них уравновесился жадностью до наших земель, они нас возненавидели. Но по крайней мере то была ненависть, замешенная на уважении.

Приторно улыбчивые, миролюбивые, экологически чистые идиоты, какими представлены лакота сиу в этом блевотном фильме, могут существовать только в воображении самодовольного калифорнийского вазикуна вроде мужика, снявшего «Танцующего с волками». Там все дышит снисходительностью. Все дышит презрением, происходящим от отсутствия страха или уважения перед народом, чьи представители в прошлом спокойненько отрезали яйца твоим предкам. Снисходительным высокомерием человека, который может предложить только жалость, поскольку она ничего не стоит.

Шагая домой тем вечером, я вдруг вспомнил одну нашу детскую игру. Она называлась «исто кикичастакапи» и заключалась в том, чтобы хорошенько разжевать ягоды шиповника, выплюнуть косточки в ладонь и швырнуть кому-нибудь в лицо. Кроме косточек, там обычно было много слюны.

Так вот, фильм «Танцующий с волками» — своего рода «исто кикичастакапи» вазикунов. Слюна и ягодные косточки, брошенные в лицо. Там нет ничего настоящего, ничего подлинного.

Итак, слушай. В моей истории нет тупых, улыбчивых светловолосых вазикунов, все персонажи в ней икча вичаза — вольные люди природы, или сиу по-вашему.

В общем, слушай.

Давным-давно в нашем племени родился мальчик, которого назвали Хока Уште, что значит Хромой Барсук. Такое имя он получил, поскольку в ночь его рождения на стоянку забрел припадающий на одну лапу барсук и нагадил прямо перед типи, где мать Хромого Барсука уже начинала хвататься за родильную палку.

Тебе следует знать: барсук — священное животное, обладающее великой вакан, то есть таинственной природной силой. Барсучья пенисная кость издавна использовалась в качестве швейного шила, что кажется забавным, если учесть, какие проблемы создаст повзрослевшему Хоке Уште собственный пенис. Кроме того, барсук — очень сильное животное, особенно когда забирается в нору. Уж если он в своей норе, то и трем здоровым мужикам не вытащить его оттуда. Мой дед рассказывал, как трое парней из нашего племени возвращались на свою зимнюю стоянку у Мини-Сосе (то есть Мутной реки, которую вазикуны называют Миссури), где впоследствии находилось агентство Пятнистого Хвоста и резервация Пайн-Ридж, и вдруг увидели барсука, бегущего к норе. Молодой воин по имени Пятнистый Хвост, позже известный как Сломанная Рука, пустился в погоню: он только что обменял одного из коней брата на новехонькое лассо вазикунов и теперь хотел испытать его в деле. Пятнистый Хвост заарканил барсука за секунду до того, как тот нырнул в лаз. Оба товарища помогали тянуть, но барсук забирался все глубже под землю и в конце концов сломал Пятнистому Хвосту руку в трех местах и вывихнул плечо. В ходе борьбы коварная веревка вазикунов запуталась вокруг трех лошадей, и хотя Пятнистому Хвосту с товарищами удалось из нее выпутаться, всех трех лошадей барсук утащил за собой в нору. К ужасу воинов, они еще час или дольше слышали крики несчастных животных, которых барсук душил одного за другим, смыкая сильные челюсти на их мордах.

В тот день Пятнистый Хвост потерял старое имя и стал известен как Сломанная Рука, поскольку «Лишившийся Лассо и Лошадей в Схватке с Барсуком» по-лакотски звучало слишком длинно. Но все в племени всегда помнили, что Пятнистый Хвост лишился лошадей и нового лассо. Этот случай произошел на самом деле, и я рассказываю о нем, чтобы ты знал, почему мы почитаем и вакан-силу, и животную силу барсука.

У него есть еще одна интересная особенность. Если вспороть брюхо мертвому животному и посмотреть на свое отражение в луже барсучьей крови, ты увидишь себя таким, каким будешь в момент смерти. Один мой друг попробовал, еще в детстве, но увидел только знакомое отражение своего мальчишеского лица. Он сказал, что магия не удалась, однако меньше чем через месяц его лягнула в голову лошадь, и он умер в тот же день. Я никогда не хотел смотреть на свое отражение, но если бы взглянул еще в детстве, то увидел бы старое сморщенное лицо, какое ты сейчас видишь перед собой. И тогда — зная, что умру в глубокой старости, — мог бы стать отважным воином, или астронавтом, или кем-нибудь вроде, а не скромным вичаза ваканом, каким предпочел заделаться.

В общем, Хока Уште — Хромой Барсук — при рождении получил сильное имя, но во всех прочих отношениях ничем не отличался от других детей. Он рос самым обычным ребенком и не обнаруживал никаких особенных способностей. Как большинство мальчиков, он был такохой, избалованным внуком, и играть со сверстниками любил гораздо больше, чем выполнять немногочисленные хозяйственные обязанности, которые возлагались на наших мальчиков во времена, когда еще не было школ и резерваций. Весной Хоке Уште сильнее всего нравилась игра «мато кичияпи», когда мальчишки кидают друг в друга острые стебли травы до первой крови, зимой — игра «пре-хес-те», когда по льду пускают оперенную палку, а летом — командная игра «хватай-за-волосы-и-пинай». Нет, в детстве Хока Уште ничем не выделялся среди сверстников.

Тебе следует помнить: все события, о которых я сейчас рассказываю, произошли в золотое время, когда мы уже получили в дар священную трубку от Женщины Белый Бизон и лошадь от Вакана Танки, но еще прежде, чем вазикуны начали превосходить по численности бизонов на наших родных равнинах.

Дело было до Пехин Ханска Казата — уничтожения Длинного Волоса на Сочной Траве, то есть убийства Кастера в битве при Литл-Биг-Хорн в 1876 году. До ужасного договора, подписанного в форте Ларами в 1866 году, по которому икче вичаза — вольные люди природы — лишились права на свободу. То есть до того, как вазикуны приказали нам жить в резервации.

Думаю, то был год, когда привели пленных, или 1843-й по летоисчислению вазикунов. Я так полагаю потому, что отец Хоки Уште был сорокачетырехлетним стариком, когда мальчик появился на свет. Отца звали Спящий у Ручья, и родился он в год, когда умерло много беременных женщин, что соответствует вашему 1799-му. Еще сильнее удивляет преклонный возраст матери Хоки Уште, Женщины Три Облака, в момент рождения ребенка — говорят, она родилась либо в год, когда лошадям завивали гривы, 1804-й по-вашему, либо в год, когда махали лошадиными хвостами, 1805-й, а значит, была старухой тридцати восьми или тридцати девяти зим, когда произвела на свет сына.

Хока Уште был единственным ребенком. Говорят, оба родителя верили, что столь позднему ребенку непременно суждено стать большим человеком, но ни один из них не дожил до дней, когда маленький Хока Уште начал разговаривать. Зимой в год, когда привели пленных, Женщина Три Облака вышла из типи за водой в сильную метель и замерзла до смерти. Спящий у Ручья, невзирая на преклонный возраст, следующим летом ушел со стоянки, похваставшись совершить деяние славы над пауни, и больше его никто не видел.

Хоку Уште растили дед с бабушкой и все женщины деревни, и он стал избалованным такохой, как я уже говорил.

Но в каком-то смысле все икче вичаза тогда были такохами. Я имею в виду, время было изобильное и легкое, прошлое существовало только в преданиях, а будущее только в мечтах, и, несмотря на боль, страх, тяготы и смерть, жизнь оставалась простой и безбедной. Икче вичаза обладали полной свободой передвижений и считали своим домом весь мака ситомни — окружающий мир, вселенную.

Но это только предыстория. Сама же она начинается, когда Хоке Уште стукнуло семнадцать, и он приступил к своей ханблецее, обряду поиска видений, навсегда изменившему его самого и его соплеменников.

Ну-ка, останови пленку и запиши на бумаге. Ханблецея. Я хочу, чтобы ты не только услышал, а и увидел слово: ХАН-БЛЕ-ЦЕ-Я. Его важно знать.

«Имя есть некое орудие поучения и разбора сущности». Знаешь, кто из мудрых вичаза ваканов сказал это? Нет, не Черный Лось. Его звали Сократ. Давай-ка, запиши слово. Ханблецея. А теперь слушай дальше.

Ко времени, когда Хоке Уште исполнилось семнадцать, старшие мужчины в племени подумывали переименовать его в Шест Типи, потому что детородец у него вечно стоял торчком, твердый и длинный, как молодые сосенки, из которых мы делаем шесты для типи.

Хоку Уште это смущало, но он был страстным мальчиком. В отличие от других юношей, предпочитавших скакать верхом, бороться друг с другом и угонять лошадей у пауни или кроу, Хока Уште любил болтаться по стоянке и глазеть на молодых девушек. Парню еще повезло, что его не переименовали в Совершающего Деяние Славы над Девушками.

Надо сказать, в маленьком селении вроде того, где вырос Хока Уште, обычно мало винчинчал — красивых девушек, чтоб влюбиться. Но одна такая винчинчала там имелась, звали ее Бегущий Олененок. Шестнадцатилетняя, с милым личиком и длинными черными волосами, всегда блестящими от жира, стала бы ценным трофеем для любого отважного воина, не говоря уже о зеленом юнце вроде Хромого Барсука. Но Хока Уште постоянно на нее пялился.

Следует сказать еще две вещи про ухаживания и секс у сиу во времена, когда нас еще не загнали в резервации. Во-первых, мы очень стеснительны в этом отношении. У нас даже есть особое слово для стеснительности подобного рода — вистелкия; оно означает одновременно боязнь полового акта и страх кровосмешения. Последнего мы особенно опасались. Наши племена всегда были малочисленными, и наши предки видели печальные плоды родственных браков. Отсюда все табу на сожительство с близкими родственниками. Отсюда наша вистелкия.

Во-вторых, трудно описать, насколько мало уединения было тогда у людей. Семьи спали в общих типи, поэтому дети с нежного возраста видели и слышали, как отец с матерью совокупляются в углу по-собачьи или пыхтят под одеялами, но подглядывать считалось дурным тоном, а открыто заниматься сексом в присутствии детей — совсем уже недопустимым. Хока Уште, выращенный дедом с бабушкой, наверняка ни разу не видел зверя с двумя спинами. И ни разу в жизни не оставался наедине с девушкой. У икче вичаза издавна повелось, что юноши жили своей жизнью, а девушки — своей, и они практически не общались, пока от них не требовались совместные усилия, чтобы перенести стоянку, либо набрать хвороста и сухих бизоньих лепешек для растопки.

Поэтому Хока Уште всячески старался подобраться поближе к Бегущему Олененку, для чего целыми днями болтался у ручья, словно охотник, выслеживающий хитрого зверя. Рано или поздно, рассудил он, каждая женщина в деревне приходит к ручью набрать воды в бурдюк. Хока Уште прятался за кустами на берегу и ждал от рассвета от заката, когда Бегущий Олененок придет одна за водой. Порой девушка приходила со своей свирепой матерью, Горластой Женщиной, и тогда Хромой Барсук просто стоял за юккой, тополем или можжевеловым кустом, с глупым видом почесывая ногу. И даже когда Бегущий Олененок приходила одна, он единственно мог выйти из укрытия и широко ухмыльнуться. Иногда она улыбалась в ответ, но в другие разы не обращала на него ни малейшего внимания — наполняла бурдюк и уходила. Тогда Хоке Уште оставалось стоять и почесывать ногу все с тем же глупым видом.

В конце концов Хока Уште надоело торчать у ручья, и он решил совершить проникновение в типи.

Для вазикуна пробраться в дом любимой девушки — не проблема, но Хоке Уште потребовалось все мужество, чтобы принять такое решение. Отец Бегущего Олененка носил имя Стоячий Полый Рог и славился дурным нравом. Почти все считали, что характер у него испортился из-за долгого сожительства с Горластой Женщиной, но так или иначе о дурном нраве Стоячего Полого Рога ходили легенды. Однако еще сильнее Хока Уште боялся при проникновении в типи разбудить саму Горластую Женщину, которая непременно все расскажет всей деревне. Матери сиу не прощали домогательств к своим дочерям. Если бы Хока Уште был взрослым воином и жил один, женщины за такое дело вполне могли спалить его типи вместе с ним. Или перерезать подколенные сухожилия его лошади. Поскольку Хока Уште все еще жил с дедом и бабкой, а собственной лошади не имел, он содрогался при мысли о том, что с ним могут сотворить Горластая Женщина и ее подруги.

Но страсть к винчичале оказалась сильнее страха.

Одной безлунной ночью в месяце, когда возвращаются утки — то есть в апреле, — Хока Уште тихонько выбрался из типи своего деда, бесшумно двинулся вокруг стоянки, стараясь держаться подальше от коновязей, и скоро приблизился к типи Стоячего Полого Рога. К счастью, ему не пришлось обходить стороной всех псов, которые обязательно подняли бы лай, крадись он через стоянку, пускай он знал всех их по именам, а они знали его в лицо, но собаки по ночам беспокойны и мигом облают любого, кто крадется лаской между типи.

Хока Уште не раз слышал рассказы деда и других воинов, как они пробирались в селения пауни или шошонов с целью совершить деяние славы, и теперь воспользовался всеми узнанными приемами, чтобы бесшумно подползти к типи Бегущего Олененка, отодвинуть задний полог и просунуть голову под стенку из бизоньей шкуры.

Воздух снаружи был морозный и свежий, внутри же стояла привычная духота, насыщенная дымом костра, телесными испарениями спящих людей и домашним запахом давно не проветривавшихся спальных шкур. Горластая Женщина не отличалась ни опрятностью, ни трудолюбием. Наученный рассказами старых воинов, Хока Уште осторожно просунул голову под стенку типи, потом затаил дыхание и не шевелился, пока не определил, кто где лежит. Стоячего Полого Рога он опознал тотчас же по звучному храпу. Горластая Женщина сердито ворчала и покрикивала даже во сне, и всякий раз, когда в темноте раздавался ее резкий голос, Хока Уште обмирал от страха, как бы она не проснулась. Бегущий Олененок спала бесшумно, и когда глаза Хромого Барсука привыкли к темноте, он разглядел бледное плечо и черные волосы, тускло отблескивающие в звездном свете, что проникал в открытое дымовое отверстие.

Хока Уште судорожно вдохнул, только когда у него уже помутилось в глазах от удушья. Храп и болтовня во сне продолжались. Горластая Женщина презрительно проворчала что-то людям в своем сне, а потом шумно повозилась под одеялами и повернулась на другой бок, спиной к Хоке Уште. Он воспринял это как приглашение и, извиваясь, вполз в типи, по возможности тише протащив свою тощую задницу под тяжелой бизоньей шкурой. Снова затаив дыхание, Хока Уште прополз четыре или пять футов до постели Бегущего Олененка. Он увидел, что на девушке ничего нет, кроме просторной нижней рубашки, и плечи у нее голые. Сердце стучало так громко, что он удивлялся, почему еще не проснулись все в селении. Он совсем уже собрался дотронуться до нее, когда размеренный храп Стоячего Полого Рога вдруг оборвался на коротком всхрапе и мужчина сел под одеялами.

Хока Уште неподвижно застыл, попытавшись превратиться в сваленную кучей бизонью шкуру. Сердце колотилось так сильно, аж ребра ныли.

Стоячий Полый Рог встал в темноте, ногой отодвинул в сторону спальные шкуры, поднял полог типи и вышел наружу. Хока Уште услышал, как он мочится там: по звуку ни дать ни взять бизон. Минуту спустя Стоячий Полый Рог вернулся в типи, улегся и укрылся одеялами. Хока Уште находился меньше чем в шести футах от него, но он опустил голову, подобрал ноги и спрятал ладони на груди, чтоб не отсвечивали в звездном свете. Мальчик отчаянно молился Вакану Танке, чтобы старый воин не почуял чужака в палатке и не выпустил незваному гостю кишки, как подстреленному оленю, даже не потрудившись выяснить, кто перед ним.

Стоячий Полый Рог снова захрапел.

Прошло несколько минут, прежде чем Хока Уште осмелился пошевелиться. Словно почувствовав его возбуждение, Бегущий Олененок повернулась к нему лицом и откинула прочь покрывало. Наклонившись к девушке, Хока Уште ощутил на щеке частое легкое дыхание и подумал: «Она не спит! Она зовет меня к себе!»

Он облизнул внезапно пересохшие губы и потянулся левой рукой к ноге девушки, а правой приготовился зажать ей рот, вздумай она вдруг закричать. Хока Уште дотронулся до бедра возлюбленной. Кожа там оказалась нежнее, а мышцы — мягче, чем он мог вообразить. Бегущий Олененок сонно вздохнула, но не закричала. У Хоки Уште мутилось в голове от вожделения и страха попасться с поличным. Он медленно провел ладонью вдоль сильной мышцы на внутренней стороне бедра, задирая подол тонкой рубашки, и остановился, только когда его пальцы очутились в паре дюймов от теплого паха Бегущего Олененка. Все тело Хоки Уште тряслось от возбуждения, одна только рука оставалась неподвижной, а пальцы — твердыми, как его стоящий торчком детородец.

Наконец Хока Уште стало невмоготу терпеть дальше. Он подполз пальцами поближе к источнику этого тепла в полной уверенности, что Бегущий Олененок сейчас проснется, если еще спит, или вскрикнет, если уже проснулась. Но она не проснулась и не вскрикнула, только пролепетала что-то сонным голосом, слишком невнятным, чтобы быть притворным.

Хока Уште забыл дышать. Он впервые в жизни трогал женскую виньян шан. От возбуждения парень чуть не застонал в голос и до крови впился зубами в нижнюю губу. Все его внимание сосредоточилось на кончиках пальцев, обследовавших новый, незнакомый объект.

Хока Уште с удивлением обнаружил, что лобковые волосы у Бегущего Олененка не мягкие и курчавые, как он ожидал, а длинные и вроде даже заплетенные в косичку. Он скользнул пальцами по лобку с поразительно жесткими волосами и осознал, что они достигают середины бедра и действительно заплетены в косичку. Это потрясло Хока Уште и привело в дикое возбуждение, но в следующий миг мальчика осенила одна догадка, и возбуждение — уже почти достигшее предела — разом спало.

Охваченный подозрением, от которого пальцы, уже дрожавшие, задрожали еще сильнее, Хока Уште переместил ладонь под просторной рубашкой с лобка на талию винчинчалы.

Волосы были и там, обвивали талию подобием ремня.

Хока Уште тотчас понял, что остался в дураках. Он опустил руку ниже, нашарил косичку между девичьих ног, теперь сдвинутых, и ощупью обследовал — косичка спускалась из-под рубашки, проходила под одеялом и тянулась по полу. Хока Уште лежал на ней. Он перекатился на бок и пробежал пальцами по волосяной веревке — она вела прямо к Горластой Женщине.

Мать Бегущего Олененка перехитрила Хромого Барсука. Она прибегла к старой уловке, распространенной среди матерей икче вичаза: взяла длинную веревку из конского волоса и один конец обвязала дочери вокруг талии. Другой же конец был привязан к щиколотке Горластой Женщины. Хока Уште отдернул дрожащую руку, ведь от малейшего натяжения старуха, сейчас подозрительно затихшая, могла проснуться. Возможно, она уже проснулась и схватилась за скорняжный нож.

Хоку Уште подался назад, все еще чувствуя в кончиках пальцев тепло девичьего тела. Он с величайшей осторожностью приподнялся на руках, чтоб не задевать веревку, и медленно, очень медленно пополз прочь от спящей винчинчалы. Точно так же он однажды уползал от гремучей змеи, свернувшейся кольцами на плоском валуне, где он прилег вздремнуть.

Хоке Уште потребовалась целая вечность, чтобы добраться до проема, через который он проник в типи, и еще две вечности он собирался с духом, чтобы приподнять полог и снова проскользнуть под ним. Шорох кожаной стенки типи показался оглушительным, как раскат грома в сочетании с топотом бизоньего стада, охваченного паническим страхом. Оказавшись снаружи, Хромой Барсук встал на четвереньки и попытался отдышаться, но тут у соседнего типи залаяла собака. Он вскочил и опрометью помчался к краю деревни, напрочь забыв о всякой осторожности. Скатился с откоса к ручью и прятался в кустах почти до рассвета, а потом прокрался к типи деда и вошел с таким видом, словно просто выходил помочиться.

Между тем тело и ум Хоки Уште горели огнем неудовлетворенной страсти. Да уж, ночка у него выдалась тяжелая.

Рано утром дед Хоки Уште, тункашила Громкоголосый Ястреб, вошел в типи, легонько толкнул мальчика носком мокасины и сказал: «Ку-куу! Вставай и собирайся. Мы идем к Стоячему Полому Рогу».

Можешь представить, как испугался Хока Уште. Он не сомневался: отец Бегущего Олененка поутру обнаружил его следы и теперь знает о проникновении в типи. Как ни боялся мальчик Стоячего Полого Рога, он понял, что еще сильнее боится Горластую Женщину. Все селение потешалось над Стоячим Полым Рогом, чью жизнь отравлял сварливый пронзительный голос жены, и теперь Хока Уште представил, как эта старая черепаха будет прогрызать ему плешь до скончания дней. Пока бедолага, волоча ноги по пыли, брел за тункашилой к жилищу Бегущего Олененка, он не придумал лучшего способа избежать позора, чем самоубийство или добровольное изгнание.

В типи Стоячего Полого Рога все спальные одеяла были убраны, остались только церемониальные — на них и уселись двое мужчин и сгорающий от стыда мальчик. Нигде поблизости не было и следа Горластой Женщины, если не считать чаш с горячим педжута сапой, который она, по всей видимости, недавно вскипятила, а Стоячий Полый Рог сейчас предложил Громкоголосому Ястребу и Хромому Барсуку. Густой горький напиток педжута сапа, черное лекарство, икче вичаза изредка выменивали у вазикунов. Жутко крепкий и противный на вкус кофе иные из сиу считали вакан, уступающим по силе только мни вакен, огненной воде, то есть виски, — и в те дни, когда вазикуны еще не расползлись по всем равнинам, точно вши по бизоньей шкуре, педжута сапа был большой редкостью. Щедрость старого воина удивила Хоку Уште, но потом он сообразил, что скорее всего это некая формальная процедура, предваряющая страшную головомойку.

После распития кофе процедура продолжилась: Стоячий Полый Рог набил кинник-кинником свою трубку и зажег. Когда Хока Уште предложили поучаствовать во взрослом ритуале курения, он опять удивился, а потом опять решил, что это своего рода прелюдия перед ужасным наказанием, уготованным для него. От черного лекарства и крепкого табака у него слегка закружилась голова. Мальчик решил, что он слишком робок и слишком устал, чтобы уйти в изгнание на всю жизнь. Он убьет себя.

— Хока Уште! — начал Стоячий Полый Рог голосом таким резким и звучным, что мальчик от страха чуть не воспарил над одеялом. — Думаю, ты знаешь мою дочь, Бегущего Олененка?

— Охан, — только и сумел выдавить Хромой Барсук. «Да». Все остальные слова вылетели у него из головы. Он не находил оправданий своему поступку.

— Ваштай. — Стоячий Полый Рог глубоко затянулся и снова передал трубку Громкоголосому Ястребу. — Это хорошо. Значит, ты знаешь, почему мы с твоим тункашилой позвали тебя сюда?

Хока Уште лишь моргнул, не в силах вымолвить ни слова. «Я воспользуюсь скорняжным ножом, — подумал он. — Он острее и перережет большую вену быстрее и безболезненнее».

— Бегущему Олененку уже пора обзавестись мужем, — прорычал Стоячий Полый Рог. — Пора подарить внуков своей матери и мне. Я много раз говорил это Громкоголосому Ястребу. Мы с ним порешили, что ты будешь хорошим мужем для моей дочери.

На сей раз у Хоки Уште не хватило сил даже моргнуть.

Стоячий Полый Рог продолжал буравить его взглядом:

— А сегодня ночью ты мне приснился, Хока Уште.

Мальчик все так же неподвижно смотрел на него.

Ему казалось, он уже никогда не сможет моргнуть.

— Мне приснилось, будто зимним вечером я вошел в свой типи, а там ты с моей дочерью и двумя моими внуками. Сегодня утром я пошел к Хорошему Грому, и наш вичаза вакан сказал, что сон мог быть видением. Он говорит, мой сон мог быть вакинианпни, хотя я не ваайатан. Он говорит, это хорошо.

Хоке Уште удалось повернуть голову и посмотреть на деда. Громкоголосый Ястреб затягивался из трубки, его глаза сузились до щелок. Хока Уште снова перевел взгляд на Стоячего Полого Рога. «Мой тесть?» Внезапно он представил Горластую Женщину своей тещей, с которой он живет в одном типи. К счастью, у икче вичаза считалось табу разговаривать с тещей и вообще как-либо замечать ее существование. Еще одно последствие вистелкии, страха кровосмешения. Но в тот момент Хока Уште возрадовался такому табу.

— Пилмайя, — проговорил Хока Уште голосом тонким и дрожащим, как тростинка в летнюю грозу. «Большое спасибо». Еще не договорив, он осознал, насколько глупо это звучит.

Стоячий Полый Рог досадливо повел рукой:

— Ты не понимаешь. Громкоголосый Ястреб?

Дед Хоки Уште выпустил клуб дыма и посмотрел на своего такоху:

— Стоячий Полый Рог и Горластая Женщина готовы обзавестись внуком, — медленно произнес он. — Маленьким ребенком, чтобы ласкать, баловать и растить из него такоху вроде тебя. Бегущий Олененок готова стать женой… — Он умолк, словно полагая, что Хока Уште понимает очевидное.

Хока Уште кивнул, ничего не понимая.

Громкоголосый Ястреб вздохнул.

— Но ты не готов стать мужем, — мягко сказал он Хромому Барсуку.

Мальчик пытался осмыслить услышанное.

Громкоголосый Ястреб раздраженно почесал щеку:

— Ты не стал ни воином, ни хорошим охотником. Тебя не интересуют дела племени. У тебя нет ни лошадей, ни шкур, ни орлиных перьев. Ты никогда не совершал деяния славы и не смеялся в лицо врагам, которым нужен твой скальп.

У Хоки Уште вытянулось лицо, но Громкоголосый Ястреб быстро продолжил, будто желая смягчить свои слова:

— Ты знаешь, Хромой Барсук, мы не требуем, чтобы все наши юноши становились воинами или героями. Мы знаем, что твои сны и желания твоего сердца определят, кем ты станешь… — Он положил узловатую грубую руку мальчику на плечо. — Ты знаешь, мы уважаем даже рожденных быть винкте.

— Я не винкте! — выпалил Хока Уште наконец, разозлившись.

Винкте назывались мужчины, которые одевались и вели себя, как женщина. Поговаривали, что винкте наделены одновременно мужскими и женскими органами. Хотя винкте считались носителями вакан и получали хорошую плату за то, что давали младенцам тайные имена силы, ни один уважающий себя лакотский воин не согласился бы стать одним из них.

— Я не винкте, — хрипло повторил Хока Уште.

— Да, ты не винкте, — согласился Громкоголосый Ястреб. — Но кто ты, внук?

Хока Уште потряс головой:

— Я не понимаю твоего вопроса, дедушка.

Тункашила протяжно вздохнул:

— Ты не захотел ни вступить в один из военных отрядов, ни участвовать в конных набегах, ни научиться охотничьему искусству, чтоб добывать пищу для племени… Ты думал о каком-нибудь занятии, которое сделало бы тебя подходящим мужем для Бегущего Олененка? Это нужно решить, чтобы мой друг и кола Стоячий Полый Рог мог правильно распорядиться будущим своей дочери.

Хока Уште посмотрел на деда и отца возлюбленной. Он и не знал, что эти двое когда-то совершили ритуал колы: повязали сыромятные ремешки себе на кисть, чтобы стать самыми крепкими друзьями, все равно что единым целым. Хока Уште осознал, что преступление, которое он пытался совершить против Стоячего Полого Рога нынче ночью, стало бы преступлением против родного тункашилы, и он закрыл глаза, исполненный благодарности к Горластой Женщине, обвязавшей волосяную веревку вокруг талии дочери.

— Итак? — подсказал Стоячий Полый Рог.

Хока Уште сообразил, что оба мужчины ждут от него ответа, который решит их с Бегущим Олененком будущее. В голове у Хромого Барсука было пусто.

Мужчины пристально смотрели на него слезящимися от дыма кинник-кинника глазами.

— Я видел сон… — начал Хока Уште.

Мужчины слегка подались вперед. Икче вичаза придавали важное значение снам.

У Хоки Уште кружилась голова от бессонной ночи, от ужаса, от табака и крепкого педжута сапы.

— Я видел сон, где прошел ханблецею и стал вичаза ваканом. — Хотя голос Хоки Уште не дрогнул, мальчик едва не лишился чувств от изумления, когда услышал слова, вышедшие из своих уст.

Стоячий Полый Рог удивленно дернул головой и вопросительно взглянул на Громкоголосого Ястреба.

— Вичаза ваканом, — пробормотал он. — А Хороший Гром стареет и все сильнее замыкается в себе, особенно с тех пор, как его жена умерла от лихорадки прошлой зимой. Ханблецея, чтобы посмотреть, не призван ли этот юноша стать вичаза ваканом. — Стоячий Полый Рог хмыкнул и передал трубку Хоке Уште. — Ваштай!

Громкоголосый Ястреб посмотрел, как внук затягивается дымом, потом забрал у него трубку. Морщинистое лицо старика смягчилось и приняло выражение, отдаленно похожее на улыбку.

— Ваштай, — согласился он. — Это хорошо. Хетчету. Да будет так.

Назавтра, рано утром, когда дыхание лошадей клубилось в морозном воздухе и собачий лай болезненно резал слух, Хока Уште приплелся к типи единственного оставшегося в живых шамана племени с подарком в виде мешочка кинник-кинника. Хороший Гром разделил с гостем дым подарка из красивой племенной трубки, хранившейся у него, а потом повернулся к мальчику:

— Хийюпо, скажи мне, зачем ты здесь?

Хока Уште нервно сглотнул и поведал шаману о намерении пройти ханблецею, чтобы проверить, не призван ли и он тоже стать шаманом.

Хороший Гром прищурился:

— Я удивлен, Хока Уште. За все семнадцать лет, что тебя знаю, ты ни разу не задавал вопросов, не приходил ты в мой типи, чтобы расспросить про вакан, и не уделял внимания ритуалам, которые я проводил для твоих деда с бабушкой. С чего вдруг тебе явилось на ум пройти ханблецею?

Хока Уште сглотнул, прежде чем ответить.

— Я видел сон, ате. — Мальчик назвал Хорошего Грома «отец» из почтения.

Вичаза вакан проницательно взглянул на него:

— Сон? Расскажи мне.

Хока Уште опять сглотнул и постарался сплести обрывки разных снов в один убедительный сон-видение. Он не лгал. Ну или не совсем лгал. Лгать вичаза вакану, куря племенную трубку, значило навлечь на себя мгновенную смерть от громовых существ.

Когда мальчик закончил, Хороший Гром смотрел все с тем же прищуром:

— Значит, тебе приснилось, что ты стоял на высокой горе, а с облаков спустилась лошадь и сказала, что духи хотят говорить с тобой? Такой сон ты видел, Хока Уште?

Хока Уште вдохнул поглубже:

— Охан.

Старик потер подбородок.

— Меня в твоем возрасте такой сон не побудил бы к ханблецее… — Он взглянул на мальчика. — Но с другой стороны, времена меняются… сны тоже. Ни один из остальных юношей не видел вообще никаких снов, которые привели бы его на тропу вичаза вакана. — Он дотронулся до плеча Хоки Уште. — Ты знаешь, чего от тебя потребует ханблецея?

Хромой Барсук покусал губу:

— Ну, я должен голодать четыре дня, ате. И еще парильня…

— Нет, нет, — перебил Хороший Гром, откладывая в сторону священную трубку. — Это все делается. Я спросил, знаешь ли ты, что требуется?

Хока Уште молчал.

— Когда ты приготовишься сам и подготовишь место, — заговорил Хороший Гром внезапно набравшим силу голосом, какого Хока Уште уже давно не слышал, — от тебя потребуется думать только о том, чтобы разглядеть видение. Ты должен очистить ум от всех прочих мыслей. Не думать о еде. Не думать о винчинчалах…

Хока Уште постарался не моргнуть.

— Ты должен думать только о видении, — продолжал Хороший Гром. — Ты вознесешь дым чанзазы сначала духу востока, потом духу севера, и если они не пошлют тебе видение, ты вознесешь дым духу запада, а если и он не одарит тебя видением, ты вознесешь дым духу юга.

— Охан… — начал Хока Уште.

— Молчи, — сказал Хороший Гром. — Итак, если ты правильно постился и сосредоточивался два или три дня из четырех, но духи так и не откликнулись, тогда ты вознесешь дым чанзазы духу Земли, а если и он не со пошлет тебе видение, ты совершишь дымное приношение Вакану Танке, великому духу самого неба… но только в том случае, если ты уверен, что остальные духи не отозвались. Тебе все понятно?

Хока Уште наклонил голову.

— Не впадай в уныние, если тебе придется ждать видения долго, — продолжал Хороший Гром. — Духам спешить некуда. Когда ты получишь видение, ни о чем больше не проси духов, а сразу возвращайся сюда, и мы растолкуем тебе смысл видения.

Хока Уште слегка кивнул.

— Если ты не получишь видения, мы будем разочарованы, но если мы сочтем видение негодным… — в голосе Хорошего Грома послышались резкие нотки, — ты покроешь себя бесчестьем, бабушка с дедом отрекутся от тебя, и ты станешь позором племени…

Хока Уште вскинул взгляд, по-прежнему не поднимая головы. Лицо Хорошего Грома было мрачнее тучи.

— А если у тебя хватит глупости солгать нам про видение, — грозно произнес вичаза вакан, — тогда мы велим тебе делать вещи, неугодные духам… и это навлечет беду на тебя и всех, кто тебя знает.

Хока Уште закрыл глаза и горько пожалел, что воспылал страстью к Бегущему Олененку.

Хороший Гром дотронулся до опущенной головы Хоки Уште, и мальчик вздрогнул.

— Но даже если ты получишь настоящее видение, — сказал старик, — дело все равно может обернуться плохо для тебя и всего племени. Например, если ты увидишь громовых существ или если во время твоей ханблецеи в холм ударит молния, ты сразу же станешь хейокой, шутом, шаманом наоборот…

Хока Уште в ужасе открыл глаза. Когда он был совсем маленьким, у них в селении жил один хейока. Шамана наоборот звали Подающий Воду в Роге, и хотя все его уважали и боялись (ведь шаманы наоборот все-таки вакан), этот хейока был очень онсика — жалким. Среди зимы, когда все кутались в толстые одеяла и грелись у костров в типи, Подающий Воду в Роге бродил по сугробам в одной набедренной повязке и жаловался на жару. Летом, когда Хока Уште и другие мальчишки купались нагишом в ручье, хейока кутался в одеяла, стуча зубами от холода. Хока Уште помнил, как однажды Подающий Воду в Роге забормотал какую-то тарабарщину, а бабушка сказала: «Он говорит слова задом наперед, и его понимают только духи. Все-таки он хейока». Последний раз Хока Уште видел Подающего Воду в Роге, когда он — сидя на лошади задом наперед — уезжал в прерию, где и сгинул без следа. Хромой Барсук вспомнил, как пару дней спустя дедушка прошептал бабушке, мол, селение потеряло часть вакан, но зато обрело спокойствие.

— Хейокой? — повторил Хока Уште, чуть приподняв голову.

Хороший Гром смотрел перед собой слегка расфокусированным взглядом.

— А может, Вакан Танка призовет тебя стать не вичаза ваканом вроде меня, а шаманом иного рода, — тихо проговорил он. — Может, ты станешь целителем, будешь совершать ювипи и лежать в темноте, туго завернутый в одеяла, чтобы духи могли найти тебя. Или станешь ваайатаном, провидцем, и дашь нашему племени вакинианпи, которое решит нашу судьбу. А может, станешь педжута вичаза, травником, и будешь готовить нам лекарства. Или же… — Хороший Гром ненадолго умолк и потемнел лицом. — Или же ты станешь вапийей, колдуном, и будешь поражать болезни ваанацином. Либо вокабийей, колдуном самого опасного рода, который лечит колдовскими лекарствами, вихмунге, и вдохом высасывает болезнь прямо изо рта умирающего.

Хока Уште замотал головой:

— Нет, ате. Я хочу стать обычным вичаза ваканом вроде тебя, жениться на Бегущем Олененке и жить простой жизнью.

Взгляд Хорошего Грома снова сфокусировался, и старик уставился на Хоку Уште с таким удивлением, словно только сейчас обнаружил его:

— Твои желания не имеют никакого значения. Приходи завтра, с еще одним мешочком табака, и мы начнем готовиться к твоей ханблецее.

В последующие дни Хока Уште и Хороший Гром занимались подготовкой к обряду поиска видений. Поскольку Хороший Гром был единственным шаманом в селении, а другие стоянки икче вичаза находились слишком далеко, чтобы призвать на помощь еще каких-нибудь вичаза ваканов, Хороший Гром выбрал нескольких старейшин племени — тункашилу Хоки Уште Громкоголосого Ястреба, однорукого старика Деревянную Чашу, блота хунку (военного предводителя) Желающего Стать Вождем, ейапаху (глашатая) Грохот Грома и двух старых воинов по имени Увертливый от Удара и Преследуемый Пауками, — чтобы они помогли мальчику пройти ханблецею. Все вместе они наблюдали за инипи Хоки Уште, первой парильной церемонией.

Сначала Хромой Барсук срезал двенадцать деревец белой ивы, воткнул стволы в землю по кругу диаметром около шести футов, сплел гибкие ветки в купол и покрыл каркас кожей, шкурами и листьями. В середине палатки вырыл яму, а из выкопанной земли выложил узкую дорожку, чтобы по ней духи могли войти в парильню. В конце дорожки он насыпал небольшой холмик, обозначавшийся словом «унчи», каким Хока Уште называл свою бабушку. Хороший Гром объяснил мальчику, что вся Земля и есть Бабушка — Праматерь.

Между тем настоящая бабушка Хромого Барсука занималась важным делом. Тихонько напевая под нос, она вырезала из своей руки сорок маленьких квадратиков плоти и положила в вагмуху, тыквенную трещотку, вместе с камешками ювипи, крохотными окаменелостями, которые муравьи стаскивают в муравейники.

Деревянная Чаша, Желающий Стать Вождем и Преследуемый Пауками отвели Хоку Уште к ручью, берущему начало в холмах, и там под присмотром старших мальчик набрал синткала ваксу, особых камней с мельчайшим «бисерным узором», безопасных для использования в парильне. Будучи раскаленными докрасна, они не трескаются и не разлетаются на острые осколки, когда на них плещут воду. Хороший Гром осмотрел камни, выбранные Хокой Уште, и признал их отличными. К этим синткала ваксу прикоснулся Туикан, древний суровый дух камня, присутствовавший при сотворении всего сущего.

Дело происходило почти в полудне езды от стоянки, поскольку ханблецея проводилась в Пахасапа, Черных Холмах, и старики хотели облегчить Хоке Уште задачу, чтобы ему не пришлось совершать долгий путь из парильни и обратно. Военный предводитель Желающий Стать Вождем одолжил Хромому Барсуку свою лошадь, и мальчик впервые почувствовал себя мужчиной, когда скакал верхом по прерии, с развевающимися на ветру косичками. Наслаждаясь вниманием старших мужчин и одобрительными взглядами женщин, включая Бегущего Олененка, которая теперь постоянно украдкой посматривала на него, Хока Уште жалел, что идея с поиском видений не пришла ему в голову раньше.

Наконец мальчик достроил парильню, прорезал входное отверстие с восточной стороны (Хороший Гром предупредил, что вход с запада делают только хейоки) и установил в ней палки-рогатки, на которые кладется священная племенная трубка. Хороший Гром поставил перед входом бизоний череп, а вокруг него разложил шесть табачных приношений. Потом старики собрались для самого обряда инипи.

В парильне все сидели голыми, и поначалу Хромой Барсук испытывал смущение. Он не привык видеть старших мужчин без всего, в одной только собственной потной коже, да и сам стеснялся наготы. Но интимная атмосфера крохотной палатки и густой пар скоро заставили мальчика забыть о стыдливости.

Дед Хоки Уште, Громкоголосый Ястреб, не вошел в парильню, а остался снаружи, чтобы плотно закрыть полог, когда все раскаленные камни будут уложены на место. И вот Хока Уште сидел в наглухо закрытой инипи вместе с Хорошим Громом, Преследуемым Пауками, Желающим Стать Вождем, Деревянной Чашей, Увертливым от Удара и Грохотом Грома.

Мужчины пели «тунка-шила, хай-яй, хай-яй», пока земля не задрожала под ними. Они вдыхали пар и выдыхали дым из священной трубки. Четыре раза они открывали полог, впуская в палатку свежий воздух и свет, четыре раза они плескали воду на раскаленные камни и четыре раза курили кинник-кинник. И в течение всего этого времени шестеро стариков давали Хоке Уште советы, а тот слушал со всем вниманием, на какое способен. В парильне стояла нестерпимая жара и кромешная темнота, и табак был очень крепким.

Наконец Хороший Гром положил трубку на подставку и сказал «митакуйе ойазин», что значит «да пребудет вечно вся моя родня, все мы, все до единого». Тогда Громкоголосый Ястреб открыл снаружи полог палатки, старики выползли на свет дня, точно младенцы из чрева, и обряд инипи закончился.

Потом Хока Уште отправился один в Паха-сапа за своим видением.

Должен сказать тебе вот что: видения даются нелегко. Иные икче вичаза ждут их всю жизнь, но так и не получают. Другие — лишь однажды, но всю оставшуюся жизнь подчиняют этому единственному видению.

Хока Уште сам толком не понимал, хочется ему получить видение или нет, когда сидел скрючившись в Яме видений на высокой горе в Паха-сапа. Он был голый, если не считать красивого одеяла, которое дала бабушка, чтобы заворачиваться в него во время поиска видений. Он был безоружен, если не считать трубки, врученной ему Хорошим Громом, и погремушки с четырьмястами пятью священными камушками и крохотными квадратиками бабушкиной плоти, которые тихонько шуршали всякий раз, когда он шевелил рукой. От дыма и пара он чувствовал усталость и легкое оцепенение, но ощущал себя очень чистым, будто тщательно отмытым изнутри и снаружи. Он был голоден, но знал, что не должен есть и пить еще девяносто шесть часов. Четыре дня.

Или меньше, если видение придет раньше.

Хока Уште пытался молиться, но из головы у него не шла Бегущий Олененок. Его пальцы помнили тепло девичьей промежности, и даже воспоминание о волосяной веревке возбудило мальчика. Сейчас, в этом состоянии голода и телесной чистоты, сексуальное возбуждение показалось Хока Уште сродни самому видению, когда его че, детородец, зашевелился словно по собственной воле.

В первый день и вечер ханблецеи высоко в Паха-сапа дул сильный ветер, непривычно холодный для месяца, когда возвращаются утки. Магические флажки трепетали и рвались на концах палок, стоящих вокруг Ямы видений, где Хока Уште сидел на корточках, пытаясь молиться нужным духам, но неотступно преследуемый видениями стройных ног, крепких ляжек и блестящих черных волос Бегущего Олененка. После наступления темноты стало холоднее, и апрельский ветер принес крохотные снежинки. Хока Уште сжался в комок и постарался выбросить из головы все, кроме должных мыслей, на какие его настраивали мудрые старики в парильне.

Ближе к рассвету Хромой Барсук заснул, свернувшись клубком на свежей земле своей Ямы видений, и вагмуха выпала у него из пальцев, тихо брякнув священными камешками и комочками бабушкиной плоти. Ни ледяной ветер, ни звук погремушки не разбудили мальчика.

Хоке Уште приснился сон: он увидел себя самого, спящего в Яме видений, дрожащие звезды в холодном ночном небе и огромный валун выше по склону, вросший в почву священной горы. И пока он смотрел откуда-то сверху на собственное спящее тело, гигантский валун вдруг сорвался с места и покатился по склону прямо к яме.

Тогда мальчик закричал во все горло, но спящий внизу Хока Уште не проснулся, и вопль походил на свист ванаги, призрака — слабый и тонкий, нисколько не похожий на крик настоящего мужчины. А валун с грохотом катился по склону к свернутому калачиком телу, и наблюдающему Хоке Уште осталось только закрыть глаза, чтоб не видеть, как огромный камень раздавит спящего. Но у наги, духовного тела, нет глазных век — поэтому мальчик вопреки желанию увидел произошедшее далее.

Валун остановился в паре дюймов от спящего Хоки Уште. Потом из валуна, из недр горы, из деревьев и даже из ветра раздался голос: «Уходи, маленький человек. Ступай прочь отсюда. Сегодня здесь нет видения для тебя».

И Хока Уште, вздрогнув, проснулся. Занимался рассвет. Валун лежал на прежнем месте выше по склону — черная глыба на фоне бледнеющего неба, — и тишину нарушал лишь шорох ветра в кронах сосен. Потрясенный видением про не-видение, Хока Уште встал, плотно обернул одеяло вокруг голого тела и стал спускаться с горы, стараясь согреться и стряхнуть остатки сна.

Весь следующий день солнце пригревало, и ветер веял ласково, но никаких других видений к мальчику не пришло, и он подумал, не вернуться ли к Хорошему Грому и остальным с одним только рассказом про свое не-видение. Но в конечном итоге решил погодить. Хока Уште вспомнил предостережение Хорошего Грома: мол, племя огорчается, если видение к искателю вообще не приходит, но человек покрывает себя позором, если получает негодное видение. А он понятия не имел, к какому разряду относится видение про не-видение. В общем, он положил остаться там и подождать видения получше.

К наступлению сумерек, когда не прошло еще и полутора дней из четырех, язык у Хоки Уште распух от жажды, а живот сводило от голода. На вторую ночь ветер стал еще холоднее, и Хромой Барсук был уверен, что вообще не сомкнет глаз. Однако незадолго до рассвета, когда из каньона внизу медленно выполз туман и начал обвивать белыми щупальцами деревья на горе, мальчику приснился следующий сон.

Он снова наги, чистая духовная сущность, и снова парит над своим телом, скрюченным от холода во сне. На сей раз никакой валун с горы не катится, но немного погодя Хока Уште замечает неясные черные тени, которые движутся между деревьями, приближаясь к нему спящему. Они скользят сквозь клубящуюся пелену тумана и наконец обретают очертания четырех животных: медведя невообразимо огромных размеров, горного льва, оленя — не просто оленя, а таха топта сапы, священного оленя с черной полосой на морде и единственным острым рогом, торчащим изо лба, — и барсука. При виде последнего зверя наблюдающий Хока Уште даже обрадовался, но почти сразу заметил, что барсук не хромой и на морде у него премерзкое выражение. Он кажется злым и голодным.

Хока Уште хочет закричать, предупредить себя спящего об опасности, но теперь он знает, что голос его наги слишком слаб, чтобы разбудить кого-нибудь. Поэтому Хока Уште просто смотрит.

Медведь, горный лев, олень и барсук медленно приближаются к спящему мальчику. Медведь такой громадный, что снес бы ему голову одним ударом. Горный лев такой ужасный, что враз раздробил бы мощными челюстями его кости, выпуская из них костный мозг. У оленя такой острый рог, что пронзил бы спящего Хоку Уште, как охотничья стрела пронзает печень бизону. А барсук такой свирепый, что одним рывком содрал бы кожу с человеческого лица, как бабушка сдирает гладкую брюшинную шкурку с кролика перед разделкой тушки.

Буквально в нескольких дюймах от спящего сиу звери остановились, и снова со всех сторон послышался голос: «Уходи, маленький человек. Ступай прочь отсюда. Сегодня здесь нет видения для тебя».

И тогда Хока Уште проснулся со стесненным сердцем, лила чанте ксика, полный ужаса перед осин ксика, то бишь злобными животными. Но он сел, закутался в одеяло, поднял с земли трубку, взятую у Хорошего Грома на время ханблецеи, в другой руке крепко сжал вагмуху и стал ждать, когда взойдет солнце, согреет его и возродит храбрость в сердце. Он оставался там и голодал весь день. И когда снова наступили сумерки, он по-прежнему сидел в Яме.

Ночь выдалась очень темная, облака заволакивали луну и звезды, падал мягкий снег, но таял, едва касаясь земли, и Хока Уште заснул задолго до того, как небо начало бледнеть в преддверии рассвета.

На сей раз он увидел себя в Яме видений еще отчетливее прежнего и долго видел одну только эту картину: спящий мальчик с трубкой под мышкой и зажатой в руке погремушкой. Он походил на спящего младенца, даже на собственный взгляд, и Хока Уште задался вопросом, зачем ему вообще понадобился этот дурацкий поиск видений.

Потом вдруг земля вокруг ямы словно пошла рябью, зашевелилась, задрожала, и прежде чем наблюдающий Хока Уште успел крикнуть «берегись» спящему Хоке Уште, Яма видений наполнилась гремучими змеями. Десятки, даже сотни гадов. Старые гремучки длиной в человеческий рост, коротенькие толстые змеи-самки, полные яиц и яда, и бессчетные змейки-детеныши длиной в руку мальчика, но уже вооруженные ядовитыми зубами и трещотками.

Хромой Барсук, вздрогнув, проснулся и обнаружил, что сон не закончился, когда он открыл глаза. По нему ползали змеи. Настоящие. Они шипели, гремели хвостами и разевали ужасные пасти в нескольких дюймах от глаз смертельно испуганного мальчика.

«Другой возможности у тебя не будет, маленький человек, — раздался голос, хорошо знакомый Хоке Уште по предыдущим снам. — Уйдешь ли ты отсюда подобру-поздорову?»

Хромой Барсук уже хотел выкрикнуть «охан!» и выскочить из кишащей змеями ямы, но в последний момент вспомнил, что в таком случае он покроет позором дедушку с бабушкой и стариков, помогавших ему в ханблецее, а потому, вместо того чтобы крикнуть «да!», Хока Уште зажмурился, приготовившись умереть, стиснул зубы и сказал «нет!».

Когда мальчик открыл глаза, змей в яме не было. Облака разошлись, и все вокруг озарял звездный свет — такой яркий, что Хока Уште ощущал его кожей. Он снова сомкнул веки. И заснул.

И наконец, к нему пришло настоящее видение.

Хока Уште вернулся к парильне, как было велено. Один из двоих мальчишек, поставленных там ждать его возвращения, побежал в деревню за старейшинами, а другой принялся подбрасывать топливо в костер, чтобы раскалить камни. К середине утра шесть стариков сидели нагишом в клубах пара и дыма, слушая рассказ Хромого Барсука о видении.

Поначалу Хока Уште думал умолчать о своем видении про не-видение, но в конечном счете решил рассказать всю правду и только правду.

Старики в парильне недовольно хмыкали, пока Хока Уште описывал сны про падающий валун и злобных животных, но когда он поведал, как поборол гремучих змей, велевших ему уходить, все шестеро хором воскликнули «Хайе!».

— А потом ко мне пришло настоящее видение, — сказал Хромой Барсук. — Мне так кажется.

Хороший Гром передал трубку юноше, и пока тот затягивался, старый вичаза вакан промолвил:

— Ваштай. Расскажи нам, вичаза.

И Хока Уште описал видение в таких словах:

— После того как гремучие змеи исчезли, меня всего трясло, а потом я снова закрыл глаза и увидел сон. Сначала мне приснилось, будто я не сплю, а бодрствую, и голос говорит мне: «Хока Уште, поднимись на вершину горы. Юхакскан каннонпа. Возьми с собой трубку. Твоя трубка — вакан. Таку воекон кин юха ел войлагьяпе ло. — Эхантан наджин ойате мака ситомнийан каннонпа кин хе уйваканпело. Она используется для всего. С тех пор, как прямостоящие люди расселились по всей земле, твоя трубка — вакан». И вот, я поднялся с трубкой на вершину.

А гора теперь стала гораздо выше, чем мне помнилось, и я видел все Паха-сапа, как если бы смотрел вниз с махпия, облаков. Но одновременно я видел все словно вблизи… хенаку, лося в лесу, птиц в ветвях деревьев, бобров в ручье, даже насекомых в траве… как если бы кто-то дал мне ванбли, орлиные глаза. Потом своими новыми орлиными глазами я разглядел виньяну, женщину, она находилась в далекой-предалекой долине Паха-сапа, но я без труда различил длинные волосы — распущенные, если не считать одной тонкой косички слева, обернутой бизоньей шерстью. Ее платье из белой оленьей кожи сияло так ярко, что мне вспомнились дедушкины рассказы про Птесан-Ви, Женщину Белый Бизон, которая дала нам первую чанунпу и научила людей, как пользоваться трубкой при молитвах…

При этих словах шестеро стариков взволнованно пошевелились, откашлялись и переглянулись сквозь пар и дым, ибо Женщина Белый Бизон была самым священным из существ, посещавших икче вичаза. Но ни один из них не промолвил ни слова, и Хока Уште продолжил:

— Однако то вряд ли была Женщина Белый Бизон — скоро я объясню, почему мне так кажется. — Хромой Барсук не замечал пристальных взглядов слушателей, увлеченный собственным рассказом о видении. — Я следил за ней, пока она не вошла в пещеру где-то глубоко в Паха-сапа. А потом случилось странное… — Мальчик закрыл глаза, словно пытаясь получше рассмотреть образы сна. — Паха-сапа вдруг заколыхались, как бизонья шкура, которую вытряхивает женщина. Деревья склонились долу, птицы взлетели к небу, и камни посыпались в каньоны. Ручьи перестали течь, когда земля под ними заходила ходуном. Громадные валуны покатились со склонов, и в земле раскрылись трещины…

Шестеро стариков затаили дыхание, ожидая дальнейших слов Хоки Уште.

— А потом… это трудно описать, но горные хребты вдруг сдвинулись, сложились тесными складками, словно Праматерь Земля тужилась в родах, и из недр Паха-сапа стали выползать четыре гигантские каменные головы. Они выросли в высокую-превысокую гору, на вершине которой я стоял, и уставились на меня каменными глазами. А я смотрел на них своими орлиными глазами. И по-моему, то были головы вазикунов…

Хороший Гром кашлянул.

— Почему ты думаешь, что то были головы вазичу? — спросил он, употребив другое слово для обозначения «пожирателей лучших кусков», бледнолицых людей.

Хока Уште моргнул, словно опять пробуждаясь от сновидения.

— Сам я никогда не видел вазикунов, — сказал он, — но тункашила Громкоголосый Ястреб говорил, что у них иногда растут волосы на лице, а у двух каменных голов на лице были волосы… у одного на подбородке, у другого под носом — точно воробьиное крылышко.

Шестеро стариков переглянулись и хмыкнули.

— А еще, — продолжал Хока Уште, — в этих каменных лицах было что-то такое, что испугало меня так же, как в детстве угрозы бабушки, когда она загоняла меня в типи вечером: «Хока Уште, истима йе, вазикун анигни кте…»

Старые воины улыбнулись. Они тоже слышали, как матери и бабушки в селении говорили детям, мол, ну-ка живо спать, не то придут белые люди и заберут непослушников в свои дома. Дети не боялись ни ванаги, призраков, ни страшилищ сисийе и сийоко, но угроза про вазикунов всегда действовала безотказно.

— В общем, — сказал Хока Уште, — я решил, что огромные каменные головы, родившиеся в Паха-сапа, — это головы вазикунов. Но на этом сон не кончился. — Он поерзал на месте, явно стесняясь рассказывать дальше.

Старики ждали.

— Потом мне приснилось, будто я спускаюсь в ту долину и захожу в пещеру, куда вошла красивая женщина, — через силу продолжил Хока Уште. — Там горит костер, освещающий чудесные белые шкуры, расстеленные на полу…

Мужчины снова значительно хмыкнули, подумав о белых бизоньих шкурах. Хромой Барсук не обратил внимания.

— …и платье из ослепительно-белой оленьей кожи, висящее на вделанном в стену оленьем роге. А на шкурах у костра… — Мальчик облизнул губы и глубоко вздохнул. — На шкурах у костра лежат три красивые женщины. Они голые, тела у них почти оранжевые от огня, и волосы такие блестящие, что отражают свет… — Он снова умолк.

— Продолжай, — сурово произнес Хороший Гром.

— Да, ате. Во сне я тихо вошел в пещеру и опустился на колени рядом с тремя спящими женщинами. Они не проснулись, и я… разглядывал их груди и гладкую кожу, ате… и думал «кисиму кин ктело»… «я сделаю это с ней», но не знал, какую из них выбрать, поскольку не сомневался, что женщина, которую я собираюсь… гм…

— Тавитон, — сказал Увертливый от Удара. — Выябсти. — Старый воин не считал нужным тратить время на поиски изысканных выражений.

— Охан, — согласился Хока Уште. — Я не сомневался, что женщина, которую я собираюсь тавитон, проснется, закричит и разбудит остальных двух. В общем, я решил выбрать самую красивую из них, но они… они походили друг на друга как три капли воды. — Хока Уште умолк и вытер пот, стекавший со лба и носа. В оиникага типи, парильне, было очень жарко и дымно, у него кружилась голова, как будто он все еще летал над Паха-сапа во сне, и шестеро стариков в дымной темноте, напряженно подавшихся к нему, казались просто очередными образами сна. Вдобавок теперь мальчик был уверен, что этот сон — всего лишь одна из его грязных фантазий и будет признан негодным. Или даже хуже: это видение, посланное ему вакиньянами, существами грома, а значит, он до конца своих дней будет жалким хейокой, шаманом наоборот.

Но Хромому Барсуку ничего не оставалось, как продолжать:

— Пока я выбирал женщину, вдруг послышался странный звук. Такой тихий, скрежещущий, скрипящий звук. Я наклонился вперед и понял, что он исходит у всех трех женщин из… из…

— Продолжай! — велел Желающий Стать Главным.

— Из виньян шан, — прошептал Хока Уште. — Из полового места. Из всех трех…

Несколько стариков отшатнулись, словно Хока Уште взял да помочился на церемониальные камни. Преследуемый Пауками прикрыл ладонью глаза. Хороший Гром сохранял бесстрастный вид.

— Продолжай, — промолвил он.

— Я наклонился пониже, — сказал Хока Уште, с которого теперь пот лился градом, — и увидел, что лобковые волосы у самой ближней женщины тонкие и шелковистые, а губы виньян шан полные, мягкие и слегка раздвинуты… — Мальчик мотнул головой, стряхивая пот с глаз. Он понимал, что от этого видения зависит его будущее и что старики наверняка возмущены и разгневаны. Несмотря на свою стыдливость в отношениях с противоположным полом, икче вичаза вовсе не были ханжами — и мужчины, и женщины в своем кругу охотно рассказывали разные похабные истории и обменивались солеными шутками, — но Хока Уште в жизни не слышал, чтобы кто-нибудь получал столь непристойное видение ханблецеи. Однако у него не оставалось иного выбора, как продолжать.

— А внутри, между губами ее виньян шан, — прошептал он, — я увидел поблескивающие зубы.

— Зубы! — воскликнул Увертливый от Удара с гримасой отвращения на морщинистом лице. — Хр-р-р-р-р… — проворчал он, как рассерженный медведь.

— Зубы, — повторил Хока Уште. — Я посмотрел на половые места других двух женщин и там тоже увидел зубы. Они тихо поскрипывали — так мой дедушка скрипит зубами во сне.

Хороший Гром плеснул воды на камни, и от них с шипением поднялись жаркие клубы пара.

— Это весь сон?

— Какую из них ты тавитон? — грубо спросил Увертливый от Удара.

— Не знаю, — сказал Хромой Барсук, отвечая сначала на второй вопрос. — Я знал, что должен выбрать женщину и что мне можно сойтись только с одной из них, а потом вдруг — раз, и я снова оказываюсь снаружи, высоко в небе над Паха-сапа, и смотрю в каменные лица сердитых вазикунов. Потом налетел ветер, и из ветра раздался голос, который сказал…

— Что? — нетерпеливо спросил Грохот Грома своим низким звучным голосом глашатая.

— Досказывай, — велел Деревянная Чаша. Культя его руки, отрубленной шошонами более тридцати лет назад, казалась ярко-розовой в свете от раскаленных докрасна камней.

— Голос сказал, что я должен выбрать одну и только одну женщину. И что я должен смотреть только глазами своего сердца. Но что мне нельзя делать этого, пока меня не очистят существа грома и я не рожусь заново…

Старики невнятно забормотали.

— Еще что-нибудь? — спросил Хороший Гром.

— Да. Голос сказал, что, когда я рожусь заново, я получу подарок от вазичу, чья душа отлетела.

Увертливый от Удара громко хмыкнул:

— Подарок от мертвого бледнолицего человека? Нелепица какая-то.

Хока Уште согласно кивнул.

— Если б ты залез на одну из тех женщин, ты бы лишился своего члена, — прорычал Увертливый от Удара. Он взглянул Хоке Уште между ног. — Но верно, только наги че, духа-члена.

— Думаю, эти три женщины были одной женщиной, а она была виньян сни, — сказал Желающий Стать Вождем. — Женщина-которая-не-женщина.

Преследуемый Пауками открыл рот, собираясь заговорить, но Хороший Гром дотронулся до его плеча и сказал:

— Тихо! Мальчик еще не таньерси йагуна. Еще не все рассказал. Продолжай, Хромой Барсук.

— В конце моего сна из пещеры, где я побывал — той самой, куда зашла одна женщина и где спали три, — стали выходить люди, — продолжил Хока Уште бесцветным от усталости голосом. — Я увидел, как оттуда вышли вы шестеро, мои дедушка с бабушкой, все люди из нашей деревни и из разных других племен — оглата, лакота, бруле, миниконджу и другие… санс арки и янктоны, судя по перьевому убранству, потом кроу, шахиела и сусуны. Много разных племен, и люди каждого племени, выходя из пещеры, смешивались с остальными, и все они сновали муравьями над каменными лицами вазикунов. А потом я стал пробуждаться, ате, но напоследок увидел, как каменные лица рассыпаются, точно куча песка в сухом русле. А потом все икче вичаза и люди других племен разошлись в разные стороны между деревьями Паха-сапа… тут я проснулся и больше ничего не видел.

Когда Хока Уште закончил, старики долго молчали, но наконец Хороший Гром произнес:

— Сын мой, я думаю, это было видение, причем не вакиньян-видение, не послание от громовых существ. Но ты должен поклясться, что оно настоящее. Поклянись под страхом смерти от существ грома и помни, что у тебя в руке священная трубка.

Хока Уште глазом не моргнул.

— На есел лила вакиньян агли — вакиньян намахон, — поклялся он. Молния не сверкнула, и существа грома не поразили его на месте.

Хороший Гром кивнул:

— Ваштай. Возвращайся на стоянку, в типи своего деда, и поспи. Мы, шестеро стариков, обсудим твое видение и постараемся его понять. — Он забрал у Хоки Уште трубку и сказал: — Митакуе ойазин.

«Да пребудет вечно вся моя родня». И церемония завершилась.

Хока Уште вернулся домой, похлебал бабушкиного супа, хотя после четырех дней голодовки есть совсем не хотелось, выпил много воды, проспал несколько часов, проснулся ближе к вечеру со страшной слабостью в теле и туманом в голове, потом снова заснул и проспал еще пятнадцать часов. Хороший Гром и другие старики возвратились в селение на следующее утро. Громкоголосый Ястреб отправился к вичаза вакану, а Хромой Барсук сидел у входа в дедушкин типи и ждал вестей о своей дальнейшей судьбе.

Громкоголосый Ястреб и Хороший Гром вернулись вместе через час, и у Хоки Уште упало сердце при виде их мрачных лиц.

Дед положил костлявую руку мальчику на плечо.

— Старейшины не пришли к единому мнению относительно смысла твоего видения, — сказал он. — Хороший Гром отправляется к Медвежьему Холму, хочет найти других вичаза ваканов, чтоб они помогли истолковать твой сон.

Хока Уште горестно ссутулился.

— Хейа! — Дед хлопнул мальчика по руке. — Они уверены, что видение настоящее.

— И я уверен, что оно послано не существами грома, — добавил Хороший Гром. — Ты не хейока.

Хромой Барсук просветлел лицом.

— Шаманы икче вичаза из племен янктонаи, Два Котла, хункпапа и миниконджу встречаются сегодня у священного холма, похожего на медведя, к северу от Паха-сапа, — проскрипел Хороший Гром. — Я присоединюсь к ним.

Хока Уште нахмурился:

— Откуда ты знаешь, что шаманы из этих племен встречаются там, ате? — К ним в селение уже много месяцев не наведывались ни гонцы, ни гости.

Хороший Гром сложил руки на груди.

— Я же вичаза вакан. — Его голос немного повеселел. — Если твое видение означает, что тебе предначертано стать шаманом, значит, ты тоже однажды научишься таким вещам, Хромой Барсук! Я отбываю прямо сейчас.

Половина селения собралась посмотреть, как старый Хороший Гром в сопровождении двух из своих приемных внуков, Толстого Пони и Живущего у Воды, отбывает прочь с важной миссией. Дорога до Медвежьего холма займет два дня, и наверняка пройдет еще пара дней, прежде чем шаманы найдут время встретиться с Хорошим Громом и попробовать постичь смысл видения. Хока Уште между тем занимался обычными делами, но скоро заметил, что окружающие стали относиться иначе: юноши одного с ним возраста, раньше слегка презиравшие его за то, что не вступил в сообщество воинов, теперь вежливо кивали при встрече и останавливались перемолвиться словом; старухи открыто улыбались, а женщины помоложе посматривали краем глаза; сама Бегущий Олененок приветливо кивала и улыбалась ему, когда шла к ручью с бурдюком. Хока Уште осознал, что теперь они видят в нем не просто семнадцатилетнего юнца, а будущего шамана.

Так все продолжалось два дня после отъезда Хорошего Грома. Возможно, так оно продолжалось бы до самого возвращения настоящего вичаза вакана, если бы Стоячий Полый Рог и Горластая Женщина не начали прежде времени праздновать свадьбу дочери с молодым человеком, только что прошедшим ханблецею.

Горластая Женщина принялась рассказывать всем и каждому, что ее дочь выйдет замуж за Хоку Уште, как только Хороший Гром вернется, чтобы связать ремни.

Когда бабушка Хромого Барсука возмущенно хмыкнула, услышав новости, тот спросил: «Ты недовольна, бабушка?»

Старая женщина, прошивавшая выделанную шкуру шилом с продетым в него сухожилием, не подняла глаз от работы:

— Нехорошо это. Девочка уже две луны не уходила на иснати.

Хока Уште залился краской и потупился от смущения. Он не мог поверить, что бабушка говорит вслух про иснати. Период кровей у женщин считался вакан и вселял страх. На четыре дня иснати женщине предписывалось уединяться — не столько потому, что она и впрямь заслуживала изгнания, сколько потому, что все боялись силы, которую она обретала. Хромой Барсук не понимал природы иснати, но даже он знал, что женщина в этот период может одним плевком убить гремучую змею. Вичаза вакан, пытающийся лечить женщину-иснати, мог случайно убить и себя, и ее, столь великой силой обладала женщина в такие дни.

Все это Хока Уште знал, но он не видел решительно ничего плохого в том, что Бегущий Олененок два месяца не уходила на иснати. Ведь это хорошо, разве нет? Он решил не обращать внимания на бабушкино ворчание и спокойно наслаждаться своей вновь обретенной популярностью.

После того как Горластая Женщина распустила слух о скором бракосочетании дочери с внуком Громкоголосого Ястреба, ее муж Стоячий Полый Рог усложнил ситуацию, устроив отухан. Отухан — это большая раздача, когда гордый отец расстилает перед типи одеяло и раздаривает разные ценные вещи в честь своего чада.

По случаю предстоящей свадьбы Стоячий Полый Рог отдал один из двух своих лучших ножей, отличный кожаный колчан, лучшую попону и много чего еще.

Хока Уште забеспокоился. События развивались слишком уж быстро.

Он встревожился еще сильнее на четвертый день, когда Стоячий Полый Рог закатил роскошный пир и назвал Хромого Барсука почетным гостем. Приглашение получили большинство мужчин в деревне. Стоячий Полый Рог повысил значимость трапезы, подав в качестве главного блюда суп из собаки. Если один человек жертвовал для другого своим верным другом, собакой, такой поступок считался почти вакан. Правда, за неимением собственной собаки Стоячему Полому Рогу пришлось купить щенка у Высокой Лошади, сына Преследуемого Пауками, но здесь был важен посыл.

Пиршество продолжалось почти всю ночь, но Хока Уште слишком нервничал, чтобы получать удовольствие. Он даже не улыбался, когда шестеро воинов разделились на пары для состязания по поеданию бизоньих внутренностей и каждые двое взялись зубами за противоположные концы длинной кишки и принялись жевать, двигаясь к середине. Старшие воины весело гоготали, когда соревнующиеся останавливались, чтобы срыгнуть полупереваренную и полностью сброженную бизонову траву, наполнявшую кишку. Позже, когда настала очередь Хоки Уште налить себе супа, он подцепил черпаком голову щенка. Это сочли удачей и очень добрым знаком перед грядущей свадьбой, но ощущение скоропалительности всего происходящего заставило Хромого Барсука больше нервничать, чем радоваться. Однако мальчик отдал должное кушанью. Он всегда любил суп из собаки, и щенячья голова оказалась восхитительно вкусной.

На следующее утро вернулся Хороший Гром с приемными внуками, и все празднества закончились. Во второй половине дня сердитый вичаза вакан позвал Хоку Уште и большинство стариков деревни на собрание в свой типи. После того как были совершены надлежащие приношения и трубка прошла по кругу, шаман сказал следующее:

— Другие вичаза ваканы ждали меня у Медвежьего Холма. Пьющий Воду, прорицатель, получил видение о моем прибытии с важной вестью. Мы сразу же удалились в парильню. Кроме прорицателя Пьющего Воду там были вичаза ваканы Тонкая Щепа, Брат Горба, Отказывающийся Идти, Огненный Гром и Священный Чернохвостый Олень.

Все присутствующие в типи Хорошего Грома так и ахнули, ибо то были самые знаменитые шаманы икче вичаза.

— Я рассказал им про видение Хоки Уште, — бесстрастным голосом продолжал Хороший Гром, — и они курили и размышляли о нем. Через несколько часов мы поняли его значение.

В типи повисла тишина, густая, как дым.

— Видение Хоки Уште — настоящее видение, причем очень важное, — сказал старый шаман тоном, в котором по-прежнему угадывалось скорее раздражение, нежели какое-либо другое чувство. — Пьющий Воду утверждает, что это видение вакинианпи… что Хока Уште избран ваайатаном, пророком, несущим весть всем племенам икче вичаза.

Чтоб не упасть, Хромой Барсук уперся кончиками пальцев в одеяло, на котором сидел. У него страшно кружилась голова от дыма, аж в глазах мутилось. Он увидел, как его дед удивленно моргнул, а Стоячий Полый Рог прямо-таки раздулся от важности. «Я стану вичаза ваканом, — подумал мальчик. — Бегущий Олененок получит в мужья шамана».

Хороший Гром затянулся из племенной трубки, словно собираясь с духом перед следующими своими словами.

— Видение Хоки Уште — настоящее, узренное чанте иста, глазами сердца, — продолжал он. — Означает же оно вот что… вазичу, вазикуны однажды заполонят наши земли. Пожиратели лучших кусков заберут нашу жизнь на равнинах, заберут бизонов, оружие и украдут Паха-сапа — наши священные Черные Холмы. Вот что означают каменные головы вазикунов. Видение послал нам Тункан, дух камня, присутствовавший при сотворении всего сущего и давший нам иньян, священные камни. Этого не избежать. Время икче вичаза как вольных людей природы почти истекло…

Мужчины в типи, забыв о приличиях, перебили Хорошего Грома возгласами негодования и несогласия.

— Нет! Нет! — закричали и заворчали они. — Зича! Плохо!

А один воин прошептал, что Хороший Гром витко, сумасшедший.

— Тихо! — произнес шаман, и хотя он не повысил голоса, весь типи, казалось, сотрясся от мощи прозвучавшего приказа. Во внезапно наступившей тишине он сказал: — Это плохая новость, но это правда. Целый день напролет другие шаманы и я искали наши собственные видения, надеясь наперекор всему, что Иктоме или Койот дурачат нас, морочат голову ложными видениями… Но каждый из нас услышал голос Вакана Танки… все это правда. Вазикуны заберут наши жизни, наших лошадей, нашу свободу и наше будущее. Это предвещает нам появление огромных каменных голов в Паха-сапа. Наша нынешняя жизнь — жизнь вольных людей природы — закончится. Но… — Хороший Гром поднял руку, призывая к молчанию вновь загудевших мужчин. — Но видение Хоки Уште оставляет нам надежду.

Сам Хока Уште находился в полуобморочном состоянии. Он слышал ужасное пророчество своей ханблецеи и видел гневные взгляды старых воинов, словно из глубины длинного тоннеля. Он уперся ладонями в пол, чтоб не опрокинуться назвничь.

— Женщина в видении — не Женщина Белый Бизон, но родом она оттуда же и, возможно, приходится ей сестрой, — продолжал шаман.

Где-то в дальней глубине тоннеля восприятия Хока Уште смутно подумал: «Но в моем сне было три женщины, ате».

Хороший Гром повернул голову и пробуравил Хромого Барсука своими старыми глазами:

— В твоем сне были три, но в действительности только одна — сестра Женщины Белый Бизон в ослепительно-белом платье. Две другие в пещере воплощают злые стороны этого духа и захотят наказать нас. Настоящая сестра Женщины Белый Бизон дарует нам спасение.

«Но как я узнаю, какая из женщин — наша спасительница?» — подумал Хока Уште, уже не сомневаясь, что старый шаман читает его мысли.

Хороший Гром хмыкнул и обвел взглядом мужчин с покрасневшими от дыма глазами:

— Огонь во сне Хоки Уште — это петаовиханкешни, бесконечный огонь — тот самый, который горит в нашей племенной трубке с незапамятного времени, когда Женщина Белый Бизон приходила к нам. Присутствие бесконечного огня во сне Хоки Уште — добрый знак. Он означает, что на земле еще останутся икче вичаза, которые будут передавать огонь из поколения в поколение. Если Хока Уште сделает правильный выбор…

«Но как, отец? — мысленно взмолился Хромой Барсук, уже понимая, что выбирать придется ему и что судьба всех икче вичаза находится в его слабых руках. — Как?»

— Дым от огня во сне Хоки Уште — это дыхание Великого Тункашилы, — продолжал шаман, очевидно, не услышав отчаянных мыслей мальчика. — И это добрый знак. Это живое дыхание Дедушки Тайны. — Он опять повернулся к Хоке Уште: — И если ты сделаешь правильный выбор, конец сна будет именно таким, как ты видел, — вольные люди природы снова обретут свободу. Вазикуны будут повержены и рассыплются в прах, как их каменные головы в твоем видении. Бизоны вернутся, Паха-сапа станут принадлежать людям, которые их любят, и икче вичаза вновь пойдут по своему природному пути, осиянному солнцем.

Все глаза были устремлены на Хоку Уште, но заговорил Громкоголосый Ястреб:

— Когда это случится, отец?

Хороший Гром устало закрыл глаза.

— Выбор должен быть сделан при жизни этого юноши. Эпоха Каменных Голов начнется при жизни наших детей. Наше возвращение из пещеры изгнания произойдет… — Старик вздохнул. — Не знаю. Мы не умеем заглядывать далеко в сон или в будущее.

— Через месяцы? — спросил Без Типи, отважный воин, никогда не отличавшийся сообразительностью.

Преследуемый Пауками резко кашлянул.

— При жизни наших детей, — повторил он. — Значит, через годы, ате?

Глаза Хорошего Грома оставались закрытыми.

— Возможно, через сотни лет. Возможно, через сотни сотен. Возможно — никогда. — Он открыл глаза. — Все зависит от выбора Хоки Уште.

Юноша осмотрелся вокруг, взгляды всех присутствовавших были устремлены на него: ошеломленные, обвиняющие, вопросительные и сердитые. Он хотел сказать: «При чем здесь я? Я же не выбирал видение».

Однако заговорил Стоячий Полый Рог:

— Но мы с его дедом выбрали для него жену. Ею станет Бегущий Олененок.

Хороший Гром отрицательно повел левой ладонью:

— Нет, не Бегущий Олененок. Это явствует из сна.

Стоячий Полый Рог встал, выругался, ударил кулаком по стенке типи, сказал: «Но ведь я устроил Большую Раздачу!» — потом увидел бесстрастное лицо Хорошего Грома и в гневе вышел вон.

Хока Уште вздохнул. Ну вот, теперь он нажил врага, самого вспыльчивого воина в селении. А все потому, что его детородцу хотелось стоять торчком, как палаточный шест.

— Мы можем что-нибудь сделать? — спросил Увертливый от Удара. — Что-нибудь, чтобы изменить видение? — Он посмотрел на Хромого Барсука, и юноша словно наяву услышал непроизнесенный вопрос: «Поручить выбор кому-нибудь другому?»

— Нет, — ответил Хороший Гром.

Хока Уште облизнул губы и впервые за все время подал голос:

— Может, мне надо еще раз пройти ханблецею, ате?

— Нет, — повторил Хороший Гром. — Но другие шаманы и я считаем, что тебе следует совершить оюмни.

Хока Уште покусал губу. Обряд оюмни был не поиском видений, а просто странствием. Мысль о необходимости покинуть стоянку и дедушку с бабушкой опечалила и испугала юношу.

Потом, хотя в сердцах сидевших там мужчин оставалась еще добрая тысяча вопросов, а в испуганном сердце Хоки Уште десятикратно больше, Хороший Гром положил трубку и промолвил:

— Митакуе ойазин. Да пребудет вечно вся моя родня.

И на том собрание закончилось.

Хока Уште всю ночь не сомкнул глаз. После церемонии истолкования видения, проведенной Хорошим Громом, все смотрели на него странно. Даже дед с бабушкой поглядывали на мальчика так, будто вместо любимого внука к ним пришло жить какое-то диковинное существо из мира духов. «Это просто дурной сон», — думал Хока Уште, но когда он встал на следующее утро, косые взгляды никуда не делись, тяжкий груз ответственности не спал с плеч, и вся история с видением не оказалась сном.

Поздно утром дед нашел мальчика сидящим на камне у ручья и сказал:

— Ты приглашен сегодня на трапезу в типи Стоячего Полого Рога.

У Хоки Уште учащенно забилось сердце:

— Мне обязательно идти, дедушка? Меня пугает гнев Стоячего Полого Рога.

Громкоголосый Ястреб отрицательно повел ладонью:

— Стоячего Полого Рога там нет. Он с утра отправился на бизонью охоту. Он очень зол.

Хока Уште ощутил прилив счастья:

— Меня пригласила Бегущий Олененок?

Дед пожал плечами:

— Приглашение передала мне Горластая Женщина. Я не знаю, будет ли там ее дочь.

При мысли о трапезе с востроносой старухой Хока Уште весь поник:

— Так мне обязательно идти?

— Да, — сказал дед. — И оденься получше. Надень расшитую бисером рубаху с бахромой на рукавах.

Через два часа Хромой Барсук явился к типи Стоячего Полого Рога — в своем лучшем наряде. Стоячего Полого Рога там и вправду не оказалось. Бегущего Олененка тоже нигде не было видно. Только Горластая Женщина сидела подле кипящего котелка и резала овощи. Она знаком предложила мальчику сесть на одеяло у костра и улыбнулась. Хока Уште не помнил, чтобы он когда-нибудь видел улыбку на лице старухи.

— Для меня большая честь, что искатель видений принял мое приглашение, — сказала Горластая Женщина, не переставая улыбаться.

Хока Уште смешался. Она что, издевается? Женщины икче вичаза славились своими острыми языками, но никто не мог тягаться остротой языка с этой старой каргой. Или она пыталась подольститься к нему, поскольку он теперь знаменитость?

— Для меня большая честь получить приглашение от тебя, — ответил Хока Уште, решив быть вежливым.

Горластая Женщина продолжала улыбаться и крошить турнепсы. Хока Уште обратил внимание, что она орудует большим скорняжным ножом.

— Что ты готовишь? — вежливо поинтересовался он.

— Угадай.

— Тимпсилу, — предположил мальчик, ибо при нем в котелок отправились только турнепсы.

— Нет, — сказала Горластая Женщина, бросая в кипящий бульон последние нарезанные кусочки овоща. — Попробуй еще раз.

Хромой Барсук потер щеку.

— Войяпи? — Он любил ягодный суп, но никогда прежде не видел, чтоб его варили с турнепсом.

Горластая Женщина улыбнулась и помотала головой:

— Нет. Но получится лила ваштай. Очень вкусно. Попробуешь угадать еще раз — или хочешь, чтобы я сказала?

— Скажи. — Он чувствовал себя страшно неловко в обществе старухи.

— Это итка, суп из яиц.

— А-а-а… — протянул Хока Уште, недоуменно думая: «Суп из яиц?»

Улыбка Горластой Женщины превратилась в широкую ухмылку. Старуха поднялась на ноги.

— Да, — пропела она, — из твоих итка. Твоих яиц. Твоих сусу. Твоих шаров. — И она с диким воплем прыгнула на Хромого Барсука.

Мальчик успел вовремя перехватить занесенную руку с ножом, и они двое покатились по шкурам и земле. Горластая Женщина шипела и визжала, точно существо грома, а Хока Уште стиснул зубы и отчаянно защищал свои сусу. Старуха умудрилась-таки пропороть набедренную повязку в области паха, прежде чем Хока Уште высвободил правую руку и со всей силы ударил ее в челюсть. Горластую Женщину отбросило назад — выпущенный из пальцев нож, крутясь, улетел в высокую траву, — и она тяжело рухнула навзничь на угли костра, завопила дурным голосом, а потом откатилась на бизоньи шкуры, с тлеющими искрами в волосах и на кожаном платье.

«Нехорошо так обращаться со своей тещей, — подумал Хромой Барсук, отряхиваясь дрожащими руками. — Нет, теперь уже нет».

Он вернулся к типи своего деда. Тункашила и унчи кунши ждали его снаружи. У бабушки в глазах стояли слезы.

— Пожалуй, я сейчас же отправлюсь в оюмни, — сказал Хока Уште.

Дедушка с бабушкой одновременно кивнули. Громкоголосый Ястреб уже приготовил для внука одну из своих лошадей. Лук и стрелы, нож, лекарственный мешочек и запасные мокасины Хоки Уште, завернутые в шкуру, лежали на попоне. Бабушка дала Хромому Барсуку сумку с папой и васной, дорожной пищей.

— Токша аке васиньянктин ктело, — промолвил дед, дотрагиваясь до руки мальчика. — Я увижу тебя снова.

Хока Уште крепко обнял дедушку и бабушку, вскочил на лошадь и выехал из селения, провожаемый многочисленными пристальными взглядами. Он почел за лучшее покинуть стоянку, пока Горластая Женщина не очухалась, и убраться подальше, пока Стоячий Полый Рог не вернулся с бизоньей охоты.

Так Хока Уште начал свое оюмни. Свое странствие.

Ага, я вижу, ты меняешь пленку, а значит, следующие мои слова не запишутся, но хочу кое-что объяснить тебе, пока ты возишься с этим аппаратом.

Когда я описываю мир, куда Хромой Барсук отправлялся в одиночестве, возможно, ты узнаёшь отдельные места, поскольку знаком с этой частью Южной Дакоты. Но ты ошибаешься. Черные Холмы, где Хока Уште проходил ханблецею, отличаются от Черных Холмов, через которые ты проезжаешь на машине сегодня. Не только потому, что тогда там не было каменных голов, городов, автодорог, ранчо, змеиного зоопарка, таксидермических студий, индейских сувенирных лавок, кемпингов Джеллистоунского парка, городов-казино и трейлерных стоянок. Нет, Паха-сапа тогда были другими, потому что были другими. Помимо паршивых лавок и заборов из колючей проволоки вазикуны принесли туда тьму и зловоние, застлавшие солнце, что озаряло Черные Холмы, где Хока Уште получил видение.

Равнины и пустоши, куда отправится он в моей истории, тоже не похожи на те, по которым ты колесишь сегодня. Не только потому, что нынешние высокие равнины сплошь изрезаны межевыми заборами и автомагистралями местного и федерального значения, не только потому, что на них повсюду рассыпаны города вазичу с дрянными типовыми домами и трейлерами, выстроенными вдоль дорог, словно пустые пивные банки, блестящие на солнце.

Нет, разница заключается не только в том, что в прошлом здесь было пустынно и чисто, а сегодня все загажено пожирателями лучших кусков. Нет. Широкий мир, куда Хока Уште направил свою лошадь давним майским днем, был мало населен людьми — ты мог скакать на коне много дней кряду, не видя вокруг никаких признаков человеческой жизни, — но далеко не пуст.

На лугах водились бизоны, чье поголовье в пору юности Хоки Уште все еще исчислялось миллионами, и множество других животных: волки и лоси, еще не вытесненные с прерий; медведи, по-прежнему уходившие на огромные расстояния от своих жилищ в горах; орлы, парившие высоко в небе; барсуки, рывшие норы вдоль речных русел; гремучие змеи и ящерицы; луговые собачки, жившие в огромном подземном городе, чье население превосходило численностью население современного Рапид-Сити; ну и, конечно же, всевозможные насекомые, летающие, ползающие и прыгающие, вроде птевояков, подсказывавших икче вичаза, где искать бизонов.

Но окрестный мир был полон не только животных: Хока Уште выехал на лошади на равнины, где повсюду подстерегали враждебные люди.

Вазикуны, да, но юноша еще ни разу в жизни не видел пожирателей лучших кусков и боялся их не больше, чем боишься сказочного страшилища. А когда он узнал ужасный смысл своего видения, бледнолицые почему-то стали для него еще менее реальными. Гораздо более реальными казались другие индейцы, которые были где-то там, стояли лагерем сразу за горизонтом или сидели в засаде, поджидая одинокого путника. Существовали другие племена икче вичаза — оглала, миннеконджу, бруле сиу. И были племена, чьи представители мигом оскальпировали бы мальчика-лакота: сусуны, по-вашему шошоны, шахийела, или шайенны, канги викаша, или кроу, бывшие иногда друзьями и союзниками, а иногда смертельными врагами, и Голубые Облака, известные вам под именем арапахо. Еще имелись заклятые враги: омаха, ото, виннебаго и Миссури, чьи земли икче вичаза захватили или пытались захватить еще до рождения Хоки Уште. А также пауни и понка, чьи земли мы пытались захватить уже при его жизни. Пауни были жополизами вазикунов и за это получали от конных солдат вазичу мушкеты и даже винтовки, из которых убивали икче вичаза.

Помимо пауни еще три племени — манданы, хидатса и арикара — ненавидели нас лютой ненавистью, потому что мы захватывали их земли, убивали воинов и сжигали селения, расширяя наши территории на запад. А еще дальше на западе, знал Хока Уште, обитали санкти, янктонаи и хункпапа — все они регулярно посылали на восток и юг военные отряды, истреблявшие всех попадавшихся на пути икче вичаза.

А с гор на равнины спускались охотиться юта, плоскоголовые и пенд-д'орей — у них, положим, не хватило бы храбрости совершить налет на лакотское селение, но одинокого воина лакота они непременно убили бы, чтоб показать, какие они крутые. Хока Уште знал, что его скальп запросто может стать трофеем, висящим в типи или на копье любого воина из дюжины соседних племен.

А все перечисленные племена и еще многие, не упомянутые, боялись черноногих. И хотя в тот год, когда Хока Уште совершал оюмни, черноногие были заняты истреблением речных кроу, ассинибойнов, гровантров, кри, равнинных оджибве и больших оджибве, то есть чиппева, но они не преминули бы между делом убить одинокого лакота, не умевшего толком обращаться с луком.

Хромой Барсук знал, что этот пустынный край на самом деле совсем не пустынен. Но самая большая разница между тем, что он видел тогда, и тем, что ты или любой другой вазикун видит сегодня, заключается в другом.

Мир вокруг Хоки Уште был более живым, чем ты можешь представить. Вония вакен — самый воздух — был живым. Дыхание Духа. Вечное обновление. Тункан. Иньян. Камни были живыми. И священными. Ходившие над прерией грозы были вакиньян, голосом духа грома и знамениями громовых существ. Цветы на бескрайних лугах трепетали от прикосновений татусканса, подвижного духа, живительной силы всего сущего. В реках обитали унктехи, чудовища и духи одновременно. По ночам Хока Уште слышал вой койотов и думал о Великом Койоте, старавшемся одурачить человека при каждой возможности. В паутине на дереве содержалось послание от Иктоме, человека-паука — обманщика даже почище Великого Койота. По вечерам, когда все прочие духи затихали, а в небе угасал свет и таяли облака, Хока Уште слышал дыхание Праотца Тайны, самого Вакана Танки. Поздней ночью, когда во всем мире не горело ни единого огня, способного соперничать с сиянием звезд, рассыпанных от одного горизонта до другого, Хока Уште видел в беспредельной высоте небесную дорогу, которой сам пройдет однажды, ибо он знал, что, когда умрет, его дух отправится на юг по Млечному Пути.

Да, мир был полон жизни.

Я вижу твой неподвижный взгляд, твою нетерпеливую позу.

Но хочу, чтобы ты понял: для Хоки Уште мир был другим.

Ладно. Включай свой аппарат.

Первые два дня странствия Хромой Барсук ехал на дедовой лошади сначала на восток, потом на юг по травянистым равнинам. Паха-сапа остались у него за спиной, самые враждебные племена обитали на западе. Он не разводил костер ночью, а ел приготовленные бабушкой папу и васну: вяленое мясо и пеммикан, смешанный с ягодным соком и почечным жиром, — дорожную пищу. На третий день Хока Уште подстрелил из лука кролика и поджарил на таком крохотном костерке, что, будь дело зимой, он спокойно мог бы сидеть на корточках прямо над ним, загораживая горящие угольки одеялом. Кролик получился жестким и на вкус ничем не на поминал восхитительную крольчатину, какую готовила бабушка.

На третью ночь мальчик потерял лошадь.

Случилось это так. Весь день он ехал по краю засушливых и опасных земель, которые знал под названием Макосича, а вы ныне называете Бэдлендс. Местность произвела на него пугающее впечатление: пыль, камень, извилистые скалистые гребни и разветвленные речные русла, оставшиеся после древних наводнений.

Но еще больше Хоку Уште пугали связанные с ней предания. Здесь произошло сражение между Вакиньян Танка, гигантской гром-птицей, и Унктехи, или, иначе, Унчегила, огромным водяным чудовищем, некогда заполнившим всю Миссури от одного конца до другого.

В ходе битвы Унктехи утопил почти всех свободных людей, и жалкая горстка икче вичаза спаслась только благодаря яростным атакам Вакиньян и маленьких гром-птиц на Унктехи и маленьких водяных чудовищ.

И вот на третью ночь Хока Уште стреножил дедушкиного коня в сравнительно защищенном месте поодаль от Бэдлендса, поджарил своего жилистого кролика и завернулся в одеяло, готовясь проспать беспокойным прерывистым сном еще одну ночь. Но прежде чем взошло ханхепиви, ночное солнце, на прерию черно-синей стеной наползла гроза, застилая звезды, утробно заворчала, точно древний зверь из рассказов Хорошего Грома. Едва Хока Уште сел в своем одеяле, собираясь успокоить лошадь, воздух вдруг наполнился вакангели, — зловонным электричеством, порождаемым грозой, всего в четверти мили от него ярко полыхнула молния, и дедушкина лошадь, взбрыкнув передними ногами, сбросила неумело завязанные путы и стрелой помчалась в сторону Бэдлендса.

Хромой Барсук вскочил с земли и закричал, но лошадь словно не услышала. Они двое неслись по прерии, озаряемой вспышками подступающей грозы, и лошадь скоро оставила задыхающегося мальчика далеко позади. В последний раз Хока Уште увидел животное, когда оно влетало в расселину оврага буквально за несколько секунд до начала дождя.

На границе Мако-сича Хромой Барсук заколебался, не разумнее ли вернуться на место привала и переждать грозу, прежде чем соваться в эти жуткие овраги, залитые густыми тенями. Но он понимал: тогда ему точно не найти дедушкиного коня. Слово для обозначения лошади у лакота появилось совсем недавно, потому что икче вичаза приручили это животное всего несколько поколений назад. Сунка вакан в переводе означало «священная собака», и лошадь по-прежнему считалась священной в силу своей важности и незаменимости. Хока Уште не мог вернуться домой без коня Громкоголосого Ястреба.

Он вошел в Бэдлендс ровно в тот момент, когда грянула гроза. Луна скрылась за тучами еще раньше, но теперь темнота сгустилась до кромешной. Хромому Барсуку невольно вспомнился ритуал ювипи, при котором мудрого человека плотно заворачивают в одеяла и шкуры и оставляют в темном месте, чтобы его могли найти духи.

Сначала дождь просто сек косыми ледяными струями и в два счета промочил одежду, но вскоре перерос в ливень страшной силы, под каким не устоять на ногах. Хока Уште упал на колени в глубокую грязь и воду. Теперь молнии вспыхивали так часто, что глаза не успевали привыкнуть ни к темноте, ни к свету, и мальчик все равно что ослеп. Грохотало все чаще и сильнее, слышались истошные вопли громовых существ и оглушительный треск, с которым Вакиньян Танка рвала незримую жертву громадными когтями и клювом. Овраги, ущелья, теснины превратились в ужасный лабиринт, откуда Хока Уште не нашел бы выхода, даже если бы мог сейчас подняться на ноги и пойти. Вакангели наполнило воздух, и волосы у мальчика встали дыбом.

Прошло несколько минут, прежде чем Хока Уште осознал, что неминуемо погибнет, если останется здесь. Вода в тесном ущелье быстро прибывала, стекая бурными потоками с какой-то возвышенности в глубине Мако-сича. Мальчик поднял голову и, сильно прищурившись, вгляделся сквозь завесу ледяного ливня: вершина скалистого хребта находилась в сотне футов над ним, зубчатый гребень чернел на фоне неба, озаренного всполохами молний. Пока он смотрел, ветвистая желтая молния ударила в валуны наверху. Если он заберется туда, его наверняка убьет молнией. А если останется здесь — точно утонет.

Хока Уште стал карабкаться по крутому склону, но снова и снова съезжал обратно в ревущий поток вместе с пластами раскисшей почвы. Когда он в последний раз выбирался из ущелья, вода доходила уже до пояса. Теперь ливень превратился в град и нещадно молотил Хоку Уште по лицу и плечам. Мальчику казалось, будто Вакиньян забивает его камнями.

В конечном счете Хромой Барсук воспользовался ножом: раз за разом втыкал лезвие глубоко в каменистую почву, чтобы получить опору на скользком склоне. У него было ощущение, будто он пытается заколоть саму землю, а небо хочет забить его насмерть ледяными кулаками. Градины разрывали одежду, раздирали кожу до мяса. Косички у Хока Уште расплелись, спутанные мокрые волосы липли к лицу, с висков и лба струилась кровь. Он не мог открыть глаза и понял, что добрался до вершины, только когда ударил ножом в пустоту перед собой.

Хромой Барсук лежал там, оседлав узкий гребень, точно брыкливого духа-коня. Бросив нож, он вцепился обеими руками в мокрую землю, уткнулся лицом в грязь и отчаянно искал опору пальцами ног, чтоб удержаться на месте в порывах ветра, под яростно молотящим градом. Молнии безостановочно били в гребни холмов повсюду вокруг, и в какой-то момент Хока Уште поднял залитое кровью лицо к грохочущему, сверкающему небу, оскалил зубы и завыл волком, словно бросая вызов вакиньянам.

Потом небеса, казалось, разверзлись еще шире, градины стали размером с кулак, и Хока Уште лишился чувств.

Очнулся мальчик с мыслью, что небеса убили его. Потом он, прищурившись, посмотрел в ясное голубое небо, увидел белоснежные холмы и овраги вокруг, уже начинающие высыхать в лучах утреннего солнца, услышал журчание ручьев в узких ущельях внизу и понял, что еще не перешел в иной мир, где обитают духи. Там, он знал, все краски тусклы, звуки приглушены, и солнце никогда не светит ярче, чем в туманный день. Хока Уште сел и с изумлением осмотрел себя.

Он был голый. Даже набедренная повязка не уцелела под ливнем и градом. Сотня синяков и тысяча царапин покрывали его бронзовое тело. Пошевелив ногами, он громко застонал, но тотчас подавил стон. Пускай Хока Уште не входит в сообщество, но он все равно воин икче вичаза и должен вести себя соответственно.

Нож унесло потоками воды. Более того, ночной ливень смыл с гребня холма всю почву, оставив только валуны диковинных очертаний, прежде скрытые под слоем земли. Хока Уште двинулся к границе Бэдлендса, перепрыгивая с одного камня на другой.

Он оставил позади уже несколько сотен таких валунов, когда вдруг осознал, что все они одного размера и расположены на одинаковом расстоянии друг от друга. Обернулся, по-прежнему щурясь от ярких бликов солнца на белых камнях, и тотчас понял, что ступает вовсе не по скале.

Хока Уште стоял на одном из сочленений гигантского позвоночника — блестящего спинного хребта какого-то длинного существа, некогда погребенного в Мако-сича и теперь частично обнаженного после мощного ночного ливня. Мальчик понял: он стоит на Унктехи… Унчегиле… древнем змеебоге, проигравшем сражение Вакиньян Танке в незапамятном прошлом, когда скалы были молодыми.

Позвоночник тянулся на многие мили в глубину Бэдлендса и исчезал за складками местности, среди которых выступали белые скалистые гребни, возможно, тоже бывшие костями.

Хромого Барсука забила дрожь. Унктехи был вакан, но со столь великой священной силой не мог управиться ни один шаман икче вичаза, не говоря уже о мальчике семнадцати лет от роду. Хока Уште почувствовал, как мощные токи вакан проникают в него через босые ступни, словно в выбеленных костях спинного хребта, на котором он стоял, скопилось все электричество-вакангели ночной грозы. Он посмотрел в сторону границы Бэдлендса, все еще находившейся в четверти мили от него, потом опасливо оглянулся через плечо, будто ожидая, что Унктехи медленно поднимется, облекаясь плотью, и обратит к нему страшную морду со сверкающими ярче солнца глазами и острыми клыками размером с гору.

Мальчика так и подмывало съехать вниз по крутому склону, прочь от валунов-позвонков, спуститься в затененное узкое ущелье, где уже пересыхали последние ручейки. Но путь по извилистым оврагам, залитым глубокой грязью, займет у него не один час, если он не заплутает или не увязнет в трясине по пояс.

Хока Уште закрыл глаза, подумал о своем видении, справился с дрожью в ногах и снова запрыгал с камня на камень, вбирая в себя силу, что втекала через ступни и поднималась к щиколоткам, коленям и паху. Все тело покалывало, мышцы упруго сокращались сами собой, как у шамана-ювипи, исполненного духовной силы. Синяки сходили на глазах, царапины затягивались.

Пара сотен шагов по степной траве — и Хока Уште оглянулся на Мако-сича. Лишь белые скалы и белые пески сияли на солнце.

Он не смог найти место своей стоянки. Он потерял не только лошадь и нож: ливневые потоки унесли или погребли под наносами его лук и стрелы, одеяло, кремни, сменную одежду и крохи съестного, оставленные про запас. Через час Хока Уште прекратил поиски и зашагал на восток.

Голый, с все еще подрагивающими от избытка энергии-вакан мышцами, он шел к горизонту идеально плоского мира, слегка прихрамывая, когда наступал босой ногой на кактус или юкку. И скоро холмы Бэдлендса скрылись вдали у него за спиной.

Поначалу они представились Хромому Барсуку четырехглавым существом, идущим навстречу сквозь предвечернее знойное марево. Он нимало не усомнился, что это одно из чудовищ, о которых предупреждал его дед: сисийе или сийоко. Спрятаться было негде, вокруг куда ни глянь простиралась плоская прерия, да Хока Уште и не хотел прятаться. Он стоял и ждал, когда чудовище приблизится.

Четырехглавое чудовище оказалось не сисийей, не сийоко, а просто лошадью, везшей на спине троих молодых людей. Хока Уште понимал, что три воина из другого племени скорее всего будут поопаснее любого чудовища, но не двигался с места. Когда они подъехали поближе, он увидел, что лошадь изнурена и взмылена, а три воина годами не старше его. На лицах у них была боевая раскраска, и при виде Хоки Уште они воинственно завопили, вскинули свои жезлы славы и направили к нему полуживую лошадь.

«Сегодня хороший день, чтобы умереть», — подумал Хока Уште, но эта смелая фраза была лишь словами. Он не хотел умирать, и его сердце бешено колотилось. Он тем более не хотел умирать голым и беззащитным, от руки мальчишек кроу или шошонов, еще недостаточно взрослых, чтобы иметь собственного коня.

Они оказались не кроу и не шошонами. Хока Уште разглядел боевую раскраску, расслышал крики юных воинов, когда они приблизились, и опознал в них икче вичаза — бруле сиу, судя по грубому диалекту. Теперь он увидел, что они даже моложе его; старшему не больше пятнадцати лет. Мальчишки, со своей стороны, перестали испускать дикие воинственные кличи и остановили лошадь в десяти шагах от голого Хоки Уште. С минуту все молчали, тишину нарушало лишь хриплое дыхание измученной лошади да сухой стрекот кузнечиков в траве.

— Хока хей! — сказал наконец старший мальчишка. — Ты человек?

Хромой Барсук окинул себя взглядом и осознал, что он — голый, исцарапанный, покрытый запекшейся кровью — наверняка производит куда более устрашающее впечатление, чем эти юные воины.

— Да, — ответил он и назвал свое племя и род.

Старший мальчишка спрыгнул с лошади и подошел; жезл славы он по-прежнему держал наготове, словно решив все-таки прикоснуться к странному призраку. Однако он просто дотронулся до Хоки Уште рукой, удостоверяясь, что перед ним реальный человек, а потом отступил на шаг назад и вскинул ладонь:

— Мое имя Поворачивающий Орел, я сын Отрезавшего Много Носов. Это мои друзья, Несколько Хвостов и Пытавшийся Украсть Коней.

Хока Уште взглянул на двух мальчишек, молча хлопавших глазами.

— Вчера мы убили двух сусунов, и теперь за нами гонятся пятьдесят конных. — В голосе Поворачивающего Орла слышался не только страх, но и гордость.

Хока Уште посмотрел на восток, но не увидел там пятидесяти всадников. Расплывчатое пятно на горизонте вполне могло быть облаком пыли.

— Мы охотились, — сказал Поворачивающий Орел, — и наткнулись на сусуна, стоящего на привале у Белой реки. Он был со своей женщиной и мальчиком четырех или пяти лет. Завидев нас, мужчина вскочил на коня, подхватил сына и ускакал, бросив свою жену. Мы убили ее и пустились в погоню, хотя у нас всего одна лошадь на троих… — Поворачивающий Орел с гордостью указал на хрипящую лошадь. Хока Уште подумал, что несчастное животное вот-вот рухнет наземь от изнеможения.

— Когда он переходил вброд реку, — продолжал Поворачивающий Орел, — мы попали в него двумя стрелами, он свалился с коня, и мы настигли его ниже по течению. — Мальчик показал окровавленный скальп. — Он умер хорошо. Мы переплыли на другой берег и погнались за конем с сыном сусуна, но у ребенка руки были крепко привязаны к гриве, и лошадь оказалась быстрее нашей. Мы гнались за ними целый час, а потом перевалили через холм и увидали в долине военный отряд сусунов и маленького мальчишку среди них. Они бросились в погоню за нами. Около реки мы ненадолго оторвались от них, а теперь они снова идут по нашему следу. — Поворачивающий Орел горделиво дотронулся до своей груди.

Хромой Барсук с тревогой посмотрел на восток. Да, расплывчатое пятно вдали очень походило на облако пыли, и оно приближалось.

— Куда вы направляетесь?

Поворачивающий Орел покусал губу:

— Наша стоянка находится где-то между этим местом и рекой, но ночью в темноте мы проехали мимо нее. Повернуть назад мы не можем. Мы направляемся к О-ана-газе, Месту Укрытия.

Хока Уште кивнул. О-ана-газе назывался высокий холм в Мако-сича, на вершине которого несколько воинов смогли бы держать оборону против целого войска.

Но он находился во многих милях оттуда. На такой изнуренной лошади от военного отряда не убежать. Эти мальчики считай, что мертвы.

Поворачивающий Орел подступил поближе и заговорил почти шепотом, чтобы друзья не услышали.

— Я не боюсь смерти, но я буду скучать по девушке, которую зовут Видящая Белую Корову. Я обещал ей, что совершу деяние славы и вернусь к ней. — Мальчик посмотрел на Хоку Уште почти с жалостью. — Если сусуны не убьют и тебя тоже, я прошу передать Видящей Белую Корову, что я обязательно вернулся бы, будь моя воля.

Хока Уште моргнул.

Поворачивающий Орел отступил назад и громко сказал:

— Сегодня хороший день, чтобы умереть. — Он вскочил на лошадь. Двое мальчишек позади него казались очень юными и очень испуганными.

— Хока хей! — крикнул Поворачивающий Орел и ударил пятками по взмыленным бокам лошади. Взять в галоп измученное животное не смогло бы при всем желании, но рысью пойти кое-как сумело.

Хока Уште посмотрел, как они медленно удаляются на запад, потом перевел взгляд на восток. Он уже отчетливо видел пыльное облако. И после минутного колебания он двинулся ему навстречу.

Будь трава высокой, Хромой Барсук спрятался бы в ней, но он шагал по голой степи со скудной малорослой растительностью, где на мили окрест все видно как на ладони. Там не было ни крупных камней, ни деревьев, ни больших кустов юкки. Пыльное облако настигло бы его, даже если б он побежал. Единственной неровностью рельефа в пределах видимости была едва заметная длинная впадина, пролегавшая между ним и военным отрядом шошонов, и Хока Уште шагал к ней с решимостью обреченного. Он знал, что для шошонов не имеет значения, один человек или трое убили мужчину и женщину из их племени: сейчас скальп любого лакота утолит гнев разъяренных воинов. Мальчик машинально дотронулся до своих распущенных спутанных волос.

Он уже начинал понемногу различать всадников, когда достиг высохшего речного русла — мелкого и узкого, меньше дюжины шагов в ширину. В нем не было никакой растительности, и оно недостаточно круто извивалось, чтобы предоставить хоть мало-мальское укрытие, но Хока Уште все равно спрыгнул в него. Здесь он останется незамеченным еще минуту-другую. Земля под ним уже дрожала от топота копыт.

Хромой Барсук прошел шагов двадцать на север, слыша храп лошадей и крики шошонов, а потом вдруг заметил дыру в земле с восточной стороны русла. Дыра была маленькая — вероятно, барсучья нора. При виде ее мальчика осенило.

Хока Уште был худой. Военный отряд находился всего в минуте от сухого русла, когда он принялся лихорадочно разрывать землю, расширяя отверстие, чтобы пролезть в него. Потом он подтянулся на каком-то торчащем корне и с усилием просунул ноги. Протиснуться дальше он сумел только потому, что был голый, скользкий от пота и не имел при себе никакого оружия.

Обдирая бедра о каменистую почву, он умудрился протолкнуться глубже в сужающуюся нору, но верхняя половина тела все еще оставалась снаружи. Шошоны не могли не заметить его. Земля гудела от топота боевых коней. Хромой Барсук протиснул руки вдоль тела и принялся пальцами рвать корни, выцарапывать мелкие камешки в отчаянных стараниях расширить лаз. Его тело проскользнуло еще глубже, теперь из песчаной почвы торчали только плечи и голова.

Гиканье воинов и лошадиный храп слышались уже совсем близко.

Хока Уште постарался стать меньше, тоньше, скользче. Рыча от натуги и нещадно обдирая уже исцарапанную кожу, он принялся протискиваться дальше в нору, и наконец на поверхности осталась одна лишь макушка, похожая на спину гигантского паука. Пролезть дальше не получалось. Как он ни извивался, как ни напрягался, он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, ни плечами, чтобы пропихнуться в нору хоть на палец глубже.

Лошади, скакавшие впереди, уже были рядом.

Хромой Барсук повертел, потряс головой, пытаясь присыпать свои блестящие черные волосы песком и серой пылью.

Первая лошадь достигла речного русла и остановилась прямо над ним. Хока Уште ощущал топот копыт и тяжесть животных. Подъехали еще всадники и тоже остановились над ним и по обе стороны от него на восточном берегу русла. Конь предводителя отряда нетерпеливо бил копытами, и песок из-под них стекал струйкой по откосу прямо на торчащую из норы макушку. Мальчик стиснул зубы и зажмурился, живо представляя, как шошоны смотрят на него, указывают копьями, спешиваются.

Раздались крики на гортанном шошонском языке.

Тут Хромому Барсуку было бы самое время запеть свою песню смерти, но он еще не удосужился ее сочинить. Теперь он жалел о бесполезно потраченных часах, проведенных у ручья в ожидании Бегущего Олененка. Воину лакота, осознал он, следовало бы заниматься вещами поважнее. Например, готовиться к смерти.

Предводитель отряда снова закричал, испустил леденящий кровь боевой клич, и его конь спрыгнул в узкое русло, пролетев прямо над головой Хоки Уште. Потоки песка сползли по откосу на мальчика, забивая рот и нос, не давая дышать.

Хромой Барсук подавил желание забиться всем телом, закашляться, заорать. Он лежал не дыша, пока лошади проносились над ним и сухой песок продолжал стекать на голову, уже почти полностью засыпанную. Все его мышцы были напряжены, он с ужасом ждал, что вот-вот каменный наконечник стрелы или копья вонзится ему в череп, и кожу на макушке противно покалывало. Тяжелый топот продолжался, казалось, целую вечность. Но наконец стал удаляться.

Выплюнув песок, Хока Уште лихорадочно вертел и тряс головой, пока не получил возможность дышать, а потом попытался выползти из норы. Это оказалось непросто, да и внезапный приступ панической клаустрофобии не помог делу. Если бы не страх смерти от руки шошонов, он завопил бы о помощи.

Когда он наконец выбрался, солнце уже отбрасывало длинные тени через сухое русло. Совершенно обессиленный, Хока Уште долго лежал пластом на белом песке, стараясь отдышаться. Он был весь в крови, земле и песке. Вернись сейчас шошоны, они наверняка настолько испугались бы его вида, что не стали бы убивать на месте. Но они не вернулись.

Уже почти стемнело, когда Хока Уште на дрожащих ногах взобрался по песчаному откосу русла. Здравый смысл подсказывал, что идти следует на восток или на север, а не на запад, куда направились шошоны и их жертвы, но любопытство взяло верх. Хромой Барсук пошел по широкой полосе лошадиных следов, убеждая себя, что в такой темноте он сумеет спрятаться даже в низкой траве, если всадники будут возвращаться этим путем.

Он нашел трех мальчишек бруле сиу вскоре после того, как взошло полуполное ночное солнце и пролило свой молочный свет на землю. Звезды сияли ярко, Млечный Путь был отчетливо виден, несмотря на яркую луну.

Шошоны настигли мальчиков в считаных минутах скачки от речного русла. Лошадь сиу лежала там, где упала и издохла. На трупе животного не было никаких ран. Отпечатки множества копыт вели на северо-восток.

Трое юных воинов лакота лежали на расстоянии вытянутой руки друг от друга.

У самого младшего, которого Поворачивающий Орел представил по имени Пытавшийся Украсть Коней, в шее осталась торчать стрела шошонов. На груди и животе темнели раны от дюжины других стрел. Руки широко раскинуты, словно от удивления. Лунный свет отражался в открытых глазах, блестел на белой кости оскальпированного черепа. Мальчик по имени Несколько Хвостов выглядел так, будто его с головой окунули в красный ягодный сок. Шошоны не только сняли с него скальп, но также отрубили пальцы, вырезали язык и сердце.

Поворачивающий Орел лежал поодаль от товарищей, в распластанной позе, заставлявшей предположить, что он сражался с убийцами. Горло у него было перерезано от уха до уха, и зияющая рваная рана словно улыбалась Хоке Уште. Шошоны содрали с него скальп и вырезали язык, а еще отрезали уши, кисти, детородный член и яички. Один глаз Поворачивающего Орла теперь смотрел с расстояния пары шагов, насаженный на острый лист юкки.

Хромой Барсук отвернулся, судорожно хватая ртом воздух. Восстановив дыхание, он снова взглянул на убитых. Он хотел бы спеть для них песню смерти, хотел бы облегчить им путь на юг, но не знал ритуала.

«Когда я стану вичаза ваканом, — пообещал он себе, — я научусь всему этому».

Он повернулся прочь и зашагал на восток по залитой лунным светом равнине.

Они нашли его спустя день, ночь и еще день. Все это время Хока Уште не спал и не ел. Он не смастерил себе никакого оружия, не попытался прикрыть чем-нибудь наготу. Его раны гноились, кожа горела от солнечных ожогов и лихорадочного жара, и он напряженно прислушивался к шепчущим голосам в мозгу. Хока Уште шел, пока хватало сил идти, потом стоял на одном месте, пока ноги держали. Он не сознавал, что упал, и у него было туманное ощущение, будто он пытается ползти по крутому склону самой земли. Когда подъехали всадники, мальчик смутно осознал, что какие-то огромные существа заслонили солнце. Он был уверен, что это духи, явившиеся за ним, чтоб унести на юг, и очень удивился, услышав лакотскую речь с акцентом бруле.

Когда Хока Уште очнулся спустя какое-то время, он лежал между мягкими одеялами. Сквозь откинутый кожаный полог типи лился свет вечернего солнца, густой медово-желтый свет, на какой он любил смотреть в детстве, лежа в уютной безопасности дедушкиного и бабушкиного жилища. В первый момент он решил, что ему все привиделось в лихорадочном бреду — он обливался холодным потом, как бывает после сильного жара, — но потом над ним склонилась безносая старуха, сказала что-то на отрывистом наречии бруле другой безносой старухе, и Хока Уште понял, что все происходило не во сне, а наяву.

Кроме них, в палатке находилась еще одна — помоложе, с неповрежденным лицом, хранившим суровое выражение. Она наклонилась над Хромым Барсуком и сказала:

— Значит… ты живой.

Юноша не знал, как на это ответить.

Все три женщины покинули палатку, и Хока Уште опять стал засыпать, но тут в типи вошел здоровенный мужчина со свирепой физиономией.

— Это сусуны раздели тебя догола, отняли оружие, украли твою лошадь и оставили тебя там истекать кровью? — резко спросил он.

Хока Уште непонимающе уставился на него.

— Нет, это гроза. Сусуны меня не видели. — Он немного помолчал. — Ты — Отрезавший Много Носов.

Мужчина грозно нахмурился и дотронулся до своего ножа:

— Откуда ты знаешь?

— Я видел твоего сына, Поворачивающего Орла.

Отрезавший Много Носов шумно выдохнул:

— Он жив?

— Нет.

Великан покачнулся, словно от сильного удара:

— Сусуны?

— Да.

— Другие двое… Несколько Хвостов и Пытавшийся Украсть Коней…

— Мертвы.

Отрезавший Много Носов медленно кивнул.

— Тогда понятно, почему свистел призрак… — Он осекся. — Назови свое имя и племя и объясни, как ты оказался там один, голый и весь в крови.

Хока Уште представился и пояснил, что отправился в странствие после того, как получил видение. Мужчина не стал расспрашивать про видение.

— Ты сможешь отвести нас к телу моего сына? — спросил он.

— Думаю — да.

— Утром? На рассвете?

Хромой Барсук чувствовал страшную слабость после всех испытаний и лихорадки, но вспомнил изуродованное тело Поворачивающего Орла, не обряженное и не погребенное с должными почестями — лежащее в прерии, где оно могло стать кормом для животных, ведать не ведающих, кто такой Поворачивающий Орел.

— Сегодня, — сказал Хока Уште. — Я отведу вас туда до восхода ночного солнца.

— Нет, — после минутного раздумья произнес Отрезавший Много Носов. — Нельзя оставлять женщин одних, когда ванаги бродит в ночи. Отведешь нас к телу Поворачивающего Орла, когда призрак уйдет. — И он удалился прочь, оставив юношу спать.

Позже, когда стало смеркаться, суровая женщина принесла ему миску супа. Она коротко представилась: Красный Хвост. Прихлебывая густой бульон, Хока Уште попытался завязать разговор:

— А две другие женщины… с отрезанными носами… они твои сестры?

— Нет, — ответила Красный Хвост. — Это другие жены Отрезавшего Много Носов.

Хока Уште на секунду задумался.

— Они что… это… того… — У лакота издавна повелось в наказание за неверность рассекать женам ноздри или отрезать нос. Но Хромой Барсук не знал, как выразиться потактичнее. — Это потому, что они… — Он неловко умолк.

— Да, — сказала Красный Хвост. — У Отрезавшего Много Носов было пять жен, и только одна из них — я — сохранила нос в целости. Остальные заявляли о своей невиновности, но он очень ревнив.

Хока Уште проглотил кусок мяса, плававший в бульоне.

— Наелся? — спросила Красный Хвост и, не дожидаясь ответа, забрала у него миску. — Я должна идти. Уже темнеет. Мне нельзя находиться в типи наедине с тобой.

И суроволицая женщина быстро удалилась, Хока Уште не успел даже сказать «пиламайе».

Хромой Барсук проснулся в темноте от свиста и собачьего лая. Он сразу понял: там, в ночи, — призрак, упомянутый Отрезавшим Много Носов.

Свист был мелодичный, завораживающий, сладостный для слуха. Хока Уште сел на постели с бешено стучащим сердцем, испытывая острое искушение пойти на свист, пускай и предназначенный не для него. Собаки заходились лаем. Он пошарил вокруг в поисках своего ножа, тотчас вспомнил, что потерял его, мгновением позже осознал, что кто-то надел на него новую набедренную повязку, а потом встал и тихонько выскользнул за полог типи, решив найти источник чудесных звуков.

Костры в селении бруле не горели. Тридцать-сорок типи сияли молочной белизной в свете ночного солнца. Собаки перестали лаять, но рычали и скалились. Казалось, свист доносился с окраины стоянки, откуда-то неподалеку от типи Отрезавшего Много Носов. Хока Уште двинулся на звук, но в следующий миг его вдруг схватили чьи-то сильные руки и потянули вниз.

Отрезавший Много Носов и еще с полдюжины воинов сидели на корточках за стволом поваленного дерева. Здоровенный мужчина знаком велел Хромому Барсуку молчать, и все опять стали вглядываться поверх ствола в одинокий типи, стоявший поодаль на траве. Внезапно какая-то высокая тень проскользнула по прерии к типи, и свист зазвучал громче.

— Ванаги, — выдохнул Хока Уште.

Отрезавший Много Носов кивнул:

— Это призрак Поворачивающего Орла. Он пришел за своей винчинчале.

— Видящая Белую Корову, — прошептал Хока Уште. — Он говорил мне.

Теперь высокая тень кружила вокруг типи. Руки у нее были очень длинные, ноги колыхались в воздухе, не касаясь земли. Один глаз у призрака тускло мерцал, на месте другого чернела дыра. Хромой Барсук содрогнулся, вспомнив глазное яблоко, наколотое на острый лист юкки.

— Мой сын немного научился любовной магии от своего дяди, — печально прошептал Отрезавший Много Носов. — Это голос сийотанки.

Хока Уште понимающе хмыкнул. Он слышал о чарующей флейте из арсенала любовной магии. Любая девушка, услышав пение сийотанки, последует за тем, кто на ней играет, и страстно влюбится в него. Мелодичный свист становился все громче, завораживал все сильнее. Хока Уште увидел, как полог типи отодвинулся, и из темного проема на лунный свет выступила юная женщина — не иначе Видящая Белую Корову.

— Начали! — громко скомандовал Отрезавший Много Носов, и дюжина воинов с дикими криками выскочила из укрытий.

Призрак взвился выше в воздух, на несколько мгновений неподвижно замер, точно испуганный олень, а потом закружился, как дым на ветру. Продолжая вопить и орать, воины бросились к типи Видящей Белую Корову. Свист стал глуше, теперь он походил не столько на голос флейты, сколько на шелест ветра в листве, Хока Уште тоже принялся орать и размахивать руками, он заметил среди прочих шамана с черной полосой таха топта сапы на лице, который гремел вагмухой из священного плода горлянки, отгоняя призрака.

Внезапно кружащая в воздухе тень стремительно завертелась подобием пыльного смерча, а потом разлетелась на тысячу частиц — словно черная пыль, рассеянная ветром в лунном свете. Слабый свист обратился чуть слышным эхом, а потом и вовсе смолк.

— Сегодня он больше не вернется, — сказал вичаза вакан.

Воины пошли успокоить Видящую Белую Корову и ее мать. Отрезавший Много Носов приблизился к Хромому Барсуку:

— То же самое было прошлой ночью и позапрошлой. Так мы поняли, что мой сын умер. Сейчас мы поедем похоронить его.

Мальчишки привели лошадей, двадцать воинов вскочили верхом, кто-то подсадил ослабшего Хоку Уште, и отряд выехал в залитую лунным светом прерию.

Была середина утра, когда они наконец отыскали тела. Стервятники уже слетелись на поживу, глаза у мальчиков были выклеваны, лица почти полностью съедены. Отрезавший Много Носов пронзил стрелой жирную птицу, рвавшую печень его сына и не успевшую взлететь.

Воины привезли с собой палаточные шесты на волокуше и теперь разрубили жерди, чтоб соорудить три погребальных помоста. Мать Поворачивающего Орла прислала лучшую военную рубаху и особые мокасины для мертвых, с вышитыми на подошвах бисерными узорами, символизирующими мир духов. Мальчика одели должным образом, а родственники Нескольких Хвостов и Пытавшегося Украсть Коней обрядили своих мертвецов. Наконец все три тела положили на погребальные помосты, и шаман по имени Бизоний Глаз произнес нужные слова и почтил духов курением священной трубки. К полудню церемония завершилась, двадцать воинов и Хока Уште сели на лошадей и двинулись прочь.

— Ваш лагерь совсем в другой стороне, — сказал Хромой Барсук, когда сообразил, что они направляются на запад, к Мако-сича.

Отрезавший Много Носов лишь коротко рыкнул в ответ и принялся на ходу наносить боевую краску.

Хока Уште понял, что находится в военном отряде, и сказал:

— У меня нет оружия.

— Это не твое сражение, — отозвался седоволосый воин, ехавший рядом с Отрезавшим Много Носов. — Но ты должен опознать сусунов, убивших наших мальчиков.

Хока Уште вспомнил, как он лежал в барсучьей норе лицом в землю, когда кони шошонов проносились над ним. Он промолчал.

К наступлению темноты они достигли границы Бэдлендса. Отряд устроил холодный привал, несколько разведчиков врассыпную пошли дальше в поисках шошонов. Они надеялись ночью найти вражескую стоянку, бесшумно приблизиться и напасть на них с первыми проблесками зари. Бруле, как и все остальные лакота, не любили сражаться по ночам.

Бруле не нашли стоянки. Весь следующий день они шли по следу, но большой военный отряд шошонов разделился на четыре или пять групп, и их следы почти затерялись на каменистых пустошах Мако-сича. К исходу третьего дня погони Хромой Барсук изнемогал от усталости и голода — они питались только васной и сырым мясом подстреленных мелких животных — и мечтал поскорее вернуться к собственным поискам. Его никто не спрашивал, но он считал, что Поворачивающий Орел со своими товарищами прежде всего не должен был убивать женщину-шошонку и ее мужа. Он не отважился сообщить свое мнение Отрезавшему Много Носов.

На четвертый день двое разведчиков вернулись на стоянку чрезвычайно возбужденные. Хока Уште прислушался к невнятной скороговорке бруле и понял, что разведчики нашли не шошонов, а вазичу. У юноши забилось сердце при мысли, что он воочию увидит пожирателей лучших кусков, но он спросил Бизоньего Глаза:

— Разве вы хотите отомстить не шошонам?

Шаман взглянул на него с прищуром.

— Они скорее всего уже перевалили через горы. Мы совершим месть там, где сможем.

К этому времени военный отряд зашел далеко на запад, гораздо дальше, чем хотелось бы Хоке Уште и остальным — ведь там находилось укрепление вазикунов, которое лакота называли фортом у Соснового ручья, а пожиратели лучших кусков — фортом Филипа Керни. Но именно рядом с фортом Отрезавший Много Носов со своими воинами и устроил засаду.

Настоящего вождя отряда звали Заряжающий Левой Рукой, но Отрезавший Много Носов был военным вождем и составлял планы боевых действий. Он послал седоволосого друга, Расправляющего Крылья Орла, и еще шестерых, чтобы они заманили вазичу к ручью. Воины шумно спорили за право пойти на такой подвиг. Хока Уште не изъявил желания принять участие в деле, поскольку по-прежнему не понимал, какое все это имеет отношение к его оюмни и почему вдруг убийство солдат-вазикунов станет местью за смерть Поворачивающего Орла. Но он помалкивал.

Когда Расправляющий Крылья Орел и его люди стали уводить за собой вазичу от крепости, выкрикивая насмешки и пытаясь совершать деяния славы, Отрезавший Много Носов поставил своих воинов в засаду на северной стороне Соснового ручья. Хока Уште получил задание стеречь лошадей в тополиной роще под северным склоном холма, пока вазикуны не окажутся у самой засады. Оттуда он слышал крики и выстрелы, но ничего не видел.

План удался. Двадцать девять солдат-вазичу и воз, который они сопровождали из форта, погнались за Расправляющим Крылья Орлом с товарищами и убили только одного из них — Высокого Убийцу Воронов. Оставшиеся шестеро завели солдат в речную долину. Под конец седоволосый воин приказал своим людям спешиться и повести лошадей в поводу, словно изнуренных, чтоб заманить солдат к самой реке.

Как только вазичу оказались у реки — слишком глубокой, чтобы перебраться вброд, и слишком быстрой, чтобы переплыть без труда, — Отрезавший Много Носов и его воины принялись стрелять по ним из винтовок, пистолетов и луков. В бою пали еще два бруле — Одна Сторона, получивший пулю в глаз и умерший на месте, и Храброе Сердце, раненный в живот и скончавшийся в муках через два дня, — но все до единого солдаты-вазичу погибли в перестрелке.

Как я сказал, самого сражения Хока Уште не видел, но когда стрельба прекратилась, он спустился к реке и впервые в жизни увидел пожирателей лучших кусков. К тому времени почти все они уже были раздеты, но несколько все еще оставались в своих синих рубахах и штанах. Первым вазикуном, попавшимся Хромому Барсуку на пути, оказался мальчишка не старше Нескольких Хвостов. Стрелы вонзились подростку в бедро и живот, но смертельным стало пулевое ранение в грудь. Хока Уште опустился на колени, с удивлением рассматривая вазикуна: волосы ярко-рыжие, кожа бледная, точно белое лягушачье брюшко, а широко раскрытые мертвые глаза — голубые-преголубые. Он глазел бы на такое диво и дольше, но тут подошел бруле по имени Пинающий Медведь и сказал: «Его скальп — мой. Этого вазичу убил я». Это был вызов, но Хока Уште молча отступил, предоставляя воину забрать трофей.

Вокруг двух трупов безостановочно кружила желтая собака.

— Это собака вазичу, — крикнул Пинающий Медведь, срезая скальп с рыжеволосого мальчика. — Но мы не стали ее убивать, она славная. Мы возьмем ее с собой и научим служить настоящим людям.

Около воза лежали голые мертвые вазичу с нелепо вывернутыми конечностями. Воины Отрезавшего Много Носов, бросившиеся ловить лошадей, с трупами ничего особенного не сотворили, только повыдергивали из них стрелы да сняли скальпы. Хромому Барсуку пожиратели лучших кусков — с волосатыми лицами, волосатыми телами и кожей цвета рыбьего брюха — показались уродливыми, но это были просто мужчины — с животами, задницами и детородцами, как у любых человеческих существ.

По-настоящему его заинтересовала телега. Он слышал о повозках с колесами, но никогда еще таких не видел. Эта была покрыта сзади белым брезентом, и когда Хока Уште наклонился, чтобы заглянуть в нее, навстречу ему внезапно рванулось оскаленное лицо умирающего солдата вазичу — как если бы пожиратель лучших кусков хотел его укусить. Хока Уште вскрикнул от неожиданности и отпрянул, а вазикун замахнулся на него каким-то металлическим предметом, но в следующий миг выронил его из руки, испустив дух. Хока Уште машинально подхватил предмет — увесистый, тяжелее ножа, но совершеннее бесполезный в качестве оружия: с двумя тонкими металлическими ручками вместо одного черенка и без какой-либо режущей или бьющей поверхности. Хромой Барсук обнаружил, что, если дергать ручки туда-сюда, маленькие железные челюсти на другом конце раскрываются и закрываются. Очевидно, вазичу пользовались таким приспособлением для хватания и вытаскивания разных предметов.

«Получишь подарок от пожирателя лучших кусков, чья душа отлетела». Слова из видения. Хока Уште спрятал диковинный инструмент под набедренную повязку и залез на коня, взятого во временное пользование у Отрезавшего Много Носов.

— Мы возвращаемся, — сказал военный вождь бруле. — Мы добыли лошадей и совершили месть. Вазикуны обвинят во всем сусунов и отомстят вместо нас.

Хока Уште кивнул и сказал:

— Я рад, что Поворачивающий Орел и его друзья отомщены. Теперь пойду своим путем.

Отрезавший Много Носов нахмурился:

— Хромой Барсук, мои жены и я надеялись, что ты останешься жить с нами и женишься на Видящей Белую Корову.

Хока Уште моргнул. Он видел девушку лишь мельком, когда призрак исполнял серенаду. Почему все пытаются женить его?

— Я бы с радостью, — сказал он, — но видение моей ханблецеи требует, чтобы я продолжал странствие. — Он соскользнул с позаимствованного белого скакуна.

— Возьми коня в подарок, — великодушно промолвил Отрезавший Много Носов. — Его зовут Кан Ханпи — белый сок древесины, который вазичу называют сахаром, — и его украл сам Поворачивающий Орел.

— Пиламайе, ате. — Хока Уште поклонился в знак благодарности.

Отрезавший Много Носов подал знак, и воин Расправляющий Крылья Орел выступил вперед с ножом, луком, стрелами и одеялом для Хромого Барсука. Вождь Заряжающий Левой Рукой протянул мальчику странный предмет: сосуд с плещущейся в нем жидкостью, размером поболе горлянки, запечатанный и очень гладкий на ощупь. То была вещь вазичу.

— Это кувшин со священной водой, — пояснил Отрезавший Много Носов, употребив слова «мни вакен», которыми лакота обозначали виски.

Хока Уште боязливо взял сосуд, зная заключенную в нем силу и опасность.

Заряжающий Левой Рукой оскалился:

— В повозке вазичу еще дюжина таких кувшинов. Пей осторожно. Со священной водой в человека входят духи без всякого приглашения.

Хока Уште снова поклонился в знак благодарности, воины выкрикнули «хока хей!» и пустились галопом обратно на северо-восток, а Хока Уште развернул коня на юго-запад и поехал прочь от этого места смерти.

В горах Биг-Хорн охотились горные кроу, шошоны, северные шайенны, северные арапахо и даже роды оглала-сиу из народа икче вичаза, но ни одно из племен не владело этими сумрачными холмами, и немногие храбрецы отваживались соваться туда в одиночку. Хромой Барсук отважился, но старался держаться подальше от рек, вдоль которых во множестве стояли форты вазичу — точно бусины, нанизанные на бизонью жилу. Кан Ханпи без труда переплыл Паудер-ривер, несмотря на ледяную воду, и неуклонно поднимался в горы, минуя реки Оттер-Крик, Форест-Крик и Уиллоу-Крик, пока не достиг местности, где не было никаких рек и лежали остатки зимнего снега. На высоте по ночам примораживало, и Хока Уште плотно кутался в единственное одеяло, подаренное воинами бруле. Звезды в кристально ясном небе светили ровно, не мерцая. Вокруг не было ни души.

В последующие три дня Хока Уште не охотился и ничего не ел, лишь изредка пил из ручейков, вытекавших из-подо льда. Он словно голодал и очищался перед парильным обрядом или ритуалом ювипи, хотя на самом деле у него и в мыслях такого не было. Он просто не хотел есть.

На четвертый день юноша увидел типи, стоящий на длинном скальном выступе, откуда весь снег сметало ветром, почти никогда не стихавшим на этой высоте. Внизу простирались горы, рассеченные долинами, далеко на востоке темнели плоские равнины. До сих пор конь Хромого Барсука ни разу не заартачился, даже когда всадник направлял его в ледяную реку или заставлял пробираться через глубокие сугробы, но теперь Кан Ханпи отказался подходить к типи ближе чем на сто шагов.

Хока Уште спешился и, взяв с собой лук и пучок стрел, направился к жилищу. Три женщины смотрели на него, пока он приближался.

Две из них, выглядывавшие из-за полога потрепанной палатки, были молодые красавицы из его видения — возможно, двойняшки и точно сестры. В платьях из белой оленьей кожи, с блестящими черными волосами, с лицами безмятежными и гладкими, как гладь сна. Третья — видимо, мать, — казалась сущим порождением кошмара.

Лицо старой карги, изрезанное глубокими морщинами, сплошь покрывали застарелые бородавки и гнойные чирьи. Один глаз затянут бельмом, второй злобно щурился. Сквозь грязные желтовато-седые волосы просвечивал череп в чешуйках перхоти. Платье из плохо выделанной рыжеватой шкуры скверно пахло. Спина старухи горбилась, словно одно из кривых деревьев, выросших под лютыми ветрами на этом высоком горном хребте.

— Добро пожаловать, — промолвила одна из молодых женщин, выступая навстречу Хоке Уште. Не обращая внимания на свирепый взгляд матери, она взяла юношу за руку и завела в жилище. — Твой дом далеко, юный вичаза. Поешь с нами и проведи здесь ночь.

Хока Уште кивнул, но не улыбнулся. Он знал, что это часть его видения и что он умрет, если не выберет правильную женщину сегодня ночью. А если он умрет, его народ лишится последней возможности взять верх над вазикунами, которые вскоре нахлынут на мир, точно древний потоп во времена Вакиньян и Унктехи.

Две молодые женщины сидели рядом с ним, пока старая карга варила суп из какого-то тухлого мяса. Когда они принялись за пищу, солнце уже заходило, и ветер подхватывал искры костра и разметывал над темными горами внизу, бросал в меркнущее небо, словно сея звезды в ночи.

Ко времени, когда Хромой Барсук управился с супом, уже полностью стемнело. Он заметил, что ни одна из женщин не прикоснулась к пище, а потому не стал есть мясо, только выпил бульон, противный на вкус. Когда последние икры костра унесло во тьму и в глазах двух прелестных сестер отражался лишь звездный свет, Хока Уште встал и двинулся было к выходу. Молодые женщины схватили юношу за руки, а старая мать свирепо уставилась на него зрячим глазом. Хватка у них была очень крепкая.

— Я просто стреножу лошадь на ночь и возьму свое одеяло, — сказал он. — Я мигом вернусь. Вот, оставляю здесь лук и стрелы, чтоб вы не сомневались.

Сестры улыбнулись, но одна из них сказала:

— Я пойду с тобой.

Она не покинула широкое полукружие скального выступа, но Кан Ханпи испуганно косил глазом и пятился, пока женщина находилась поблизости. Хока Уште постарался успокоить коня, хорошенько его спутал, взял одеяло и прочие вещи и двинулся обратно к обветшалому типи.

Приблизившись, молодая женщина взяла Хромого Барсука за руку и прошептала:

— Будь осторожен, храбрый юноша. Моя сестра и мать не из земного мира. Они едят людей.

Хока Уште прикинулся удивленным.

— Как это? — прошептал он, остро ощущая ее цепкие сильные пальцы на запястье.

Зубы красавицы блеснули в звездном свете:

— У моей сестры в потайном месте растут зубы, и если ты займешься с ней любовью, они вцепятся в тебя и не отпустят, пока моя мать не убьет тебя и не высосет всю твою кровь и жизненный сок, а твои останки положит в мешок и повесит на скале за типи.

Хока Уште остановился:

— Как такое возможно?

Девушка изящно повела рукой, и Хромой Барсук заметил, какие у нее длинные ногти.

— Сестра и мать приходятся родней Иктоме, человеку-пауку. Они не любят человеческих существ… ну разве только на ужин.

Хока Уште бросил взгляд на типи. Прекрасная сестра и ужасная мать казались смутными тенями у холодных углей костра.

— А ты?.. — прошептал он.

Девушка опустила голову:

— Я тоже прихожусь родней Иктоме, и у меня тоже там… много зубов… но я не злая. — Она дотронулась до его руки: — Поверь мне.

Хока Уште кивнул:

— Пиламайе.

Ночное солнце, казалось, восходило под ними — на такой высоте располагался скальный выступ, где стоял типи. Ветер усилился и завывал на все лады. Старуха уже улеглась на свою постель, но сестры ждали сразу за пологом. Одна из них поманила Хоку Уште.

— Минутку, — сказал он. — Мне надо помочиться.

Он заметил, что оставленные у костра лук и стрелы куда-то исчезли, и незаметно нащупал под рубахой сзади нож, подаренный Отрезавшим Много Носов.

Красавицы переглянулись и остались ждать у входного проема.

Хока Уште обогнул типи, подошел к самому краю скального выступа и помочился в темноту. Ледяной ветер кусал его че, точно зубы.

Юноша содрогнулся, коротко оглянулся через плечо, а потом проворно опустился на колени и заглянул под выступ. Там висели ряды сетчатых мешков, прикрепленных к скале каким-то клейким веществом. В тусклом ночном свете юноша с трудом разглядел разные части человеческих останков, белеющих сквозь частую липкую сеть: вот палец, а вот оскаленные зубы, вон пустая глазница, а вон лоскут бледной кожи.

Хромой Барсук встал, поправил набедренную повязку и повернулся обратно к типи. В темноте одна из сестер подступила к нему сзади. Он не знал наверняка, но ему показалось, что это не та девушка, которая разговаривала с ним немногим ранее.

— Моя сестра кое-что рассказала тебе, — взволнованно прошептала она.

— Да.

Девушка дотронулась до голой руки Хоки Уште.

— Это не я хватаю своего любовника потайными зубами и держу, пока мать убивает его, — прошептала она. — Я хочу сбежать отсюда. Не я, а моя сестра разделяет пристрастие нашей матери к человеческому мясу и человеческой крови. Поверь мне, и мы вдвоем перехитрим их и уйдем целыми и невредимыми.

Хока Уште кивнул:

— А как твоя мать убивает?

По губам девушки скользнула мимолетная улыбка:

— Видел ее горб? На самом деле это свернутый длинный хвост, усеянный шипами. Когда сестра схватит тебя своей виньян шан и ты завопишь от боли, старуха расправит хвост и станет рвать шипами твое тело.

Хромой Барсук попытался улыбнуться, но не сумел. Проследив направление его взгляда, девушка прошептала:

— У твоей лошади уже выпущены кишки. Старуха постаралась, пока ты мочился. На своих двоих тебе от них не убежать. — Она прикоснулась к спине Хоки Уште и легонько постучала пальцами по ножу, спрятанному под рубахой. — Мы спасемся лишь в одном случае: если ты убьешь их, когда они меньше всего ожидают нападения. Выбери меня первой для соития, и я обещаю не причинять тебе боли своими маленькими зубками.

Хока Уште вырвал руку из крепкой хватки:

— Но как я узнаю тебя в темноте?

— Я прикоснусь к твоей щеке, вот так. — Она провела пальцами по его лицу. — Потом, когда мы начнем делать зверя о двух спинах, закричи дурным голосом, словно я вцепилась зубами в твоего детородца. А как только они накинутся на тебя — убей обеих.

— Да, — прошептал Хромой Барсук, хотя тихое это «да» скорее всего потонуло в шуме крепчающего ветра. — Ступай вперед.

Глаза девушки блестели. Ночное солнце, холодное и белое, все еще восходило в черной пропасти под ними.

— Тебе правда не убежать от них.

— Знаю, — сказал Хока Уште. — Иди в типи. Я зайду следом.

Когда девушка превратилась в смутную тень в отдалении, Хока Уште вскинул над головой сжатые кулаки и прошептал, обращаясь к небу:

— Вакан Танка, оншималайе… О Великий Дух, сжалься надо мной.

Ветер свистел вокруг него наподобие сладкозвучной любовной флейты ванаги в селении бруле, и тихий голос произнес в мозгу Хока Уште: «Доверься зрению сердца».

Юноша кивнул, опустил руки и направился к типи.

В типи стояла кромешная тьма — лунный свет не проникал внутрь, поскольку там даже дымового отверстия не имелось, — и скверно пахло. Хока Уште подождал, когда глаза привыкнут к темноте, но все равно едва различал во мраке неясные очертания уродливой старухи, свернувшейся калачиком в глубине жилища, и двух сестер, лежащих поближе к входу. Они положили его одеяло между своими постелями из шкур.

— Что это за бугор такой? — прошептала одна из сестер, водя рукой по одеялу.

— Подарок, — прошептал Хока Уште, доставая сосуд с огненной водой. Он откупорил его и протянул ближайшей девушке, но она отрицательно повела ладонью, словно опасаясь, что в нем яд.

— Вот, смотри, — прошептал Хромой Барсук и отпил глоток мни вакен. Жидкость обжигала горло и на вкус напоминала самое мерзкое из лекарств, какими его когда-либо поила бабушка, но он умудрился не поперхнуться.

— Вот, — повторил он, снова протягивая в темноту сосуд вазичу.

— Нет, — прошептала одна из сестер, взяв у него сосуд и отставив в сторону. — Мы не хотим пить. Ложись.

Хока Уште потер щеку. Рухнул его единственный план: усыпить огненной водой обеих сестер, а потом расправиться с кошмарной старухой.

Сильные руки потянули юношу вниз, на одеяло. Его обволок сладкий запах девичьих тел. Одна из теней поднялась над ним и стянула с него рубаху. Другая стащила с него мокасины и скользнула ладонями вверх по бедру. Хока Уште завел руку за спину и сомкнул пальцы на черенке маленького ножа за секунду до того, как незримые руки спустили с него набедренную повязку. Теперь сестры походили на пепельно-серую тень ванаги Поворачивающего Орла, они плавно летали над ним, меняясь местами. Хромой Барсук постоянно поглядывал в сторону старой карги, но видел в глубине типи один лишь глаз, поблескивающий из-под шкур.

«Смотри чанте иста», — наказал голос в видении. Глазами сердца.

Четыре ладони ласкали его грудь. Острые ногти пробегали по щеке и горлу, спускаясь к ключицам. Теплое сладкое дыхание обжигало ухо.

«Одна из них лжет. И если моя ханблецея не солгала, одна из них должна быть хорошая… мать нашего народа. Потомица Женщины Белый Бизон. Они не могут обе лгать».

Хока Уште слышал, как они раздеваются рядом с ним. Девичьи тела источали запах вахпевастемна, сладкого благовония, используемого перед особо важными ритуалами. И еще какой-то аромат, более терпкий и возбуждающий.

Юноша почувствовал, что детородец у него встает, несмотря на обуревающий душу страх. Голые девичьи груди теперь скользили по его рукам и бокам. Одна из сестер спустилась ниже, и он ощущал жаркое дыхание на своем бедре.

Видение.

Потные тела влажно скользили по нему. В типи стояла кромешная тьма, но он смутно различал черные волосы у девушек на голове и в паху, видел глаза, зубы и губы, тускло поблескивающие в звездном свете. Послышался тихий скрип — точно мелкие зубы трутся друг о друга, — но юноша не понял, откуда доносится звук.

Одна из сестер потерла его че, чтобы он стал еще тверже, а другая провела грудями вверх-вниз по его голой груди. Они перекатывались туда-сюда через него, точно резвящиеся выдры.

— Я готова, — прошептала одна из них, подтягивая руку юноши к своей промежности. Он ощутил скользкую влагу и тотчас отдернул руку. Ему показалось или он действительно нащупал там что-то острое?

— Сейчас, ну же, давай, — прошептала та же самая сестра, а возможно — другая. Теперь они обе ласкали Хоку Уште. Сильная ладонь сжала его яички, потом скользнула вверх по стволу детородца, к набухшей головке.

— Давай, — раздался тот же голос. Или другой?

Кончики пальцев пробежались по щеке юноши. Одна девушка перевернулась на спину — сладко пахнущая, мокрая от пота — и раздвинула ноги, а вторая припала к нему сбоку и помогла приподняться, подхватив сильной ладонью под поясницу. Теперь одна пара грудей прижималась к спине Хока Уште, другая к плечу. Он осознал, что ножа у него в руке уже нет. Его че скользнул по липкому от пота девичьему животу, ощутил упругую шелковистость лобковых волос. Чьи-то руки сунулись вниз, чтобы ввести детородца куда положено.

Видение. Там было три сестры. Я слышал голос той, которая не говорила.

Хока Ушта попытался откатиться в сторону. Пара рук удержала его на месте, еще одна рука грубо схватила его че и попыталась затолкнуть в виньян шан девушке, лежащей под ним. В темноте нетерпеливо заклацали зубы.

Хромой Барсук отпрянул назад, яростно лягнувшись, услышал раздраженное шипение и лязг сомкнувшихся в пустоте зубов, а в следующий миг обе сестры разом набросились на него, обхватывая широко разведенными сильными ногами. Они втроем выкатились через входной проем палатки на звездный свет. Сейчас Хока Уште видел лонные зубы, блестящие и щелкающие в опасной близости от его че. Лица девушек, еще недавно красивые, теперь потемнели и стали походить на паучьи морды. Слишком много мерцающих глаз смотрело на него.

Одна из сестер с торжествующим шипением навалилась на юношу. Другая царапала длинными ногтями уязвимые места, стараясь засунуть детородец во влагалище. Хока Уште увидел, как у второй сестры хребет с треском отделяется от спины, обращаясь подобием скорпионьего хвоста, усеянного шипами.

Нашарив на земле рядом обугленное полено, он одним стремительным плавным движением подсунул его под свое бедро и толкнул вверх.

Сестра, сидевшая на нем, хрипло зарычала, когда ее виньян шан вцепилась зубами в полено и начала грызть, точно собака палку. Между их потных бедер полетели щепки. Сестры разом издали ликующий вопль, в котором не было ничего человеческого.

Хока Уште откатился в сторону, оттолкнув ногами поглощенную делом сестру. Вторая мощно прыгнула на него, и они оба повалились обратно в темный типи. Ротовые зубы вцепились в шею юноше, другие зубы терзали бедро. Выбросив руку далеко в сторону, Хока Уште нащупал свой нож под шкурой, схватил его и всадил по самый черенок между чешуйчатых грудей. Жуткое существо судорожно забилось, зашипело, испустило пронзительный предсмертный крик и издохло, откатившись прочь с ножом в груди.

Входной проем заслонила фигура второй сестры. Ее шипастый хвост бешено метался из стороны в сторону, раздирая стенки типи и впуская звездный свет. Хока Уште увидел, что покров палатки состоит из многих слоев человеческой кожи. Под падающими опорными шестами и хлопающими на ветру кожаными лоскутами он откатился в глубину типи, к груде одеял, сотканных из человеческих волос. Кошмарное существо пригнулось к земле, похожее на паука со скорпионьим жалом.

Хока Уште сел на что-то острое, нащупал под одеялом свои украденные стрелы и лихорадочно вытащил весь пучок, понимая, что на поиски лука времени нет. Существо уже приближалось к нему, подергивая руками, ногами и хвостом.

Вместо того чтобы попытаться убежать, Хромой Барсук ринулся вперед и вонзил пучок стрел в сверкающие глаза чудовища. И тотчас откатился в сторону, уворачиваясь от конвульсивно забившего хвоста.

Паук-скорпион испустил столь громкий вопль, что эхо еще не одну минуту прыгало по окрестным горам. Потом он слепо бросился прочь с торчащими в глазницах стрелами, споткнулся и упал, вновь вскочил на ноги и через секунду сорвался вниз со скалы, неподалеку от места, где висели мешки с человеческими останками.

Хока Уште подбежал к краю пропасти проверить, не повисло ли там чудовище, зацепившись за какой-нибудь выступ, и увидел в ярком лунном свете, как оно падает с тысячефутовой высоты на камни внизу. Пронзительный вопль паука-скорпиона и многократное эхо вопля слились в жуткую гармонию. Тишина, наступившая потом, казалась очень громкой.

Юноша вернулся в полуповаленный типи и хлопал по одеялам, пока не нашел свой лук и единственную стрелу. Он в испуге отпрянул назад, когда из-под груды рухнувших шестов медленно выползла закутанная в одеяла карга-мать.

— Стой, — прохрипел он, поднимая лук и натягивая тетиву.

— Я не причиню тебе зла, — раздался сиплый голос из-под одеял.

— Верю, — сказал Хока Уште. — Но не приближайся ко мне.

Старуха замерла на месте. Хока Уште сел, поджав ноги, и ослабил тетиву, не сводя настороженного взгляда с неподвижной темной фигуры.

— Кто ты? — прошептал он. Луна уже проделала полпути по небу, и ночь начинала клониться к утру.

— Я виньян сни, — промолвила одноглазая фигура. — Женщина-которая-не-женщина. Я одновременно родная и двоюродная сестра Женщины Белый Бизон, которая в свое время приходила к вашему народу. Смотри… — Она дотронулась сморщенной узловатой рукой до холодных углей кострища, и там тотчас вспыхнуло пламя.

— Это ничего не доказывает, — возразил Хока Уште. — Существа иктоме, которых я убил, наверняка умели делать такие же вапийя-фокусы.

— Верно, — вздохнула карга. — И я никак не могу доказать, что это тот же самый огонь, который моя родная-двоюродная сестра дала твоему народу. Бесконечный огонь.

Хока Уште долго молчал, глядя на языки пламени. Потом наконец проговорил:

— Если ты сестра Женщины Белый Бизон, то как оказалась здесь… — Он кивнул в сторону полуповаленного типи.

— Я была очень красивой, но очень непостоянной в мире духов, — проскрипела она надтреснутым старческим голосом. — Лила хинкнатупни с'а… Часто меняла мужей. Превращала мужчин в одержимых… висаюкнакскин. Одержимых страстью ко мне. Одним из них был сам Иктоме, человек-паук. Когда он надоел мне и я порвала с ним, он отдал меня своим сестрам-паучихам. Мужчин привлекали сюда не их чары, а мои. Июхависа юкнакскиньянпи… Это я превращаю всех в одержимых.

— Я не одержимый, — сердито выпалил Хока Уште.

Дряхлая карга улыбнулась, показав единственный зуб:

— Ты одержим с самого времени своего видения. Но тебя привела сюда не магия одержимости, а терийаку… любовь ко мне.

Хока Уште попытался рассмеяться — в конце концов, старуха представляла собой омерзительный мешок морщин, бородавок, чирьев и дряблой плоти, — но не сумел. Он вдруг осознал, что именно любовь составляла скрытый смысл видения и именно она привела его сюда. Юноша положил лук на землю и придвинулся ближе к уродливой карге.

— Если ты прикоснешься ко мне, — предупредила она, — за дальнейшее я не отвечаю.

— Я тоже, — промолвил Хромой Барсук и осторожно дотронулся до древнего создания.

И в следующий миг у него открылись глаза сердца. Мерзкая карга оказалась не каргой вовсе, а молодой девой, краше которой он в жизни не видел. Истлелые лохмотья превратились в платье из ослепительно белой оленьей кожи. Мягкие полные губы, кожа стократ шелковистее и глаже, чем у коварных существ, пытавшихся его одурачить, очаровательные глубокие глаза с густыми ресницами и длинные темные волосы, блестящие и переливающиеся в свете звезд. После долгого поцелуя Хока Уште подхватил красавицу на руки и отнес на свое одеяло. Он распустил завязки платья и стянул его с податливого теплого тела. Груди у нее были безупречной формы, пупок выступал нежным бугорком, и Хромой Барсук прильнул к нему щекой.

Она притянула лицо юноши к своему и прошептала:

— Нет, Хока Уште. В одном отношении я похожа на сестер человека-паука… — Она взяла его ладонь и положила себе между ног. Ее виньян шан была влажной от возбуждения, но она хотела показать не это. Хока Уште осторожно раздвинул пальцами нежные потайные губы и нащупал мелкие острые зубы. — Я сменила много мужей, потому что ни один из них не отваживался взять меня, когда обнаруживал…

— Тш-ш-ш… — прошептал Хока Уште, исследуя пальцами влагалище. — Это дело поправимое.

Она прерывисто вздохнула, изнемогая от желания, и сложила его пальцы в кулак:

— Да, если ты их выбьешь…

— Что? — тихо выдохнул юноша, гладя ее волосы свободной рукой. — Причинить тебе боль? Никогда!

Сестра Женщины Белый Бизон отвернула лицо:

— Значит, мы никогда не сможем…

Хока Уште потянулся через нее и достал из-под груды шкур сосуд с огненной водой вазичу, спрятанный там девушкой-пауком.

— Выпей это, — велел он. — А когда в тебя войдут духи и ты перестанешь чувствовать боль, я воспользуюсь подарком вазичу.

— Подарком? — переспросила она. Ее глаза округлились, когда он вытащил из скатанного одеяла клещи, доставшиеся ему от солдата — пожирателя лучших кусков.

Таким вот образом родная-двоюродная сестра Женщины Белый Бизон, прекрасная дева, впоследствии известная под именем Та Которая Улыбается, стала первой любовницей и единственной женой Хромого Барсука. Когда он вернулся в селение, шаманы созвали большое собрание и пришли к единодушному мнению, что именно она станет матерью детей, которые однажды выведут икче вичаза из темной пещеры обратно в настоящий мир.

А позже мой прадед признался, что вырвал тогда не все зубы, росшие в неположенном месте: один маленький зубик он все-таки оставил, уж больно приятные ощущения тот доставлял при соитии. Мой дед, которого я упоминал в своем рассказе, был первым ребенком мужского пола, родившимся у Хоки Уште и Той Которая Улыбается. Шрам у него на голове — оставленный при родах единственным лонным зубом матери — стал вакан-источником его силы, когда он сделался шаманом, провидцем и колдуном.

Я не застал в живых своего прадеда, но по рассказам знаю, что он и моя прабабушка дожили до глубокой старости, пользовались великим почтением всех вольных людей природы, всегда были очень счастливы и по милосердной воле судьбы умерли, прежде чем мир, который они знали, накрыла тень вазикунов. И умерли они с твердой верой, что однажды видение Хоки Уште сбудется и темная тень рассеется.

Я вижу твое выражение лица. Чувствую твое сомнение. Но не сомневайся: точно знаю, что эта история — чистая правда. И ты знай: я не сомневаюсь, что видение ханблецеи, полученное моим дедом, однажды станет явью. Ладно, теперь забирай свой аппарат и ступай восвояси. История закончена. Все, что следовало сказать, — сказано.

Говорят, последними словами, обращенными моим престарелым прадедом к умирающей жене, были «токша аке чанте иста васиньянктин ктело». Я увижу тебя снова глазами моего сердца.

И в этом я тоже не сомневаюсь.

Ну что ж, прощай. Митакуе ойазин. Да пребудет вечно вся моя родня. Дело сделано.

ФЛЭШБЭК

Кэрол проснулась, увидела свет утра — настоящего, в реальном времени — и с трудом подавила желание открыть последний двадцатиминутный тюбик флэша. Вместо этого она перекатилась на спину, надвинула на лицо подушку и сделала попытку заново представить свои сны, не поддаваясь ознобу пробуждения в реальном времени. Не сработало. Ложась в постель прошлой ночью, она просмотрела трехчасовой флэш о второй поездке на Бермуды с Дэнни, но потом ее сны стали хаотичными и бессвязными. Как жизнь.

Кэрол ощутила, как страх перед реальным накрывает ее ледяной волной: она не имела понятия о том, что этот день может принести ее семье: смерть или опасность, стыд, боль — одним словом, непредсказуемость. Прижав обе руки к груди, она свернулась в тугой комок. Не помогло. Озноб продолжался. Бессознательно выдвинула ящик прикроватного столика и даже подержала последний тюбик в руке, прежде чем заметила три пустых смятых контейнера, которые уже валялись на полу у кровати. Кэрол поставила последнюю двадцатиминутку на стол и пошла продолжать борьбу с утренним ознобом при помощи горячего душа, крикнув по пути Вэлу, чтобы тот вылезал из постели. Увидев открытую дверь в комнате отца, поняла, что он давно на ногах — еще до восхода солнца съел, как обычно, свои хлопья, запив их кофе, а потом возился в гараже, пока не пришло время вернуться в дом и приготовить кофе ей и тосты Вэлу.

Ее отец никогда не пользовался флэшем, пока в доме кто-то был. Но Кэрол постоянно находила в гараже тюбики. Старик проводил в «отключке» от трех до шести часов в день. И каждый раз просматривал одно и то же пятнадцатиминутное воспоминание, Кэрол знала. И каждый раз пытался изменить неизменное.

Каждый раз пытался умереть.

Вэлу пятнадцать, и он несчастен. В то утро он вышел к столу в интерактивной футболке от Ямато, черных джинсах и темных видеоочках, настроенных на случайную окраску. Ни слова не говоря, залил молоком хлопья и проглотил апельсиновый сок.

Дед вошел из гаража и встал в дверях. Деда звали Роберт. Жена и друзья всегда называли его Бобби. Теперь уже никто его так не называл. У него было слегка потерянное, чуть сварливое выражение лица — то ли от старости, то ли от частых «отключек», то ли от того и другого. Сосредоточившись на внуке, он кашлянул, но Вэл не поднял головы, и Роберт не понял, где сейчас мальчик — с ним, в настоящем, или в мелькании видеозаписи за стеклами очков.

— Тепло сегодня, — сказал отец Кэрол. Он еще не выходил на улицу, но в районе Лос-Анджелеса редкий день не был теплым.

Вэл хмыкнул, продолжая глядеть в направлении обратной стороны коробки с хлопьями.

Старик налил себе кофе и подошел к столу:

— Вчера звонила школьная программа-консультант. Сказала, что ты опять прогулял три дня на прошлой неделе.

Это привлекло внимание мальчика. Он вскинул голову, опустил очки на кончик носа и спросил:

— Ты сказал ма?

— Сними очки, — ответил старик. Это была не просьба.

Вэл снял очки, отключил телесвязь, сунул их в карман футболки и стал ждать.

— Нет, я ей не говорил, — сказал наконец дедушка. — Должен был сказать, но не сказал. Пока.

Вэл слышал угрозу, но не отреагировал.

— У такого молодого парня, как ты, не может быть никаких причин, чтобы баловаться «отключками». — Голос Роберта хрипел от старости и срывался от злости.

Вэл хмыкнул и отвел глаза в сторону.

— Я серьезно, черт побери, — рявкнул дед.

— Кто бы говорил, — ответил Вэл полным сарказма голосом.

Роберт шагнул вперед, его лицо было в пятнах, кулаки сжаты, как будто он хотел ударить парня. Вэл встретил его взглядом в упор и смотрел, пока старик не опустил кулаки и не успокоился. Когда старик заговорил вновь, в голосе его была вынужденная мягкость:

— Я серьезно, Вэл. Ты еще слишком молод, чтобы часами смотреть…

Вэл соскользнул со стула, взял школьную сумку и потянул дверь.

— Что ты знаешь о том, каково это — быть молодым? — сказал он.

Его дед моргнул, как будто его ударили. Он открыл рот, чтобы ответить, но, пока собирался с мыслями, мальчика след простыл.

Вошла Кэрол, налила себе кофе:

— Вэл уже ушел в школу?

Не отрывая взгляда от двери, Роберт кивнул.

Роберт опускает глаза, видит свои руки, вцепившиеся в борт темного лимузина, и сразу понимает, где и в каком времени он находится. Жара для ноября невероятная. Его взгляд переходит на окна домов, потом на толпу — здесь вдоль улицы стоят всего по двое в глубину, — потом возвращается к окнам. Время от времени он поглядывает на затылок человека, сидящего в открытом «Линкольне» впереди. «Ланцер, кажется, сегодня спокоен», — думает он.

Собственные мысли доносятся, как шепот радио, настроенного на какую-то далекую волну. Думает он об открытых окнах и о медлительности мотокортежа.

Роберт соскакивает с движущегося автомобиля и ленивой трусцой догоняет синий «Линкольн» Ланцера, где занимает позицию у левого заднего крыла, продолжая обшаривать взглядом толпу и окна домов. Бежит он легко, как бы отдыхая; его тридцатидвухлетнее тело в отличной форме. Через два квартала застройка меняется — исчезают высотные дома, чаще попадаются пустыри и маленькие магазинчики, толпа больше не обступает дорогу, — Роберт отстает от «Линкольна» и возвращается на борт первой машины сопровождения.

— Ты так совсем выдохнешься, — говорит со своего места Билл Макинтайр.

Роберт ухмыляется второму агенту и видит собственное отражение в его солнечных очках. «Я так молод», — в тысячный раз за это мгновение думает Роберт, оставаясь мысленно настроенным на окна многоэтажки впереди. Он думает о маршруте, когда мимо проплывают таблички с названиями улиц: Мейн и Маркет.

«Слезай! — безмолвно кричит он сам себе. — Отпусти машину! Беги туда».

Он весь кипит от разочарования, видя, как не реагирует на крик внутреннего голоса. Другие мысли вопрошают, не стоит ли ему подбежать к «Линкольну» сзади, но невысокие здания по сторонам и редеющая толпа убеждают в том, что делать этого не нужно.

«Нужно! Беги! Хотя бы подойди поближе».

Голова Роберта разворачивается прочь от толпы по направлению к синему «Линкольну». При виде знакомой копны каштановых волос он внутренне напрягается. Вот он. Взгляд Роберта продолжает движение влево, и «Линкольн» уходит из его поля зрения. Начинается открытый участок: кочковатая лужайка и группа деревьев.

Роберт с точностью до доли секунды знает, когда он сойдет с машины сопровождения, но все же напрягает тело, пытаясь заставить его спрыгнуть чуть раньше. Не помогает. Он делает шаг в то же мгновение, что и всегда.

В считаные секунды он добегает до «Линкольна». Его внимание отвлекается вправо, где кучка женщин выкрикивает слова, которые он так никогда и не смог разобрать. Глен и остальные в машине тоже как по команде поворачиваются вправо. Четыре женщины с фотоаппаратиками «Брауни» что-то кричат пассажирам «Линкольна». Роберту хватает трех секунд, чтобы разглядеть всех четверых и оценить как не представляющих угрозы, однако их лица врезаются в его память сильнее, чем лицо покойной жены. Когда однажды в середине девяностых он увидел сгорбленную старуху, которая переходила дорогу где-то в пригороде Лос-Анджелеса, он сразу опознал ее как третью справа от той обочины тридцать два года назад.

«Давай… прыгай на подножку „Линкольна“!» — командует он себе.

Вместо этого он протягивает руку, точно прощаясь, похлопывает по запасному колесу, прикрепленному к синему «Линкольну» сзади, и возвращается к машине сопровождения. Впереди мотоциклы и головной автомобиль уже сворачивают с Мейн к Хьюстону. Синий «Линкольн»-кабриолет несколько секунд спустя следует за ними, на правом повороте замедляя ход больше, чем головная машина, чтобы не трясти пассажиров на заднем сиденье. Роберт снова ступает на подножку следующей за ним машины сопровождения.

«Посмотри вверх!»

Скользнув взглядом влево, Роберт отмечает, что железнодорожные рабочие столпились на эстакаде, под которую вот-вот нырнет головной автомобиль. Ругнувшись про себя, он думает: «Паршивая работа». Все три автомобиля уже медленно поворачивают влево, на Элм-стрит. Роберт наклоняется в открытый салон машины сопровождения и говорит:

— Железнодорожный мост… люди. — На переднем сиденье командир, Эмори Робертс, уже заметил их и взялся за портативное радио. Роберт машет полицейскому в желтом дождевике на эстакаде и жестами велит ему очистить мост. Тот машет ему в ответ.

— Черт! — говорит Роберт. «Пошел!» — командует он себе.

Синий «Линкольн» проезжает прямо под рекламным щитом «Херц» с огромными часами. Они показывают ровно 12.30.

— Неплохо, — говорит Макинтайр. — Опоздание минуты на две, не больше. Через пять минут мы его привезем.

Роберт следит за железнодорожным мостом. Рабочие отошли от края подальше. Между ними и ограждением стоит коп в желтом дождевике. Роберт, слегка расслабившись, бросает взгляд вправо, на большое кирпичное здание, мимо которого они проезжают. Вышедшие на обеденный перерыв рабочие машут им со ступенек и с обочины.

«Пожалуйста… Господи, пожалуйста… сделай так, чтобы он шагнул сейчас».

Роберт оглядывается на эстакаду. Полицейский в дождевике машет рукой, рабочие тоже. На том же мосту двое мужчин в длинных плащах делают шаг вперед, но не машут. «Детективы в штатском или люди Голдвотера», — думает Роберт. Позади этих мыслей в его мозгу раздается крик: «Беги! Беги быстрее!»

— Полпути к базе. Пять минут до места назначения, — говорит Эмори Робертс по радио Марту.

Роберт устал. Прошлой ночью в Форт Уорте они с Гленом, Биллом и другими парнями за полночь играли в покер. А сегодня еще эта жара… Он встряхивает правой рукой, отлепляя от плеча и спины помокшую рубашку. Роберт слышит, как Джек Реди говорит что-то с другого конца машины сопровождения и смотрит на него. Люди на обочинах машут руками и кричат что-то веселое. Трава здесь куда зеленее, чем в Вашингтоне.

Раздается какой-то звук.

«Беги! Время еще есть!»

«Господи, — слышит он свои мысли, — кто-то из этих чертовых рабочих запустил сигнальную петарду».

Роберт смотрит вперед, видит розовое женское платье, видит, как вскидывает руки Ланцер, высоко подняв локти и прижав ладони к горлу.

Подошвы Роберта касаются земли, когда эхо первого выстрела еще прыгает от стены к стене, как мяч. Он изо всех сил мчится по раскаленному асфальту, сердце колотится. Позади него водитель машины сопровождения нажимает на газ и тут же резко тормозит. В это нельзя, невозможно поверить, но водитель синего «Линкольна» вопреки всем инструкциям и правилам замедлил ход огромной машины. Звук раздается снова. Один из «копов» сопровождения смотрит на свою мотоциклетку с таким видом, как будто та пальнула в него.

Не проходит и трех секунд, а Роберт уже лежит, распластавшись, на багажнике «Линкольна».

Грохочет третий выстрел.

Роберт видит удар, слышит его звук. Копна блестящих каштановых волос на затылке Ланцера исчезает в дымке розовой крови и белого мозгового вещества. Фрагмент президентского черепа, розовый, как мякоть арбуза, взмывает в воздух и приземляется на багажник «Линкольна», прямо на декоративное заднее колесо.

Левая рука Роберта уже сжимает металлическую ручку, а левая нога стоит на ступеньке, когда «Линкольн» наконец начинает набирать скорость. Его нога соскальзывает, волочится по асфальту. Только онемевшие пальцы левой руки соединяют его теперь с мчащимся автомобилем. Он слышит свои мысли, что лучше пусть его разобьет об асфальт, чем он разожмет пальцы.

«Теперь уже неважно, — думает он про себя. — Теперь все неважно».

Невероятно, но женщина в розовом платье вылезает на багажник. Роберт думает, что она хочет протянуть ему руку, помочь забраться в автомобиль, но потом с ужасом понимает, что она всего лишь тянется к осколку черепа, застрявшему в декоративном колесе. Сверхчеловеческим усилием он выбрасывает вперед правую руку и хватает ее за запястье. На миг ее глаза стекленеют, она замирает… и помогает ему забраться на багажник газующего автомобиля.

«Поздно. Слишком поздно».

Роберт толкает ее в забрызганный салон, заставляет лечь в проход между сиденьями. Потом закрывает своим телом ее и того, другого, на заднем сиденье. Беглый взгляд подтверждает то, что он уже понял, когда услышал, как вошла третья пуля.

Теперь машина несется во весь опор, хотя уже поздно. Мотоциклы мчатся впереди, воют их сирены.

«Опоздали».

Роберт всхлипывает. Ветер смахивает его слезы.

Всю дорогу к госпиталю Паркленд он плачет.

В то утро «Хонда» Кэрол оказывается заряжена лишь наполовину — то ли из-за очередного отключения энергии, то ли из-за проблем с батареями самой машины. Кэрол надеялась и молилась, чтобы дело было в отключении. Ей нечем было платить за новый ремонт.

Зарядки должно было хватить ровно на дорогу до работы и обратно.

Направляющее шоссе один-пять забито машинами до полного ступора. Как всегда, Кэрол испытала желание вывести «Хонду» на почти пустую полосу для випов и объехать пробку. По полосе проезжали редкие «Лексусы» и «Аккура Омеги», шоферы со стоическим выражением, на задних сиденьях японские лица, склоненные над бумагами или энергетическими книгами. «Хорошо бы, — думает она, — промчаться с ветерком милю-другую, прежде чем дорожная полиция отключит мне питание и подтянет к обочине».

В общем потоке Кэрол тащилась вперед, наблюдая, как падает уровень зарядки. Она думала, что причина задержки — обычный ремонт моста или дорожные работы, но, подъехав к повороту на Санта-Монику, увидела «Ниссан Вольтер» в окружении машин полиции. Водителя как раз вытаскивали наружу. Его глаза были открыты, он, похоже, дышал, но совершенно безучастно позволил засунуть себя на заднее сиденье патрульного автомобиля.

«Флэш», — решила Кэрол. Люди все чащи и чаще пользовались им, даже когда стояли в пробках. Словно что-то вспомнив, она открыла сумочку и вынула оттуда свой двадцатиминутный флакон. Будь ее «Хонда» полностью заряжена, можно было бы заглянуть к поставщику на бульваре Виттьер, а уж потом ехать на работу. А так остается полагаться только на офисный запас.

Кэрол опаздывала почти на полчаса, когда ставила машину в гараже под зданием Гражданского Центра, и все равно оказалось, что из четырех судебных стенографисток она прибыла на работу первой. Заглушив мотор, Кэрол прикинула, не стоит ли ей подсоединить зарядный кабель, хотя здесь дороже, потом решила добираться домой на том, что у нее осталось, открыла дверь и снова закрыла.

Ее боссы привыкли к тому, что стенографистки всегда опаздывают. Они и сами, наверное, еще не приехали. Вовремя вообще больше никто не приходил. Так что до начала настоящей работы у нее есть еще от тридцати до сорока пяти минут.

Кэрол подняла двадцатиминутный флакон, сосредоточилась, вызывая определенное воспоминание, как ее учил Дэнни, когда они вместе флэшевали в первый раз, и открыла крышку. Ее окутал знакомый сладкий запах, потом резкая вонь, а потом она оказалась в другом месте.

Дэнни входит из патио внутрь, подходит к ней сзади и обнимает, пока она стоит у стола и наливает сок. Его пальцы скользят под ее терракотовым халатом. Роскошный карибский свет льется в бунгало через распахнутые окна и двери.

— Эй, я сейчас пролью, — говорит Кэрол, держа стакан с соком над столом.

— А я и хочу, чтобы ты пролила, — шепчет Дэнни. И утыкается носом в ее шею.

Кэрол выгибается в его объятиях.

— Я где-то читала, что когда мужчина обнимает женщину в кухне, то это еще одна форма мужского доминирования, — шепчет она хрипло. — Вырабатывает у нее рефлекс, как у собаки Павлова, чтобы держать ее на кухне…

— Заткнись, — говорит он. И стягивает с ее плеч халат, продолжая свои мокрые поцелуи.

Кэрол закрывает глаза. Ее тело еще хранит память о том, как они любили друг друга ночью. Руки Дэнни выныривают из-под ткани, развязывают поясок, раздвигают полы халатика.

— Через тридцать минут у тебя встреча с покупателями, — тихо говорит Кэрол, не открывая глаз. И протягивает к его щеке руку.

Дэнни целует ее в шею там, где бьется пульс.

— Значит, у нас есть целых пятнадцать минут, — отвечает он шепотом, щекоча ее своим дыханием.

Подхваченная вихрем ощущений, Кэрол подчиняется желанию.

Под высоким пролетом железнодорожного моста, как раз там, где железобетонные фермы возносятся ввысь, точно контрфорсы готического собора, Койн передал Вэлу полуавтоматический пистолет 32-го калибра. Джин Ди и Салли свистом и другими звуками выразили одобрение.

— Вот инструмент, — говорит Койн. — Ты должен сделать остальное.

— Сделать остальное, — эхом отзывается Джин.

— Это просто инструмент, Мент, — вторит Салли.

— Давай. Проверь его. — Темные глаза Койна сверкали. Все трое мальчишек были белые, в порванных футболках и дырявых джинсах, как носили ребята из среднего класса. Их физиологические кроссовки новизной, крутизной и дороговизной сильно уступали тем, в которых щеголяли члены молодежных банд из гетто.

Руки Вэла почти не дрожали, когда он перевернул пистолет и открыл затвор. Патрон уютно лежал в гнезде. Вэл со щелчком отпустил крышку затвора и пальцем взвел курок.

— Неважно кого, — прошептал Койн.

— Совсем неважно, — хихикнул Салли.

— Лучше не знать, — согласился Джин Ди.

— Но не сделаешь штучку — не получишь «отключку», — сказал Койн. — Долги надо платить, цыпа.

— А заплатишь должок — получишь нервный шок, — захохотал Салли.

Вэл поглядел на друзей, потом сунул пистолет под ремень, прикрыв его футболкой.

Джин Ди сделал открытой ладонью «дай пять» и выбил бунтарский рэп на голове у Вэла.

— Проверь-ка лучше предохранитель, малыш. А то еще отстрелит тебе все, прежде чем возьмешься за дело.

Покраснев, Вэл вынул пистолет из-под ремня, поставил его на предохранитель и снова сунул на место.

— Сегодня тот самый день! — закричал Салли в небо и на спине скользнул вниз по длинному бетонному склону. Эхо его крика заметалось между бетонных балок и стен.

Прежде чем съехать за ним, Джин Ди и Койн по очереди хлопнули Вэла по спине.

— В следующий раз, когда будешь смотреть «отключку», парень, ты уже сам будешь настоящий рубильник.

Вопя так, что эхо их криков сливалось с самими криками, все трое съехали по скользкому склону вниз.

Роберт жил с дочерью, но имел еще секретный адрес. Всего кварталах в шести от их скромного пригородного дома, на старой поверхностной улице, которой после коллапса инфраструктуры почти никто не пользовался, стоял дешевый видеомотельчик, работавший преимущественно для приезжих из провинции и иммигрантов. Роберт держал там комнату. До его поставщика оттуда было рукой подать, и почему-то Роберт не так терзался угрызениями совести, когда флэшевал там.

Кроме того, администрация мотеля включила в свой телем ностальгические опции специально для старых пердунов вроде Роберта, и он, когда пользовался видеоочками — что в последнее время случалось все реже, — обычно настраивался на комнату в стиле начала шестидесятых. Это как-то способствовало переходу.

Роберт выскреб остатки со своего счета на карте социальной безопасности, чтобы купить дюжину пятнадцатиминутных флаконов по обычной цене — минута за доллар. По пути от их дома к видеоночлежке их продавали на каждом шагу. Роберт опустил в карман две упаковки по шесть тюбиков, похожие на блоки жвачки, и старческой шаркающей походкой двинулся в мотель.

Сегодня он настроил очки. Комната воплощала дизайнерское представление об элегантности отеля «Холидей Инн» 1960-х. Кофейный столик в форме фасолины стоял перед низкой скандинавской кушеткой; торшеры на высоких ножках и лампы-звездочки лили свет; бархатно-черные портреты детишек с глазами газелей и фотографии Элвиса украшали стены. На столике веером лежали номера журнала «Лайф» и «Сатердей ивнинг пост». Нарисованное окно выходило в парк, над деревьями которого высились небоскребы из стекла и стали. Огромные машины, сделанные в Детройте, были видны на шоссе, их работающие на углеводородном топливе двигатели создавали ностальгическое фоновое урчание. Все было новое, чистое, пластмассовое. И только мощная вонь гниющих отходов была в этой картинке ни к селу ни к городу.

Роберт фыркнул и снял очки. Стены комнаты из голых шлакоблоков пусты, не считая койки, на которой он лежал, да грубых проволочных конструкций, занимавших пространство там, где на картинке стояли кушетка и стол. Окно отсутствовало. Запах помойки просачивался через вентилятор и в щель под обшарпанной дверью.

Роберт поставил подголовник на место и разорвал первую упаковку. Глядя в окно на проезжавшие мимо «Доджи», «Форды» и «Шеви» конца пятидесятых, он вызывал в памяти жаркий день в Далласе и ощущение нагретого металлического борта машины под рукой до тех пор, пока не убедился, что последовательность событий запущена правильно.

Он приблизил к носу пятнадцатиминутный флакон и щелкнул крышкой.

Кэрол вызвали записывать дачу показаний, которая должна была начаться в кабинете окружного прокурора в 10 утра, но ответственный за процедуру заперся у себя, где до 10.30 смотрел флэш о любимой рыбалке. Престарелая свидетельница задерживалась на полчаса, представитель стороны защиты вообще не появился, у видеотехника была назначена другая встреча на 11.00, а парамедик, которому по закону полагалось дать свидетелю флэшбэк, позвонил сказать, что он застрял в пробке. Свидетеля пришлось отпустить, и Кэрол убрала клавиатуру.

— Ну и черт с ними, — сказал младший помощник окружного прокурора, — старуха все равно не согласилась бы принимать флэш. Безнадежное дело.

Кэрол кивнула. Свидетель, который отказывается подвергнуться допросу сразу после приема флэша, либо лжет, либо помешался на почве религии. Пожилая темнокожая женщина, чьи показания они пытались снять, не была фанатично верующей. Однако, несмотря на то что показания, данные под влиянием флэша, юридической силы не имели, ни один судья не поверил бы словам свидетеля, отказавшегося заново пережить событие перед тем, как отвечать на вопросы. Записанные на видео показания, данные после флэша, почти полностью заменили участие свидетелей в уголовных процессах.

— Если я вызову ее на суд живьем, все будут знать, что она лжет, — сказал Дейл Фрич, когда они остановились у кофе-машины. — Флэш, может быть, вызывает зависимость и вредит производительности труда, зато мы знаем, что он не лжет.

Кэрол взяла протянутую чашку кофе, насыпала в нее сахар и сказала:

— Иногда лжет.

Фрич поднял бровь.

Кэрол рассказала об отце.

— Господи, твой отец был спецагентом на службе у ДжФК? Это круто.

Кэрол пригубила горячий кофе и потрясла головой:

— Нет, не был. Это как раз самое странное. Агента, который прыгнул на багажник машины Кеннеди пятьдесят лет назад, звали Клинт Хилл. Ему было тридцать с чем-то, когда застрелили президента. Мой отец до самой пенсии работал оценщиком в страховой компании. Когда убили Кеннеди, он еще учился в школе.

Дейл Фрич нахмурился:

— Но флэшбэк позволяет переживать только свои воспоминания…

Кэрол крепче сжала стаканчик с кофе:

— Ага. Только если ты не псих и не страдаешь Альцгеймером. Или и то, и другое.

Помощник прокурора кивнул и пососал палочку для размешивания кофе.

— Я слышал насчет фальшивых флэшей у шизиков, но… — Тут он поднял голову. — Слушай, Кэрол… я… э-э-э… извини.

Кэрол попыталась улыбнуться:

— Все в порядке. Специалисты из медикейд не считают, что папа шизофреник, но в тесте на Альцгеймера он недобрал до десяти…

— Сколько ему лет? — спросил Фрич, бросая взгляд на часы.

— Только что исполнилось семьдесят, — сказала Кэрол. — Одним словом, никто не может сказать, почему он видит чужие воспоминания. Все, что рекомендуют врачи, — это не принимать флэш.

Фрич улыбнулся:

— И он выполняет их рекомендации?

Кэрол выбросила пустой стаканчик:

— Папа уверен, что в стране все так дерьмово именно потому, что пятьдесят лет назад он не успел встать между президентом и пулей. Он думает, что если успеет чуть раньше, то Кеннеди переживет двадцать второе ноября, и история исправится задним числом.

Помощник окружного прокурора стоял и расправлял галстук.

— Что ж, в одном он прав, — согласился он, забрасывая пустой стакан в контейнер для переработки. — Страна по уши в дерьме.

Вэл стоял напротив школы и размышлял, не пристрелить ли ему мистера Лоера, учителя истории. Причины, по которым он этого не сделал, были очевидны: во-первых, все школьные входы и выходы были снабжены металлоискателями, а в холлах сидели копы; во-вторых, даже если он войдет внутрь и сделает, что задумал, его все равно поймают. Что за радость пересматривать такой флэш, если придется это делать в русском ГУЛАГе? Вэлу не довелось жить в то время, когда американских преступников еще не отправляли в Российскую Республику целыми кораблями, поэтому мысль о том, чтобы мотать срок в сибирском ГУЛАГе, не казалась ему странной. Однажды, когда дед при нем заметил, что так было не всегда, Вэл ухмыльнулся и сказал:

— Черт, неужели мы когда-то считали, что русским есть что продавать, кроме мест в лагерях?

Дед ничего не ответил.

Вэл поправил 32-й за поясом и побрел прочь от школы, направляясь к торговому центру у междугородного шоссе. Штука состояла в том, чтобы выбрать кого-нибудь наугад, грохнуть, бросить пистолет где-нибудь, где его не найдут, и сделать ноги. Он будет сидеть дома и смотреть АйТиВи, когда в новостях сообщат об очередном бессмысленном убийстве, связанном, по мнению полиции, с флэшбэком.

Вэл настроил очки так, чтобы все женщины, встреченные по дороге, казались голыми, и зашагал, набирая скорость, к торговому центру.

Кэрол ждет парня, с которым встречается в старших классах. Она оглядывает свою блузку с рюшами а-ля Мадонна, чтобы убедиться, что антиперспирант не подвел, и продолжает стоять на перекрестке, переминаясь с ноги на ногу. Она видит, как почти новый 93-й «Камаро» Нэда рассекает движение и, визжа тормозами, останавливается рядом, — и вот она уже садится на заднее сиденье рядом с Кэти.

Как всегда во время этого флэша, Кэрол обмирает, видя себя в зеркале заднего вида, в которое она смотрится, чтобы проверить макияж. Ее волосы выбриты с боков, выкрашены и стоят посреди головы игольчатым гребнем, в левом ухе сверкают три фальшивых бриллианта, а щедро наложенная тушь и подводка для глаз делают ее похожей на яркую картинку. Кэрол испытывает шок не только от того, что видит себя молодой и лысой, но и от того, что чувствует в себе энергию. Она ощущает, как легка походка, как упруги мускулы и грудь, как парит ее душа. Более того, она чувствует, как несутся мысли, задорный оптимизм которых так же отличается от тяжкой поступи повседневных дум о будущем-настоящем, как ее тогдашний вид не похож на то, что она представляет собой в тогда-сейчас.

Кэти болтает, но Кэрол, не обращая внимания на трескотню, просто наслаждается видом подруги. В последнем классе Кэти бросила школу, а потом совсем пропала из виду, и Кэрол не вспоминала о ней до тех пор, пока осенью 98-го года какая-то подруга не сказала ей, что Кэти погибла в автокатастрофе в Канаде. Как всегда, Кэрол испытывает прилив теплых чувств к старой подруге и с трудом подавляет желание предупредить ее, чтобы она не ездила со своим бойфрендом в Ванкувер. Но вместо предупреждения из ее рта начинает сыпаться всякая ерунда о том, кто кому в тот день написал в школе записку. Пульс у нее учащается, а щеки заливаются краской, так она старательно избегает говорить с незнакомым парнем на переднем сиденье.

Нэд, взревев мотором, возвращается в поток автомобилей, подрезает фургон «Вилладжер» и, почти не глядя, меняет полосу. Вот он оборачивается и говорит:

— Хей, Кэрол, детка, ты обратишь сегодня внимание на моего друга или как?

Кэрол вздергивает подбородок:

— А ты представишь своего друга или как?

Нэд издает неприличный звук. Судя по количеству спиртных паров, он, похоже, выпил.

— Кэрол, этого чувака звать Дэнни Рогалло. Он из Вест Хай. Дэнни, познакомься с Кэрол Хирне. Она подруга Кэти и знает нашу футбольную команду… э-э… как это сказать? Интимно. О черт. — Нэду приходится резко тормозить и срочно уходить на другую полосу, чтобы не въехать в зад грузовику, который внезапно сбросил скорость.

Кэрол швыряет вперед, она вцепляется руками в спинку кресла, на котором сидит новый парень, и смотрит на него. Дэнни оборачивается и улыбается ей, то ли довольный тем, как его представил Нэд, то ли смущенный его ездой. Кэрол слышит свои мысли: парень красивый, улыбка, как у Тома Круза, ультракороткая спортивная стрижка, в ухе бриллиант.

— Привет, классный кекс, — слышит Кэрол свои слова, обращенные к Дэнни.

Улыбка Дэнни становится шире.

— И тебе привет, — говорит новичок, все еще сидя вполоборота и глядя на нее.

Кэрол знает, что флэш как раз на середине и что следующий крутой момент настанет, когда их руки нечаянно встретятся во время подъема на эскалаторе в торговом центре.

— Полпути к базе. До места назначения пять минут.

Роберт бросает взгляд на переднее сиденье и видит, как Эмори Робертс, положив рацию, пишет что-то в отчете смены. Роберт встряхивает рукой, чтобы отклеилась пропитанная потом рубашка, а потом глядит вправо, когда Джек Реди говорит что-то с другого конца машины сопровождения.

Раздается звук.

«Беги же, черт тебя побери! Беги! У тебя еще почти две секунды. Воспользуйся ими!»

Его взгляд возвращается к железнодорожной эстакаде, и он слышит свои мысли: «О господи, кто-то из этих дураков-рабочих запустил сигнальную петарду».

Ланцер почти комически вскидывает руки. Ладонями он хватает себя за горло, так что сзади кажется, будто его вытянутые в одну линию руки обрываются у локтей.

Роберт чувствует, как его тело отрывается от подножки машины сопровождения. Наконец-то.

Он изо всех сил бежит к синему «Линкольну». В машине сопровождения за его спиной вскипают голоса. Роберту понадобилось не менее дюжины флэшбэков, чтобы, сосредоточив все внимание, разобрать, как Роберт Эмори приказывает Джеку Реди вернуться на подножку и как Дэйв Пауэрс, друг Ланцера, без всякой видимой причины оказавшийся в машине сопровождения, вскрикивает: «Кажется, в президента стреляли!»

Но теперь все сливается в неразборчивый звуковой фон реального времени — голоса неотличимы от эха выстрелов и хлопанья голубиных крыльев, — и он изо всех сил догоняет синий «Линкольн», не отрывая глаз от каштановой макушки Ланцера.

Ланцер начинает сползать с сиденья.

«Линкольн» неизвестно почему замедляет ход.

Роберт прыгает на багажник сзади.

Раздается еще один выстрел.

Голова Ланцера превращается в облако розового тумана.

— Черт побери, — говорит Роберт. По его щекам текут слезы. На мгновение он забывает о том, где он — дизайн шестидесятых, движение за окном мотеля, — но потом поднимает руку, чтобы вытереть слезы, натыкается ладонью на видеоочки и вспоминает.

— Черт тебя побери, — шепчет он опять и сдергивает очки с носа. В комнате с голыми стенами воняет отходами и плесенью. Роберт бьет кулаками по лежанке и рыдает.

Вэл прошел мимо старых моллов, теперь закрытых или превращенных в тюрьмы, и вскарабкался по деревянным лесам туда, где над самым фривеем расположился небольшой молл.

Их по-прежнему называли моллами, и других Вэл за свою короткую жизнь не видел, но даже он знал, что на самом деле это были обыкновенные блошиные рынки, устроенные над междугородным шоссе после того, как оно закрылось после Большого Коллапса в восьмом году. Сегодня четверть мили или больше занимали ярко раскрашенные палатки, которые вздувались и опадали на ветру; бродячие торговцы орудовали вовсю. Вэл влился в толпу полуденных покупателей и понял, почему Койн и Джин Ди настаивали, чтобы он совершил свое флэш-убийство именно в молле. Здесь в считаные секунды можно затеряться в толпе, отсюда вели дюжины лестниц, по которым легко спуститься вниз, а пистолет бросить в лабиринт вздыбленных бетонных блоков и торчащей во все стороны арматуры на провалившейся секции шоссе, где его никто никогда не отыщет.

Вэл шел по белой дорожке между полотняными палатками, поглядывая на новые японские и германские товары и притворяясь, будто смотрит на старое переработанное барахло из России и Америки. Японские видеоочки и прочие интерактивные штуковины были крутыми, хотя Вэл знал, что они и в сравнение не идут с теми техническими игрушками, которые покупают подростки в Японии и Германии. У телевидения, особенно интерактивного, одна проблема — оно показывает, как живет вторая половина мира, но не объясняет, как туда попасть. Мать Вэла говорит, что с теликом всегда так — что когда она сама была девчонкой в давние времена, испанские и африканские ребятишки в гетто чувствовали то же самое, глядя по ящику на достаток белых американцев среднего класса. Вэлу плевать, как там оно было в материно время; его интересовали новые японские игрушки.

Но не сегодня. Сегодня Вэл хотел только пустить в дело свой 32-й, избавиться от него и сделать ноги.

Койн и Джин Ди клялись, что когда сам кого-нибудь убьешь, то в мире нет ничего приятнее, чем переживать потом это во флэше. Салли тоже клялся, но Вэл не верил ни одному слову этого долговязого. Салли пробовал крэк, ангельскую пыль и турбомет, а не только флэш, и Вэл, как всякий нормальный флэшеман, презирал тех, кто принимал старую наркоту. Тем не менее он мог только смотреть, когда эти трое открывали тридцатиминутный флакон, чтобы пережить свои убийства. Их лица расслаблялись, приобретая то идиотски-мечтательное выражение, которое бывало обычно у флэшующих, тела расслаблялись, руки и ноги подергивались, глаза под закрытыми веками бегали, как в фазе быстрого сна. Вэл видел, как у Койна затопорщилось в штанах, когда тот дошел до решающей части своего флэша. Джин Ди говорил, что убить кого-то во флэше даже лучше, чем в реальном времени, ведь ты получаешь весь адреналин и все возбуждение, хотя знаешь — твое я, которое смотрит, знает, что тебя не поймают.

Вэл тронул пистолет через майку и задумался. Флэш об изнасиловании той испанской девчонки понравился ему не так, как уверял его Койн: она так орала и от нее так воняло страхом, пока Салли держал ее, что его тошнило, и всякий раз, пересматривая это, он чувствовал реальную тошноту поверх вспоминаемой. Так что после двух-трех групповых просмотров Вэл пристрастился вспоминать что-нибудь другое: например, как они с Койном, когда им было лет по семь, стащили у старика из Веймарта коробку с деньгами, а не то изнасилование.

Но Койн говорил, что ничто не сравнится с флэшем о том, как ты сам уделал кого-нибудь. Ничто.

Узкая полоска мола под открытым небом кишела полуденными покупателями и флэш-отморозками. Вэл давно заметил, что все больше и больше людей с каждым днем просто перестают ходить в школу и на работу; реальная жизнь мешала флэшингу. Он спрашивал себя, не потому ли все больше и больше мусора копится вдоль обочин, все реже и реже приносят почту, да и вообще ничего не делается, за исключением тех случаев, когда всем заправляют японцы.

Вэл пожал плечами. Да какая вообще-то разница.

Главное сейчас — найти, кого грохнуть, потом выбросить пистолет и сделать ноги. Покидая переполненные палатки с японскими и немецкими товарами, он направился к русским ларькам, чувствуя, как учащается пульс при одной мысли о том, что ему предстоит сделать. В его голове начинал складываться план. В этой части рынка, которая находилась ближе к месту коллапса, народу было меньше, чем в центре, но достаточно для того, чтобы Вэл мог сделать выстрел и смыться, пока его не заметили. Он обратил внимание на узкие проходы между ларьками. Двигаясь по такому коридорчику с полотняными стенами, он мог видеть покупателей, оставаясь незамеченным ими и продавцами внутри ларьков. Вэл вытащил из-за пояса небольшой автоматический пистолет и теперь держал его у бока. Осталось только выбрать кто…

Женщина лет пятидесяти с небольшим бродила от прилавка к прилавку, разглядывая поверх бифокальных очков русские артефакты и иконы. Вэл облизнул губы и снова опустил пистолет. Слишком она была похожа на фотографии бабушки, которые ему показывали.

Двое пижонистых геев в панорамных видеоочках прогуливались под ручку, хихикая над грубоватыми русскими поделками и используя каждую насмешку как повод потискать друг друга. Рука одного лежала в заднем кармане джинсов второго.

Вариант был подходящий. Вэл поднял пистолет выше. И тут он увидел пуделей. Каждый из геев держал на поводке тявкающую собачонку. Мысль о том, как песик будет скакать и лаять вокруг мертвого парня, когда он его грохнет, показалась Вэлу неудачной. Он спрятал пистолет за спину и продолжал наблюдать.

Человек постарше шел по проходу, внимательно рассматривая русское барахло. Этот тип был лысый и весь в пигментных пятнах от старости, на нем не было ни видеоочков, ни просто очков, но что-то в его мешковатой стариковской одежде и слезящихся старческих глазах напомнило Вэлу деда.

Вэл поднял пистолет, тихо щелкнул предохранителем и сделал полшага назад, под хлопающий парусиновый навес. «Стреляй, медленно уходи, бросай пистолет в бетонную мешанину внизу, садись на автобус Джи и езжай домой…» — повторял он про себя инструкции Койна. Его сердце билось почти болезненно, когда он поднял маленький автоматический 32-й и навел короткий ствол.

Грохнул выстрел, старик вскинул голову. Все глядели в проход, туда, куда ушли два гея со своими пуделями. Старик отошел от прилавка и вместе со всеми остальными смотрел, а крики и шаги становились все громче.

Вэл дрожащими руками опустил пистолет и вышел посмотреть.

Женщина с седыми волосами и в бифокальных очках кучей тряпья лежала на полосатой центральной дорожке рынка. Парнишка лет двенадцати-тринадцати удирал в сторону приподнятого края рынка, его кожаная куртка хлопала на бегу. Один из веселых пижонов стоял на колене и орал мальчишке, чтобы тот остановился. Его приятель показывал толпе жетон, вопя, чтобы все оставались на своих местах, пока гей, стоявший на одном колене, обеими руками сжимал тупорылую пластиковую трубку. Вэл сразу опознал черную штуку, виденную во многих интерактивных кино: стреляющий иглами «узи»-940. Он не сомневался, что клоунские панорамные очки наводили прицел и давали всю необходимую тактическую информацию. Коп в последний раз приказал мальчишке остановиться. Тот, уже почти в конце лестницы, даже не оглянулся. Пудели тянули поводки, захлебываясь истерическим лаем.

Мальчишка оглянулся через плечо, как раз когда коп нажал на спусковой крючок. «Узи» коротко прошипел, как шина, из которой выскочил нипель, и куртка парня тут же разлетелась на кожаные полоски, когда сотни стальных и стеклянных микрочастиц попали в цель. Мальчишка упал и покатился по полу, раскинув руки и ноги, как тряпичная кукла, собственная инерция, дополненная ударом сотен игл сзади, швырнула его под веревочное ограждение и сбросила с помоста. Клочья кожаной куртки еще летали, как конфетти, в воздухе, когда толпа рванула мимо двух копов и их захлебывающихся пуделей посмотреть на упавшее с высоты в тридцать футов тело.

Вэл перевел дух, сунул 32-й за пояс, прикрыл майкой и медленно пошел к другой лестнице. Его ноги почти не дрожали.

Кэрол вышла из флэша о встрече с Дэнни и обнаружила, что Дейл Фрич ждет у дверей ее каморки. Как давно он там, она не знала. За последние несколько лет потребность в уединении превратилась в императив, и все пользователи флэша уважали нужду других побыть время от времени одному. Вот и теперь Кэрол глянула в зеркальце на своем столе, чтобы проверить макияж, и торопливо провела щеткой по волосам, прежде чем открыть.

Помощник окружного прокурора, похоже, был в замешательстве.

— Кэрол… э-э… я только хотел узнать… а-а… не найдется ли у тебя завтра немного свободного времени для одного дела?

Кэрол подняла бровь. С Фричем она не однажды работала по снятию показаний и около двадцати раз ходила в суд, когда он участвовал в процессах, но за все это время, не считая сегодняшнего утра, когда речь зашла о ее отце, они не сказали друг другу ничего, что не имело бы отношения к работе.

— Для дела? — переспросила она, недоумевая, уж не приглашает ли он ее на свидание. Кэрол знала, что помощник прокурора женат, имеет двух малолетних детей, а его единственной страстью, о которой он иногда упоминал при ней, была ловля форели.

Дейл оглянулся через плечо, вошел в пустую комнату для совещаний и поманил ее за собой. Кэрол подождала, пока он закроет дверь.

— Ты знаешь, что я расследую убийство Хаякавы? — спросил он шепотом.

Кэрол кивнула. Мистер Хаякава был влиятельным корпоративным советником в Лос-Анджелесе и окрестностях, и все знали, что дело о его убийстве было, как любил говорить прокурор, щепетильным.

— Так вот, — продолжал Дейл, рукой ероша светлые волосы, — у меня есть свидетель, который утверждает, что в него стреляли вовсе не с целью ограбления, как считает полиция. Он клянется, что выстрел имел отношение к наркотикам.

— К наркотикам? — сказала Кэрол. — Ты про коку?

Дейл прикусил нижнюю губу:

— Я про флэш.

Кэрол едва не рассмеялась вслух:

— Флэш? Хаякава мог купить его в городе на каждом углу. И любой другой — тоже. Кому надо убивать из-за флэша?

Дейл Фрич помотал головой:

— Да нет, его убили потому, что он сам был поставщиком, и кого-то не устроило количество товара. По крайней мере так утверждает мой источник.

Кэрол не скрывала скептицизма.

— Дейл, — начала она, впервые обратившись к нему по имени, — в Японии запрещено употребление флэшбэка. Там за это по закону полагается смертная казнь.

Помощник прокурора согласно кивнул:

— Мой информатор говорит, что Хаякава был звеном в цепи поставщиков. Он говорит, что японцы придумали наркотик и…

Кэрол издала неприличный звук:

— Флэшбэк впервые синтезировали в лаборатории в Чикаго. Помню, я читала об этом до того, как его стали продавать на улицах.

— Он говорит, что наркотик придумали японцы и больше десяти лет сбывают его нам, — продолжал Фрич. — Слушай, Кэрол, знаю, это звучит дико, но мне нужна хорошая стенографистка, которая будет держать язык за зубами до тех пор, пока я не докажу, что мой информатор псих или… В общем, ты сможешь завтра?

Кэрол колебалась всего мгновение:

— Конечно.

— В обеденный перерыв у тебя получится? Нам надо встретиться с этим парнем в кафе на другом конце города. Он настоящий параноик.

Кэрол чуть заметно улыбнулась:

— Что ж, если он считает, что снимает крышку с гигантского международного заговора, то я не удивляюсь. Ладно, все равно сухомяткой из дома обедаю. Встретимся у тебя в офисе в полдень.

Дейл Фрич замялся:

— Может, лучше на улице… скажем, на углу южной стороны парковки? Не хочу, чтобы кто-нибудь в офисе знал.

Кэрол подняла бровь:

— Даже мистер Торразио? — Берт Торразио и был окружным прокурором, политическим ставленником мэра и его японских советников. Никто, даже стенографистки, не считал Торразио компетентным.

— В особенности Торразио, — сказал Фрич напряженным голосом. — Расследование по этому делу уже закрыто, Кэрол. Если Берт что-то пронюхает, Хиззонер со своими японскими денежными мешками из города слетятся ко мне, как мухи на дерьмо… извини за выражение.

Кэрол улыбнулась:

— Я буду на углу в полдень.

Мальчишеское лицо помощника окружного прокурора просияло облегчением и благодарностью:

— Спасибо. Я тебе очень признателен.

Кэрол чувствовала себя идиоткой оттого, что решила, будто он к ней клеится. Тем не менее всю дорогу домой ни разу не подумала о Дэнни. Когда она въехала в гараж, датчик ее зарядного устройства был на нуле.

По лицу Вэла Роберт увидел, что у парня проблемы, как только тот вошел в дом. Подросток часто бывал зол, еще чаще угнетен и нередко рассеян из-за ощущения потери себя во времени и пространстве, которое вызывает флэшбэк, но таким расстроенным, как в тот вечер, Роберт не видел внука никогда. Вэл ввалился в дом, когда они с Кэрол разогревали в микроволновке обед, и сразу прошел к себе. За столом не разговаривали — обычное дело, — но лицо Вэла весь обед сохраняло сальный блеск, а глаза бегали вправо-влево, как будто он ждал звонка. Чтобы заглушить молчание за столом, включили, как всегда, телевизор, и Роберт заметил, что внук внимательно смотрит местные новости — случай не то чтобы необычный, а прямо-таки беспрецедентный.

Роберт увидел, как парень заерзал на стуле, вскинув голову, когда местная новостная телеперсона заговорила о стрельбе в молле один-пять:

«…жертвой стала миссис Дженифер Лопато, 64 лет, из Глендейла. Представитель полицейского отделения Лос-Анджелеса Хизер Гонсалес сообщает, что пока не удалось установить никаких мотивов ее убийства, а власти полагают, что это еще одно убийство на почве флэшбэка. Однако в данном случае предполагаемого преступника обезвредили двое полицейских в штатском, применив к нему силу. Компания СиЭнЭн-ЭлЭй получила официальную видеозапись выстрела, сделанную встроенной в автомат камерой. Предупреждаем, что видео, которое вы сейчас просмотрите, имеет графический характер…»

Роберт наблюдал, как Вэл смотрит запись. Насколько он сам понял, бросив на экран беглый взгляд, этот ролик мало чем отличался от кровавой вакханалии, которая заполняла теперь выпуски теленовостей по вечерам. Но Вэла все происходящее на экране заворожило. Роберт видел, как парень с открытым ртом следил за мальчуганом, который бежал сквозь толпу, не реагируя на приказы офицера за кадром остановиться, и как в следующий миг туча игл разнесла его на куски. Внук закрыл рот, сглотнул и повернулся к столу только тогда, когда на экране уже несколько секунд шел следующий ролик об отзывах интернет-пользователей Лос-Анджелеса на плохие сводки с войны в Китае.

А вот Кэрол не обратила на реакцию сына никакого внимания. Она словно смотрела внутрь себя, как всегда в последнее время.

«Мы во флэше, даже когда мы не во флэше», — подумал Роберт. Он почувствовал приступ головокружения, которое часто случалось с ним в последнее время, когда он вспоминал о своих флэш-приключениях, а затем пришла волна отвращения к себе. К семье. К Америке.

— Что-то случилось, пап? — спросила Кэрол, отрывая взгляд от кофе. Ее взгляд еще казался близоруким, отрешенным, но в голосе уже звучала забота.

— Нет, — сказал старик, поднимая руку в сторону Вэла, — я просто…

Пока он пребывал в задумчивости, внук встал и вышел из-за стола. Роберт даже не понял, куда он пошел: наверх или на улицу.

— Ничего, — сказал он дочери, неловко похлопывая ее по руке. — Ничего не случилось.

Много лет назад пешеходный надземный переход заключили в проволочную клетку, чтобы люди не бросали на двенадцать полос ведущего на север шоссе тяжелые предметы и не сбрасывались сами; потом — когда в середине девяностых стрельба на дорогах достигла масштабов эпидемии — его покрыли толстым плексигласом, якобы пуленепробиваемым. Пули от него не отскакивали — о чем свидетельствовали многочисленные дырки, зато через него невозможно было попасть точно в цель, так что снайперы стали выбирать другие точки на шоссе. К тому времени народ уже разобрался, что всякий, кто ездит в небронированной машине, заслуживает пули в ухо.

После рождения Вэла чокнутые ветераны-наемники азиатских и южноамериканских войн начали бросать с эстакад осколочные и другие гранаты, и потому пешеходные мосты снова окружили решетками и снабдили железными дверями, приваренными с обоих концов, чтобы на мост вообще никто не входил. Банды подростков взрывчаткой проделывали дыры в стальных пластинах и устраивали в длинных темных переходах встречи или флэш-салоны. Внутри было очень темно, и Вэлу пришлось настроить свои видеоочки на ночное видение, чтобы найти Койна, Джина Ди и Салли среди темных силуэтов, которые о чем-то переговаривались, кивали, продавали и покупали.

Вэл вытащил 32-й из-за пояса и держал в руке.

— Не смог, да? — тихо сказал Койн, забирая оружие. В ночных очках Вэла он представлялся ярко-зеленой фигурой с пульсирующей белой трубкой в руке.

Вэл открыл рот, чтобы объяснить про того парня и подставных копов, но ничего не сказал.

Салли издал звук отвращения, но Койн пихнул его, и он замолчал. Койн снова протянул пистолет:

— Держи, Вэл, мальчик мой. Как говорила одна сучка-южанка в старом фильме, как ее там звали, «завтра будет новый день».

Вэл моргнул. Кто-то закурил в тоннеле сигарету, и другой конец моста залило ярким белым светом. С десяток голосов заорали придурку, чтобы он прекратил курить.

— А пока, — сказал Джин Ди, обнимая Вэла за плечи, — мы надыбали такой классный флэш…

Вэл снова моргнул:

— Флэш — это просто флэш, ты, задница.

Салли снова фыркнул, а Койн положил руку Вэлу на спину. Физический контакт с Койном и Джином Ди душил Вэла, словно петля затягивалась вокруг его груди, не давая дышать.

— Флэш — это просто флэш, — зашипел Койн, — но есть какое-то возбуждающее дерьмо, что-то вроде феромона, так что, когда смотришь, как трахаешь кого-то, как мы ту испанскую сучку, встает сильнее, чем в первый раз.

Вэл кивнул, хотя и ничего не понял. Как можно испытать больше, чем в первый раз? Кроме того, у него еще ни разу не было оргазма, за исключением тех случаев, когда он играл с собой сам, а вспоминать об этом Вэл не любил. Но он кивнул и позволил Джину и Койну подвести его туда, где сквозь щель в затемненном плексигласе проникал узкий лучик света, который казался струйкой раскаленного металла на заплеванном цементном полу.

Джин Ди достал четыре часовых флакона. Вэл пытался придумать, о чем бы ему пофлэшевать. Почти все его воспоминания были какие-то неприятные. Он ни за что не признался бы в этом остальным, но часто, говоря, что смотрит про изнасилование испанской девчонки, он вспоминал матч Малой Лиги, который он сыграл, когда ему было восемь лет. Он играл всего один год, потому что обнаружил, что для других парней бейсбол — это не круто. Насколько Вэл знал, теперь уже никто не играет за Малую Лигу… денег нет. Чертов рейгановский долг. Стоило ли посылать армию воевать за япошек, раз это никак не повлияло на проценты по японскому займу?

Вэл ничего в этом не понимал, только знал, что все дерьмово. Он уже протянул руку к Койну за шестидесятиминутным флаконом, когда парень побольше хрипло прошептал ему в ухо:

— Завтра, дружок, мы пойдем с тобой и поможем тебе выбрать, в кого стрелять, чтобы потом флэшевать…

Вэл кивнул, отпрянул и поднес флакон к носу. Маленькая Лига не появилась, когда он пытался ее вспомнить. Вместо этого ему вспомнилось время, когда он был совсем маленьким засранцем — года два-три, не больше, — и мать сажала его к себе на колени и читала сказки. Наверное, это было до того, как она начала принимать флэш. Он засыпал на ее коленях, но не слишком крепко, и потому слышал слова, которые она читала, произнося их медленно и четко.

Чувствуя себя последним ссыкуном и придурком, Вэл удержал это воспоминание и сорвал колпачок с флакона.

Роберт не любил интерактивное телевидение, но когда Кэрол легла в постель и он убедился, что Вэла нет дома, он включил СиЭнЭн-ЭлЭй и выбрал доступ к телеперсоне. Привлекательное евразийское лицо ответило ему улыбкой:

— Да, мистер Хирне?

— Стрельба в сегодняшних новостях, — сказал он отрывисто. Он не любил разговаривать с искусственными личностями.

Ведущая улыбнулась шире:

— В каком сегменте, мистер Хирне? Новости транслируются каждый час, и…

— Семь часов, — сказал Роберт и заставил себя чуть-чуть расслабиться. — Пожалуйста, — добавил он и почувствовал себя глупо.

Ведущая просияла:

— Вас интересует выстрел в мистера Колфакса, мистера Мендеса, мистера Рузвельта, мистера Кеттеринга, младенца Ричардсона, миссис Дозуа, неустановленного гаитянина, мистера Инга, миссис Лопато…

— Лопато, — сказал Роберт. — Выстрел в Лопато.

— Хорошо, — сказала ведущая, исчезая за кадром, а сообщение, предшествовавшее репортажу, появилось на экране.

— Хотите услышать оригинальный текст?

— Нет.

— Расширенную версию?

— Нет. Вообще без звука.

— В реальном времени или замедленную?

Роберт поколебался:

— Замедленную, пожалуйста.

Пошел ролик, снятый камерой автомата. В правом нижнем углу рамки был наложен логотип СиЭнЭн-ЭлЭй. Роберт смотрел черновую мешанину образов: сначала показали жертву, женщину чуть старше его самого, она лежала в луже крови, очки валялись рядом, потом камера качнулась вверх, в замедленном движении показала людей, толкающихся вокруг мертвого тела и показывающих пальцами, а потом сосредоточилась на бегущей фигуре. Камера приблизила бегуна, и в правой части картинки появилась колонка информации по наведению на цель. Роберт понял, что ему показывают то же самое, что видели копы через свои телеочки. Было ясно, что бегущему мальчишке всего лет двенадцать-тринадцать.

Затем в правой колонке замигал огонек, подтверждающий выстрел, и облако игл, легко различимых в замедленном движении, стало шириться, пока не превратилось в гало из ледяных кристаллов, которые заслонили бегущего мальчика.

Его куртка лопнула, превратившись в ореол кожаных лохмотьев.

Голова мальчика тоже взорвалась, в замедленном движении от нее полетели сначала волосы, потом кожа, куски черепа, мозг.

«Фрагмент черепа на крышке багажника», — подумал Роберт, чувствуя, как начинает ускользать из реальности. Усилием воли он вернул себя обратно.

Мальчик споткнулся, затылка у него уже не было, иглы торчали в выпученных глазах и выдавшемся вперед лице; споткнулся, скользнул под веревочное ограждение и исчез. Картинка на телеэкране застыла и погасла. Логотип компании расширялся до тех пор, пока не занял весь экран, за ним замелькали предупреждения об ответственности за нарушение авторского права. Секунду спустя телеперсона появилась снова и молча терпеливо ждала.

— Еще раз, — сказал Роберт. Голос у него был хриплым.

Теперь он остановил картинку на пятой секунде, когда объектив камеры покинул лежащее тело, но еще не сфокусировался на бегущем мальчике.

— Вперед… остановите, — сказал Роберт.

На застывшей картинке двое или трое взрослых размахивали руками. Рот одной из женщин был открыт, она кричала или визжала. Но Роберта интересовала тень внутри тени: расплывчатая фигура в проходе между палатками.

— Наведитесь вот сюда… нет, выше… сюда. Чуть левее. Стоп. Хорошо. Можно это улучшить?

— Разумеется, мистер Хирне, — услышал он синтетический голос диктора.

Пока на экране перестраивались пиксели, складываясь в подобие человеческой фигуры, вылепляя узнаваемое человеческое лицо из расплывчатой белой массы, Роберт думал, господи, если бы в 1963-м было вот это, а не фильм Запрудера…

И вдруг все мысли покинули его, когда на экране появилась окончательная картинка.

— Желаете продолжить? — спросил бархатный голос. — Возможен добавочный интерактивный заряд.

— Нет, — сказал Роберт. — Просто подержите это.

Перед ним, разумеется, был внук. Вэл держал пистолет дулом вверх, в нескольких дюймах от своего лица. Его выражение — ужас, смешанный с любопытством, — напоминало выражение деда.

Роберт услышал, как застрекотал комбинационный замок задней двери, и мелодичным согласным звоном ответила дешевая сигнализация. Вэл вошел в кухонную дверь.

— Выключить, — сказал Роберт, и экран тут же почернел.

В два часа ночи Вэл уже был в постели, но волнения напряженного дня мешали уснуть. Он нашел два двадцатиминутных флакона и открыл первый.

Ему четыре года, это его день рождения. Папа еще живет с ними. Они в квартире возле Ланкершим Реконстракшен Проджект, и друг Вэла, пятилетний Сэмюэль, с которым они живут на одной площадке, обедает с ними, потому что это особенный день.

Вэл сидит на высоком деревянном стуле, который его мама купила в магазине некрашеной мебели и разрисовала специально для него разными зверями, когда он перерос детский стульчик. Хотя ему всего четыре, он любит высокий стул, потому что, когда он сидит на нем за столом, его глаза приходятся на одном уровне с папиными. Теперь весь стол усыпан остатками особого обеда… крошками от хот-догов, кусочками красного желе, картофельными чипсами… но папина тарелка чиста, его стул пустует.

Дверь открывается, и входят дедушка и бабушка. Вэл, как всегда во время просмотра этого флэша, поражается не только тому, что его бабушка еще жива и не изуродована раком, но и тому, как живо и молодо выглядит его дед, хотя все это было чуть более десяти лет назад. «Как время надирает людям задницу», — не в первый раз думает он.

— С днем рождения, парешок, — говорит внезапно помолодевший дед, ероша ему волосы. Бабушка наклоняется, чтобы поцеловать, и его окружает запах свежих фиалок. Заново переживая то счастье, которое чувствовал тогда, и тогдашнюю готовность перейти к подаркам, сегодняшний Вэл помнит, что в уголке дедова шкафа, где старик хранит несколько бабушкиных платьев, еще чувствуется этот запах. И он задумывается, подносит ли когда-нибудь дед эти платья к лицу, чтобы снова вдохнуть этот запах. Иногда, когда дед уходит в флэш-мотель, внук это делает.

Вэл наблюдает за тем, как его собственные короткопалые руки возятся с обертками, и слышит, как хихикает Сэмюэль. А вот и обрывки торопливого кухонного разговора, услышанного, но едва замеченного Вэлом тогда и такого понятного теперь…

— Он обещал, что придет сегодня вовремя, — говорит его мама. — Обещал.

— Почему бы нам пока не подать торт, — говорит бабушка, и ее голос успокаивает так же, как памятное прикосновение или аромат.

— Это же день рождения его сына… — Голос Роберта наливается гневом.

— Давайте подавать торт! — весело говорит бабушка.

Когда гаснет электричество, Вэл и Сэмюэль перестают играть. Внезапно весь мир заливает густой и теплый свет: это его мама вносит в комнату торт с четырьмя свечками. Все поют «С днем рожденья тебя».

Вэл уже достаточно большой, чтобы понимать: если он загадает желание и сумеет задуть все свечи разом, желание исполнится. Мама ему этого не говорила, но он боится, что не сможет задуть все свечи с первой попытки и его желание не сбудется.

Но он справляется. Сэмюэль, дедушка, бабушка и мама весело кричат. Ему как раз отрезают кусок торта, когда дверь распахивается, и в комнату влетает раскрасневшийся папа в разлетающемся пиджаке. Он несет большого мягкого медведя с красной ленточкой на шее.

Маленький Вэл не смотрит на подарок. Он бросает взгляд на мамино лицо, и даже пятнадцатилетний сегодняшний Вэл боится увидеть то, что на нем может быть.

Но все в порядке. Мама не сердится, она довольна. Ее глаза сверкают, как будто свечи зажглись вновь.

Папа целует его, поднимает одной рукой, другой обнимает маму, и они все трое обнимаются над полным тарелок столом, а бабушка и дедушка снова поют «С днем рожденья тебя», как будто только теперь поздравляют его по-настоящему. Сэмюэль приплясывает от нетерпения, когда же они наконец возьмутся за игрушки, и папина рука, которая держит его, такая сильная, и ничего, что у мамы на щеках слезы, она счастлива, они все счастливы, а маленький Вэл знает, что желания сбываются, и прижимается к папиной щеке, вдыхает сладкий запах лосьона после бритья, смешанный с уличным, а дедушка говорит…

Вэл вышел из двадцатиминутного транса под запах гниющих отходов и вопли сирен. Где-то неподалеку стреляли из мелкокалиберного оружия. Полицейские «вертушки» грохотали над головой, ищущие лучи их прожекторов шарили в темноте, как пальцы, белой краской заливая его окно.

Вэл повернулся на другой бок и спрятал голову под подушкой, стараясь не думать ни о чем, вспомнить свой флэш и встроить его в свой сон.

Ему в лицо ткнулось что-то холодное и твердое. Пистолет.

Вэл сел, чувствуя приступ тошноты, подержал полуавтомат в руках, а потом сунул его под матрас, к журналам «Пентхаус». Его сердце тяжело стучало. Он вытащил из кармана лежащих на полу джинсов второй двадцатиминутный флакон и сорвал крышку — слишком поспешно, ведь ему надо было спешить, чтобы не упустить нужный образ, и темпролин, проникая в мозг, мог достичь нужных нейронов и стимулировать нужные синапсы.

Ему четыре, и сегодня его день рождения. Сэмюэль вопит, мама готовит на кухне торт, стол завален недоеденными хот-догами, красными мармеладками и картофельными чипсами.

В дверь звонят, входят дедушка и бабушка…

Кэрол наблюдает за тем, как Дэнни выходит из голубой воды и бежит к ней, вверх по белому песчаному пляжу. Он красив, строен, загорел за пять дней на солнце и улыбается во весь рот. Бросается на покрывало рядом, и Кэрол кажется, будто ее сердце набухает счастьем и любовью. Она берет его мокрые пальцы в свои:

— Дэнни, скажи, что мы всегда будем любить друг друга.

— Мы всегда будем любить друг друга, — быстро говорит он, но теперь, запертая в самой себе, более наблюдательная Кэрол замечает быстрый взгляд, брошенный на нее из-под длинных ресниц, взгляд, который мог быть оценивающим или слегка насмешливым.

Но тогда Кэрол чувствует себя абсолютно счастливой. Она перекатывается на спину, позволяя свирепому солнцу Бермуд красить ее тело в цвет жара. Дэнни сказал, что на время этого отпуска они освобождаются от тревог об озоновом слое и раке кожи, и Кэрол радостно согласилась. Пальцами она проводит по пояснице Дэнни, чувствуя, как высыхают там капли воды. Игриво, с легким оттенком собственничества, ее пальцы скользят под эластичной резинкой его купальных плавок. Нижняя часть его спины и округлости ягодиц совсем холодные.

Она чувствует, как он слегка шевелится на покрывале.

— Хочешь пойти в комнату? — шепчет он. Пляж почти пуст, и Кэрол представляет себе, как бы это выглядело, если бы они занялись любовью прямо здесь, на солнце.

— Еще минутку, — говорит она.

Плывя на волне своих ощущений, настоящая Кэрол понимает простой факт: мужчины любят вспоминать лучшие сексуальные мгновения, — Кэрол слышала, как они об этом говорят, — в то время как женщины в большинстве своем путешествуют в прошлое, чтобы заново пережить времена, когда близость и счастье были всего острее. Это не значит, что в своих воспоминаниях она избегает секса. Сейчас они с Дэнни поднимутся в комнату и следующие тридцать минут проведут так бурно, как дай бог всякому, — и все же самыми притягательными для нее являются те мгновения, когда она чувствовала себя наиболее любимой, когда ощущение близости почти столь же ощутимо, как жар горячего тропического солнца над головой.

Кэрол поворачивает голову и прикрывает глаза ладонью: якобы для того, чтобы заслониться от солнца, на самом деле для того, чтобы еще раз взглянуть на лицо Дэнни так близко к ней. Его глаза закрыты. Бисеринки воды блестят на ресницах. Он слегка улыбается.

Ублюдок взял с собой в ту поездку флакон флэша. В последний вечер он покажет его мне, объяснит, как им пользоваться, и предложит вспомнить наш первый секс — с кем-то другим! Он ухитрился превратить ту последнюю ночь в двойной менаж-а-труа.

Кэрол пытается задушить эти мысли и свой теперешний гнев, пока тогдашняя Кэрол трет глаза, как будто убирая попавшие в них песчинки, на самом деле стирая слезы счастья.

Полицейский в желтом дождевике машет мотокортежу внизу, и Роберту хочется его подстрелить. Хорошо хоть, коп стоит между рабочими и перилами, значит, никто ничего не бросит вниз. Роберт бросает взгляд вправо, на людей, которые едят ланч, сидя на ступеньках кирпичного здания, которое возвышается как раз там, где дорога, обогнув большую травяную площадку, ныряет влево, под железнодорожную эстакаду. Люди машут руками. Не заметив ничего подозрительного, Роберт снова сосредоточивается на железнодорожном мосту впереди.

«Давай! Пошел! Слезай и беги!»

Он стоит на левой подножке автомобиля сопровождения. Очень жарко.

— Полпути к базе, — говорит в рацию их командир, Эмори Робертс, на переднем сиденье. — До места назначения пять минут.

Роберт представляет место назначения, зал огромного торгового центра, где Ланцер должен будет выступить перед сотнями техасских бизнесменов. Настоящий Роберт чувствует усталость от жары. «Не обращай внимания. Вперед!» Резкий звук вспугивает голубей, которые кружат над травой: «Господи, кто-то из этих дураков-рабочих выпустил сигнальную петарду». Он кричит, стремясь заглушить эту мысль, докричаться сквозь нее до себя прежнего. Годы тренировок и опыта псу под хвост из-за каких-то двух секунд непонимания. И только посмотрев снова вперед и увидев, как руки Ланцера поднимаются в безошибочно узнаваемом жесте жертвы пулевого ранения, молодой агент начинает двигаться.

Дистанцию, разделяющую два автомобиля, невозможно пробежать быстрее. Роберт хватается за металлический выступ, как раз когда третья пуля попадает в президента.

«Господи. Пуля ударяет в него на долю секунды раньше, чем я слышу звук удара. Я никогда раньше этого не замечал».

Голова Ланцера растворяется в мареве розовой крови и мозга.

Роберт хватается за металлическую рукоять и вскакивает на выступ с номером автомобиля, как раз когда тяжелый «Линкольн» прибавляет газ. Нога Роберта соскальзывает с номерной пластины, и разгоняющийся кабриолет тянет его за собой.

«Опоздал. Две секунды. Хотя бы полторы. Но мне никогда не догнать их».

Женщина в розовом выползает на багажник автомобиля в истерической попытке вернуть осколок черепа Ланцера, чтобы никто больше не увидел того, что только сейчас видела она.

Роберт внутри себя тщетно пытается закрыть глаза, чтобы не видеть следующие минуты ужаса.

Вэл встал и вышел из дома еще до завтрака. За кофе Кэрол обнаружила, что по-настоящему говорит с отцом, что было необычно:

— Сегодня у тебя консультация, да, пап?

Роберт хмыкнул.

— Ты ведь пойдешь? — Кэрол слышала менторские нотки в своем голосе, но ничего не могла поделать. «В какой момент, — подумала она, — мы становимся родителями своих родителей?» — «Когда они впадают в маразм, дряхлеют или сходят с ума», — приходит ответная мысль.

— А разве я пропустил хоть одну? — отвечает отец немного сварливо.

— Не знаю, — говорит Кэрол, глядя на часы.

Роберт издает неприличный звук:

— Узнала бы. Чертова программа терапии названивала бы тебе и засыпала сообщениями до тех пор, пока бы ты не связалась с ними лично. Прямо как программа учета прогулов в школе… — Старик резко замолчал.

Кэрол подняла голову:

— Вэл опять прогуливает?

Немного помешкав, отец пожал плечами:

— А какая разница? С тех пор, как я окончил школу, там только и учат, что ручку держать…

— Черт побери, — выдохнула Кэрол. Сполоснув кружку для кофе, она сунула ее в посудомойку. — Я с ним поговорю.

— Тяжелый день? — спросил отец, как будто ему не терпелось сменить тему.

— Хм-м-м, — сказала Кэрол, надевая накидку. «Встреча с Дейлом Фричем во время обеда», — внезапно вспомнила она. После ночных флэшей она почти забыла. Может, после разговора с его чокнутым информатором удастся заехать в африканскую часть города прикупить еще флэша, а потом вернуться на работу. У нее осталась всего одна тридцатиминутка.

«Хонда» зарядилась лишь на четверть. До работы доехать хватит, а обратно никак, придется заряжаться в Гражданском Центре по двойным ценам. А потом еще и за ремонт платить, тоже дорого.

— Черт, — ругнулась она, пнув обшарпанный бок своей девятилетней кучи дерьма. — Отличное начало дня.

Только выруливая на направляющее шоссе, она вспомнила, что не простилась с отцом.

— Классные тут тоннели, — сказал Койн. — Долго, правда, на автобусе пилить, но все равно классно. Как ты, говоришь, их нашел?

— Мне мама пару лет назад показала, когда начала работать в Гражданском Центре, — сказал Вэл. — Здесь раньше были моллы и всякое барахло. Потом, после Большого Коллапса, тут держали зэков, прежде чем запереть их окончательно.

Салли и Джин Ди были впечатлены и слегка нервничали. Эхо их шагов мешалось со звуком капели в коридорах. Лампы не работали, но видеоочки усиливали рассеянный свет, проникавший сквозь вентиляционные решетки.

— Так ты говоришь, что эти ходы тянутся от самого Гражданского Центра, где твоя старуха работает, до парка Пуэбло на том конце один-ноль-один? — спросил Койн.

— Ага. — Остановившись у забитой досками витрины, они прикурили сигареты и пустили по кругу бутылку вина. Усиленные очками вспышки спичек полыхнули, как зажигательные бомбы.

— По-моему, тебе надо сделать джапа, — сказал Койн.

Вэл вскинул голову:

— Джапа?

Койн, Салли и Джин Ди ухмылялись.

— Сделай джапа, — пропел вполголоса Салли.

Вэл смотрел только на Койна:

— Почему джапа?

Парень пожал плечами:

— Круто.

— Джапы помешаны на безопасности, — сказал Вэл. — У них бодигарды из задницы лезут.

Койн хохотнул:

— Так еще круче. А мы посмотрим, Вэл, мальчик мой. А потом все вместе будем вспоминать.

Вэл чувствовал, как колотится сердце.

— Нет, я серьезно, — сказал он, надеясь, что голос не так дрожит и трясется, как тряслось все внутри. — Мать говорит, что японские советники, которые приезжают к мэру или к окружному прокурору, крейзанулись на безопасности. Бодигарды ходят с ними везде. Она говорит, что, когда приезжает Казаи, Морозуми или Харада, возле Центра перекрывают все движение, потому что… — Вэл осекся, но поздно. Он уже сказал гораздо больше, чем следовало.

Койн подался вперед. В линзах усиливающих очков на его худом лице вспыхивали пятна света.

— Потому что тогда никто не сможет подойти к ним достаточно близко, так ведь, Вэл, мальчик мой? — Он показал рукой на тоннель. — А мы сможем, ведь так?

— Никто не знает, в какие дни приезжает мэр и его япошки, — сказал Вэл, тут же возненавидев свой скулящий голос. — Правда. Клянусь.

— Даже твоя старушка? — спросил Джин Ди. Из темноты ему ответило эхо. — Она ведь там возле больших шишек крутится, а?

Вэл сжал кулак, но Койн перехватил его руку.

— Она не знает, — сказал Вэл. — Никогда. Честно.

— Хей, Вэл, мальчик мой, засохни, — сказал Койн, хлопая его по плечу. — Мы тебе верим. Все в порядке. У нас полно времени, детка. Спешить незачем. — В усиленном свете Койн походил на демона. — Мы ведь все здесь друзья, так? А это милое местечко. Тут теперь будет наш клуб, без всякой шпаны, понятно? — Он в последний раз потрепал по руке Вэла и улыбнулся остальным.

— Неважно, джап это будет или кто другой, главное — тело, чтобы мы могли кайфовать вместе, когда ты его сделаешь. Я прав?

Они сидели и курили в темноте.

Кэрол стрельнула три флакона флэшбэка у кого-то из клерков в офисе окружного прокурора, чтобы продержаться до обеда, и провела утро, записывая показания по гражданским делам для нескольких адвокатов, чьи офисы находились в Центре. Она всегда бывала довольна, когда ей доводилось записывать показания для частных фирм, потому что это значило дополнительные деньги с продажи копий. Некоторые стенографистки отсутствовали — как обычно, — но ей сказали, что одна из них, по имени Салли Картер, с которой Кэрол не была близко знакома, осталась дома, получив известие о гибели мужа в бою под Гонконгом. Все, как обычно, закудахтали о том, что американским парням незачем проливать кровь на Востоке, сражаясь за японских или китайских диктаторов, но в конце концов все признали, что стране нужны деньги и что ничего, кроме военных технологий да пушечного мяса, Япония и ЕС у Америки не купят.

Отсутствие Салли Картер означало больше работы и деньги с продажи для Кэрол.

В 11.00 она глянула в ящик своего стола, готовая перехватить пончик из коричневого пакета, вспомнила, что не собрала сегодня ланч и почему. Мысль о шпионском рандеву с помощником окружного прокурора заставила улыбнуться.

В 11.15 позвонил Дэнни. Видимо, он звонил с платного, плохо освещенного телефона в каком-то баре, и картинка была соответствующей: не Дэнни, а расплывчатое бледное пятно в ореоле теней. Но это знакомое пятно. И его голос тоже не изменился.

— Кэрол, — сказал он, — классно выглядишь, детка. Правда.

Кэрол ничего не ответила. Она не могла говорить. Восемь с половиной лет прошло с тех пор, как она в последний раз видела Дэнни или слышала его голос.

— Короче, — заговорил он, торопясь заполнить паузу, — я тут приехал в Лос-Анджелес на пару дней… я теперь в Чикаго живу, ты знаешь… и я подумал… точнее, я надеялся… в общем, черт возьми, Кэрол, ты не откажешься пообедать со мной сегодня? Пожалуйста? Для меня это очень важно.

«Нет, — подумала Кэрол. — Ни за что. Ты бросаешь меня и Вэла, без писем, без объяснений, без алиментов, а потом звонишь через восемь с половиной лет и говоришь, что хочешь со мной пообедать. Ни за что. Нет».

— Да, — услышала она свой голос и, почувствовав себя, как во флэшбэке, подумала, уж не смотрит ли она это из какого-нибудь печального будущего. — Где? Когда?

Дэнни назвал ей место. Это был бар в центре, куда они бегали на обеденные перерывы пятнадцать лет тому назад, когда только переехали сюда и старались использовать всякую минуту, чтобы побыть вместе.

— Скажем… через десять минут?

Кэрол знала, что если возьмет свою «Хонду», та может не выдержать, и тогда она останется без машины в какой-нибудь паршивой части города. Придется ехать автобусом.

— Двадцать, — ответила она.

Бледное пятно, которое было Дэнни, кивнуло. Ей показалось, что она видела улыбку.

Кэрол нажала на кнопку отключения и задержала на ней свой палец, как будто лаская. Затем быстро поправила макияж и спустилась вниз, к автобусу.

— Полпути к базе. До места назначения пять минут.

«О черт. К черту все». Роберту противно. Он столько лет это смотрит и знает, чего не случится. Все равно что мастурбировать, не кончая.

Он не открывает глаз… по крайней мере пытается. Видения, которые дает флэшбэк, можно подавить лишь чудовищным усилием воли. На лужайке слева от него смеются и машут руками люди.

Роберт пытается убежать, вернуться в иное время, к иной памяти… но, едва все начинается, включается флэш. Они подъезжают к железнодорожной эстакаде.

Раздается звук. Голуби заполняют прогалину неба над лужайкой.

«Бесполезно. Зря. Бессмысленно».

Три секунды спустя он срывается с подножки автомобиля сопровождения и бежит к синему «Линкольну».

«Бесполезно». Никакое усилие воли не может заставить его двигаться быстрее. Память и время неизменны.

«Даже моя чертова память. Я псих. Кей, как мне тебя не хватает».

Второй выстрел. Он прыгает на багажник, хватается за металлический выступ, ставит ногу на пластинку с номером. Третий выстрел.

Роберт старается не смотреть, но от зрелища взрывающейся президентской головы отгородиться невозможно.

«Двадцать лет спустя пятьдесят процентов опрошенных американцев вспомнят, что видели это живьем по телевизору. Это никогда не показывали по телевизору. Разрешенные цензурой кадры из фильма Запрудера опубликовали лишь два года спустя, и то в журнале „Лайф“. До флэшбэка воспоминания лгали… а мы их отредактировали. Черт, за Кеннеди голосовали всего сорок с чем-то процентов избирателей, а через десять лет после его гибели семьдесят два процента опрошенных заявили, что отдали свой голос за него.

Воспоминания лгут».

Он заталкивает жену президента обратно в машину, замечая безумие в ее широко открытых глазах, но с пониманием относясь к ее решительному намерению достать тот осколок черепа с багажника. Чтобы сделать все как было.

«Я найду Вэла. Присмотрю за ним, чтобы он не натворил глупостей».

Усадив женщину на сиденье машины, он сторожит ее и тело Ланцера весь путь к госпиталю Паркленд. Безнадежность захлестывает его, как волна.

Вэл и его друзья следили за направляющим шоссе один-пять из укромного места на крыше дома, заброшенного после Большого Коллапса. Вэл держал 32-й, обеими руками наводя его дулом вдоль края крыши. Машины скользили мимо беззвучно, только шелестя шинами на мокрых перекрестках. Весь последний час шел дождь.

— Я могу дождаться, когда появится «Лексус», и подстрелить его, — сказал Вэл.

Койн поглядел на него с презрением:

— Из этой пукалки? Отсюда до полосы випов тридцать ярдов. Ты даже в машину не попадешь, не то что в джапа на заднем сиденье. Если он вообще там будет.

— Кроме того, — говорит Джин Ди, — их машины снабжены самыми крепкими пуленепробиваемыми стеклами в мире. Их лобовое стекло даже гребаный автшесть не прошибет.

— Ага, — сказал Салли.

— Отсюда джаповский «Лексус» и нидлганом не взять, — сказал Джин Ди.

Вэл опустил пистолет:

— Я думал, что самое лучшее… самое лучшее для флэша — подстрелить кого придется.

Койн костяшками пальцев потер короткие волосы Вэла:

— Это было самым лучшим, Вэл, мальчик мой. А теперь — только джап.

Вэл отодвинулся назад, оставив 32-й на карнизе. На просевшем асфальте крыши скапливались лужицы воды.

— Но на это могут уйти дни… недели…

Койн ухмыльнулся, взял пистолет и сунул его Вэлу:

— Хей, время у нас есть, не так ли, друзья?

Салли и Джин подтвердили.

Поколебавшись с минуту, Вэл взял пистолет. Дождь начался снова, и парни поспешили назад в укрытие.

Вэл не видел деда, который наблюдал за ними с другой стороны улицы. Когда несколько минут спустя парни вышли из дома, никто из них не заметил старика, который шел за ними вдоль реки.

К тому времени, когда Кэрол добралась до бара на Сан-Хулиан, пошел дождь. Она вбежала внутрь, прикрывая волосы газетой, и с минуту стояла, моргая и привыкая к темноте. Когда к ней подошел мужчина крупного сложения, она сначала даже отступила на шаг, прежде чем узнала его.

— Дэнни.

Он взял ее за руки, мокрую газету положил на стол.

— Кэрол. Господи, ты отлично выглядишь. — Он неуклюже обнял ее.

Сказать то же о своем бывшем муже она не могла. Дэнни набрал вес — по крайней мере сто фунтов, — а его лицо и знакомое тело словно потерялись в этом избытке. Светлые волосы почти все вылезли, а на коже головы проступали коричневые пятна, как у ее отца. Землистое лицо, темные глаза с мешками запали, дышал он с присвистом. То, что она приняла за плохое освещение и некачественное изображение по телефону, на самом деле и являлось самим Дэнни со всеми его сегодняшними тенями и искажениями.

— Я заказал нашу старую кабинку, — сказал он и, не выпуская ее руки из своей, направился к угловому столику в заднем ряду. Кэрол не помнила, чтобы у них был тут свой стол, но она никогда не проигрывала это воспоминание.

На столе стоял недопитый стакан скотча. Судя по запаху, который шел от Дэнни, когда он нагнулся ее поцеловать, это был далеко не первый.

Они сидели и глядели друг на друга через стол. С минуту оба молчали. Бар в это время суток почти пуст, только бармен да какой-то человек в рваном плаще за одним из передних столиков спорили с ведущим спортивной программы, которая шла по старому ЭйчДиТиВи, закрепленному над рядами бутылок. Кэрол опустила глаза и увидела, что Дэнни все еще держит ее ладони в своей. Ощущение странное, ей как будто ввели анестезию и нервные окончания ладоней перестали воспринимать тактильную информацию.

— Господи Иисусе, — сказал наконец Дэнни, — какая ты красивая, Кэрол. В самом деле.

Она кивнула и стала ждать.

Дэнни допил скотч, жестом велел бармену повторить, кивнул на Кэрол, а когда она слегка покачала головой, понял это как отказ. Только когда принесли следующий полный стакан, он заговорил снова. Слова хлынули потоком, освобождая ее от необходимости говорить самой:

— Слушай, Кэрол, я был… ну, в командировке в общем-то… как вдруг я понял, точнее, подумал… А работает ли она еще в Зале Правосудия?.. И ты оказалась там, в списке возможных абонентов. В общем, я подумал… Знаешь, почему бы и нет? И вот… Господи, я говорил тебе, до чего здорово ты выглядишь? Прекрасно, точнее сказать. Да ты и всегда была красоткой. Ладно, ты и так знаешь, — проговорил Дэнни. — Хотя тебе, наверное, интересно узнать, чем я занят, а? Чем вообще занимаюсь? Четыре или пять лет с тех пор… в общем, я сейчас в Чикаго. Больше не у Колдуэлл Бэнкер. Какое-то время продавал дорогие электроприборы, но… знаешь… кому они сейчас нужны, к чертям собачьим. Я смотался как раз вовремя. На чем я остановился? Я сейчас в Чикаго… занимаюсь анализом глубинных моделей поведения… вот и подумал, что тебе, может быть, будет интересно посмотреть на меня за таким занятием.

Дэнни захохотал. Это был странный царапающий звук, и двое у бара обернулись на него, а потом снова вернулись к спору с телеведущим. Дэнни потрогал ее за пальцы, поднял ладони в своих так, как будто они были перчатками, про которые он даже забыл, а потом снова положил их на исцарапанный стол. Глотнул из стакана.

— Ну, так вот, этот анализ глубинных моделей… ты о нем слышала? Нет? Господи, я думал, в Калифорнии все… короче, есть один замечательный парень в Чикаго, он врач… знаешь, докторская степень по профилактическому использованию флэшбэка… так вот он устроил что-то вроде ашрама. Люди с серьезными проблемами живут там за кое-какую плату… в общем-то не совсем кое-какую, поскольку в деле замешаны адвокаты… но это такое место, где не просто раз в неделю. Мы там живем, и анализ… анализ глубинных моделей поведения он называется… в общем, этот анализ у нас вроде как работа. Мы целый день…

— Вдыхаете флэш, — сказала Кэрол.

Дэнни хихикнул, как будто от проявленного ею понимания у него камень с плеч упал.

— Точно. Так и есть. Верно. Ты, наверное, все об этом знаешь… здесь, в солнечной Калифорнии, миллион центров анализа глубинных моделей поведения. Так вот, мы, значит, заняты анализом от восьми до десяти часов в день… под строгим наблюдением доктора Сингха, разумеется. Или назначенного им терапевта-аналитика. Теперь я уже совсем не так пользуюсь этой штукой, как раньше, когда мы начинали вместе… — Он провел по щекам ладонями, и Кэрол услышала, как зашуршала жесткая щетина. — Теперь я знаю, что тогда просто баловался, Кэрол. Хочу сказать, что теперь уже почти не вспоминаю подростковый секс. Просто это… понимаешь… это просто не имеет значения на фоне целостного терапевтического опыта, ясно?

Кэрол отбросила со лба мокрую прядку волос.

— А что имеет значение? — спросила она.

— Что? — Дэнни допил скотч и пытался снова привлечь внимание бармена. — Извини, детка. Что?

— Что имеет значение, Дэнни?

Он подождал, пока ему нальют еще, а потом улыбнулся, почти как святой.

— У меня появился шанс сделать настоящий прорыв. Доктор Сингх сам сказал, что я дошел до той точки, когда все можно повернуть вспять. Но…

Кэрол хорошо знала эту интонацию. Она молчала.

Дэнни снова взял ее руки и стал растирать их, как будто они были холодные. На самом деле это у него они были ледяными.

— Но мне нужна помощь… — начал он.

— Деньги, — продолжила Кэрол.

Дэнни отбросил ее ладони и сжал кулак. Кэрол отметила, до чего пухлыми, бледными и слабыми стали его руки, как будто все мускулы, что были в них когда-то, заменил жир. «Или кремовая начинка, — подумала она. — Как в тех баварских донатах с кремом, которые он любил».

— Не просто деньги, — прохрипел он. — Помощь. — Я готов сделать шаг к тотальной реинтеграции, и доктор Сингх говорит…

— Тотальной реинтеграции? — переспросила Кэрол. Это звучало как название нового пакета программного обеспечения для телека, которое Вэл собирался купить.

Улыбка Дэнни стала снисходительной:

— Ага. Полное воспоминание. Полная реинтеграция всей прошедшей жизни на основе душевного самопознания, приобретенного в ашраме. Это как… знаешь… как перевод старого газового автомобиля на электричество или метан. В ашраме есть люди, которые уже могут вспомнить предыдущую жизнь, но… господи, знаешь… мне кажется, мне повезет, если я справлюсь с этой. — И он снова издал скрипучий смешок.

Кэрол кивнула.

— Тебе нужны деньги на флэш для этой терапии, — сказала она. — Сколько? И на какой срок?

Если бы Дэнни слушал внимательно, то по тону сразу понял бы, до чего ей это не интересно.

— Ну, — сказал он взволнованно, очевидно, думая, что у него появился шанс, — полная реинтеграция, это… знаешь… полная. Я уже ликвидировал все, что имел… квартиру в Лейкшоре, «Крайслер Электрик», акции, которые оставил мне Уолли… но мне нужно куда больше, чтобы… — Он осекся, увидев выражение ее лица. — Эй, Кэрол, это же не один раз заплатить. Это как… ну, вроде… как закладная или кредит на машину. Если разделить всю сумму на время, о котором мы говорим, выходит не так много, и…

Кэрол ответила:

— Ты ведешь речь о том, чтобы во флэше вспомнить заново всю свою жизнь.

— Ну… знаешь… в общем-то… да.

— Полная реинтеграция, — сказала Кэрол. — Тебе сейчас сорок четыре года, Дэнни, и ты собираешься прожить под флэшем всю жизнь.

Он выпрямился, выпятил подбородок, пытаясь выглядеть грозно, как раньше. Но теперь, бледный, толстый, обрюзгший, казался жалким.

— Легко смеяться над тем, кто хочет быть уязвим, — сказал он. — Я пытаюсь разобраться в своей жизни.

Кэрол тихо рассмеялась:

— Дэнни, тебе будет восемьдесят восемь, когда кончится этот флэш.

Он наклонился вперед, как будто собирался рассказать ей секрет. Голос был плаксивый и доверительный.

— Кэрол, жизнь — это лишь один оборот колеса. Гораздо важнее то, что будет с нами, когда он кончится.

Кэрол встала:

— Дэнни, что будет с тобой, ясно. Ты обанкротишься. — И она пошла прочь.

— Эй, — крикнул вслед Дэнни, не вставая. — Я забыл спросить… как Вэл?

Кэрол вышла под дождь и, не в силах вспомнить, где находится автобусная остановка, как слепая, пошла к Гражданскому Центру пешком.

Вэл и его друзья сидели, привалившись к стальным опорам виадука в пятидесяти футах над бетонным ложем реки, когда Койн вдруг подпрыгнул, схватил Вэла за плечо и сказал:

— Бинго!.. Ты, часом, не новости в очках смотришь? — спросил, ухмыляясь и кивая чему-то, что видел в своих.

— Новости? — спросил Вэл. — Ты что, прикалываешься?

Койн снял очки:

— Я не прикалываюсь, дорогой мой Вэл. Нам только что прислали джапа.

Вэл почувствовал, как у него упало сердце.

— Нам прислали джапа, нам прислали джапа, — закурлыкал Салли.

— Что происходит? — спросил Джин Ди, выходя из десятиминутного флэша. Судя по оттопыренным спереди штанам, Вэл решил, что его дружок опять смотрел про изнасилование испанской девчонки.

— Новостной флэш, — ухмыльнулся Койн. — Большое оживление в Гражданском Центре. Мэр только что отправился туда, а с ним — его японский кореш, советник Морозуми.

— Гражданский Центр, — сказал Вэл. — Моя ма там работает.

Койн кивнул:

— Ныряем в тот клевый подземный комплекс, который ты нам показал, на Ферст-стрит. Выходим у плазы VIP на Темпл-стрит. Делаем ноги через тоннель в парк Пуэбло, а оттуда диди мао на автобусе. Чертов пистолет бросим в чертовом тоннеле.

— Не получится, — сказал Вэл, ломая себе голову в поисках объяснения почему.

Койн пожал плечами:

— Может быть, и нет. Зато это самый быстрый способ проверить.

— Не получится, — твердил словно мантру Вэл, следуя за друзьями.

Роберт впервые за много лет чувствовал себя по-настоящему живым, когда следил, как внук и его друзья входят в гусеничный автобус, и влезал в секцию, следующую за ними. Он шагал легче, видел четче, а голова как будто очистилась от паутины. Стоя на задней площадке второй секции, он через раздвижные двери следил за Вэлом, чтобы не пропустить, когда мальчики соберутся выходить.

Роберт не знал, прав ли терапевт, утверждая, будто его флэшемания — это проявление чувства вины за то, что он не сумел защитить жену от последнего приступа рака.

— Вы же знаете, — говорила ему программа, — что и через пятьдесят с лишним лет после смерти президента Кеннеди тысячи людей одержимы теориями заговора, так никогда и не получившими подтверждения.

— Не верю я ни в какие заговоры, — проворчал Роберт.

Бородач на АйТиВи-стене улыбнулся:

— Нет, но ваши фантазии на тему неудачной попытки защиты повторяются снова и снова.

Роберт изо всех сил старался не злиться. Он промолчал.

— Ваша жена умерла… сколько лет назад? — спросил советник.

Роберт знал, что программа знает.

— Шесть, — сказал он.

— А как давно страна пережила пятидесятилетний юбилей убийства?

И все же простодушное упорство этих вопросов не смогло не рассердить Роберта. Но он обещал Кэрол и клерку из медикэйд, что пройдет через эту сессию.

— Пять лет назад.

— А одержимость флэшбэком…

— Около пяти лет, — вздохнул Роберт. Он глянул на часы. — Мое время вышло.

Бородатый человек… Роберт считал его человеком, хотя и сомневался… сверкнул белыми зубами.

— Бобби, — сказал он, — это моя реплика.

Мальчики сошли с автобуса у развалин старого Федерального Здания, и Роберт за ними.

Шагая под дождем к Гражданскому Центру, Кэрол словно иными глазами смотрела на все, что попадалось на пути. Она видела мешки с мусором, сваленные в штабеля высотой в рост человека, заброшенные витрины магазинов, повреждения, которые никто не ремонтировал со времен Большого Коллапса. Слоганы, на ломаном японском восхвалявшие дешевые японские электронные игрушки, камеры слежения, проложенные вдоль обочин дешевые электрокабели со зловеще пульсирующими маяками предупреждения. Людей с землистыми лицами, которые пробегали мимо, не глядя друг на друга, пряча глаза, как на видео про Восточную Европу и русских, которое она видела в детстве… все это соответствовало опухшему, лишенному характерных черт лицу Дэнни и его ноющему, эгоистичному тону.

«Заберу папу, Вэла и уеду в Канаду, — думала она. Это не каприз. Более твердой решимости она не испытывала уже долгие годы. — Или в Мексику. Куда-нибудь, где в любой момент времени половина населения не вырублена из реальности флэшем».

Кэрол подставила лицо под дождь. «Я завяжу с этим дерьмом сама. И папу с Вэлом заставлю».

Она пыталась вспомнить, какой была страна во времена ее детства, когда она, еще совсем крохотная девчушка, смотрела по старомодному телику на президента Рейгана с лицом доброго дедушки. «Ты разорил нас навсегда, ты, старый добренький ублюдок. Моему парню и его друзьям никогда не выпутаться из долгов, в которые ты их загнал. Зачем… выиграть холодную войну и создать Российскую Республику, чтобы она конкурировала с нами в покупке японских и европейских продуктов? Они нам больше не по карману. А свои делать мы разучились: слишком ленивые и тупые».

Тут Кэрол впервые поняла, почему употребление флэша карается смертной казнью в Японии — стране, шестьдесят лет обходившейся без смертной казни. Она впервые поняла, что культура и народ действительно должны сделать выбор: идти вперед или лечь и предаваться мечтам до смерти.

«Полная реинтеграция. Матерь Божья».

Кэрол шла больше часа, прежде чем поняла, что дождь давно прекратился, а щеки у нее все еще мокрые.

И испугалась, когда, выйдя из-за угла недалеко от Гражданского Центра, была вдруг остановлена агентами безопасности. Она показала свой значок в двух местах, ее обнюхала ищейка, и только после этого Кэрол получила разрешение подойти к северному входу, где в окружении кордона мотоциклистов стоял лимузин мэра и несколько бронированных «Лексусов».

Она уже поднялась наверх, где ее проверили еще два агента безопасности, когда подбежала какая-то женщина из секретарской с заплаканным тяжелым лицом.

— Кэрол, ты слышала? Ужас какой. Бедный Дейл!

Кэрол стряхнула ее с себя, зашла в свой кабинет и настроила телефон на прием видеоновостей. Сводку повторили минуту спустя. Дейл Фрич, помощник окружного прокурора Лос-Анджелеса, японец по имени Хироши Накамура и еще пять человек были убиты в одном из городских кафе. Новость сопровождалась обычным видеомонтажом с места преступления. Кэрол тяжело села.

На телефоне мигал сигнал срочного сообщения. Бесчувственной рукой она выключила новости и нажала кнопку «мессидж».

— Кэрол, — сказал Дейл Фрич, чье мальчишеское лицо почти без искажений воспроизводил убогий экран платного телефона, — мне жаль, что мы разминулись, но это к лучшему. Хироши куда свободнее говорил со мной с глазу на глаз. Кэрол… я ему верю. Похоже, что японцы скармливают нам эту дрянь с конца девяностых. Похоже, что тут что-то побольше, чем скандал с невозвратом долга Евросоюзу, больше, чем Уотергейт… черт, больше, чем Большой Коллапс. У Хироши есть диски, бумаги, служебные записи, списки платежей… — Фрич глянул через плечо. — Слушай, Кэрол, мне надо к нему. Я сегодня не вернусь. Ты можешь взять свой дата-райтер и встретить меня у… э… предположим, у ЛАКС «Холидей Инн»… где-нибудь в половине шестого? Дело того стоит, честное слово. О'кей. Э… только никому ничего не говори, ладно? Увидимся в пол шестого. Чао.

С минуту Кэрол сидела, глядя на телефон, потом записала сообщение на свежий диск, который опустила в карман, и снова настроилась на новости. Настоящий репортер стоял возле ресторана, откуда на каталках вывозили тела.

— …полиции известно лишь то, что помощник окружного прокурора Фрич находился в этом ресторане как неофициальное лицо, когда трое людей в черных лыжных масках вошли и открыли огонь из оружия, которое один свидетель описал как, цитирую, «нидлганы армейского типа, как показывают в кино». Помощник окружного прокурора Фрич и другие скончались на месте. Японское посольство никак не комментирует личность собеседника Фрича, однако источник, близкий к посольству, сообщил компании СиЭнЭн-ЭлЭй, что это был Хироши Накамура, преступник, которого разыскивает полицейская префектура Токио. Источники в полицейском департаменте Лос-Анджелеса полагают, что Накамура, возможно, встречался с Фричем с целью заключить с властями Лос-Анджелеса сделку — признание вины в обмен на гарантии неэкстрадиции. Те же источники проинформировали СиЭнЭн-ЭлЭй о том, что нападение носит отпечаток якудза. Якудза, как вы помните, является самой опасной преступной группировкой в Японии, и растущая проблема в новом…

— Кэрол? — произнес за ее спиной чей-то голос. — Не могла бы ты зайти в мой офис на минуту? — Это оказался Берт Торразио в сопровождении нескольких спецагентов в штатском.

Мэр и его советник, мистер Мородзуми, сидели в кожаных креслах против стола окружного прокурора. Кэрол кивнула, хотя никаких представлений не последовало.

— Берт, — сказал мэр, — проводи меня в офис Дейла, пожалуйста. Я хочу принести соболезнования его подчиненным.

Все вышли, кроме Кэрол, двух японских спецагентов и мистера Мородзуми. Советник в костюме от Сартори, в сером галстуке, с холеной седой шевелюрой, был безупречен. Скромный ручной хронометр космического агентства «Ниппон», стоивший, должно быть, тысяч тридцать долларов, был его единственной претензией на экстравагантность. Мистер Мородзуми кивнул, и агенты вышли.

— Вы вернулись с обеденного перерыва на три минуты раньше положенного, миссис Рогалло, — сказал советник. — Диск, пожалуйста.

После секундного колебания Кэрол протянула ему си-ди.

Мородзуми едва заметно улыбнулся, опуская плоский серебристый кружок в карман костюма.

— Мы, разумеется, знали, что мистер Фрич звонил кому-то, но устаревшее коммуникационное оборудование города лишь десять секунд назад сумело определить направление звонка. — Мородзуми встал и подошел к каучуковому дереву у окна. — Мистер Торразио плохо заботится о своих растениях, — пробормотал советник себе под нос.

— Почему? — спросила Кэрол. «Почему убили Дейла? Зачем кормить наркотиками целую страну двадцать лет подряд?» — вертелось у нее в голове.

Мистер Мородзуми поднял голову. Солнце вспыхивало на его круглых очках. Он тронул лист каучуконоса.

— Это признак неряшливости — не заботиться о тех, кто зависит от тебя, — сказал он.

— Что будет дальше? — сказала Кэрол, а когда Мородзуми не ответил, добавила: — Со мной.

Невысокий человечек пальцами протер другой лист, а потом потер ими друг об друга, стряхивая пыль.

— Вы живете с сыном, Валентином, и отцом, который в данный момент находится на консультации. Ваш бывший муж, Дэниел, еще жив и, по-моему, гостит в вашем прекрасном городе непосредственно во время нашей беседы.

Кэрол показалось, будто какие-то ледяные пальцы сдавили ей сердце и горло.

— Отвечая на ваш вопрос, — продолжал мистер Мородзуми, — осмелюсь предположить, что вы будете продолжать замечательно трудиться здесь, в Центре Юстиции, и что мистер Торразио будет вами доволен. Время от времени я, вероятно, буду иметь возможность побеседовать с вами и услышать, что ваша семья остается здорова и благополучна.

Кэрол ничего не сказала. Все ее внимание было сосредоточено только на том, чтобы стоять прямо, не шатаясь.

Мистер Мородзуми вытащил из коробки на столе Берта Торразио салфетку, вытер грязные пальцы и бросил использованный клинекс. Как по сигналу, мэр, окружной прокурор и агенты безопасности тут же вошли в дверь. Торразио посмотрел на Кэрол и вопросительно поднял брови.

Мистер Мородзуми избегал глядеть на Торразио, как будто у того к верхней губе прилипла еда.

— Мы мило побеседовали, а теперь пора возвращаться к делам, — сказал мистер Мородзуми и вышел в сопровождении стройного агента. Мэр пожал руку Торразио, кивнул в сторону Кэрол и побежал догонять.

Кэрол и окружной прокурор целую минут смотрели друг на друга, после чего она повернулась на каблуках и ушла к себе в кабинет. Там ее ждали пустой каталог и совершенно новый телефон и компьютер. Кэрол села и стала смотреть на картинку, которую липкой лентой приклеила к рифленому стеклу перегородки четыре года назад. На ней была нарисована судебная стенографистка, которая яростно барабанила по клавишам, пока свидетель и адвокат перебранивались, судья стучала молоточком, подзащитный стоял и орал на свидетеля, его защитник орал на него, а двое присяжных вот-вот должны были вцепиться друг другу в глотки. Какая-то женщина из публики за спиной стенографистки говорила другой: «Пишет она хорошо, вот только сюжеты уж очень неправдоподобные».

Подземный молл заканчивался колодцем вентиляции, который выходил на поверхность между Гражданским Центром и парком. Койн принес с собой лом. Мальчишки оказались в небольшой кучке журналистов, ощетинившейся видеокамерами и параболическими микрофонами. Местные репортеры забрасывали вопросами мэра и его японского советника, пока те спускались к поджидавшему их лимузину. Двадцать футов отделяли Вэла от випов. Еще столько же — от решетки вентиляции сзади. Агенты безопасности больше не обращали внимания на предварительно обысканную прессу и сосредоточились на наблюдении за зданиями и толпой, которую сдерживали на другом конце небольшой площади.

— Давай, — сказал Койн. — Пора.

Вэл взял пистолет и взвел курок. Мэр остановился, чтобы ответить на только что прозвучавший вопрос, и вдруг помахал рукой кому-то в дверях Гражданского Центра. Покорный протоколу мистер Мородзуми ждал у дверей лимузина, когда мэр кончит отвечать на вопрос.

Вэл поднял пистолет. До головы японца было всего пятнадцать футов. Ствол пистолета был всего лишь еще одной линзой в куче микрофонов и объективов, нацеленных на группу випов. Вэл не заметил, как Койн, Салли и Джин Ди слиняли и скрылись в вентиляционной решетке.

Роберт едва сумел вытянуть себя из люка. Когда он наконец встал, отряхивая с брюк сухие листья и ржавчину, ему казалось, что у него больше нет сил, но, увидев Вэла, пистолет в его руке и то, что сам он стоит ближе к жертве, чем к внуку, Роберт бросился вперед, не колеблясь и не раздумывая ни секунды.

Вэл потянул спусковой крючок. Ничего. Он моргнул, потом снял предохранитель. И только поднял пистолет опять, как один из операторов рядом с ним крикнул:

— Эй!

Роберт во весь дух мчался к черному лимузину. Чтобы заслонить мэра от пули своим телом, ему надо было подпрыгнуть и перескочить через правый задний угол багажника. Так он и сделал, забыв про свой возраст, про артрит и вообще про все на свете — кроме того, что ему надо успеть раньше, чем Вэл нажмет на спусковой крючок снова.

Вэл увидел деда в последнюю секунду и глазам своим не поверил, когда тот прыгнул на багажник лимузина, прокатился по нему и встал на ноги между мэром и Мородзуми. Агент безопасности бросился на японца, роняя его на землю. Один только мэр стоял с открытым ртом, так и не ответив на вопрос.

«Я сделал это! — думал Роберт, зная, что он стоит между Вэлом и мэром и что пуля, предназначенная другому, пройдет через него. — На этот раз успел!»

Двое японских агентов, стоя на коленях, подняли оружие и застрелили Роберта с расстояния в пятнадцать футов. Почти в тот же миг третий окатил всю группу журналистов очередью из автомата. Вэл и двое операторов упали.

Мэра и мистера Мородзуми засунули в лимузин и увезли раньше, чем толпа зевак подняла крик. Ни мэр, ни его советник не пострадали.

Тело Вэла увезли в полицейский морг, но отца Кэрол позволили навестить.

— Он не почувствует, что вы здесь, — сказал ей врач. Голос у него был безучастный. — Слишком велико повреждение мозга. Мозговая активность есть, но очень ограниченная. Боюсь, что речь идет лишь о том, как долго система жизнеобеспечения сможет поддерживать его в таком состоянии. Несколько часов. Самое большее — дней.

Кэрол кивнула и опустилась на стул рядом с кроватью. Касаться руки отца она не стала. Комнату освещали только два электронных монитора.

Комнату освещали лишь больничные мониторы. Посетителям кажется, что Роберт не слышит того, что они говорят, но он слышит.

— Он уже некоторое время не приходит в себя, — говорит медсестра дочери президента, которая пришла навестить его с сыном.

— Мой отец хочет, чтобы о нем хорошо заботились, — говорит дочь Ланцера. Она стала красивой женщиной. А ее сыну всего года четыре или три, и он унаследовал дедовскую копну каштановых волос. Малыш берет пальцы Роберта в свою крохотную ручку. Его не пугает ни больничная палата, ни капельница, ни мониторы. Он уже бывал здесь раньше.

Дочь Ланцера сидит рядом с его кроватью, как сидела много раз до этого. «Не плачь обо мне, — думает Роберт. — Я счастлив».

Кэрол сидит у кровати отца до трех ночи, когда в комнату входят техники, отключают систему и увозят тело.

Когда они уходят, она продолжает сидеть в темноте. Ее глаза открыты, но слепы. Немного погодя она улыбается, вытаскивает тридцатиминутный флакон, почти благоговейно подносит его к лицу и щелкает колпачком.

СТРАСТНО ВЛЮБЛЕННЫЙ

Предисловие редактора Ричарда Эдварда Гаррисона

Публикуемый ниже секретный дневник поэта Джеймса Эдвина Рука, относящийся к периоду Первой мировой войны, был «обнаружен» в Лондонском Имперском военном музее в 1988 году. На самом деле дневник имел инвентарный номер и значился в каталоге наряду с несколькими тысячами дневников военного времени, найденных или принятых в дар музеем почти семьюдесятью годами ранее, но эта записная книжица на протяжении всех минувших десятилетий ошибочно хранилась в архивном собрании бюрократических бумаг и документов, не представляющих особого интереса для ученых. «Обнаружение» же дневника произвело в научном сообществе впечатление, которое иначе как сенсацией не назовешь.

Авторство Джеймса Эдвина Рука доказано неопровержимо. Принадлежность почерка установлена со всей определенностью. Стихи — в большинстве своем черновые наброски — признаны первоначальными вариантами нескольких известнейших стихотворений из сборника «Окопные стихи» Джеймса Эдвина Рука, выпущенного в 1921 году издательством «Фейбер и Фейбер», Лондон. Действительно, хотя дневник не был надписан автором и ничем не выделялся из сотен почти одинаковых дешевых блокнотов, собранных в госпиталях, похоронных центрах и непосредственно на полях сражений, на многих страницах в нем стоит собственноручная «подпись» Рука в виде торопливо начерченного знака, который впоследствии запомнился всем по обложке фейберовского издания «Окопных стихов» 1936 года.

Но даже когда ни малейших сомнений в авторской принадлежности дневника не осталось, недоверчивое изумление не проходило, и публикация данного документа задержалась по ряду основательных причин.

Во-первых, Соммский дневник Джеймса Эдвина Рука времен Первой мировой уже давно найден и опубликован («Воспоминания пехотного офицера. Соммский дневник Джеймса Эдвина Рука», издательство «Джордж Фолкнер и сыновья», 1924). И хотя в нем встречаются весьма выразительные описания «окопной» войны, в целом повествование ведется довольно сдержанным и зачастую суховато-ироническим тоном, характерным для офицерских дневников данного периода. В сущности, почти все записи из опубликованного Соммского дневника — не более чем краткие боевые сводки с немногочисленными личными отступлениями, представляющие интерес разве лишь для самого дотошного литературоведа или военного историка.

Разумеется, в нем не содержится ничего похожего на шокирующие подробности, которыми изобилует недавно обнаруженный дневник.

Во-вторых, следовало соблюсти авторские права Рука и посоветоваться с оставшимися в живых родственниками писателя. Редактор выражает благодарность миссис Элеоноре Марш из Танбридж-Уэллса, любезно давшей согласие на публикацию нижеследующих страниц.

И наконец, оставался вопрос самого содержания дневника. Репутация Джеймса Эдвина Рука — и как человека, и как поэта — казалась незыблемой на протяжении почти всего двадцатого века. Научная честность не допускает никакого замалчивания фактов, но очень нелегко решиться на обнародование материалов, в корне меняющих представление об исторической личности, составляющей гордость Британии и британской литературы. Таким образом, первое издание секретного Соммского дневника Джеймса Эдвина Рука отложилось на несколько лет не только потому, что для всестороннего подтверждения подлинности документа понадобились продолжительные скрупулезные исследования, но и потому, что редактора беспокоили последствия, которые будет иметь данная публикация для репутации и литературного наследия знаменитого «окопного» поэта.

Но сейчас, когда авторство дневника окончательно установлено и последствия подобных откровений для памяти одного из первых поэтов нашего века тщательно взвешены, принципы научной честности вынуждают редактора опубликовать данные записи без каких-либо исправлений и изъятий.

Сам дневник пострадал от влаги и сильно истрепался в ужасной фронтовой обстановке, описанной в нем, а также подвергся неизбежной порче за семь десятилетий хранения в малоблагоприятных условиях в архиве Имперского военного музея. Вдобавок в нем не хватает нескольких страниц — вероятно, вырванных автором. Многие абзацы были написаны неразборчиво или вымараны. Одни из них восстановлены с помощью рентгеновских методов, другие же, видимо, утрачены безвозвратно.

Поскольку от страшных месяцев 1916-го на Сомме сегодня нас отделяют многие годы и культурные различия, я сопроводил дневник редакторскими примечаниями пояснительного характера. В неразборчивых или невразумительных местах предложил свою реконструкцию слов или фраз. Поэтические строки, встречающиеся в записях, снабжены сносками.

Если не считать этого незначительного редакторского вклада, все до единого слова и выражения в нижеприведенном тексте принадлежат двадцативосьмилетнему лейтенанту Джеймсу Эдвину Руку, офицеру боевой роты «С» 13-го батальона стрелковой бригады с личным номером 4237.

Р.Э.Г.

Кембридж

Декабрь 1992

8 июля, суббота, 8.15 утра

Поскольку я исполнял здесь обязанности наблюдателя неделю назад, во время Большого Наступления, и «знал путь» по бесконечному лабиринту траншей, вчера вечером именно мне дали задание провести всю стрелковую бригаду от резервных окопов на гряде Тара-Усна до нашего участка фронта у деревни Ла-Буассель. Я изъявил готовность выполнить приказ, хотя за минувшую неделю расположение войск на этом участке фронта значительно изменилось. Сама Ла-Буассель пала и теперь находится позади наших новых передовых позиций, а справа от них, на месте вражеского окопа, с диким грохотом взорванного нами утром 1 июля, зияет гигантская воронка. (Сейчас, когда я пишу эти строки, воронка превращается в общую могилу для наших товарищей из 34-й дивизии, всего семь дней назад предпринявших на моих глазах столь храбрую и столь безуспешную атаку. Их тела оставались на «ничейной» полосе с самого утра атаки, и только сегодняшнее удачное наступление, в ходе которого наконец пала Ла-Буассель, позволило нашим войскам подойти вплотную к линии проволочных заграждений, где большинство тел лежало с прошлой субботы.)

Мы прибыли на передовую вчера в начале одиннадцатого ночи, под проливным дождем, и сразу получили приказ похоронить убитых до рассвета — ни поспать, ни поесть толком нам не дали. Полковник объяснил офицерам, мол, при свете дня по похоронным командам ведется снайперский огонь, поэтому нужно управиться с делом ночью. Офицеры созвали сержантов своих рот и передали объяснение. Сержанты же не стали никому ничего объяснять, а просто подняли солдат, сидевших с кружками горячего чая по слякотным окопным нишам и закуткам, под промасленными брезентовыми накидками, и погнали на неприятное задание.

В здешних траншеях даже днем легко заблудиться — они и до последнего успешного наступления представляли собой запутанный крысиный лабиринт, а с добавлением новых окопов, отрытых за минувшие двое суток, да еще среди ночи и под дождем, лабиринт казался практически непроходимым. Тем не менее я провел похоронные команды к линии бывших германских траншей, всей душой надеясь, что мы не выйдем за пределы нашего сектора и не наткнемся на боевой порядок бошей. Единственная моя задача состояла в том, чтобы приказать людям снимать с колючих спиральных заграждений трупы, одетые в хаки. Конечно же, тела лежали и в бесчисленных воронках от снарядов, но их я решил оставить в темноте под дождем. В любой из таких воронок недолго утонуть живому человеку. А мертвым спешить некуда, могут и подождать там.

Над всей линией фронта висит тяжелый смрад смерти и разложения, моя новая форма уже пропиталась этим запахом. Он постоянно преследует, и привыкнуть полностью невозможно, если верить словам моих товарищей из 34-й дивизии, которые находятся на передовых позициях с самого времени, как сменили здесь французов. Само собой, в непосредственной близости от воронок с трупами и усеянного мертвыми телами проволочного заграждения вонь стояла совсем уже невыносимая.

Наши похоронные команды осторожно продвигались вперед при мерцающих вспышках сигнальных ракет Вери и полыхающих зарницах артиллерийских залпов. Ни германские орудия, ни наши не ослабили огня после дневного боя (мы потеряли тринадцать человек, только пока преодолевали милю пути от гряды Тара-Усна до ходов сообщения к окопам), и все преимущество над снайперами, которое давала нам темнота, казалось, сводил на нет усиленный ночной артобстрел.

Количество трупов на проволочном заграждении на одном только нашем маленьком участке передовой линии исчислялось сотнями, и я через сержантов отдал приказ сосредоточить все усилия на них, не трогая мертвецов в воронках и бывших германских траншеях. Разумеется, наряду с англичанами там полегли и сотни немцев, и мы с двумя другими лейтенантами решили, что отсортировать тела вражеских солдат будет проще при свете дня.

Действовала каждая похоронная команда просто: одни стаскивали мертвецов с колючей спирали, зачастую оставляя на ней вырванные куски мяса, другие снимали с них персональные медальоны, третьи относили трупы на носилках к огромной воронке, а четвертые собирали винтовки и прочие предметы вооружения и амуниции. Потом тела просто сбрасывали в воронку, без поминальной службы или прощального слова. При красном свете сигнальных ракет я смотрел, как мертвые солдаты (с иными из них, вполне возможно, я встречался на минувшей неделе, когда осуществлял связь с 34-й дивизией) медленно, почти комично скатываются по раскисшему в слякоть откосу воронки в дождливой темноте. Никаких попыток опознать убитых не предпринималось. Данные с персональных медальонов будут прочитаны позже. Затем будут составлены и отправлены надлежащие письма.

Тела скатываются вниз очень, очень медленно и чаще всего тонут в вязкой жидкой грязи, еще не достигнув ядовитого зеленого озерца сжиженного газа и гнили на дне воронки. Пока я смотрел, снаряд разорвался на самом краю воронки, где шестеро рядовых снимали с носилок трупы, и куски тел — недавно живых и давно мертвых — взлетели над голодной пастью ямы. Двоих раненых потащили к полевому лазарету — не знаю, нашли ли они лазарет, — а изуродованные останки их товарищей (по крайней мере все найденные) просто скинули туда же, куда всего пару минут назад эти парни сами сбрасывали трупы.

Нам приказано занять передовые окопы, теперь превратившиеся в массовые могилы.

Звенят лопаты, углубляя ров.

Повсюду трупы. Непотребен вид

Раскинутых зеленых ног в ботинках

И полусгнивших голых ягодиц;

И тел на слякотной земле, похожих

На втоптанные в грязь полупустые

Мешки с песком; и слипшихся волос

На головах, лежащих в вязкой жиже.[4]

Но должен объяснить, почему начал новый, секретный дневник.

Я знаю, что погибну здесь, на Сомме. Уверен.

И теперь знаю, что я — трус.

Последние несколько месяцев, когда проходил военное обучение в Окси-ле-Шато, и еще раньше, когда моя часть квартировала в Анкаме, я подозревал, что мои поэтические наклонности и чувствительные нервы свидетельствуют о недостатке мужества. Всячески успокаивал себя: мол, просто зеленый новичок, и это обычный мандраж, естественный страх необстрелянного субалтерна, впервые оказавшегося на фронте.

Но теперь знаю точно.

Я трус. Страстно хочу жить и решительно не готов умереть ни за короля, ни за Англию, ни даже ради спасения родного дома, семьи и западной цивилизации от боша-поработителя.

Ближе к рассвету я отправил назад последнюю похоронную команду — сержанта Джоветта, капрала Ньюи и нескольких парнишек, которые прежде работали в магазине У. Х. Смита и все вместе вступили в армию, — и попытался найти дорогу к штабу батальона по лабиринту неглубоких ходов сообщения. Любое путешествие по этим бесконечным зигзагообразным рвам, изрезавшим сырую землю, может занять совершенно несуразное количество времени. На прошлой неделе чуть не заблудился, разыскивая штаб 34-й дивизии, и потратил почти час на путь в несколько сотен ярдов по прямой.

А сегодня утром я заблудился безнадежно, окончательно и бесповоротно. Причем в одиночку. В конце концов сообразил, что извилистые траншеи, по которым иду, заметно глубже любых британских, когда-либо мной виденных, что указатели на пересечениях и развилках рвов (разобрать надписи при тусклом свете сигнальных ракет не представлялось возможным, а зажигать свою траншейную зажигалку я не собирался) явно написаны фрактурой и что на трупах, между которыми пробираюсь, надеты более высокие башмаки и более островерхие каски, чем у мертвых англичан. Тогда я решил, что случайно забрел в немецкий сектор окопов, взятых совсем недавно и еще не занятых боевым порядком для отражения наших контратак.

Я сел и стал ждать рассвета. Лишь через несколько минут осознал, что прямо напротив сидит под дождем человек с мертвенно-бледным лицом и пристально смотрит на меня.

Признаюсь, сильно вздрогнул и схватился за пистолет, прежде чем понял, что передо мной всего лишь очередной труп. Он был без каски, а цвета обмундирования я в темноте не различал (в любом случае все извалянные в грязи военные формы казались одного цвета), но ботинки на выставленных вперед ногах больше смахивали на бошевские, чем на билайтские. [Билайт, одно из названий Англии, распространенное среди британских солдат, воевавших на Сомме. — Прим. ред.]

Сидя в ожидании, когда розовые персты зари коснутся горизонта или по крайней мере черный ливень превратится в серую морось, я разглядывал человека — то, что было человеком всего несколько дней или часов назад, — при красном свете сигнальных ракет и пульсирующих вспышках взрывов, оранжевых и магниево-белых. Кажется, дождь немного стих, или я просто привык к нему. Я оставил свой саквояж [некоторые офицеры носили постельные принадлежности в своего рода дорожной сумке. — Прим. ред.] и брезентовую накидку в расположении бригады на передовой и теперь горестно скрючился у передней стенки окопа, поскольку мой друг удобно устроился под тыльным траверсом. [защитная земляная насыпь с тыльной стороны окопа; такая же насыпь с наружной стороны называется бруствером. — Прим. ред.] Дождевая вода стекала струями с каски на насквозь промокшие колени.

Над моим визави успели потрудиться крысы. Это не стало для меня неожиданностью: рядом с большинством трупов, увиденных нами за вчерашний длинный день и еще более длинную ночь, валялись одна-две дохлые крысы. Сержант Джоветт, находившийся в передовых окопах дольше любого из нас, объяснил, что зачастую огромные грызуны в буквальном смысле обжираются до смерти мясом наших товарищей. В свои первые дни на передовой, сказал он, люди обычно реагируют на такие дела болезненно и закалывают штыками отяжелевших раздутых тварей, а потом вышвыривают на «ничейную» полосу. Но очень скоро ты перестаешь обращать внимание на живых крыс, не говоря уже о мертвых.

Сегодня ночью мертвых крыс здесь не наблюдалось. По крайней мере таковых не приметил в грязи под дождем. Я начал строить догадки о причине смерти моего соседа. Он сидел, глубоко впечатавшись спиной в земляную стенку, как если бы его со страшной силой отбросило назад взрывной волной от снаряда или гранаты Миллса. Но руки-ноги у него были целы, одежда — тоже, а значит, такое предположение маловероятно. Скорее всего, мужчина получил пулю и сполз по стенке траншеи, а за последние день или два вокруг него дождем намыло земли, образовавшей подобие вертикальной могилы. Я видел в темноте руки мертвеца, очень белые. Форма на нем сидела без единой морщинки — гораздо лучше, чем сидит подобранная интендантом форма на любом живом немецком пехотинце (да и английском, коли на то пошло), — но столь безупречное облегание объяснялось действием гнилостных газов, распиравших труп до такой степени, что мокрая шерстяная ткань и кожаные ремни чуть не трещали.

Я уже видел такое прежде, эту обманчивую полноту мертвецов.

Наконец разглядел смертельную рану — по мне, так самую ужасную из всех возможных.

Крысы и стервятники выели у парня глазные яблоки, но веки и даже ресницы остались нетронутыми, и теперь он пристально смотрел на меня черными овальными дырами. А прямо в центре лба темнел третий глаз. Время от времени, когда ракеты Вери прерывисто мерцали на излете своей недолгой жизни, казалось, будто мой сосед заговорщицки подмигивает мне одним, двумя или всеми тремя своими жуткими глазами, словно говоря: «Скоро и ты познаешь эту мертвенную неподвижность».

Пуля из «ли-энфилда», состоявшего на вооружении моей пехотной бригады — а смертельный выстрел в моего друга почти наверняка был произведен из него, — не оставляет большого входного отверстия. У большинства убитых нашими снайперами немцев, виденных по пути к передовой, в голове со стороны выстрела темнела аккуратная бескровная дырочка размером с глаз. Конечно, у всех них, как и у моего визави, выходное пулевое отверстие могло быть с кулак — достаточно большим, чтобы все содержимое черепа выплеснулось наружу фонтаном мозгов и крови. Но сейчас такого рода детали, слава богу, скрывала земляная окопная стенка, в которую мой сосед словно стремился врасти.

Эта единственная простая рана вызвала у меня дикий ужас, поскольку всю жизнь я патологически боялся ударов в лицо. Когда мои товарищи по школе затевали потасовку, я неизменно отходил в сторону. Не потому, что страшился боли — я не сомневался, что умею справляться с болью не хуже всякого другого мальчика или мужчины, — а потому лишь, что меня тошнило от отвращения и ужаса при одной мысли о сжатом кулаке, летящем к моим глазам.

А теперь вот это. Пуля из «ли-энфилда» — или, в моем случае, из немецкой винтовки Маузера — за секунду преодолевает расстояние почти в полмили и достигает цели в два раза быстрее, чем звук самого выстрела. Прямо в лицо. Прямо в глаза. Острый кусок металла, летящий прямо в глаза, в «окна души». Даже подумать страшно.

Я долго смотрел на своего соседа и наконец с трудом оторвал взгляд от трех пристальных немигающих глаз.

Думаю, он был молодым. Уж всяко моложе моих двадцати восьми. Под слоем намытой грязи я различал короткие светлые волосы. Странное дело, но крысы почти не тронули его лицо, удовольствовавшись лишь несколькими длинными полосками мяса, содранными со скул и челюсти. При свете сигнальных ракет эти раны походили на обычные царапины от ногтей. С носа, лба и квадратного подбородка мертвеца каплями стекала вода.

Мое внимание приковали зубы. Губы у него, вероятно, еще недавно были полные, даже чувственные, но за день или два они иссохли, сморщились под июльским солнцем и раздвинулись, обнажив выпуклые белые зубы и розовые десны, хорошо видные даже в темноте. Идеально ровные зубы выступали вперед, и складывалось впечатление, будто мой друг пытается выпалить какие-то прощальные слова, пусть даже просто выругаться по поводу несправедливой, банальной смерти.

С минуту я зачарованно смотрел на труп, привыкая к его присутствию там и своему собственному присутствию здесь — здесь, в театре смерти, где острые куски металла прилетают и пробивают тебе лицо прежде, чем ты успеваешь заметить и увернуться, — а потом вдруг осознал, что эти зубы, эти челюсти двигаются.

В первый момент я решил, что все дело в игре мерцающего света: хотя артобстрел поутих, по обе стороны фронта стали чаще взлетать сигнальные ракеты, поскольку и боши, и британцы ожидали предрассветных вылазок противника на «ничейную землю».

Нет, освещение здесь ни при чем. Я подался вперед и с расстояния ярда вгляделся в лицо своего визави.

Челюсти медленно раскрывались. Я слышал тихий треск высохших сухожилий.

Крупные белые зубы (зубные протезы, осознал я, хотя парень совсем молодой) начали раздвигаться. Лицо скривилось, словно мой друг силился отделиться от земляной стенки, чтобы тоже податься вперед и слиться со мной во французском поцелуе посередине окопа.

Я не мог ни пошевелиться, ни вздохнуть от ужаса, а белозубый рот широко разинулся, и из него с громким шипением вырвалась струя гнилостного газа, воняющего мерзче иприта или фосгена. Нижняя челюсть задрожала, горло вздулось, словно мертвец тужился разорвать путы ада, чтобы произнести последние слова, возможно, последнее предостережение.

В следующую секунду зубные протезы выпали, с тихим стуком скатились вниз по заляпанной грязью опавшей груди, черная шипящая дыра рта растянулась еще шире в непристойном подобии родов… а потом огромная маслянисто-черная крыса — с длинным, как у ласки, гладким телом и наглыми черными глазками — протиснулась наружу между изгнившими деснами и сморщенными губами.

Я не шелохнулся, когда крыса лениво пробежала по моим ногам. Она была сыта и никуда не торопилась.

Не шелохнулся я и после того, как крыса ушла, — просто сидел и пристально смотрел на грудь и живот своего мертвого соседа, пытаясь понять, мерещится мне или нет, будто внутри у него еще что-то шевелится.

Я… мне подобные… мои товарищи и я повинны в кошмарной беременности этого молодого человека.

От кого же я получу подобный дар?

Я сидел неподвижно, пока меня не нашли трое солдат из 13-го взвода роты «В», рыскавших в поисках трофеев. Солнце тогда уже стояло высоко в небе.

Траншея оказалась не ходом сообщения, а просто укрепленным продолжением углубленной дороги, где немцы держали оборону немногим ранее. Она находилась за нашим расположением, но довольно далеко от новых германских позиций и под прикрытием невысокой гряды. Солдаты из роты «В» отвели меня назад.

Я вернулся к штабу батальона, удостоверился, что моя рота размещена по землянкам, а потом рассеянно присел рядом с двумя парнями из нашей бригады, стрелком Монктоном и капралом Хойлесом, пившими утренний чай.

Несколько минут назад, едва я закончил первую часть этой записи, пришел полковник с каким-то штабным капитаном. Последний поднялся на стрелковую ступеньку, о-о-очень осторожно выглянул из-за бруствера в сторону «ничейной» полосы, где мои люди всю ночь снимали мертвецов с проволочного ограждения, увидел сотни почерневших на солнце трупов в британской форме, по-прежнему там лежавших, и сказал полковнику Претор-Пиннею: «Господи, я и не знал, что мы задействовали колониальные войска!»

Полковник ничего не ответил. Немного позже они ушли.

— Бог ты мой, — пробормотал Монктон, обращаясь к сидящему рядом капралу, — этот ублюдок что, никогда прежде не видел мертвецов?

Я отошел, пока чувство служебного долга не заставило меня подслушать дальнейший разговор и отчитать подчиненных. Потом начал безудержно смеяться. Мне удалось остановиться лишь пару секунд назад. Некоторые строки на странице расплылись от слез смеха.

Сейчас девять утра. Так начинается мой первый день на передовой.

9 июля, воскресенье

Не спал с четверга. По словам капитана, стрелковая бригада избрана возглавить следующую атаку — вероятно, завтра.

Полковник приходил расспросить меня про Большое Наступление, предпринятое 1 июля. Тогда он послал меня повидаться с моим другом Сигфридом [Сигфрид Сассун. — Прим. ред.] в расположении роты «А» и пронаблюдать за атакой, чтобы впоследствии доложить о ходе боевых действий, но мне не удалось найти ни Сигфрида, ни Роберта. [возможно, Грейвз? Джеймс Эдвин Рук знал обоих поэтов еще до войны. — Прим. ред.] Зато случайно встретил другого друга, Эдмунда Дадда, и вместе с ним и другими офицерами из полка Королевских уэльских фузилеров наблюдал за атакой с резервной позиции, откуда было отлично видно наступление 21-й дивизии и Манчестерского полка.

Полковник Претор-Пинней пришел ко мне в середине дня, взглянул в зеркало над бруствером, дрожавшее от близких взрывов вражеских шестидюймовых снарядов, и сказал: «Итак, Джимми. Что вы видели неделю назад?»

За последние дни я исполнился уверенности, что командир так и не потребует от меня доклада. Но сейчас, когда до нашего собственного Большого Наступления оставалось меньше двадцати часов, он явно почувствовал необходимость войти в подробности.

— С чего вы хотите, чтобы я начал, сэр?

Он предложил мне сигарету из золотого портсигара, постучал по нему своей, дал прикурить и сам прикурил — тоже от траншейной зажигалки, — а потом сказал:

— Артобстрел. Начните с артобстрела. То есть, разумеется, мы в Альбере слышали канонаду… — Он умолк.

Мы вели артиллерийский огонь по немецким позициям семь дней кряду. В окопах шутили, что грохот орудий слышен аж в Билайте. Все, начиная от сэра Дугласа [сэр Дуглас Хейг, главнокомандующий Британскими экспедиционными силами во Франции. — Прим. ред.] и кончая последним рядовым, говорили, что после такого огневого вала Большое Наступление обернется легкой победой. Бойцы тридцать четвертой дивизии волновались, что лучшие трофеи уже будут разобраны ко времени, когда они подоспеют к немецким окопам.

— Зрелище было впечатляющее, сэр, — сказал я.

— Да, да, но результат. — Полковник по-прежнему говорил тихим голосом — он вообще редко повышал тон, — но в нем звучало волнение, какого я никогда прежде не слышал. Стараясь успокоиться, он снял пальцем табачинку с языка. — Какие повреждения были причинены проволочному заграждению?

— Незначительные, сэр. Оно почти не пострадало. Манчестерцам приходилось скучиваться у немногочисленных брешей во вражеском заграждении. Почти все они там и полегли.

Полковник покивал. На прошлой неделе ему докладывали о наших потерях. Сорок тысяч отборных солдат погибли в тот день еще до времени завтрака.

— Так, значит, наши снаряды причинили мало повреждений проволочному заграждению?

— Почти никаких, сэр.

— Когда открыли огонь немецкие стрелки и пулеметчики?

— Сразу же, сэр. Люди погибали от пуль, едва только высовывались из-за бруствера.

Полковник продолжал кивать, но явно машинально.

Он думал о чем-то другом:

— А солдаты, Джимми? Как манчестерцы показали себя?

— Превосходно. — Это была чистая правда, но одновременно и самая большая ложь, какую мне доводилось когда-либо говорить. Манчестерцы проявили великое мужество: пошли на пулеметы с таким спокойствием, словно маршировали на параде. Словно шли в театр. Но разве похвально идти в атаку, как овцы на заклание? За минувшие сутки ребята из нашего батальона похоронили тысячи таких храбрецов.

— Хорошо, — промолвил полковник, рассеянно похлопав меня по плечу. — Хорошо. Уверен, наши парни завтра покажут себя не хуже.

Так я получил первое подтверждение, что наступление назначено на завтрашнее утро. С детства не любил понедельники.

Когда полковник, чавкая грязью, двинулся прочь по окопу, шутливо заговаривая с солдатами на стрелковых ступеньках, я посмотрел на свою руку с горящей сигаретой. Она тряслась, как у паралитика.

10 июля, понедельник, 4.45 утра

Опять не спал ночью. Меня назначили в ночную разведку. Совершенно пустая трата времени, три часа ползанья по «ничейной земле» с десятью солдатами. Все трусили не меньше моего, только в отличие от меня не были обязаны скрывать страх. Никакой информации мы не добыли, никаких пленных не захватили. Но и потерь не понесли. Нам повезло найти обратный путь через пустырь.

Ночная разведка

[Здесь вычеркнуто несколько строк. — Прим. ред.]

…Куда ни глянь, повсюду мертвецы,

И тошнотворный запах разложенья

Пропитывал и жесткую стерню,

И слякотные лужи, и траву,

Сгущаясь возле трупов, а поодаль

Рассеиваясь, обращаясь в слабый

Отравный смрад, которым заражен

Весь мир вокруг…[5]

[Здесь страница небрежно вырвана, от нее остался обрывок с двумя словами: «дикий ужас…» Строки на следующей странице, по всей видимости, являются отдельным стихотворением. — Прим. ред.]

При свете лишь одних ракет сигнальных

Мы проползли на брюхе сотню ярдов

Среди распластанных повсюду трупов.

И наконец увидели столбы

И проволку немецких заграждений.

Укрывшись за последним мертвецом,

Лежали мы, недвижные, как он,

И слышали сначала звон лопат,

Потом глухие голоса и кашель.

Пальнул дозорный, пулемет залаял,

Ракета взмыла… а когда она

Упала и с шипением погасла,

Мы быстро поползли обратно мимо

Уже знакомых мертвецов и скоро

В траншее пили свой законный ром.[6]

10 июля, понедельник, 8.05

Утро просто чудесное. Сегодня я умру — и какая жестокая ирония в том, что мне суждено умереть в столь погожий солнечный день!

Ночью, во время разведки, повсюду были только грязь, слизь и слякоть. Потом наступил ясный рассвет. Жаркое летнее солнце бьет лучами по лужам вонючей воды, и над траншеями и воронками курится пар. Здесь, в передовом окопе, остались немецкие трупы, и от мокрой одежды мертвецов поднимаются тонкие струйки пара. Точно души, улетающие в небо из…

…из ада? Какая банальщина. На слух так ничуть не похоже на ад. Со стороны Ла-Буассели доносится пение жаворонка.

Минуту назад пришли полковник Претор-Пинней и капитан Смит из роты «D», и полковник негромко промолвил:

— Атака начнется в восемь сорок пять. Сверим часы.

Я достал отцовский серебряный хронометр и осторожно подкрутил стрелки, сверившись с часами полковника и капитана. Сейчас восемь двадцать две. Отцовский хронометр показывал восемь восемнадцать, а я перевел его на восемь двадцать одну. Я потерял три минуты жизни, просто переставив часы.

На меня снизошло странное спокойствие.

Невесть почему около часа назад орудия умолкли. Тишина кажется оглушительной. Я случайно слышал, как полковник Претор-Пинней говорил майору Фостеру Канлиффу, что первого июля артобстрел закончился на десять минут раньше, чем следовало, поскольку артиллеристам неверно передали приказ. Я задаюсь вопросом, не была ли допущена такая же ошибка и сегодня утром.

Со своего места около перископа — на самом деле просто зеркала, закрепленного на шесте над бруствером, — я вижу лесок в нескольких сотнях ярдов от наших окопов. Справа от леска — большинство деревьев там повалено снарядами, лишь немногие уцелели — находится еще одно скопление поломанных деревьев и руины деревни Контальмезон. Вчера вечером наши ребята из 23-й дивизии вытеснили оттуда немцев, а теперь нашему батальону приказано выбить противника из окопов. Жаль, что сегодня ночью мы ничего толком не разведали.

Отсюда до ближайших немецких траншей ярдов сто пятьдесят. Футбольный мяч долетит, если пнуть хорошенько. (Мой друг из 2-го полка Уэльских фузилеров, Эдди Дадд, сказал, что утром первого июля, в самом начале Большого Наступления, несколько парней действительно послали мячи к вражеским траншеям. Солдаты добровольного «товарищеского» батальона, набранного из футболистов и южноафриканских регбистов. По словам Эдди, в одном взводе там из сорока человек в живых остался только один…)

8.30

Сержант Лэйни (слева от меня) и сержант Кросс (справа) ходят взад-вперед по окопу, предупреждая людей не сбиваться в кучи. «Иначе боши перестреляют вас, как кроликов», — говорит сержант Лэйни. Странное дело, но слова звучат успокаивающе.

Конечно, они перестреляют нас, как кроликов. Помню, шестилетним ребенком видел однажды, как отец свежует кролика. Один ловкий надрез, рывок — и шкура соскользнула, словно сброшенное с плеч пальто, лишь тягучие нити какой-то вязкой слизи соединяли ее с бледно-фиолетовой тушкой.

8.32

Что здесь делает поэт? Что здесь делаем все мы? Я бы сказал своим людям что-нибудь вдохновительное, но у меня так пересохло в горле, что вряд ли я сумею произнести хоть слово.

8.38

Сотни штыков. Они блестят на ярком солнце. Сержант Кросс кричит солдатам держать штыки ниже бруствера. Как будто немцы не знают о предстоящей атаке. Где, черт возьми, обещанный огневой вал?

8.40

Я знаю, что может спасти меня. Литания жизни. Перечень вещей, которые я люблю так, как может любить только живой человек и поэт:

— белые чашки, сверкающие чистотой;

— мокрые крыши в свете фонарей;

— хрустящая корка свежеиспеченного хлеба и пища с богатым сложным вкусом;

— уютный запах ласковых пальцев;

— распущенные волосы, шелковистые и блестящие;

— бесстрастная красота огромной машины.

8.42

Господи Иисусе, о Господи. Я не люблю Бога, но я люблю жизнь. Прохладную негу простыней. Сверкающие дождевые капли в прохладных бутонах цветов. Шершавый поцелуй чистых шерстяных одеял.[7] Господи… лишиться всего этого?

8.43

Женщины. Я люблю женщин. Свежий пудрово-тальковый аромат женщин. Их бледную кожу и бледно-розовые соски в свечном свете. Их мягкость и упругую твердость, и мускусную влажность…

8.44

Я буду думать о женщинах. Я закрою глаза и буду думать о литании женственности, вспоминать запах, цвет и вкус живой женственности. Все исполненные жизни и жизненной энергии… [строчка не закончена. — Прим. ред.]

8.45

Пронзительно свистят свистки. Попытаюсь свистнуть в свой. Одни сержанты выталкивают солдат из окопа. Другие возглавляют атаку. Последую за… [неразборчиво. — Прим. ред.] …несправедливо.

Литания женской жизненной силы. Мысли о жизни защищают.

Прощайте.

[Хорошо известно, что другой окопный дневник Дж. Э. Р. на этом заканчивается. Вернее, на нижеследующей краткой записи. — Прим. ред.]

10.07.16, 8.15 утра

Полковник в последний раз проходит по окопу, и я готовлю солдат к атаке. Наши орудия по-прежнему молчат. Вероятно, штаб не хочет испортить сюрприз, приготовленный нами для немцев. Я шутливо сказал сержанту Кроссу, мол, хорошо бы гансы уже приготовили завтрак, а то я голоден как волк. Парни весело загоготали.

[Следует заметить, что многие стихотворения, черновые наброски которых содержатся здесь, прежде датировались неверно. Принято считать, что «Ночную разведку» Дж. Э. Р. написал ночью 30 июня, когда вместе с офицерами 2-го полка Уэльских фузилеров наблюдал за возвращением разведывательной группы. Строки, начинающиеся словами «Звенят лопаты…», обычно датируются Рождеством предшествующего года, когда 13-я стрелковая бригада стояла в Анкаме, а лейтенант Рук впервые получил назначение в похоронный наряд. То, что раньше все называли «страшными картинами фронтовой действительности, созданными пылким воображением блестящего молодого поэта», оказывается скорее простым репортажем, нежели плодом поэтического воображения.

И наконец, строки с описанием личного участия в ночной разведке — «При свете лишь одних ракет сигнальных…» — отсутствуют во всех изданиях «Окопных стихов». Представляется очевидным (по крайней мере данному библиографу), что Дж. Э. Р. работал над более длинным, более подробным вариантом «Ночной разведки», завершить который помешали обстоятельства. — Прим. ред.]

14 июля, пятница

Сегодня ночью Прекрасной Дамы нет со мной. Она приходила, но врачи зашумели, и больше она не вернулась. Я до сих пор слышу ее запах.

Мой сосед Брикерс — парень без половины лица, умудрявшийся стонать без умолку все время, когда я находился в сознании, — умер несколько минут назад. Последний булькающий хрип не оставлял сомнений.

Тогда Прекрасная Дама была здесь. А потом ушла. Я молюсь, чтобы она вернулась.

15 июля, суббота, 9.30 утра

Сегодня лучше сознаю, где я и что со мной. Узнаю знакомый грохот орудий. Сестра Поль-Мари — более приветливая из двух монахинь, ухаживающих за нами, — говорит, что там вовсю идет очередное наступление. От одной мысли меня мороз по коже продирает.

Мне кажется, Прекрасная Дама приходила ночью — помню ее прикосновения, — но все прочие воспоминания последних нескольких дней размыты, подернуты туманом боли. Когда я впервые пришел в сознание, на тумбочке возле кровати лежали два предмета, принесенные мной обратно с «ничейной земли»: отцовские часы, остановившиеся на восьми минутах одиннадцатого, и секретный дневник, в котором я писал перед самой атакой. Похоже, я шел в бой с ними в руках. Когда двумя днями позже меня наконец доставили в перевязочный пункт, часы я по-прежнему крепко сжимал в левой руке, а дневник кто-то засунул в карман моей рубахи — единственный предмет обмундирования, не разорванный в клочья.

Опишу окружающую обстановку. Я нахожусь в передовом госпитале КВМК [Королевский военно-медицинский корпус. — Прим. ред.] на окраине Альбера. Поскольку линия фронта проходит всего в двух милях отсюда, эта деревня является своего рода перевалочной станцией между полевыми хирургическими лазаретами и базовыми госпиталями глубоко в тылу (зачастую в самой Англии). Данный «госпиталь» состоит из трех побеленных помещений в здании, вероятно, принадлежащем женскому монастырю. Из окна я вижу Золотую Мадонну. [В центре деревни Альбер стояла большая церковь со шпилем, увенчанным позолоченной статуей Девы Марии, поднимающей над головой Младенца Иисуса. В 1915 году в статую попал снаряд, и с тех пор она «лежала в воздухе» под прямым углом к шпилю. В дневниках Сассуна, Грейвза, Мейсфилда и сотни менее известных людей упоминается, как они проходили под этой причудливой достопримечательностью во время марша на передовую. По обеим сторонам фронта распространилось поверье, что, когда Дева Мария упадет, война закончится. Немцы добавили уточнение, что, если статуя упадет, победу одержит Германия. Тогда французские инженеры спешно закрепили висящую Мадонну с Младенцем стальными тросами, и она оставалась в таком положении до 1918 года, когда германские войска снова заняли Альбер и устроили на церковном шпиле наблюдательный пост, а англичане вскоре снесли орудийным огнем и шпиль, и Мадонну. — Прим. ред.]

Почти все гражданское население покинуло Альбер, но деревне непонятным образом удалось уцелеть здесь, в непосредственной близости от места боевых действий. Часть нашей артиллерии стоит за Альбером. Войска днем и ночью проходят через деревню в обоих направлениях; тяжелый топот башмаков, стук лошадиных копыт, брань солдат, волочащих по грязи пушки, не дают спать. В госпитале здесь лежат одни офицеры, и со слов сестры Поль-Мари я понял, что он предназначен только для тяжелораненых, которые не перенесут дороги в Амьен или на родину, и для легкораненых, которые вскоре вернутся на фронт. Похоже, я отношусь ко второй категории, увы.

В моей палате около дюжины человек, среди них несколько офицеров из моей стрелковой бригады. Почти 3 все безнадежные. У одного парня, капитана, оторваны обе ноги, и в палате стоит отвратительный гангренозный запах. Другому парню, лейтенанту, пуля задела мозг, и он безостановочно несет всякий любовный вздор, принимая бедную монахиню за свою подружку. Мужчина постарше, майор, каждый день возвращается в хирургическую палатку, где ему отпиливают очередной 43 кусок ноги. От него тоже пахнет гангреной и смертью, но он никогда не жалуется, просто лежит на кровати и смотрит в потолок неподвижным взглядом.

По словам сестры Поль-Мари, полковник Претор-Пинней лежит в соседнем полевом госпитале, под особым наблюдением врачей, и все еще находится в слишком тяжелом состоянии для транспортировки в базовый госпиталь. Она сказала, что полковнику раздробило левую руку пулеметной очередью. Я и без нее знал. Это произошло на моих глазах.

В нашем батальоне погибли почти все офицеры, включая всех четырех ротных командиров. Я видел, как умерли ротные. Большинство взводных тоже убиты. Насколько я понимаю, кроме меня, из лейтенантов в живых остался только Фицгиббон, но он получил столь серьезное ранение, что его сразу отправили домой в Билайт. Большинство наших сержантов полегли, в том числе Кросс и Монктон, но остается надежда, что несколько все же уцелели. После боя в войсковых частях всегда царит страшная неразбериха.

Похоже, я единственный «легкораненый» в палате — у меня так называемый «контузионный паралич» и пневмония, развившаяся после двух ночей лежания в воронке. Пневмония сама по себе болезнь тяжелая и изнурительная, а у меня вдобавок ко всему каждый божий день откачивают жидкость из легких шприцом размером, без преувеличения, с велосипедный насос — меня крепко держат, когда втыкают толстую иглу в спину. Но еще ужаснее дикая боль в парализованных ногах, постепенно обретающих чувствительность. Такое впечатление, будто они пребывали в затекшем состоянии четыре-пять дней, и жестокое колотье, сопровождающее их пробуждение, просто сводит с ума.

Безногий молодой офицер только что умер. Сначала его кровать огораживают ширмой, потом за телом приходят санитары с носилками. Накрытое одеялом, оно кажется таким маленьким — и не подумаешь, что там взрослый мужчина.

Лейтенант с ранением в голову продолжает звать свою сиделку-монахиню-любовницу все более исступленным голосом. Думаю, он не доживет до завтрашнего утра.

Это место представляется мне преддверием ада. Несомненно, такие же мысли возникают и у других образованных людей, ибо на стене у окна, за которым видна Золотая Мадонна, углем нацарапаны слова «PER ME SI VA NE LA CITTA DOLENTE, PER ME SI VA NE L'ETTERNO DOLORE, PER ME SI VA TRA LA PERDUTA GENTE». Сестра Поль-Мари говорит, что монахини не стали стирать надпись, поскольку сделавший ее офицер сказал, что это стихи, прославляющие их доброту и заботу. Судя по всему, никто из монахинь не знает ни итальянского языка, ни итальянского поэта Данте.

Это цитата из «Ада», разумеется, которая в переводе гласит: «Я УВОЖУ К ОТВЕРЖЕННЫМ СЕЛЕНЬЯМ, Я УВОЖУ СКВОЗЬ ВЕКОВЕЧНЫЙ СТОН, Я УВОЖУ К ПОГИБШИМ ПОКОЛЕНЬЯМ».[8]

Идут врачи со своим проклятым шприцом. Продолжу позже.

15 июля, суббота, без малого полночь

Оглушительный грохот канонады. Я вижу Мадонну с Младенцем, освещенную сзади непрерывными орудийными вспышками; блики от них дрожат на крашеных белых половицах, точно отсветы незримого пожара.

Единственный другой человек в палате, не спящий сейчас, лежит через проход от меня — пораженный фосгеном парень. Он издает совершенно ужасные звуки. Я стараюсь не смотреть на него, но невольно поглядываю украдкой каждые несколько секунд.

На искаженном дьявольской гримасой

Лице таращатся пустые бельма;

Отравленная кровь клокочет хрипло

В разъеденных, сожженных газом легких

И пузырится жгуче-горькой пеной

На изъязвленном черном языке…[9]

Каждый вздох дается несчастному с невероятным трудом и страшной болью. Мне кажется, он не доживет не то что до утра, а и до десятого такого вот мучительного вздоха… однако я уже насчитал десять, прежде чем написал последние слова. Возможно, он обречен дожить до утра и даже протянуть дольше, хотя я решительно не понимаю, зачем человеку посылаются такие чудовищные страдания. Рядом с ними крестные муки Христа кажутся пустяком.

Я не смог заснуть, потому что ждал появления Прекрасной Дамы. На моем запястье и рукаве пижамы сохранился слабый аромат фиалковых духов, и я подношу руку к лицу, когда гангренозный смрад становится совсем уже невыносимым.

Она наверняка придет сегодня ночью.

Напишу-ка про атаку, пока жду. Может, она перестанет мне сниться.

Мы поднялись и пошли вперед в 8.45. На некоторых участках линии наступления, я знал, немецкие траншеи находились примерно в трети мили от наших, но нас от вражеского передового окопа отделяла какая-нибудь сотня ярдов. Я постарался убедить себя, что это дает нам явное преимущество, и выбрался наверх.

В первый момент я почувствовал легкое головокружение от того, что наконец-то оказался на поверхности земли. Потом тупо подумал: «Да тут пчелы». Воздух был наполнен жужжанием — в точности как в тот раз, когда я еще мальчишкой потревожил огромный улей в саду мистера Алкнута. Увидев фонтанчики земли, взлетающие повсюду вокруг, я сообразил, что жужжат пули. Я чуть не остановился, охваченный ужасом при мысли о стальной пуле, ударяющей мне прямо в лицо, но потом сильно прищурил, почти зажмурил глаза, немного наклонился вперед и заставил себя идти вперед вместе со всеми.

По всей линии наступления наши люди шли под смертоносный огонь противника — впереди офицеры и сержанты, за ними пехотинцы с примкнутыми штыками, а следом пулеметчики с «льюисами» и носильщики боеприпасов, сгибающиеся под тяжелым грузом. Я заметил, что все — включая меня — идут сильно наклонившись вперед, словно навстречу сильному ветру или дождю. Сержанты продолжали кричать солдатам своих взводов, чтобы они держались врассыпную и не сбивались в кучи. Пока я косился по сторонам прищуренными глазами, люди начали падать.

Выглядело это странно. Люди просто валились наземь, почти небрежно, словно играющие в войну дети. Поначалу подумал, что некоторые из них струсили и пытаются спрятаться от вражеского огня — но там, где они падали, никаких укрытий не имелось, и через несколько секунд следующие пули вонзались в простертые тела, заставляя их слабо дергаться. Пули входили в плоть с глухим звуком, очень похожим на знакомый всем нам стук пуль, ударяющих в брустверные мешки. И воздух по-прежнему был наполнен жужжанием.

Мной овладел столь дикий страх, что сил хватало только на то, чтобы удерживаться на ногах и сохранять равновесие, пока я двигался вперед, осторожно огибая воронки и гниющие трупы. Комья земли взлетали передо мной и позади меня. Мой ум почему-то оставался совершенно бесстрастным.

Я пошел в атаку с дюжиной или больше солдат из своего взвода, но все они попадали один за другим. Я остановился около одного парня, лежащего ничком, и спросил: «Ты ранен?»

— А чем, по-твоему, я тут занимаюсь, кретин чертов? — проорал в ответ грубый малый. — Сраные маргаритки собираю, что ли? — В следующий миг пулеметная пуля ударила прямо в центр его каски, он выблевал свои мозги, а я двинулся дальше.

Наконец рядом со мной остался только один человек, в котором я смутно опознал капрала Вудлока из 11-го взвода. Когда до вражеского заграждения оставалось менее пятидесяти ярдов, капрал начал смеяться. «Господи, сэр! — по-мальчишески весело прокричал он. — Господи, сэр, похоже, мы с вами единственные, кто перейдет через эту чертову полосу! — Он захихикал. — Господи, сэр… — снова начал он, но тут несколько пуль разорвали в красные клочья защитный китель у него на груди, и он повалился боком в мелкую воронку. Я засунул свой дневник в карман, взглянул на часы и резво зашагал вперед.»

В проволочном заграждении перед нами была одна-единственная брешь, и к ней бросились парни из 8-го взвода, опередившие нас. Мне подумалось, что они малость похожи на овец, толпящихся у ворот скотобойни. Немецкие пулеметы, находившиеся в пятидесяти ярдах оттуда, открыли огонь, и все до единого солдаты взвода полегли там кровавой грудой.

Я шел с почти закрытыми глазам и думал о женщинах, которых знал и соблазнял когда-либо. Представлял их кожу, губы, цвет глаз, душистый запах. Вызывал в памяти их прикосновения.

Вокруг начали рваться снаряды. Куски капрала Вудлока взлетели над воронкой вперемешку с частями трупов, лежавших там с Большого Наступления первого июля. Голова капрала, по-прежнему в каске с застегнутым подбородным ремешком, упала у моих ног и покатилась.

Брешь в заграждении была наглухо завалена телами ребят из 8-го взвода, поэтому я повернул налево и направился к участку «ничейной земли», где солдаты стрелковой бригады все еще держались, все еще шли вперед. Я знал по картам, что где-то рядом находится так называемая «меловая яма» — небольшой карьер, укрепленный противником.

Бросил взгляд направо, ожидая увидеть двадцать пятую дивизию, которая должна была поддерживать нас с правого фланга. Никого. Посмотрел далеко налево, где должна была наступать двадцать третья дивизия. Тоже никого. Пули жужжали у самых моих ушей. Я обернулся посмотреть, наступает ли второй волной 13-й полк фузилеров, как планировалось. Второй волны атакующих не было.

— Давайте сюда, лейтенант! — Это оказался полковник Претор-Пинней, сидящий на корточках в воронке. Я спрыгнул к нему.

— Джимми… — задыхаясь, проговорил он. — Думаю, нам не удастся…

В воронку скатился вестовой и сунул полковнику в руки депешу.

— Наступление отменяется, сэр, — выпалил мальчишка.

Полковник недоверчиво уставился на депешу:

— Так вот почему не было артобстрела. Вот почему двадцать третья и двадцать пятая дивизии не поднялись из окопов. Наступление отменили еще до того, как мы пошли на немца, Джимми. Просто депеша запоздала.

Он высунулся из воронки и посмотрел в сторону противника. Шестидюймовые снаряды и гранаты теперь разрывались совсем рядом.

— Джимми, — сказал он, — ребята из тринадцатого взвода уже подобрались вплотную к бошевским окопам. Кто-то должен пойти к ним и сообщить…

— Я пойду, сэр! — воскликнул молоденький вестовой.

Полковник Претор-Пинней кивнул, и паренек выскочил из воронки с проворством и смелостью очень юного человека, уверенного в своем бессмертии. Всего в десяти ярдах от ямы его прошила пулеметная очередь, почти разорвав пополам.

Полковник взглянул на меня:

— Ну что ж, Джимми, делать нечего.

Мы выкарабкались из воронки и двинулись к вражеским траншеям, наклоняясь вперед, словно против сильного ветра.

Среди людей в воронках были и живые. Большинство побросали оружие, скинули ранцы и сжались в комки животного страха. Полковник посмотрел налево — там в одной из воронок сидели, скрючившись, все четверо наших ротных командиров с несколькими помощниками и палили из винтовок кто куда.

— А ну отставить, идиоты чертовы! — рявкнул полковник Претор-Пинней. В следующий миг над воронкой разорвался шрапнельный снаряд, а когда пыль и дым рассеялись, мы увидели в яме лишь разметанные куски тел.

Мы уже приближались к участку укрепленной дороги около мелового карьера, когда полковник вдруг крутанулся и тяжело упал. Я присел на корточки возле него. Сдвоенные кости предплечья белели между клочьями растерзанной плоти. Он пошевелил губами, произнося какие-то слова, но я не слушал. Я понимал: мой единственный шанс остаться в живых — это сейчас же взвалить полковника на плечи и оттащить обратно в окопы. Возможно даже, меня наградят медалью.

Прищурившись еще сильнее, я повернулся и двинулся к вражеским позициям.

Не помню ни как дошел до немецкого окопа, ни как спрыгнул в него, но отчетливо помню немецкого сержанта, выскочившего из-за поворота траншеи и что-то заоравшего мне. Не знаю, кто из нас больше испугался. Помню, я подумал: «Парень ходит в шерстяной шинели… в июле! Совсем спятил». Потом коренастый сержант перестал орать и неловко схватился за винтовку, которая невесть почему в разгар боя висела у него на плече.

Один из наших солдат, мертвый, лежал рядом лицом в грязи; около его вытянутой руки валялся «ли-энфилд». Недолго думая, я подхватил тяжелую винтовку и беглым шагом пошел вперед; отцовские часы болтались на цепочке, которую я дважды обмотал вокруг запястья где-то по пути от воронки, где упал полковник, до вражеского окопа.

Немец еще не успел вскинуть винтовку к плечу, когда я вонзил штык ему в живот прямо под грудиной. Длина штыка двадцать один дюйм. Он проткнул толстую шерстяную шинель и вошел в тело мужчины с такой легкостью, словно мы с ним на пару показывали любительский фокус. Я почувствовал, как острие стального клинка втыкается в земляную стенку позади сержанта.

Он недоуменно посмотрел на меня, чуть приподнял свою винтовку, чтобы увидеть место на животе, куда вошел мой штык, потом тихо вздохнул и прислонился со спиной к окопной стенке. Через винтовку моим рукам передавалось конвульсивное подрагивание от поврежденного клинком позвоночника. Сержант открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но вместо этого просто улыбнулся. Когда он начал тяжело оседать, я бросил винтовку, будто обжегшись. Приклад уперся в землю, винтовка и две расставленные ноги мужчины образовали своего рода треногу, и труп застыл почти в вертикальном положении, по-прежнему сжимая в руках оружие. Шинель свисала складками, словно саван.

Я повернулся и зашагал прочь по траншее, чтобы найти тринадцатый взвод и сообщить об отмене наступления.

Беда произошла на обратном пути.

Остатки стрелковой бригады, не знавшие, что наступление отменено и вообще не должно начинаться, вели бой в захваченных окопах. Немцы хорошо укрепили и заглубленную дорогу, и позиции у мелового карьера — место представляло собой гадючье гнездо, состоящее из бетонных огневых точек, пулеметных бункеров, блиндажей глубиной до тридцати футов и запутанного лабиринта траншей с дощатыми настилами по дну. Наши парни выбили немцев с протяженного участка позиций и теперь отражали беспорядочные контратаки.

Окопные бои тяжелы даже при самых благоприятных обстоятельствах, а в таком «муравейнике», когда понесены значительные потери в людях и боеприпасы на исходе, они чудовищно тяжелы. К середине дня наши солдаты израсходовали полностью ручные гранаты и почти все патроны для винтовок и двух оставшихся «льюисов». Телефонные линии, протянутые через «ничейную» полосу, почти сразу были повреждены снарядами, а при любой попытке связаться с нашими позициями с помощью сигнальных флажков или фонарика сигнальщик моментально навлекал на себя огонь.

Я переговорил с единственным офицером, которого сумел найти, капитаном Ревиром, и мы решили попробовать вернуться к нашим траншеям с наступлением сумерек.

В этой части Франции сумерки сгущаются до темноты лишь к десяти часам. Как только мы посчитали, что уже достаточно стемнело, чтобы начать отступление, не привлекая внимания бошей, капитан Ревир приказал солдатам покинуть окопы, где они пролили столько крови за длинный жаркий день наступательных и оборонительных боев. Люди уходили группами по три-четыре человека и растворялись в тенях «ничейной земли».

Я обменялся рукопожатием с Ревиром и стал пробираться через открытое пространство, когда грянула артиллерия. Тотчас же понял по звуку, что стреляют восемнадцатидюймовые орудия и огонь ведется с нашей стороны.

Яростная канонада, обещанная нам утром перед наступлением, началась только сейчас. Все пространство «ничейной земли», отделявшее нас от наших передовых окопов — около тысячи ярдов, — вдруг словно взорвалось, обернувшись сплошной стеной огня и шрапнели.

Воздух наполнился металлом, и я снова сильно прищурился и наклонился вперед. На сей раз осколки пролетали мимо со свистом вроде «фи-и-и-у-у-у-пх…» — заключительный звук раздавался, когда шрапнель врезалась во что-нибудь. Многие снаряды разрывались в воздухе — самый неприятный вариант, поскольку в таком случае шрапнельные пули поражают в первую очередь голову, а укрыться от них можно в лучшем случае только в землянке с прочной крышей.

Позади нас затрещали немецкие пулеметы. Очевидно, боши предприняли очередную контратаку и снова заняли окопы, только что оставленные нами. Пути вперед не было. Пути назад — тоже. Я почувствовал желание захихикать, как капрал Вудлок в последние секунды жизни.

На основании всего слышанного вчера и сегодня могу с уверенностью предположить, что именно тогда 13-я стрелковая бригада перестала существовать как войсковая единица. Приняв нас за немцев, идущих в контратаку из Контальмезона, наша собственная артиллерия полностью уничтожила остатки части. Я же бесцельно метался по «ничейной» полосе от воронки к воронке: падал наземь, когда снаряды взрывались поблизости, бежал сквозь дым и пыль, когда они ложились поодаль. Смутно сознавал, что по-прежнему крепко сжимаю в левой руке отцовские часы, а часовая цепочка по-прежнему обмотана у меня вокруг запястья.

Это безумие не могло продолжаться вечно, и вскоре оно закончилось. Я бежал к нашим окопам, до которых все еще оставалась сотня ярдов, когда вдруг прямо позади меня грохнул взрыв, и в следующий миг я уже летел, подхваченный мощной взрывной волной, и смотрел на поле боя с большой высоты. В ту секунду подумал, что меня убило и моя душа покинула тело.

Потом я упал, скатился в глубокую воронку, шумно бултыхнув ногами в вонючем зеленом озерце на дне. Какое-то время оставался без памяти, а когда очнулся, уже совсем стемнело, и канонада продолжалась. Я не сомневался, что вот-вот меня найдет очередной снаряд, но это уже не волновало.

Мои брюки изодрало в клочья взрывной волной, я был практически голый ниже пояса и не чувствовал ног, погруженных в мерзкую жижу. Френч тоже изодрало в лоскутья, но рубаха спереди осталась цела. Каска исчезла. Кроме полного онемения, распространявшегося от спины к ногам, я почти ничего не чувствовал, однако был уверен, что меня смертельно ранило осколком, который сейчас сидит глубоко в моей онемевшей плоти. Руки — черные от копоти, как и все остальное, — никак не пострадали, и через несколько минут полуобморочного забытья я попробовал выползти наверх, используя их. Но тотчас отказался от этого намерения. Макушка находилась всего на пару дюймов ниже края воронки, и когда я приподнялся над этим «бруствером», шрапнельные пули так и засвистели мимо ушей. Оставив попытки выбраться, соскользнул обратно вниз, и ноги снова по бедро скрылись под темной водой.

Яму со мной делили еще один или двое. Я говорю «один или двое», поскольку по сей день не знаю, сколько человек лежало напротив меня, на другой стороне шестифутового вонючего озерца. Нижняя половина тела валялась ничком ногами вверх, носки ботинок почти касались края воронки. При вспышках сигнальных ракет и сполохах взрывов я отчетливо видел белый кусочек спинного мозга. Обмотки и ботинки определенно английские, и я бы подумал, что это нижняя половина моего собственного тела, если бы не успел уже увидеть свои голые ноги.

Из воды наполовину торчала голова какого-то парня, лицом ко мне. Он умудрился не потерять каску, похоже, крепко застегнутую на подбородный ремешок. Его глаза оставались открытыми, и он очень пристально смотрел на меня. Я бы решил, что передо мной умный малый, который затаился здесь в ожидании, когда кончится артобстрел, если бы не одно обстоятельство: рот и нос мужчины находились под водой, а пузырей не было. Шли минуты, складываясь в часы, а он так ни разу и не моргнул.

Не в состоянии пошевелить ногами, не в состоянии оценить серьезность своих ран из-за общего онемения тела, я лежал на спине и ждал смерти, а артиллерия продолжала палить. Даже если я не умру ко времени, когда огонь прекратится, немцы все равно пошлют патрули добивать штыками раненых англичан.

Признаюсь, невзирая на все старания настроиться на философский лад, я мог лишь вспоминать лица и имена всех женщин, с которыми спал когда-либо. Не самое неприятное времяпрепровождение.

А потом начались нешуточные боли в спине и груди. На такой случай я предусмотрительно прихватил четыре таблетки морфина, положенные каждому офицеру. Теперь полез за ними в карман брюк.

Брюк на мне не было. Только клочья ткани да рваные раны на бедрах.

Я похлопал по карману изодранного френча, вопреки всему надеясь, что по рассеянности засунул таблетки туда, но обнаружил там лишь свой дневник, огрызок карандаша и серебряный свисток.

Боль накатила подобием ядовитого газа. В тот момент я бы обрадовался ядовитому газу, ибо хотел одного: положить конец невыносимой боли. Как уже признавался выше, я не из храброго десятка.

Где-то между полуночью и рассветом, когда я корчился в грязи под пристальным немигающим взглядом своего мертвого товарища, ко мне явилась она.

Прекрасная Дама. Та самая, которую я жду сегодня ночью.

Но возможно, ее отпугивают скрип карандаша и моя сидячая поза. Я отложу дневник до другого раза и стану ждать в темноте, разрываемой орудийными вспышками.

Постскриптум: отравленный газом парень через проход от меня уже не дышит.

15 июля, воскресенье, 9 утра

Прекрасная Дама так и не появилась. По крайней мере не помню, чтобы она приходила. Не передать словами, как я разочарован.

Монахиня — не милая сестра Поль-Мари, а другая, суровая, — объясняет продолжительную канонаду наших тяжелых орудий: ведется ожесточенный бой за Высокий лес. Больше всего раненых, говорит она, поступает из 33-й дивизии, в частности из Церковной бригады. По ее словам, она никогда еще не видела таких ужасных ранений.

Я постепенно понял, что китченеровская практика комплектования армии добровольческими товарищескими батальонами (хотя идея хороша с точки зрения подбора личного состава) неминуемо обернется страшным ураганом горя и приведет к тому, что деревни, церковные приходы и целые профессиональные поприща опустеют, когда весь цвет нашего поколения будет истреблен за один-единственный день. [Даже в наши дни почти всем знаком плакат с изображением лорда Китченера, указывающего на зрителя пальцем и недвусмысленно заявляющего: «Родина нуждается в тебе». Возможно, однако, современный читатель забыл, что Китченер ввел воинскую повинность только в январе 1916-го. Таким образом, Джеймс Эдвин Рук и около двух с половиной миллионов других людей в хаки являлись добровольцами. Мнение Рука о «товарищеских» батальонах, куда вступали целые компании друзей и знакомых, оказалось совершенно верным. Самое тяжелое последствие, которое имела для Великобритании кровавая бойня ПМВ, заключалось не просто в общем количестве убитых англичан, а в страшных потерях, понесенных отдельными местностями, населенными пунктами, учебными заведениями, предприятиями и прочая в результате истребления целых товарищеских батальонов. В перечень их, потерявших на Сомме свыше 500 человек убитыми и ранеными (численность батальона составляла 1000 человек), входят Аккрингтонский, Лидсовский, Кембриджский, Школьный и 1-й Брэдфордский батальоны, Глазговский бригадный батальон и добровольческий батальон графства Даун. Причем все потери понесены в ходе единственного наступления 1 июля. — Прим. ред.]

Недавно приходили врачи и сестры, втыкали шприц мне в легкие через спину. Он вытягивает жидкость с неописуемо мерзким звуком, при котором мне вспоминается виденный в детстве цирковой слон, всасывающий хоботом остатки воды из ведра. Цирк проезжал через кентский Уилд далеким зеленым летом — господи, как мне хотелось бы перенестись туда сейчас!

Врач устало положил на тумбочку какие-то бумаги и забыл забрать. Я стянул из стопки один из бланков и прочитал. Это отчет о вскрытии. Проснулся в семь — колокола в чертовой колокольне под завалившейся Золотой Мадонной звонят прегромко и почему-то беспокоят сильнее, чем неумолчный грохот орудий, — и два часа кряду бился над стихотворением про жертву газовой атаки, чьи жуткие хрипы все еще стоят у меня в ушах, хотя несчастного давно унесли.

Отчет о вскрытии больше похож на поэзию, чем мои жалкие потуги. Вот он, переписанный слово в слово:

Случай 4.

Возраст 39 лет.

Отравлен газом 4 июля 1916.

Доставлен в эвакуационный пункт

В тот же день.

Скончался через 10 дней.

Наблюдается коричневатая пигментация

Обширных участков

Тела. На запястье

Белая полоска от часов.

Поверхностные ожоги лица и

Мошонки.

Сильная гиперемия гортани. Вся трахея

Покрыта желтой пленкой. Бронхи

Наполнены газом. Легкие

Заметно расширены.

Основание правого легкого разрушено.

Гиперемия и ожирение

Печени.

В желудке многочисленные

Подслизистые кровоизлияния.

Мозговое вещество

Разжижено

И сильно гиперемировано.[10]

Черт! Поэзия в новом веке перестала выполнять роль поэзии. А непоэзии никак не удается прикинуться поэзией. Возможно, поэзия умерла. Возможно, она заслуживает смерти. Возможно, поэты тоже.

Колокола умолкли. Наверное, полдюжины правоверных горожан, все еще не покинувших Альбер, собрались на мессу. Орудия же не умолкают ни на секунду. Мне жаль ребят из Церковной бригады. Все мы, кто сейчас не там, должны быть глубоко благодарны им, принимающим на себя страшный удар.

Подходит время написать про Прекрасную Даму. Долго не решался, опасаясь прослыть сумасшедшим в глазах людей, которые найдут и прочитают мой дневник.

Я не сумасшедший.

А дневник этот будет уничтожен… должен быть уничтожен. Дневники предназначены для того, чтобы поэты записывали в них свои потаенные мысли, какие даже в голову не приходят простым смертным. Но поэзия умерла, я тоже скоро умру и решительно не желаю оставлять свои откровения на потребу любопытным.

Но все же я должен написать обо всем, иначе сойду с ума.

Мы пошли в наступление утром десятого, стали свидетелями уничтожения нашей стрелковой бригады около десяти вечера десятого же, и всю ночь с десятого на одиннадцатое я пролежал в воронке, в полубреду от боли в ногах, отказывающихся мне повиноваться, в полубезумии от страха и жажды. Признаюсь — пил мерзкую зеленую жижу, стоявшую на дне воронки с трупами. К вечеру второго дня был готов пить даже собственную мочу. И почти наверняка пил.

Мне никак не забыть тот звук. Он начался в первую ночь и не стихал до вечера двенадцатого числа, когда я выполз наконец из этого ада.

Звук тянулся непрерывно, но то нарастал, то спадал, почти как слаженный рокот прибойных волн или шелест миллионов листьев осенним вечером в Кенте. Только он не убаюкивал и не настраивал на созерцательный лад. Звук складывался из скрежета тысяч зубов, из царапанья обломанных ногтей, из свистящего, булькающего, хрипящего дыхания пораженных газом людей, тщетно пытавшихся набрать воздуха в забитые слизью легкие. Звук этот порождали сотни и тысячи раненых англичан на «ничейной земле».

Признаюсь, я присоединился к страшному хору. Мои стоны и нечленораздельные вопли, казалось, доносились откуда-то извне, и порой я испытывал не столько ужас, сколько недоумение, когда различал свой голос в общем крике боли.

Изредка сквозь глухой грохот взрывов, гром орудий и треск пулеметов отчетливо слышался одиночный винтовочный выстрел, и тогда один из голосов в стонуще-кричащем хоре смолкал. Но остальные продолжали петь.

Весь второй день — вторник 11 июля — я пролежал между обрывками колючей проволоки и клочьями человеческой плоти. В какой-то момент мне удалось отползти немного вверх и в сторону, чтобы вытащить из воды безжизненные ноги. Сказал себе, что опасаюсь, как бы они там не сгнили, но на самом деле боялся, что кто-нибудь схватит меня под поверхностью зеленой жижи. Мертвый солдат по-прежнему пристально смотрел на меня, лишь темные провалы глазниц и глазные белки виднелись между водой и краем каски. Со вчерашнего дня глаза заметно запали, ввалились глубоко в череп, словно не желая меня видеть. Накануне вечером даже при неверном свете ракет и вспышках взрывов я ясно различал темные радужки, но на второй день они скрылись под пузырчатой белой массой мушиных яичек.

Трупные мухи были такие жирные, что порой представлялись мне роем валькирий, спустившимся с небес.

Их жужжание напоминало жужжание пуль, а жужжание пуль наверху напоминало жужжание мух. Спустя некоторое время я перестал смахивать назойливых насекомых с лица и шевелился, только когда они заползали с губ в приоткрытый рот.

К сумеркам второго дня многоголосый стон поослаб, но с наступлением темноты опять набрал силу, словно к раненым присоединились и мертвые. Когда полностью стемнело, попробовал выползти из ямы, цепляясь пальцами за камни, зарываясь локтями в грязь, но едва лишь моя голова высунулась над краем воронки, тотчас затарахтели пулеметы. Трассирующие пули полетели не только с немецкой стороны, а и с британской тоже. Наши ребята явно боялись контрнаступления и здорово нервничали.

Одна из пуль в качестве предупреждения царапнула ухо, другая пробила ткань изорванного френча под левой мышкой. Я отказался от намерения проползти двести ярдов под пулеметным огнем и соскользнул обратно в свою отвратительную могилу. Мертвый солдат, казалось, подмигнул мне, обрадовавшись моему возвращению. Крысы в темноте рвали зубами нижнюю половину тела, лежащую напротив, и ноги подергивались, будто слегка пританцовывая.

К моим рукам уже вернулась подвижность, и я швырнул в грызунов несколько камней. Они даже ухом не повели. Я решил, что лучше уж так, чем привлечь внимание мерзких тварей к себе.

Я погрузился в тревожную дремоту, орудийные раскаты вплетались в ткань моих сновидений. Перед рассветом внезапно проснулся. Со мной находилась Прекрасная Дама.

Это звучит безумно, но я совершенно не удивился. Слышал разговоры о медсестрах, работающих на самой передовой, но то были солдатские побасенки. В любом случае сразу понял, что передо мной не медсестра. Она не спустилась ко мне по скользкому крутому откосу воронки, а просто — раз, и появилась рядом. Я очнулся от прикосновения прохладной руки к щеке.

Даже сейчас, после нескольких визитов, любая попытка описать ее внешность кажется своего рода святотатством. Но возможно, если я вложу в описание хотя бы малую долю благоговения, которое испытываю перед ней, шансы увидеть ее снова не уменьшатся.

Кожа у нее белая. И это не обычная английская бледность, вызванная недостатком солнечного света, а сияющая белизна каррарского мрамора. Черты лица — словно озаренного изнутри — классически правильные, но не настолько утонченные, как у современного идеала женской красоты. Нос прямой и длинный, подбородок волевой, глаза широко расставлены и почти черные. Волосы убраны на старомодный манер. Когда я в последний раз был в Париже и Лондоне, женщины носили волосы покороче, уложенные волной на лбу и свободно зачесанные над ушами, зачастую убранные в узел на затылке. У Прекрасной Дамы волосы подколоты по бокам гребнями, но распущены — в таком виде ходили женщины из поколения моей матери вечером перед сном.

Когда она дотронулась до моей щеки, я попытался заговорить, предупредить, что находиться здесь, на «ничейной земле», смертельно опасно, но Прекрасная Дама прикоснулась пальцем к потрескавшимся губам и покачала головой, словно призывая к молчанию.

Я смутно заметил, что на ней надето платье, неподобающее для медсестры и решительно неуместное в данной обстановке: из тонкой шелковистой ткани вроде крепдешина, покроем похожее на нижнюю сорочку или ночную рубашку, но не являвшееся ни первой, ни второй. Оно замечательно шло к волевому лицу и статной фигуре Прекрасной Дамы. Мне представилось, будто за мной явилась Пенелопа, чтобы забрать домой, положив конец моим странствиям.

Я закрыл глаза, и в моем полусне она по-прежнему оставалась со мной. Только теперь мы находились не на поле боя, а на террасе чудесного особняка, залитой лунным светом. Окрестные пейзажи и запахи летней ночи казались знакомыми, и я решил, что это Кент. Прекрасная Дама ждала меня за кованым столиком в увитой зеленью беседке. Я подошел и сел напротив. В глаза мне бросилось, что теперь на ней вполне обычный наряд: персиковый костюм, состоящий из юбки по щиколотку и сборчатой блузы с широкими рукавами и рюшами на манжетах. Золотисто-каштановые волосы — при свете луны я отчетливо разглядел цвет — уложены в узел на затылке и частично прикрыты соломенной шляпкой со слегка загнутыми полями, украшенной пушистым пером.

Между нами стоял серебряный поднос с чайными принадлежностями. Когда Прекрасная Дама собралась налить мне чаю, я попытался дотронуться до нее. Она слегка отстранилась, но продолжала улыбаться.

— Это галлюцинация, — сказал я.

— Ты действительно так думаешь? — мягко спросила она. Нежный голос и взгляд темных глаз сладко взволновали меня.

— Да. Я умираю в какой-то… — хотел сказать «сраной воронке», но в последний момент осекся; пускай я страдаю предсмертными галлюцинациями, но это еще не повод забывать о приличиях при даме, — в какой-то банальной воронке во Франции, — продолжил я. — И все это… — повел рукой, указывая на увитую плющом беседку, на густые сады, откуда веяло ароматом гибискуса, и на залитый тусклым лунным светом особняк, — все это — галлюцинация моего умирающего мозга.

— Ты действительно так думаешь? — повторила она и взяла мою руку.

Слова «как током ударило» слишком невыразительны, чтобы передать мои ощущения от ее прикосновения. Как будто я никогда прежде не дотрагивался до женщины. Как будто был заикающимся от волнения юнцом, а не искушенным дамским угодником, каким позволил себе заделаться по окончании кембриджского Клэр-колледжа.

Я уже открыл рот, собираясь сказать, что абсолютно уверен в нереальности всего окружающего, но в следующий миг выплывшая из-за облаков луна посеребрила белоснежную грудь в глубоком вырезе блузы, и слова застряли у меня в горле.

— А я думаю, все это реально, — прошептала она, рисуя кончиком пальца овал на моей ладони. — Но тебе придется вернуться к своим друзьям, прежде чем мы увидимся снова.

— Друзьям? — прошептал я, смущенный, что у меня такие сухие, растрескавшиеся губы. Я не помнил ни имен, ни лиц. Все мои боевые товарищи обратились в прах. В жалкий прах. Одна только Прекрасная Дама занимала мои мысли.

Она улыбнулась — не жеманно, как многие известные мне лондонские дамы, не кокетливо, как многие француженки, и уж точно не холодно, как иные состоятельные вдовы и жены из круга моих знакомых. А самой милой улыбкой, правда, слегка ироничной и даже вызывающей.

— Ты хочешь увидеться со мной еще раз? — спросила она. Ее ресницы блестели в лунном свете.

— О да, — выпалил я, не задумываясь, насколько наивно это звучит. Мне было плевать.

Она в последний раз погладила мою руку:

— Мы поговорим об этом, когда ты вернешься туда, куда должен вернуться.

— А куда? — спросил я. Ноги снова были погружены в мерзкую жижу. Руки нервно подергивались. Отцовские часы и цепочка, обмотанная вокруг черного от грязи и копоти запястья, поблескивали в лунном свете.

— Обратно, — прошептала Прекрасная Дама.

И снова она в свободно ниспадающем платье, похожем на нижнюю сорочку. Это меня обеспокоило: слишком уж много на нем складок. Здесь, на фронте, мы ходим все во вшах, а живут они главным образом в швах форменной одежды и складках шотландских килтов. Форма у меня новая, то есть была новая (покупал обмундирование в офицерском магазине в Амьене всего пару недель назад), но я уже успел завшиветь.

Но чтобы Прекрасная Дама — и со вшами? Я осознал, что она гладит меня, скользит ладонью по голому бедру. Солдат в воде смотрел на нас белыми глазами, подрагивавшими в лунном свете.

— Возвращайся назад, — прошептала она, подаваясь ближе ко мне. От нее исходил фиалковый аромат с оттенком жасмина. Она легонько провела острыми ногтями по внутренней стороне моего бедра, скорее испытывая меня, нежели дразня. — А потом мы снова встретимся.

Я начал было говорить, но Прекрасная Дама коротко взглянула налево, словно услышав чей-то зов, а затем поднялась по откосу воронки — так плавно, будто не взошла, а воспарила. Я опять остался наедине с головой, пристально смотрящей на меня из зловонного озерца, нижней половиной тела, прожорливыми крысами и роем трупных мух.

Я выбрался из ямы перед самым рассветом, подвергся обстрелу, едва показалось солнце, неподвижно пролежал весь длинный июльский день и пополз к британским окопам вечером среды 12-го числа, с наступлением сумерек. Уже близился рассвет следующего дня, когда я услышал лязг винтовочного затвора.

Голос из темноты велел мне подойти показаться, кто такой, или назвать пароль. Я не мог сделать ни первого, ни второго, ибо лежал еле живой между витками колючей спирали, истекая кровью. Почти физически почувствовал направленное на меня дуло винтовки и напряженную сосредоточенность часового, готового выстрелить при первом же звуке голоса.

Я мог бы прохрипеть из последних сил свое имя и название части, возможно, даже воодушевляющую фразу «Боже, храни Короля», но у меня так сильно пересохло в горле и потрескались губы, что наверняка все это прозвучало бы неразборчиво. Поэтому я запел, сколь бы нелепым и необъяснимым ни казалось такое решение. Мотив немного напоминал детскую песенку «Весело пляшем вокруг куста».

Не нужна нам подружка из Тамплемара,

Из Тамплемара,

Из Тамплемара,

Она любому из нас не пара,

Не нужна нам подружка из Тамплемара.

Не нужна нам подружка из Сент-Омера,

Из Сент-Омера,

Из Сент-Омера,

У них там у всех дурные манеры,

Не нужна нам подружка из Сент-Омера.[11]

Я уткнулся лицом в землю и стал ждать.

— Силы небесные, — раздался голос часового. — Это кто-то из стрелковой бригады. А ну-ка, ребята, вытащите его оттуда.

Они прикрыли мою наготу одеялом, пронесли по извилистым ходам сообщения и отвезли в перевязочный (как они считали) пункт за передовыми позициями.

Снова зазвонили колокола — то ли оповещают об окончании мессы, то ли созывают прихожан на следующее богослужение. В любом случае мне никак не сосредоточиться. Прямо за окном погонщик мула осыпает бранью солдат, которые толкают завязшую в грязи повозку, пока вся бригада стоит и ждет.

Не могу сосредоточиться. Все болит. Продолжу писать позже.

17 июля, понедельник, 2.00 пополудни

Прошлой ночью я проснулся от фиалкового запаха Прекрасной Дамы, но в палате никого не было, кроме умирающих и меня. Уверен, она ушла всего за несколько секунд до моего пробуждения.

Сегодня утром огромный шприц вытянул из меня не больше наперстка жидкости, и я сумел дотащиться до уборной, опираясь на две трости. Сестра Поль-Мари говорит, что через день-другой меня признают выздоровевшим, чтобы освободить койку для более тяжелых раненых. Несколько моих соседей по палате скончались — майора сегодня утром нашли мертвым, он лежал пластом и неподвижно смотрел в потолок точно так же, как в последние дни жизни, — и к нам положили парней из 33-й дивизии. Узнав про воскресный бой, я сразу подумал, что Церковную бригаду постигнет та же участь, какая постигла нашу, — и, похоже, оказался прав.

Сестра говорит, что полковника Претор-Пиннея наконец отправили в базовый госпиталь. Есть надежда, что он выживет. Вчера во второй половине дня меня проведал сержант Роулендс, славный малый. Буквально накануне наступления 10 июля он получил приказ вернуться в Альбер, чтобы служить при штабе ординарцем. Он горько сожалеет, что пропустил все представление, но перевод в штаб почти наверняка спас ему жизнь.

По словам Роулендса, когда 12-го числа они проверяли списки личного состава бригады, свыше трехсот фамилий там было помечено буквами «БВП». [ «Без вести пропавший». — Прим. ред.] Разумеется, в штабе не знали, кто из БВП убит и похоронен, кто убит и еще не похоронен, кто убит и разорван в мельчайшие клочья, кто из них взят в плен, а кто ранен и остался на «ничейной земле», или лежит в перевязочном пункте, или уже транспортирован в госпиталь. И никто в штабе, сказал Роулендс, не считал нужным выяснять. Поэтому на прошлой неделе сержант самолично объехал на велосипеде все полевые госпитали и перевязочные пункты, наводя справки про ребят из нашей стрелковой бригады. В пятницу он доставил собственный список потерь полковнику в полевой госпиталь, и Претор-Пинней открыто расплакался, что представить практически невозможно. По словам Роулендса, полковник только и мог, что повторять снова и снова: «Они пустили мой батальон на убой… Они пустили мой батальон на убой…»

Роулендс не нашел бы меня ни в одном перевязочном пункте, если бы искал в прошлую среду. Парни, обнаружившие меня у окопов, довезли почти до самого Альбера на конфискованном мотоцикле с коляской и выгрузили у огромной палатки, которую приняли за перевязочный пункт. Она была заполнена носилками с людьми, несколько работников сновали взад-вперед под фонарями в дальнем конце помещения, а во дворе перед палаткой стояли тесными рядами носилки с ранеными, накрытыми одеялами. Ночь была теплая и звездная. Часовой со своим товарищем вытащили меня из коляски, отыскали пустые носилки, подоткнули мне одеяло под подбородок, пожелали удачи и вернулись к своим обязанностям на передовой.

В своем полубредовом состоянии, в горячечном восторге от мысли, что я жив и выбрался с «ничейной земли», только через час или два осознал, что ко мне никто не подходит. Ни врач. Ни медсестра. Ни даже солдат, меряющий температуру и сортирующий раненых по степени тяжести.

Я также обратил внимание на тишину. Впервые за последние три дня стоны и крики раненых не терзали мои нервы и рассудок. Люди вокруг вообще не издавали ни звука.

Ясное дело, это оказался не перевязочный пункт, а похоронный, и дежурившие здесь солдаты, на милосердное попечение которых меня оставили друзья с передовой, уже закончили работу на сегодня. Я лежал во дворе перед палаткой, один, в окружении доблестно павших воинов. Ноги по-прежнему не слушались, но мне удалось сесть и оглядеться по сторонам. Многие тела не были накрыты одеялами. Торчащие наружу кости и открытые мертвые глаза блестели в звездном свете. Я узнал нескольких парней из 13-й бригады.

Я попробовал закричать, но безуспешно: из моих забитых слизью легких вырывался лишь глухой кашель. Я снова лег и стал ждать, когда кто-нибудь появится поблизости. Время от времени по дороге ярдах в десяти-пятнадцати от меня проезжали верховые на лошадях и мотоциклисты, но между рядами трупов и дорогой возвышался небольшой земляной вал, да и в любом случае мой сдавленный кашель никто не услышал бы.

Доползти до дороги не хватило бы сил: в последний раз я ел утром перед наступлением. Причем съел очень мало, но не потому, что нервничал, а потому что все солдаты предпочитают не наедаться перед боем на случай ранения в живот. За трое с половиной суток голода страшно ослаб. Я не сомневался, что еще до утра умру от жажды или от ран.

Перед рассветом закрапал дождь. Мелкая изморось разбудила меня, я запрокинул голову и стал ловить ртом крохотные капельки. Этого было мало. Попытался набрать дождевой воды в сложенные чашечкой ладони, но ничего не получилось, слишком уж сильно тряслись руки. Понимая, что редкий дождик вот-вот кончится, я лихорадочно осмотрелся в поисках какого-нибудь сосуда, чтобы собрать в него воды и спасти свою жизнь, — ну там брошенной фляги, канистры, каски… чего угодно. Но ничего такого поблизости не оказалось. Потом я заметил, что вода скапливается в складках одежды на непокрытых трупах. Признаюсь, я ползал между ними сколько хватало сил и жадно слизывал языком эти крохотные лужицы, пока они не впитались в ткань или не испарились. Помню, лакал воду из холодной межключичной впадины молодого парня, как кошка лакает сливки из миски. Тогда не испытывал ни малейшего стыда и сейчас тоже. Боги оставили меня, и я словно бросал им вызов: делайте что хотите, но выживу вам назло!

А потом явилась она.

Легко ступая, она прошла между рядами недвижных тел. Я не понял, босая она или в мягких тапочках. На ней было вчерашнее платье — из тонкой, но не прозрачной ткани, ниспадающее «прерафаэлитскими» длинными складками, текучими и подвижными в звездном свете. Я уже утолил жажду и снова лежал на своих носилках, закутавшись в грубое одеяло. Боялся, что она ищет в темноте меня, и еще больше боялся, что не меня.

Не стану притворяться, будто не догадывался, кто она такая. Но это не имело значения. Когда она склонилась надо мной, распущенные волосы упали темным занавесом вокруг нас. От нее исходил теплый женский запах с оттенком фиалки и жасмина.

Я хотел сказать «не надо», хотел сказать, что губы у меня запеклись и потрескались, а дыхание наверняка зловонное, но она приложила к моим губам прохладный палец, веля молчать. А в следующую секунду убрала его и поцеловала меня. Одновременно нежно и крепко, бесконечно долго и слишком коротко. Все поплыло перед глазами, и звезды закружились в высоком небе.

Она отстранилась, и я на миг почувствовал сквозь ткань мягкое прикосновение ее левой груди.

— Подожди, — прохрипел я, но она уже уходила, приподняв подол платья, чтобы не задевать скрюченные пальцы и запрокинутые лица мертвецов, лежащих в сырой темноте.

— Подожди, — снова прошептал я, но мною уже овладевал сон. Были бы силы, я непременно последовал бы за ней. Дрожа всем телом, натянул повыше мокрое одеяло и провалился в сон без сновидений, похожий на смертный, каким спали все вокруг.

18 июля, вторник, 3.30 пополудни

Ужасный день. Меня уже собирались выписать, но решили подержать еще сутки, поскольку прошлой ночью жар и кашель опять усилились. Ноги словно чужие, слушаются плохо, но теперь я хотя бы могу стоять на них, опираясь на одну трость.

Снова годен к службе в армии Китченера.

Сегодня получил настолько скверные новости, что мне остается только посмеяться проделкам ироничного божества, правящего миром. Я знал, что стрелковая бригада, потерявшая половину личного состава, если не больше, перестала существовать как боевая единица. По крайней мере — временно. А значит, по возвращении в батальон я получу назначение на какую-нибудь непыльную должность на спокойном участке фронта… скорее даже в резерве далеко от передовой линии. Сержант Роулендс вчера сказал, что видел приказ об отправке батальона к Бресли, а оттуда под Калонн, для продолжения службы в щадящих условиях. Войска там, сказал он, квартируют по жилым домам, и до полей сражений на Сомме не близко.

Уже начал думать, что доживу до Рождества. А сегодня пришли бумаги о моем переводе.

Я подал прошение в прошлое Рождество, когда бригада стояла в Анкаме, и чувствовал себя одиноким и подавленным. Никогда не умел ладить с простыми людьми, а офицеры в бригаде не особо походили на джентльменов. Я пошел к полковнику Претор-Пиннею и заполнил необходимые анкеты с просьбой о переводе в 34-ю дивизию, надеясь попасть в одно подразделение с Дики, Джоном, Сигфридом [Сигфрид Сассун. — Прим. ред.] или еще какими-нибудь университетскими товарищами. Полковник предупредил, что прошение вряд ли удовлетворят, но я все равно отослал бумаги, никакого ответа не получил и спустя время забыл об этом. А сегодня узнаю, что меня все-таки перевели — в первый батальон первой стрелковой бригады четырнадцатой дивизии.

Замечательно. Чертовски замечательно. За короткий срок нахождения в армии уже успел почислиться в трех дивизиях: в период военного обучения стрелковая бригада входила в состав тридцать седьмой; меньше двух недель назад (меньше двух недель назад?!), когда нас отправляли на передовую, то сообщили, что бригаду приписали к тридцать четвертой; и вот теперь я должен паковаться и отправляться в паршивую четырнадцатую. А я никого там не знаю. Что еще хуже — по словам сержанта Роулендса, четырнадцатая дивизия перемещается на передовые позиции, в то время как моя бывшая бригада уходит оттуда.

Не потеряй я свой пистолет на «ничейной земле», засунул бы его в рот и вышиб мозги к чертовой матери.

19 июля, среда, 7.00 вечера

Немногим раньше я выходил посмотреть, как стрелковая бригада покидает Альбер. Чудесный вечер — свежий и прохладный, как на исходе августа, хотя сейчас самый разгар лета. Пыль почти не поднималась, в воздухе висел слабый запах кордита и разлагающихся тел. Золотая Мадонна с Младенцем сверкала на солнце, когда батальон проходил под ней.

Многие лица я видел впервые. Сотни новичков пополнили ряды солдат и офицеров здесь, в Альбере, и теперь батальон действительно похож на батальон. Знакомые же лица выглядели гораздо старше, чем девять дней назад. Вечность назад. Я стоял на пригорке за монастырем и махал рукой, но почти все парни из моей бывшей бригады смотрели прямо перед собой и ничего не видели. Многие плакали. Когда они скрылись из виду, вернулся в здание госпиталя, собираясь поспать или написать письмо сестре, но там оказалась делегация важных дам из Билайта, и всем нам следовало делать хорошую мину. Монахини отгородили ширмами самых тяжелых раненых — очередную жертву газовой атаки, парня из Церковной бригады, потерявшего обе ноги, правую руку и в лучшем случае один глаз, еще двоих или троих, — чтобы не травмировать чувства наших посетительниц. Я решительно не желал общаться с ними, а потому притворился спящим. «Какой красивый молодой человек», — сказала про меня одна из дам. Суровая монахиня сообщила, что я уже выздоровел и скоро вернусь на фронт. Другая дама — старая карга с прической на манер гибсоновских девушек (я подглядывал сквозь ресницы) — заметила, дескать, просто замечательно, что он получит еще один шанс.

Я бы охотно предоставил ей такой шанс.

Славолюбие женщин

Вы любите нас в роли героев,

Попавших в отпуск или в лазарет.

Отличья чтите вы, мираж построив,

Что в мужестве войны позора нет.

Мы пушечное мясо, и вы рады

Кровавой славой тешить мысль свою.

За храбрость нам сулите вы награды,

Венчая лавром тех, кто пал в бою.

Британцы ведь не могут «отступать»,

Когда вдруг в панике, ряды покинув,

Бегут по трупам, кровью опьянясь.

О, в грезах дремлющая немка-мать,

Пока носки вязала ты для сына,

Его лицо втоптали глубже в грязь.[12]

Вряд ли она придет сегодня ночью. Господи, как жаль! И все же я не думаю, что она оставила меня. Скоро мы увидимся снова.

Теперь спать. Моя последняя ночь в госпитале. Возможно, последняя в жизни на чистом белье.

22 июля, суббота

Насчет чистого белья вышла ошибочка. В Амьене, куда я вернулся, чтобы присоединиться к новой стрелковой бригаде из четырнадцатой дивизии, сплю на чистом постельном белье — пускай и не таком свежем, как в госпитале.

На Альбер градом сыпались снаряды, когда я отбывал оттуда в четверг. Немецкие шестидюймовки превращали в руины центр города, взрывы гремели в опасной близости от большого полевого госпиталя и женского монастыря, где размещался мой. Думаю, со своей хромотой и тростью, изможденным лицом, контрастировавшим с новенькой формой, я выглядел весьма романтично. Во всяком случае, встречные солдаты и офицеры, маршировавшие на передовую, отдавали мне честь энергичнее и уважительнее, чем бывало раньше. Еще я начал отпускать усы. И заметил у себя седые волосы, которых еще две недели назад не было и в помине.

Амьен находится милях в пятнадцати от линии фронта, но такое ощущение, будто в пятнадцати сотнях. Здесь реальный мир: книжная лавка некой мадам Карпантье, чьи дочери флиртуют с офицерами; рестораны с названиями «Рю-дю-Кор-Ню-сан-Тет», «Ля-Катедраль», «Устричный бар Жозефины», «Великолепный Годебер» и просто «Офицерская столовая», где постоянно сидит компания младших офицеров; не говоря уже о других амьенских чудесах вроде цирюльни на Рю-де-Труа-Кайю, где после стрижки и бритья с горячими полотенцами в волосы вам втирают хининовую воду, от которой еще пару часов кожу черепа приятно покалывает.

Жестокая передышка. Четырнадцатая дивизия отправляется на передовую в понедельник, и после недолгого возвращения к нормальной человеческой жизни фронтовая покажется совсем уже невыносимой.

Мне стоило огромных трудов разыскать четырнадцатую дивизию — в Амьене стоит множество войсковых частей, направляемых на фронт и отзываемых в тыл, и окрестности города выглядят так, будто там раскинули шатры сотни передвижных цирков. Но в конце концов я доложил о своем прибытии сначала надменному полковнику, не вызвавшему у меня ни малейшей симпатии, а потом некоему капитану Брауну, произведшему самое приятное впечатление. Браун представил меня взводным сержантам и объяснил, что первая бригада восстанавливает свою численность после крупных «отчислений» в активно действующие подразделения. Война начинает казаться мне одной грандиозной игрой в «музыкальные стулья», где проигравший умирает, поскольку оказывается не в том месте и не в то время, когда музыка прекращается.

Я каждую ночь думаю о Прекрасной Даме, но знаю, что здесь она меня не навестит. Надежда увидеться снова — единственное, что скрашивает мрачную перспективу возвращения обратно на передовые позиции.

23 июля, воскресенье, полдень

Стало известно, что сегодня после полуночи австралийские и новозеландские полки пошли в наступление на Позьер. По словам капитана Брауна, несмотря на радужные сообщения из штаба и патриотическую болтовню журналистов, результат скорее всего окажется таким же, как в случае с 34-й дивизией первого июля и с моей стрелковой бригадой десятого числа: то есть тысячи солдат, положенных на «ничейной земле» без всякой пользы.

Завтра мы направляемся в Альбер, а оттуда — на линию фронта.

Другая важная новость касается смерти генерал-майора Ингувиль-Вильямса, командующего 34-й дивизией. Помню, Дики и Сигфрид говорили мне, что у него прозвище Чернильный Билл. Он погиб вчера при взрыве снаряда в лесу Маметц, куда отправился за трофеями. Все офицеры опечалены утратой, но я слышал, как капрал Купер сказал одному из сержантов: мол, поделом болвану за то, что вылез из своего уютного блиндажа и поперся туда, где нашим ребятам приходится проливать свою кровь. На резервных позициях поднялся изрядный переполох, пока искали четырех черных коней в упряжку, чтобы на лафете вывезти тело генерал-майора с передовой. Капитан Браун говорит, подходящих коней нашли в батарее «С» 152-й бригады.

Надо полагать, это имеет важное значение.

Шагай, солдат, на смерть шагай,

И громче песню запевай.

Напитай, залей, засей

Землю радостью своей,

Чтобы веселей потом

Было спать в ней вечным сном.[13]

Четыре тысячи человек нашей бригады выступают на фронт завтра. Тысячам солдат, которым не суждено вернуться оттуда, рассчитывать на черных коней и прочие погребальные почести определенно не приходится.

25 июля, вторник, 10.00 вечера

Когда мы вчера проходили через Альбер, Золотая Мадонна с Младенцем висела над дорогой, окруженная золотисто-оранжевым ореолом пыли, поднятой нашими ногами. Мы направились на фронт не тем путем, которым добирался я накануне Большого Наступления первого июля и которым шла на передовую моя стрелковая бригада, чтобы перестать существовать как боевая единица десятого числа. Мы миновали Фликур, но потом двинулись не по дороге на Позьер или Контальмезон, а через Колбасную долину справа от Ла-Буассели и достигли новых позиций напротив Позьера, не подвергнувшись массированному орудийному обстрелу. Немцы знают, что наши войска вовсю пользуются Колбасной долиной, но она находится вне зоны прицельного огня, и мы понадеялись, что нам придется опасаться лишь редких шестидюймовых снарядов, выпущенных вслепую.

Но они применили газ. На месте бошей я тоже выбрал бы газ. Самый простой способ задать нам жару, не прилагая особых усилий. Вчера в дело пошел обычный слезоточивый газ, но в таких количествах, что всем нам пришлось надеть защитные очки или противогазные маски. Зрелище было поистине абсурдное: тысячи грузовиков, фургонов, ординарцев на велосипедах и мотоциклах, вереницы санитарных машин, конных повозок, даже какое-то кавалерийское подразделение и тысячи солдат на марше в гигантском облаке белой пыли, смешанной со слезоточивым газом настолько густым, что вся долина истекала едкой влагой. У многих шоферов и возчиков защитных средств не было — очевидно, они считались нестроевыми служащими, а таким противогазы не выдают, — и обливающиеся слезами и соплями мужчины, пытавшиеся управлять автомобилями или конными упряжками, выглядели чудовищно нелепо.

Количество лошадиных трупов, лежащих вдоль дорог в Колбасной долине, просто ошеломляет. Такое впечатление, будто кто-то решил вымостить обочины гниющей кониной. Зачастую две или три лошади лежат чуть ли не одна на другой, перепутавшись вывороченными кишками. Мне кажется, в подернутых пеленой глазах мертвых животных читается гораздо больше укора, чем в остекленелых глазах мертвых людей. Повсюду мухи, разумеется, и нестерпимый смрад. Многие, кто уже ходил через долину раньше, купили в Амьене духи, чтобы перешибить отвратительный запах разложения, въедающийся в кожу и одежду, но это бесполезная затея. Лучше просто не обращать внимания.

Ворчание транспорта, крики шоферов и возчиков, судорожные всхлипы и кашель людей и лошадей, застигнутых без противогазов, приглушенная брань сержантов — все это слышится словно издалека сквозь наши неуклюжие маски.

Пожилой шофер грузовика, с которым я разговорился, пока бригада стояла около часа, пропуская вперед транспортную колонну, сказал, что не стоит доверять дурацким изделиям из парусины и слюды с нелепой цилиндрической коробкой на морде, которые нам выдали в армии. Я спросил сквозь вышеописанное уродство, чем пользуется он сам. Средство защиты походило на грязную тряпку, но похоже, успешно выполняло свое предназначение.

— Нассал на свой носок, — сказал шофер и потряс передо мной тряпицей, показывая, что не шутит. — Защищает лучше, чем дурацкая лягушачья маска, что напялена на вас. Хотите попробовать?

Я воздержался.

Вчера на передовую и с передовой перемещались в основном части АНЗАКа. [Австралийский и Новозеландский армейский корпус. — Прим. ред.] Их наступление на Позьер началось в воскресенье где-то после часа ночи, и кровопролитные бои продолжаются до сих пор. Сидящие в штабе идиоты по крайней мере перестали посылать людей в атаку при свете дня. Но, похоже, темнота не особо помогла шотландцам и «анзакам», сражавшимся за Позьер и крохотные лесочки вокруг него: санитарные машины набиты битком, и сразу за линией окопов сверхурочно работают дюжины похоронных центров.

Похоже, всякий раз по прибытии на фронт мне суждено возглавлять похоронные команды. Пока четырнадцатая дивизия стоит в резерве за австралийскими частями, наша первая задача — похоронить убитых австралийцев. Работа неприятная, но по крайней мере эти тела не провисели неделю или больше на проволочных заграждениях.

Ведется яростный артиллерийский огонь. Я с удовольствием обнаружил, что резервные части размещаются в траншеях, которые всего несколько дней назад были передовыми, поэтому землянки здесь глубокие и хорошо оборудованные. Я делю землянку глубиной добрых двадцать футов с двумя другими лейтенантами по имени Малькольм и Садбридж. Прямо по соседству находится землянка капитана Брауна, еще более глубокая.

В нашей имеются полог из мешковины при входе, нары, полки и даже стол, за которым можно играть в карты. Помещение освещается двумя фонарями «молния» и выглядит в таком освещении довольно уютно. Здесь гораздо прохладнее, чем в пыльном июльском пекле наверху.

Час или два назад лейтенант Малькольм предложил выровнять пол под столом, каковое предложение мы сочли дельным, поскольку стол немного шатался. Молодые Малькольм и Садбридж с энтузиазмом взялись за дело и несколько минут копали глинистую землю, чтобы сделать ровные площадки под каждой ножкой, а потом вдруг под лопатой Малькольма показалась полуистлевшая синяя ткань. «Похоже, какой-то лягушатник потерял свой мундир», — простодушно сказал Малькольм, продолжая копать.

Смрадный запах разлился в воздухе за секунду до того, как нашим взорам явились останки руки.

Я вышел выкурить трубку и переговорить с капитаном Брауном. Когда вернулся, вся вырытая земля была засыпана обратно, и мальчики играли в карты за шатким столом.

Я выбрал верхние нары, наивно предполагая, что крысам туда труднее забраться — меня передергивало при мысли об огромных жирных тварях, ползающих по моему лицу в темноте, — но вскоре заметил, что бревенчатая балка надо мной слабо поблескивает, словно вся ее поверхность шевелится. Я поднес к ней фонарь и обнаружил, что она сплошь покрыта вшами. Погасив свет, еще полчаса чувствовал, как мерзкие насекомые сыплются мне на грудь и щеки. Не в силах заснуть, я вышел из землянки и присел на стрелковую ступеньку, чтобы написать все это при свете орудийных зарниц.

Прекрасная Дама не пришла. Я бы сказал, что это место недостойно ее, но я знаю: причина не в этом. Однако я верю, что скоро увижусь с ней снова.

Даже здесь, в резервных окопах, мы находимся в пределах прямой видимости и винтовочного выстрела от германских позиций у Позьера. Пули вонзаются в мешки с землей над моей головой с хорошо знакомым звуком.

Я чувствую, как вши ползают по мне в поисках теплых складок и швов на моей почти новой форме. По опыту знаю, что первые несколько дней буду ловить и давить паразитов, а потом махну на них рукой и смирюсь с постоянным зудом по всему телу.

Пора возвращаться на нары. Через три часа у меня первый обход взвода в окопах.

28 июля, пятница, 8.00 утра

Вчера полковник вызвал меня в свой хорошо оборудованный блиндаж и осведомился, почему я попросил о переводе в четырнадцатую дивизию. Я признался, что хотел перейти не в четырнадцатую, а в тридцать четвертую, чтобы находиться рядом со своими университетскими товарищами. Полковник — низкорослый бледный мужчина, явно страдающий несварением, — раздраженно швырнул на стол бумаги и выругался сквозь зубы. Похоже, в штабе стало известно об ошибке — мои документы действительно следовало отправить в тридцать четвертую дивизию, — и теперь все бесились из-за ошибки какого-то писаря.

— Ну и что нам теперь с вами делать, О'Рурк? — пролаял полковник, хотя мое имя было черным по белому напечатано на нескольких анкетах, лежавших перед ним.

Я не нашелся с ответом. У меня просто в голове не укладывалось, что среди всей этой кровавой бойни — мои люди целую неделю хоронили австралийцев, новозеландцев и шотландцев — кого-то может волновать, что одного младшего лейтенанта приписали не к той дивизии.

— Мы не можем отправить вас в тридцать четвертую, — прорычал полковник. — У них нет никаких бумаг на вас, и они заняты переформированием. И мы не можем оставить вас здесь, поскольку в штабе все на пену исходят.

Я кивнул. Мне хотелось просто оставить все как есть. Я уже начал сближаться с другими младшими офицерами — в частности, Малькольмом и Садбриджем — и по-настоящему сдружился с капитаном Брауном и несколькими сержантами.

— Вот, подпишите. — Полковник подвинул ко мне бумаги через обшарпанный стол.

Я взглянул на анкеты.

— Прошение о переводе обратно в стрелковую бригаду, сэр? — Мне казалось, прошла уже целая вечность с того дня, когда я видел жалкие остатки бывшей бригады, покидающие Альбер.

Полковник уже вернулся к более важным бумагам.

— Да, да, — нетерпеливо бросил он и махнул рукой, веля мне подписать документы. — Вы останетесь здесь, пока мы не получим приказ о вашем переводе, а это произойдет не позже чем через неделю-другую. Давайте просто отправим вас на прежнее место службы, хорошо, О'Рурк?

— Лейтенант Рук, сэр, — поправил я, но чернозубый карлик не обратил на меня внимания. Я подписал бумаги и вышел.

Только через несколько часов сообразил, что это может значить. Вчера я получил весточку от сержанта Роулендса, и в своей записке он упомянул, что резервные траншеи под Калонном оказались очень даже уютными, как и надеялись выжившие солдаты и офицеры стрелковой бригады. Они с превеликим удовольствием просидели бы там до конца войны. Если придет приказ о моем переводе…

Нет, так и с ума сойти недолго. Я слишком верю в Бога Иронии, чтобы рассчитывать, что такая простая вещь, как очередной перевод, спасет меня.

9.00 вечера того же дня

Знойный, липкий вечер. Небо над «ничейной землей» цвета вареных лимонов. Все ползают как сонные мухи, изнемогая от жары и почти желая, чтобы опять зарядили дожди, изводившие нас все лето здесь, на Сомме. Даже в землянках стоит невыносимая духота, и люди спят в полном обмундировании на настилах в траншеях, подложив под голову мешок с песком. К счастью для нас, немецкие снайперы тоже слишком изнурены жарой, чтобы заниматься своим делом с энтузиазмом.

Австралийцы еще раз попробовали захватить мельницу у Позьера, ставшую для них непреодолимым препятствием. Мы видим лишь многие сотни раненых, пытающихся добраться до перевязочных пунктов. Некоторые из них на носилках. Других тащат товарищи.

Третьи ковыляют сами, пока кто-нибудь не подставляет им плечо или они не падают без сил где-нибудь в траншее или на подвозной дороге.

Сегодня днем, возвращаясь с сержантом Акройдом и двумя рядовыми из наряда в Колбасной долине, я случайно бросил взгляд на трупы британцев, лежавшие в ряд на обочине дороги. Мое внимание привлекло то обстоятельство, что все семеро мужчин были в килтах. Ничего удивительного, ведь Королевская Шотландская бригада из 51-й дивизии вот уже две недели несла тяжелые потери. Трупы были накрыты кусками брезента, и к ноге каждого была привязана желтая бирка — это означало, что похоронные команды вернутся за ними позже. Но я увидел, что одно брезентовое полотнище стянуто в сторону. Под ним лежал рыжеволосый мужчина — похоже, офицер. На клетчатой груди мертвеца удобно расположилась огромная кошка, которая с явным удовольствием объедала его лицо.

Я остановился и крикнул. Кошка и ухом не повела. Один из рядовых швырнул камень. Тот ударил в труп, но кошка даже не покосилась на нас. Я кивнул сержанту Акройду, и он приказал солдатам прогнать животное прочь.

Поразительное дело. Кошка не соблаговолила поднять голову, пока двое парней не подошли совсем близко. А потом, когда они заорали и замахали руками, объевшееся животное прыгнуло на них, злобно зашипев и выпустив когти. Рядовой-ирландец, кажется, по имени О'Бранаган, наклонился, чтобы отогнать животное, и в следующий миг отпрянул назад с расцарапанной в кровь физиономией.

Кошка скрылась в подвале разрушенного снарядом коттеджа, и рядовой замешкался. Он уже сдернул с плеча винтовку и держал ее наперевес, как для штыковой атаки.

— Вот черт! — пробормотал сержант, и мы с ним стали спускаться в подвал. Представлялось очевидным: если не принять никаких мер, кошка продолжит свою трапезу сразу после нашего ухода.

Внизу оказался настоящий лабиринт, образованный грудами камней и обгорелых балок, и мы пробирались по этим катакомбам, согнувшись в три погибели. Свет еле пробивался сквозь рухнувшие стропила, балки и обугленные половицы у нас над головой. Сержант позаимствовал винтовку у испуганного рядового; я подумал, не вытащить ли мне пистолет из кобуры, но в конечном счете удовольствовался тем, что просто поднял трость чуть повыше. Ситуация становилась комичной.

Шорох потревоженных камней в самой глубине помещения заставил нас с сержантом повернуться. Там находился своего рода подвал в подвале, предназначенный для хранения овощей. В тот момент я бы многое отдал за фонарик. Боюсь, я замешкался на секунду дольше, чем следовало, перед могилоподобным провалом, ведущим в нижнюю область тьмы, ибо сержант добродушно сказал: «Сэр, позвольте я первый спущусь. Я вижу в темноте как сова».

Я пропустил вперед дородного сержанта, а сам присел на корточки и напряженно всмотрелся вниз. Отчетливо представил, как он пронзает штыком гнусное жирное животное, и при мысли о клинке, входящем в мягкую шерсть, мне вспомнилась мокрая шерстяная шинель немца, заколотого мной в окопе. Меня слегка замутило.

«Матерь Божья!» — внезапно прошептал сержант и остановился на средней из пяти каменных ступеней, ведущих в овощехранилище. Тогда я все-таки вытащил пистолет из кобуры и спустился к нему.

Когда мои глаза привыкли к темноте, то я разглядел три или четыре тела. В нижнем подвале было прохладно, и они пролежали там довольно долго, поэтому запах был не многим сильнее легкого смрада разложения, постоянно висящего в воздухе в районе передовой. Я различил истлевшие лоскуты одежды и пряди белокурых волос — похоже, здесь укрывалась от обстрела мать с двумя маленькими детьми и грудным младенцем. Но снаряды сделали свое дело. Или ядовитый газ.

Однако не вид человеческих останков заставил сержанта резко остановиться, а меня — еще крепче стиснуть пистолет и трость. Пять котят — хотя таких крупных толстых животных и котятами-то не назовешь — подняли головы, отвлекаясь от еды. Они находились внутри матери и старшего ребенка. От младенца ничего не осталось, кроме пожелтевших кружавчиков и белых косточек.

Сержант завопил и ринулся вперед, выставив штык. Котята бросились врассыпную — в спинах трупов тоже зияли огромные дыры — и скрылись в груде обгорелых бревен, куда человеку не пролезть.

Я случайно поднял взгляд и среди нагромождения балок над нами увидел пару желтых глаз побольше, смотревших на нас с каким-то дьявольским любопытством. В следующий миг кошка с котятами завыли. Вой становился все громче и громче, и под конец мы с сержантом только и могли, что стоять и трясти головой, дивясь силе звука.

Я уже слышал такой хор раньше. На «ничейной земле». И сам участвовал в нем.

«Пойдемте отсюда», — сказал я. Мы с сержантом вышли наружу и сторожили у развалин, пока О'Бранаган не вернулся с двумя парусиновыми сумками ручных гранат, тремя пустыми винными бутылками и канистрой бензина, которые я приказал выпросить или украсть где-нибудь.

От взрывов взметывались огромные клубы пыли и каменной крошки. Мы с сержантом швырнули по крайней мере одну гранату в каждый укромный закуток, найденный в подвале. О'Бранаган наполнил бутылки бензином, мы пустили на фитили старую рубаху из ранца второго солдата, и я поджег все три фитиля своей траншейной зажигалкой. Взрывы получились впечатляющими, но пожар превзошел все ожидания. Все время, пока пылали развалины и уже обгорелые балки рушились в заполненный черным дымом провал подвала, сержант держал винтовку наготове и не сводил глаз с дверного проема.

Ни во время пожара, ни после никто оттуда не появился.

Когда мы уже заканчивали дело, мимо в сторону передовой прошел взвод 6-й Викторианской бригады, и я заметил странные взгляды, обращенные на нас.

Всего несколько минут назад я проезжал на велосипеде той же дорогой, направляясь в штаб с донесением, и пригляделся в сумерках, не дымятся ли до сих пор развалины дома. Кусок брезента, которым мы снова накрыли рыжеволосого шотландца, лежал на месте. Но мне показалось, будто ткань над лицом подозрительно бугрится и слегка шевелится.

Я сказал себе, что это игра угасающего света, и налег на педали.

1 августа, вторник, 2.30 пополуночи

Пишу, сидя на стрелковой ступеньке у землянки капитана Брауна. Света артиллерийских зарниц хватает, чтобы видеть страницу.

Постепенно я понял: Смерть — ревнивая поклонница.

Я думаю о женщинах, ждущих нас дома — матерях, сестрах, возлюбленных, женах, — и об их собственническом отношении к нам — мертвым и обреченным на смерть. Они самонадеянно полагают, что сумеют сохранить память о нас, как пепел и кости в погребальной урне.

Но даже самая память о нас истребляется здесь.

Когда в твой сон мильоны мертвецов

Войдут, побатальонно, бледным строем…

И если вдруг средь сонма неживых

Мелькнут черты, с лицом любимым схожи,

Знай, это призрак. Жизни нет в пустых

Глазницах — ибо смерть все уничтожит.[14]

Господи, я безумно люблю жизнь. Даже это богомерзкое место, где от деревьев остались лишь уродливые расщепленные пни, и ничего не растет на изрытой воронками земле, даже эти отвратительные зрелища, запахи и звуки для меня бесконечно предпочтительнее неизменной пустоты Вечной Тьмы.

Но как бы я ни любил природу, музыку, спорт, псовую охоту, весенние утра, осенние вечера, как бы я ни любил все эти чудесные вещи, которые приходят мне на ум при слове «жизнь», — женщин я люблю еще больше.

Мне только-только стукнуло пятнадцать, когда я повел троюродную сестру-ровесницу прогуляться к хмелевой ферме с диковинными беловерхими хмелесушилками. Двадцать штук вздымались над амбарами, словно воображаемые альпийские пики над шале. Они походили на бумажные конусы, из которых кондитер мистер Лидс выдавливал глазурь, рисуя надписи на праздничных тортах.

Звали мою сестру Эвелин, и мы безо всякой задней мысли свернули в лес рядом с хмелевой фермой. Местные жители редко ходили лесной тропой, но она была кратчайшим путем до нашего дома в Уилде. Помню, тогда стояла жара — почти такая же, как в последние дни здесь, на Сомме, но одновременно совсем другая. Несмотря на полное безветрие, воздух под сквозной сенью листвы казался живым от стрекота кузнечиков в высокой траве, щебета птиц в высоких кронах, шороха белок и прочих незримых зверьков в густых зарослях.

Эвелин прихватила с собой два пирожных, и, чтобы съесть их, мы сели в укромном местечке около ручья, густо заросшего по берегам подлеском. Когда я видел троюродную сестру в последний раз, она была в расшитом вручную платье-кимоно, очень модном тогда. Сегодня же была одета на манер гибсоновской девушки: длинная юбка, белая блузка в голубую полоску с длинными голубыми манжетами, лимонного цвета галстучек и канотье. С заколотыми низко на затылке волосами, длинными ресницами, тонкой талией и румяными щеками она выглядела очень взрослой.

С чего у нас все началось тогда, толком не помню. С шутливой возни. Но что последовало дальше — запомнил во всех подробностях. На блузке Эвелин было меньше пуговиц, чем обычно бывает на предметах женской одежды, но слишком много для моих нетерпеливых, неловких пальцев. А потом она просто соскользнула с плеч. Нижние юбки из тонкой ткани совсем не шуршали. Сорочка была просторная, только затягивалась шнурком под нежными округлостями еще не полностью созревших грудей. Освещенные солнцем, они словно источали сияние.

Помню, какими легкими короткими поцелуями мы обменивались поначалу, и какими жадными и долгими — потом. Ее панталончики доходили до середины бедра, но были широкие, и моя рука, запущенная под резинку, двигалась там свободно. Удивительно, просто невероятно, но Эвелин не оказала ни малейшего сопротивления.

Об этой тайне — восхитительно теплой, чуть влажной сначала и увлажнявшейся все сильнее в ходе моих исследований, о поразительной мягкости волос — об этой тайне я думал среди всего прочего, когда в прошлом месяце шагал через «ничейную землю», щурясь под пулями.

Прекрасная Дама пришла ко мне сегодня ночью, когда я спал и когда лейтенанты Малькольм и Садбридж громко храпели всего в трех футах от меня.

Еще не вполне проснувшись, я почувствовал прикосновение ее грудей и, признаюсь, сильно вздрогнул, подумав «крыса». Потом я услышал знакомый фиалковый аромат и ощутил щекой ее щеку. Я открыл глаза и не издал ни звука.

Она стояла рядом с нарами, подавшись вперед, легко касаясь грудью моей руки, тепло дыша мне в шею. Шел проливной дождь, в землянке было прохладно, но меня согревали прикосновения Прекрасной Дамы.

Она была не призраком. Я видел на ее ресницах тусклые отблески света, мерцавшего за приоткрытым пологом из мешковины, чувствовал прикосновение ее правой груди к своей голой руке, обонял аромат ее дыхания.

Прекрасная Дама поцеловала меня. Ее левая ладонь скользнула в расстегнутый ворот моей исподней рубахи. Я помнил Эвелин и всех девушек после нее. Всегда, кроме нескольких случаев с участием профессионалок, соблазнителем был я, первым запуская пальцы под шелк, хлопок или шерсть.

Но не сегодня ночью. Прекрасная Дама с улыбкой провела длинными тонкими пальцами вниз по моей грубой рубахе и дотронулась до завязок пижамных штанов. Похоже, почувствовала мое возбуждение, снова улыбнулась, наклонилась ко мне и прильнула губами к пульсирующему горлу.

Когда она отстранилась и направилась к выходу, я по возможности тише спустился с нар и последовал за ней. По непонятной причине вытащил из-под подушки дневник и взял с собой — словно он служил доказательством существующей между нами связи.

Малькольм храпел на нижних нарах. Прекрасная Дама едва не задевала его лицо своим полупрозрачным одеянием, когда будила меня. Я удивился, почему он не проснулся от фиалкового аромата. Садбридж спал напротив, на нарах поменьше, отвернувшись к влажной земляной стене. Он даже не шелохнулся.

Прекрасная Дама отодвинула мешковину и поднялась по дощатым ступенькам. Она была не призраком. Полог шевельнулся от прикосновения ее руки. Оранжевый огонь артиллерийских зарниц отбросил ее тень на ступеньки. Я вышел из землянки следом.

Она удалялась по окопу — смутная тень, постепенно растворяясь в темноте. Я торопливо натянул ботинки, а когда поднял глаза, она уже слилась с другими тенями там, где траншея круто поворачивает вправо.

— Подожди! — громко сказал я. Потом услышал далекий хлопок «гранатенверфера» и упал плашмя, а в следующую секунду несколько «ананасок» разорвались прямо над окопами, сыпанув градом докрасна раскаленных пуль.

Где-то поблизости раздались крики. Я встал и осторожно двинулся в сторону, куда ушла Прекрасная Дама. Должно быть, представлял собой нелепое зрелище, когда крался по траншее в пижамных штанах, исподней рубахе и ботинках, прижимая к груди дневник, как драгоценный талисман. Я забыл взять трость и слегка прихрамывал.

Потом услышал звук тысячекратно страшнее хлопка «гранатенверфера» — грохот наших собственных скорострельных восемнадцатифунтовых пушек, явно стреляющих с недолетом, и зловещий свист снарядов, по которому сразу понятно, что один из огромных кусков металла, начиненных взрывчаткой, летит на тебя. Я снова упал лицом в грязь, и как раз вовремя. Меня оглушило взрывом. Казалось, земля резко вздыбилась подо мной, ударив в грудь; на миг я подумал, что боши сделали подкоп под наши траншеи и взорвали там мощную мину. Воображение, всегда болезненно-обостренное в критические моменты, молниеносно нарисовало мне, как весь наш сектор окопа взлетает на сотню ярдов в воздух — такую картину я видел утром первого июля, когда один из наших снарядов попал прямо во вражескую траншею.

Вокруг посыпались комья земли, обломки досок и бревен. Послышались проклятия и вопли. Я выбрался из-под рыхлого завала и пошел обратно к землянке.

Девятидюймовый снаряд из восемнадцатифунтовки угодил прямым попаданием в наше жилище. Сержант Мак и еще несколько парней уже бросились разрывать землю, но мне хватило одного взгляда на ужасную воронку, чтобы все понять. Однако сержант и солдаты продолжали копать, пока не наткнулись на обломки нар и куски разорванных тел Малькольма и Садбриджа. Тогда они остановились и просто сгребли обратно в яму часть земли. Не похороны, но до утра и так сойдет.

Спасибо капитану Брауну: он дал мне глотнуть виски из личных запасов, одолжил свои брюки и китель, пока я не получу новое обмундирование, и настаивал, чтобы я переночевал у него в землянке на спальном месте ординарца. Я поблагодарил, но предпочел сидеть здесь в ожидании рассвета.

В воздухе витает слабый аромат фиалок.

4 августа, пятница, 11.00 утра

Непрекращающаяся канонада сводит с ума. Сейчас ведется затяжное сражение за Гиймон — наша 34-я дивизия еще не получила приказа принять участие, но артиллерийский огонь с обеих сторон касается всех до единого на этом участке передовой. Он продолжается днем и ночью вот уже четверо суток, и нервы у всех нас напряжены до предела, сидим ли мы по землянкам в свободное от боевого дежурства время или жмемся к земляным стенкам траншей и брустверным мешкам, находясь на дежурстве.

Интересно, как слух научается безошибочно различать разные голоса приближающейся смерти. Даже в этой неумолчной какофонии ты отчетливо слышишь выстрелы отдельных германских орудий. Маленькие полевые пушки стреляют с хлопком, немного похожим на сильный удар клюшки по мячу для гольфа, и их снаряды летят с жалобным воем. Среднекалиберные орудия издают звук, похожий на протяжный треск разрываемой пополам газеты, а полет их снарядов сопровождается шумом, напоминающим громыхание груженой подводы, которая катится под гору, визжа тормозными колодками. Выстрел тяжелого орудия бьет по барабанным перепонкам так, словно кто-то подошел сзади и врезал кулаком по уху, а крупнокалиберные снаряды летят с медленно нарастающим свистом, похожим на звук приближающегося паровоза, — сначала приглушенный расстоянием, потом постепенно набирающий силу и, наконец, превращающийся в оглушительный рев.

Миномет — детская игрушка по сравнению с немецкими тяжелыми орудиями, но их мы боимся больше всего. Этих чертовых штуковин у противника не счесть, и они очень скорострельные. Один миномет выпускает двадцать два снаряда в минуту, а взрывы мин, пускай не идущие в сравнение с кошмарными взрывами шестидюймовых и более крупных снарядов, ложатся так часто и точно, что у всех нас создается ощущение, будто нас преследует некая разумная злая сила, отличная от тупой слепой злобы тяжелой артиллерии.

Вчера, когда мы с тремя парнями сидели и болтали на наблюдательном пункте, на нашу позицию со свистом прилетела немецкая мина. Мы разом пригнулись и съежились, поняв по звуку, что она летит прямо на нас и спасения нет. Чертовы мины при полете издают странный лающий звук, и в этот раз впечатление было такое, будто на нас с небес несется бешеный пес.

Снаряд предназначался нам. Он упал меньше чем в пяти ярдах, обрушив значительный участок бруствера, и подкатился к нашим ногам. Он был размером с двухгалонную канистру, и из него сочилась густая жидкость с запахом марципана. У мины не сработал взрыватель. Если бы она разорвалась, как положено, взрывная волна ощущалась бы даже за милю, а от нас четверых не осталось бы ничего, кроме клочьев одежды и ошметков башмачной кожи в дымящейся воронке размером с гостиную моей матушки в Кенте.

Последние четыре дня немцы каждые десять минут обстреливают наши позиции минами, ложащимися на расстоянии трех ярдов друг от друга. Мы слышим, как командир расчета свистит перед каждым залпом. Вдобавок к минометам по нашим позициям денно и нощно палят гаубицы, чьи снаряды оставляют воронки размером с плавательный бассейн. Это все здорово изматывает.

Все мы так или иначе пытаемся отрешиться от происходящего. Я обычно сижу, уставившись в какую-нибудь книгу, сжатую в побелевших пальцах. Сегодня это был новый поэтический сборник Элиота, от которого мы с Сигфридом в восторге. Я не прочитал ни одного слова, не перелистнул ни одной страницы. Иные из нас безостановочно матерятся, добавляя к адскому грохоту канонады свою испуганную литанию площадной брани. Другие дрожат — некоторых слегка трясет, а некоторых просто колотит. Никто не презирает их за это.

Во время таких артобстрелов на всем оседает слой пыли, извести и пороховой копоти. Все мы ходим с чумазыми белоглазыми лицами. Офицеры стоят вокруг стола, водя по засаленным картам нечистыми пальцами с черными ногтями. Меня удивляет, что вши продолжают жить на нас, омерзительно грязных и вонючих.

Вчера вечером, во время короткого затишья между огневыми валами, я слышал, как один солдат-кокни пропел комический стишок, стоя на стрелковой ступеньке. Мне понравилось.

Господь потратил уйму сил,

Покуда землю сотворил,

Но часть земли лежит сейчас

По брустверным мешкам у нас,

А что в мешки не поместилось,

На нас грязищей налепилось.[15]

Я каждую ночь жду Прекрасную Даму, но она не появлялась с того времени, когда Малькольма и Садбриджа разорвало в клочья. Капитан Браун любезно предложил делить землянку с ним, но завтра вечером я переберусь в менее роскошные апартаменты вместе с двумя новыми субалтернами, только что прибывшими на фронт. С виду они совсем дети.

Никаких известий насчет моего перевода в 13-й батальон. Я постепенно знакомлюсь с солдатами этой стрелковой бригады и начинаю думать, что мне следует связать свою судьбу с ней. Эти дружные добродушные ребята, пускай интеллектуально неразвитые, вызывают чувство сродни любви. Смерть каждого из них переживается как личная утрата. Думаю о том, что скоро они получат приказ идти в наступление, и мысль о предстоящих потерях приводит меня в ужас.

Я смотрю, как парни из моего взвода едят свои порции тушенки под яростным артобстрелом, и почему-то мне на ум приходят строки Марвелла:

Чудно Любви моей начало

И сети, что она сплела:

Ее Отчаянье зачало,

И Невозможность родила.[16]

8 августа, вторник, 4.00 пополудни

55-я дивизия предприняла еще одну попытку захватить Гиймон. Французы одновременно пошли в наступление справа от них. Приятно знать, что французы все еще воюют.

Капитан Браун недавно вернулся из штаба с сообщением, что французы намертво остановлены продольным огнем, а пятьдесят пятая разбита наголову встречным обстрелом. Он говорит, группа наших бойцов сумела преодолеть «ничейную» полосу и захватила участок вражеских траншей, но потом была полностью уничтожена пулеметным огнем с фермы Ватерло, станции Гиймон и окопных позиций на окраине деревни. До самого вечера уцелевшие солдаты из 55-й дивизии и вспомогательных частей вроде 5-го Королевского Ливерпульского полка брели через наши резервные траншеи в поисках своих офицеров или перевязочных пунктов. Мы оказывали им посильную помощь.

Над холмами и полями весь день висел густой туман, смешанный с дымом и пылью от взрывов. Браун говорит, сегодня два наших батальона перебили друг друга в тумане и неразберихе.

Все мы ожидали, что нашу первую стрелковую бригаду завтра бросят в эту мясорубку, но сейчас стало известно, что командование решило пожертвовать резервными батальонами. Ужасно испытывать облегчение при мысли, что вместо тебя погибнет другой человек.

9 августа, среда, полночь

Она пришла сегодня ночью.

Днем я производил осмотр ног (наш врач вчера погиб от снайперской пули) и чувствовал себя кем-то вроде Христа, когда шел по траншеям, осматривая голые вонючие ступни десятков солдат. Поскольку артобстрел немного поутих, после девятичасового обхода постов я остался в передовых окопах. Ночь выдалась ясная и прохладная, звезды ярко сияют в высоком небе. Должно быть, я заснул в стрелковой нише между мешками с землей, где сидел и курил трубку, размышляя о том о сем.

Проснулся от аромата фиалок и прикосновения ее руки. Мы стояли на той же вымощенной плитами террасе, где она угощала меня чаем в прошлый раз. Позади нас находился тускло освещенный особняк, повсюду вокруг были расставлены фонари «молнии» со свечами. В конурах за амбаром вяло погавкивали собаки. Прекрасная Дама одета в светлое вечернее платье с оборчатой бежевой манишкой, прикрывающей глубокое декольте, бежевыми рукавами по локоть и узкой юбкой с завышенной талией, перехваченной изящным драгоценным поясом. Волосы заколоты в узел жемчужными гребнями, длинная шея сияла в свете фонарей.

Она провела меня в обеденную залу, где стоял накрытый на двоих стол. Фарфор и серебро немного напоминали старомодные столовые сервизы и приборы моей тетушки, но салфетки были модного бледно-голубого цвета. Основное блюдо уже подано — запеченные корнуэльские цыплята с салатом из жерухи. В мраморном камине горел огонь, но это казалось уместным, поскольку в воздухе снаружи веяло осенней свежестью.

Я взял Прекрасную Даму под руку и подвел к столу. Ее юбка тихо зашуршала, когда она усаживалась на отодвинутый мной стул. Сев на свое место, я сильно ущипнул себя за руку под столом. Почувствовал боль, но лишь улыбнулся, подивившись правдоподобности сна.

— Думаешь, тебе все снится? — спросила Прекрасная Дама, слабо улыбаясь. Голос у нее грудной и бархатистый, как мне помнилось, но я не ожидал, что он произведет такое действие: словно она опять пробежала кончиками пальцев по моей коже.

— Я уже и забыл, что ты разговариваешь, — тупо сказал я.

Ее улыбка стала заметнее:

— Конечно, я разговариваю. Или тебе хотелось бы, чтобы я была немая?

— Вовсе нет, — пробормотал я. — Просто…

— Просто ты не вполне понимаешь действующие здесь правила, — мягко промолвила она, наливая в наши бокалы вина из бутылки, стоявшей ближе к ней.

— А здесь есть какие-то правила?

— Нет. Только возможности. — Она говорила тихо, почти шепотом. Огонь трещал в камине, и я слышал шум крепчающего ветра в деревьях за окнами. — Ты голоден?

Я посмотрел на запеченного цыпленка, на изящные серебряные приборы, сверкающие в отблесках свечи, на искрящийся хрустальный бокал с вином и блюдо со свежайшим зеленым салатом. Уже много месяцев не ел ничего подобного.

— Нет, не голоден, — честно сказал я.

— Хорошо. — Теперь в голосе Прекрасной Дамы явственно слышались шутливые нотки.

Она встала, взяла меня за руку прохладными пальцами и провела из столовой залы в богато убранную гостиную, затем в холл, потом вверх по широкой лестнице, через лестничную площадку с потемневшими от времени портретами на стенах и наконец в спальню. Здесь тоже пылал камин, озаряя мерцающим светом раздвинутый кружевной полог кровати. Широкие двери выходили на балкон, и я видел яркие звезды над темными деревьями.

Она повернулась ко мне и подняла лицо:

— Пожалуйста, поцелуй меня.

Чувствуя себя актером, который должен бы держать в руках листки сценария и выступать при свете рампы, а не каминного огня, я шагнул вперед и поцеловал Прекрасную Даму. Ощущение театра тотчас исчезло. Когда ее теплые влажные губы приоткрылись, почувствовал сладостное головокружение, и пол поплыл под ногами. Она медленно подняла руку и дотронулась кончиками пальцев до моей шеи сзади.

Когда наш долгий поцелуй наконец завершился, я мог лишь стоять столбом, охваченный приливом страсти, какой не знал доселе. Я обнимал Прекрасную Даму обеими руками и чувствовал тепло ее спины под тонкой тканью платья. Она отняла руку от моей шеи, завела себе за голову и распустила волосы.

— Иди сюда, — прошептала она и шагнула к кровати под высоким балдахином.

Я заколебался лишь на миг, но она обернулась, по-прежнему держа меня за руку, и вопросительно приподняла бровь.

— Даже если ты Смерть, — хрипло проговорил я, — наверное, оно того стоит.

Ее улыбка была еле уловима в мягком мерцающем свете камина:

— Ты думаешь, я Смерть? Почему не Муза? Почему не Мнемозина?

Последовала тишина, нарушаемая лишь треском горящих поленьев и возобновившимся шумом ветра в деревьях. Прекрасная Дама начертила пальцем затейливый узор на тыльной стороне моей ладони.

— Разве это имеет значение? — спросила она.

Я не ответил. Она снова двинулась к кровати, и я последовал за ней. Она остановилась и опять подняла ко мне лицо. Шум ветра в деревьях превратился в паровозный гудок, затем в грохот стремительно мчащегося состава, а потом я повалился ниц, закрывая лицо ладонями, когда минометная мина взорвалась всего в десяти ярдах от ниши, где я спал. Пятерых парней, с которыми я разговаривал меньше двадцати минут назад, разорвало в клочья. Раскаленные шрапнельные пули застучали по моей каске, и кровавые куски плоти полетели на мешки моей ниши, точно мясные ошметки, брошенные псам.

12 августа, суббота, 6.30 вечера

Сегодня днем, когда я ехал на велосипеде по углубленной дороге между Позьером и Альбером, направляясь в штаб с донесением от полковника, я остановился посмотреть на зрелище, обещавшее быть комичным.

Высоко в воздухе висел один из наших наблюдательных аэростатов, похожий на толстую колбасу, и вдруг через линию фронта с жужжанием перелетел вражеский моноплан. Сначала я хотел спрятаться в какую-нибудь воронку поглубже, но по-шмелиному гудящая машина не собиралась искать цель для своих бомб: она направилась прямиком к аэростату. Обычно забавно наблюдать за поведением пилотов при появлении неприятельского самолета. Они моментально прыгают с парашютом, не дожидаясь атаки. Я их не виню: аэростаты взрываются со страшной силой, и я тоже, пожалуй, не стал бы дожидаться, когда засверкает дульное пламя вражеских пулеметов.

Оба наблюдателя прыгнули, как только немецкий аэроплан повернул к ним, и я удовлетворенно кивнул, когда их парашюты одновременно раскрылись. Крылатая машина зашла на цель единственный раз, пулеметы строчили секунды три, если не меньше, и аэростат сделал то, что делают все подобные водородные мишени, пробитые горячим свинцом: взорвался гигантским облаком горящего газа и клочьев прорезиненной ткани. Ивовая корзина под ним полыхнула, как трут.

К несчастью, ветра почти не было, поэтому парашюты не смещались в сторону Альбера или наших резервных позиций, а медленно спускались по спирали прямо под горящим аэростатом, похожие на белые семена одуванчика. Огненное облако настигло первого парня на высоте двухсот футов над землей. Я отчетливо услышал пронзительные крики бедняги, когда у него вспыхнул сначала парашют, потом одежда.

Второй парень отчаянно дергал стропы своего шелкового купола, и я на миг исполнился уверенности, что он избегнет участи своего товарища. Пылающая груда резины, ивняка, стальных тросов пролетела ярдах в пяти от него — достаточно, чтобы его опалить, но недостаточно, чтобы поджечь парашют или увлечь за собой вниз. Но за облаком пламени летел змеиный клубок веревок и тросов, длинные концы которых яростно метались в воздухе, словно щупальца какого-то агонизирующего существа. По несчастливой случайности один из стальных тросов захлестнулся вокруг строп, резко дернул парашют в сторону и утащил за собой вниз.

Купол не сложился полностью, и парень мог бы выжить, если бы трос не утянул его прямо в горящую груду обломков на земле. Я и еще несколько случайных очевидцев бросились к огромному — ярдов тридцать в поперечнике — костру, но о том, чтобы забежать в него и спасти бедного малого, не могло идти и речи. Он с трудом поднялся на ноги, пробежал несколько шагов, упал в огонь, снова встал, побежал и опять упал. Так повторилось четыре или пять раз, прежде чем он упал и уже не поднялся. Думаю, душераздирающие вопли несчастного были слышны в окопах на расстоянии трех миль оттуда.

Я доставил донесение в штаб, столкнулся там с одним своим университетским знакомым и принял его предложение выпить виски с содовой перед возвращением на передовую.

14 августа, понедельник, 7.45 вечера

Сегодня день дурных предзнаменований.

После двух недель августовской жары разверзлись хляби небесные. Хлынул ливень. Словно в ответ на оглушительную канонаду грозы тяжелые орудия с обеих сторон умолкли, лишь изредка дают залп-другой, чтобы мы и немцы не теряли бдительности. Это не дождь, а настоящий потоп.

Через час дощатые настилы на дне окопов оказались под водой. Через три часа брустверные мешки начали сползать с мест, поскольку траншейные стенки раскисли до консистенции жидкой кофейной гущи. Воронки от снарядов превратились в разливанные озера, и ядовитая зеленая пена сжиженного газа побежала из них развилистыми ручейками. Могилы размывает, и куда ни глянь, повсюду из-под земли торчат позеленелые руки и облепленные комьями волос черепа, словно уже прозвучала труба Судного дня.

По словам капитана Брауна и сержанта Акройда, река Анкр вышла из берегов и заливает долину позади нас. Деревня Типваль перед нами затоплена, немецкие траншеи тоже. Ребята, возвратившиеся из боя в Типвальском лесу, говорят, что вода, которую немцы откачивают из своих обустроенных траншей, стекает по склону холма прямо на наши временные позиции среди поваленных деревьев. Стало известно, что австралийцы наконец-то захватили мельницу, которую немцы так долго не сдавали, но «анзаки» настолько изнурены, что живые могут лишь валяться пластом в грязи рядом с мертвыми и умирающими под ливневыми потоками.

Второе дурное предзнаменование состоит в том, что сегодня утром мы получили приказ покинуть окопы с целью «отдыха и восстановления сил». К полудню мы проследовали во временный лагерь между Позьером и Альбером и сушились там в палатках, а не в землянках с протекающими крышами. Казалось бы, нам радоваться надо, но поскольку мы еще не принимали непосредственного участия ни в одном сражении, «отдых и восстановление сил» приходится трактовать как подготовку к наступлению на вражеские позиции, оказавшиеся не по зубам многим нашим предшественникам, ныне гниющим в могилах.

Последним дурным предзнаменованием стал прием пищи в четыре часа пополудни, когда нам выдали горячее мясное рагу, свежеиспеченный хлеб, чай — обжигающе горячий, а не чуть теплый, да еще апельсины и жареные каштаны. Апельсины и каштаны окончательно прояснили дело. Такими деликатесами нас угощали, только когда готовили на убой. Я бы предпочел съесть ежедневную окопную порцию тушенки с бобами, над которой всегда вьется рой мух, нежели этот роскошный последний обед.

Прекрасная Дама больше не появлялась. Думаю, она придет сегодня ночью, хотя я делю палатку с молодыми лейтенантами Джулианом и Рэддисоном, которого все зовут Рэдди. Ливень молотит водяными кулаками по брезенту. Вода просачивается повсюду. Нам остается лишь съесть нашу вкусную пищу, выкурить по сигарете из вновь выданных запасов и заползти под наши новые, незавшивленные одеяла.

15 августа, вторник, 1.20 пополудни

Она не пришла ни ночью, ни сегодня утром, когда я находился один. Мое влечение может показаться нелепым, но меня к ней безумно влечет. И я знаю почему.

Получено официальное подтверждение. Утром капитан Браун вернулся из штаба с вытянутым лицом. Мы идем в наступление в пятницу 18-го числа.

Браун попытался представить дело в самом благоприятном свете и объяснил субалтернам, что первой пойдет тридцать третья дивизия, которая займет территорию между Дельвильским и Высоким лесами, а также сам Высокий лес. Он говорит, нашей бригаде останется только атаковать по правому флангу тридцать третьей и слева от Дельвильского леса и занять вражеские позиции, известные под названием Садовые Окопы. Наша атака станет частью общего наступления по всему фронту между Гиймоном и Типвальской грядой. По словам капитана, штабные эксперты даже не допускают мысли, что нам не удастся захватить Дельвильский и Высокий леса на сей раз.

Пятница 18 августа будет пятнадцатым днем этого сражения.

Пару часов назад, оставшись один в палатке, я достал револьвер, убедился, что он заряжен, и всерьез подумал, не застрелиться ли мне. Стрелять надо наверняка, поскольку любая попытка самострела карается смертной казнью.

Забавный парадокс.

16 августа, среда, 2.30 пополудни

Сегодня поздно утром здесь появился сам бригадный генерал Шют — наш командующий — в сопровождении напыщенного полковника и нескольких штабных адъютантов. Три батальона выстроились в каре, прозвучала команда «вольно!», и вот мы стояли там под дождем, несколько тысяч человек в непромокаемых плащах и насквозь промокших фуражках защитного цвета (каски на таком удалении от передовой мы не носим), устремив взгляды на генерала Шюта, выехавшего на рослом вороном жеребце в центр каре. Норовистый конь беспокойно перебирал ногами, и генералу приходилось постоянно натягивать поводья, что он делал совершенно машинально.

— Полагаю… да… гм… полагаю своим долгом сказать… то есть все вы уже знаете, что скоро состоится… э-э… скажем так, решительный бой. — Генерал откашлялся, придержал гарцующего вороного жеребца и расправил плечи. — Я не сомневаюсь, что каждый из вас проявит… так сказать… храбрость. И не уронит чести дивизии, которая покрыла себя славой… э-э… в битве при Моне.

Тут конь повернулся кругом, словно собираясь поскакать прочь, и мы решили, что лекция закончена. Однако генерал, сильно натянув поводья, развернул непокорное животное обратно, привстал на стременах и перешел к главной части своего выступления.

— И еще одно, парни, — произнес он, возвысив голос. — Два дня назад я посетил ваши резервные окопы и… гм… пришел в ужас. В самый настоящий ужас. Санитарные условия у вас далеки от удовлетворительных. С гигиеной дела обстоят так же плохо, как с дисциплиной. Подумать только, я видел человеческие экскременты, лежащие прямо на земле! Вам всем известны инструкции, предписывающие в обязательном порядке закапывать отходы жизнедеятельности. Должен вам сказать, я такого не потерплю — просто не потерплю! Вы меня слышите? Я знаю, что в последнее время вас донимала неприятельская артиллерия, но это еще не повод уподобляться животным. Вы меня слышите? Если после наступления я обнаружу, что кто-то не содержит свой участок окопа в чистоте и порядке, согласно четко прописанным инструкциям, я наложу на этого человека или этих людей дисциплинарное взыскание! Это касается не только рядовых, но и офицеров.

Засим генерал Шют повернул вороного коня кругом и чуть ли не галопом поскакал прочь, провожаемый ошеломленными взглядами нескольких тысяч солдат и офицеров, стоящих под проливным дождем. Штабные адъютанты бросились к автомобилям, спеша последовать за ним.

На том дело не кончилось. Нас призвали к вниманию и заставили простоять под ливнем еще сорок минут: сначала полковник с пеной у рта долго распекал нас, повторяя замечания начальника насчет неубранных испражнений, а потом — когда полковник удалился — сержант-майор прочитал нам строгую лекцию про суровейшие наказания, ожидающие каждого, кто станет малодушно мешкать во время атаки. Напоследок сержант-майор зачитал бесконечный список имен — имен казненных за трусость людей, с указанием звания и воинской части каждого, точной даты, когда была проявлена преступная трусость, и, наконец, даты и часа казни. Все это произвело самое тягостное впечатление, и по возвращении в протекающие палатки мы думали больше о плавающем в лужах дерьме и о расстрельных командах, нежели о доблестной смерти за Короля и Отечество.

9.00 вечера того же дня

Кажется, я нашел более хитрый — или по крайней мере более надежный — способ выбраться из войны, чем самоубийство.

Сделав предыдущую запись, некоторое время просидел в палатке, сочиняя стихотворение. Записал его не в дневнике, а на листке почтовой бумаги, и лейтенант Рэддисон — Рэдди — случайно нашел этот листок и показал приятелям. Я рассвирепел, понятное дело, но уже оказалось слишком поздно. Стихотворение разошлось по лагерю и вызвало много смеха. Говорят, даже суровые старые сержанты остались от него в восторге, а рядовые уже распевают его, как строевую песню.

Пока лишь несколько офицеров знают, что автором данного сатирического сочинения являюсь я, но если об этом проведает полковник или любой из старших офицеров, вне всяких сомнений, мое имя в ближайшее время пополнит пресловутый список казненных. Капитан Браун знает, но он просто грозно зыркнул на меня и ничего не сказал. Подозреваю, стишок ему понравился.

Вот он:

С инспекцией прибывший генерал,

В окоп спустившись, в ужасе вскричал:

«Какой позор! Британские солдаты —

И за собой не убирают кал!»

Начальственного гнева не робея,

Простой солдат подумал в ту минуту:

Присутствие дерьма у нас в траншее

Приятнее присутствия здесь Шюта.

А кто-то из людей осведомленных

С ответственностью заявил одно:

Мол, у штабных советников евонных

Заместо мозга в голове говно.

Короче, по большой нужде ходить

Спокойнее всем будет, в самом деле,

Коль соизволит живенько свалить

Гороховый шут Шют к чертям отселе.[17]

17 августа, четверг, 4.00 пополудни

К полудню бригада вернулась к резервным траншеям, а оттуда направилась на передовые позиции, которые до сегодняшнего утра занимала обескровленная 55-я дивизия. Все время, пока мы маршировали обратно под дождем, я слышал обрывки новой «строевой песни» нашей бригады. Но пение стихло, когда мы снова спустились в наши старые траншеи, а потом двинулись к участку передовой линии напротив Садовых Окопов.

Мне хотелось бы написать, что я настроен фаталистически, что уже проходил через все это и что после всего пережитого мне уже ничего не страшно, но на самом деле боюсь пуще прежнего. Мысль о смерти подобна бездонной черной пропасти, разверзшейся во мне. Шагая на передовую, смотрю на полевую мышь, убегающую с дороги в долину, и думаю: «Будет ли жива эта мышь через сорок восемь часов, когда я уже умру?»

Мне невыносимо представить, что буду обречен на вечную пустоту, лишенную образов, красок, звуков, запахов и прочих чувственных впечатлений, в то время как остальные существа будут по-прежнему жить и ощущать земной мир.

Последний час я пытался читать «Возвращение на родину». Не хочу умереть, не дочитав этой книги.

Солдаты сдают наличные в общий котел, чтобы деньги были поделены между выжившими после наступления. Они рассуждают похвально: если я погибну, пускай лучше мои деньги достанутся какому-нибудь моему другу или товарищу по тяготам, чем сгниют в грязи на «ничейной» полосе или станут добычей какого-нибудь боша, собирающего сувениры. Если мы понесем такие же серьезные потери, как мой тринадцатый батальон, или тридцать четвертая дивизия, или Церковная бригада тридцать третьей, или пятьдесят первая, или пятьдесят пятая, солдаты которой все еще лежат под дождем в полях позади нас… что ж, тогда завтра к вечеру кто-то из нас изрядно разбогатеет.

Около часа назад все верующие из нашей бригады ходили к причастию. Алтарем служили двое носилок, на грязном брезенте которых, под чашей с Кровью Спасителя, темнели пятна человеческой крови. Я завидую людям, обретшим там утешение.

Глубина окопа всего семь футов, ее едва хватает, чтобы наши каски не были видны противнику. Когда младший капрал из роты «D» буквально на секунду выглянул из-за бруствера, пуля попала бедняге прямо в ухо и напрочь снесла лицо. Мы все понимаем: стоит высунуться хоть на миг — непременно схлопочешь пулю.

А завтра мы поднимемся из траншеи и пойдем на противника? Чистое безумие.

Капитан Браун говорил о завтрашней канонаде и о том, что на сей раз артиллеристы попробуют другой подход: устроят «огневую завесу» на «ничейной земле» перед нами. Видит бог, все остальные подходы они уже испробовали. В случае с австралийцами наши офицеры, командующие семнадцатифунтовыми орудиями, поначалу действовали старым методом: вели стрельбу двадцать четыре часа кряду и под конец увеличили мощность огня. Затем они прекратили огонь и подождали десять минут, дав немцам время покинуть свои землянки и хорошо укрепленные блиндажи, а потом возобновили пальбу с новой силой, стремясь уничтожить врага под открытым небом.

Мы не знаем, насколько успешным оказался этот хитрый план, ибо из нескольких тысяч австралийцев, пошедших тогда в атаку на вражеские окопы, почти никто не вернулся.

Капитан Браун уверен, что наша бригада сумеет захватить объект наступления. Иногда мне хочется крикнуть, что этот чертов объект не стоит куска плавающего в луже дерьма, столь оскорбившего чувства генерала Шюта. Какой прок в очередной сотне ярдов разбомбленной траншеи, если за нее заплачено сотней тысяч человеческих жизней… или тремястами сотнями тысяч… или миллионом? Всем известно, что генерал сэр Дуглас Хейг называет гибель тысяч солдат «обычным уроном» и считает «вполне приемлемым» потерять в ходе Соммского сражения полмиллиона убитыми.

Для кого такие потери приемлемы, интересно знать? Уж всяко не для меня. Моя жизнь — это все, что у меня есть. Раньше я думал, что к преклонному возрасту двадцати восьми лет я уже перестану бояться смерти. Но нет, до сих пор безумно дорожу каждой секундой жизни и ненавижу тех, кто собирается лишить меня возможности увидеть еще один рассвет, еще раз утолить голод или дочитать «Возвращение на родину».

Рука трясется так сильно, что я сам с трудом разбираю написанное. Что подумают солдаты завтра утром, если у их лейтенанта не хватит мужества возглавить атаку? Но если мое малодушие выиграет еще хотя бы одну минуту жизни — разве имеет значение, что там подумают солдаты?

Да, имеет. Странно, но это действительно имеет значение. Возможно, дело просто в страхе уронить в глазах товарищей того, кто посылает их из окопов.

Время пить чай. Сегодня на ужин тушенка с луковицей. Апельсины и каштаны остались в прошлом. Сегодня у нас на ужин любимая еда мух — а завтра? А завтра многие из нас станут пищей для мух.

18 августа, пятница, 3.15 утра

Они приходила сегодня ночью. Я пишу при свете ракет Вери. В траншеи набилась вся бригада, и здесь страшно тесно. Одни спят, прислонившись спинами к земляным мешкам и поставив ноги на дощатый настил или прямо в воду глубиной десять дюймов. Другие сидят на стрелковых ступеньках, пытаясь заснуть или притворяясь спящими. Я был в числе последних, пока не явилась Прекрасная Дама.

Перископ здесь представляет собой зеркало, закрепленное в наклонном положении на метловище над окопом. Я рассеянно смотрел в него. Порой ты видишь дульную вспышку немецкого орудия, прежде чем слышишь звук выстрела. И вдруг там отразилась она в своем струящемся одеянии. Я вскочил на ноги, едва не высунувшись из-за бруствера, хотел потянуться к зеркалу (и тогда бы меня почти наверняка застрелил снайпер, уже уложивший двоих любопытных из нашей бригады сегодня ночью), но в следующий миг она уже стояла рядом со мной.

А потом мы очутились у широкой кровати с кружевным пологом.

Она в полупрозрачном платье, в котором приходила ко мне в первый раз. Я раздет донага, моя одежда аккуратно сложена на кресле у кровати, теперь не грязная и не завшивленная. Я тоже чистый, волосы у меня влажные, как после ванны.

Прекрасная Дама слегка приподнимает покрывала, приглашая меня в уютное тепло постели. Осенний воздух стал свежее, и тонкие кроватные занавеси томно колышутся на легком сквозняке. Свет камина и единственной свечи струится сквозь кружево и маслянисто отблескивает на шелке и дамасте. Мы с ней лежим на подушках, лицом к лицу, пристально разглядывая друг друга в приглушенном свете.

Когда она дотрагивается до моей щеки, я беру ее за запястье и крепко держу.

— Ты боишься, — то ли спрашивает, то ли утверждает она: хотя в глазах у нее вопросительное выражение, восходящей интонации я не услышал.

Я не отвечаю.

Немного погодя она говорит:

— Но ведь ты меня знаешь.

Я молчу еще несколько секунд, потом наконец говорю:

— Да, я тебя знаю.

В гостиной матери висело зеркало, в котором я тысячу раз с нарциссическим сосредоточенным интересом изучал свое лицо. Помню и другие детали интерьера: вощеный паркет, полупустую кошачью миску с молоком под раскладным столом, вазу со свежими цветами, которые служанки меняли каждый день… вернее сказать, каждую ночь, по каковой причине в детстве я считал загадочное появление свежих цветов чудом сродни визиту Санта-Клауса, только гораздо более частым и предсказуемым.

Я помню фотографию Херндона с картины Дж. Ф. Уоттса «Любовь и Смерть». Там изображен пленительный призрак Смерти в ниспадающем живописнейшими прерафаэлитскими складками одеянии. Прекрасная Смерть стоит спиной к зрителю, с низко опущенной головой. В раннем детстве мне казалось, будто у нее вовсе нет головы. Она подымает руку над прелестным мальчиком, чья рука, частично скрытая от зрителя, тоже поднята, словно он хочет дотронуться до Ее лица или, наоборот, тщетно пытается отстранить.

Фотография картины висела прямо напротив зеркала, столь притягательного для моих взоров, и всякий раз, когда я рассматривал в нем черты юного поэта — а я уже в возрасте семи или восьми лет точно знал, что стану поэтом, — над моим правым плечом виднелось изображение Любви и Смерти. Только теперь Смерть стояла над юным Эросом с другой стороны, как если бы фигура на фотографии самовольно поменяла положение.

— Да, я тебя знаю, — повторяю я прекрасной женщине, в чьей постели лежу.

Она снова улыбается, на сей раз скорее довольно, нежели насмешливо. Я отпускаю ее запястье, но вместо того, чтобы погладить меня по щеке, женщина запускает бледную руку под одеяло. Я слегка вздрагиваю, когда тонкие пальцы касаются моего бока над самым тазом и замирают там — так действует человек, пытаясь не спугнуть животное, которое неизвестно, позволит ли ласкать себя.

Глаза у нее, вижу я теперь, вовсе не черные, а темно-карие, с тончайшим зеленым ободком вокруг радужек, источающим дополнительное сияние.

Она медленно проводит рукой вниз по изгибу моего бедра, стараясь касаться кожи не длинными ногтями, а подушечками пальцев. Еще ни одна женщина не вела себя со мной столь смело, не обращалась так, словно мое тело принадлежит ей и она может делать с ним что угодно. Когда ее пальцы сомкнулись вокруг моего напряженного члена, я закрыл глаза.

18 августа, пятница, 5.45 утра

Рассвет кладет конец этой бесконечно долгой ночи. В права вступает повседневная рутина. Перед завтраком каждая рота убирает палатки и сворачивает одеяла в тюки по двенадцать штук.

Это успокаивает. Каждый из нас видит в рутине некий залог безопасности: Смерти придется подождать, пока мы заняты обычными армейскими делами.

Повара постарались заварить кофе и чай повкуснее, хотя вода здесь зачастую плохая. Иногда они набирают в бидоны воду из воронок. Гнилостные бактерии, бурно размножающиеся в трупах и заражающие все вокруг, погибают при кипячении, но если повар ненароком зачерпнет зеленой пены, оставшейся на поверхности от смертельного газа, в процессе кипячения ядовитое вещество растворится в воде. В обычных обстоятельствах мы опасаемся возможного отравления, но сейчас, когда до атаки осталось несколько часов, любой из нас премного обрадовался бы желудочным резям как поводу отправиться в госпиталь.

Еще повара постарались приготовить сытный и полезный английский завтрак — сосиски с печеными бобами, даже тушеные томаты и яичницу для некоторых офицеров, — но почти никто на еду не налегает. Мысль о развороченном желудке или кишечнике, о кусках металла и клочках грязной одежды в брюхе, набитом сытной и полезной пищей, по-прежнему отбивает аппетит у большинства из нас. А остальным кусок не лезет в горло от страха.

Известно, что сегодня приказ идти в атаку поступит позже обычного (по предположению капитана Брауна, после полудня), поэтому ожидание переносится гораздо мучительнее, чем в прошлый раз. По крайней мере тогда мы поднялись из окопов и пошли на верную смерть с утра пораньше, и уже к девяти часам с нами было покончено.

10.10 утра

Я не упомянул про артиллерию, а она сегодня устроила нам настоящий ад. Наши окопы расположены на местности немного выше немецких, находящихся всего в нескольких сотнях ярдов от нас; при таких топографических условиях нашим орудиям приходится стрелять очень низкой наводкой, и снаряды пролетают буквально в паре дюймов над нашими брустверами. Полчаса назад случилось неизбежное: одному парню из роты «С» оторвало голову. На людей, теснившихся в той части окопа, это произвело тяжелейшее впечатление: всех вокруг забрызгало кровью и мозговым веществом, а двоих унесли с серьезными ранениями от осколков разлетевшегося черепа.

Сейчас сержанты обходят солдат с бутылкой рома, наливая по чуть-чуть каждому и сами прикладываясь к горлышку время от времени. Всегда красное лицо сержанта Акройда стало заметно краснее.

12.30 пополудни

Целых пятнадцать минут стояло странное затишье.

Сначала смолкли орудия с обеих сторон, словно и наши, и немецкие артиллеристы ушли на обеденный перерыв. В первый момент все решили, что обстрел прекратился в преддверии атаки, и страшно занервничали, но капитан Браун приказал нескольким субалтернам пройти по всему окопу и сообщить людям, что наступление назначено на три часа дня. У всех отлегло от сердца. Одни сели пить чай, другие поддались наконец чувству голода и принялись разогревать тушенку.

Уши отдыхали от орудийного грохота, мысли и чувства — от тревожной неизвестности; вдобавок ко всему дождь, донимавший нас последние четыре дня, наконец унялся. Солнце не выглянуло, но темная облачная пелена, нависавшая низко над землей, поднялась на высоту трех-четырех тысяч футов и стала значительно светлее.

Вот тогда-то и появились аэропланы.

Сначала в непривычной тишине послышалось приглушенное жужжание, потом в нескольких милях к западу от нас из облаков вылетели две точки, и вскоре мы уже различали очертания аэропланов. Я со своей близорукостью не мог разглядеть, где вражеский, а где наш, но остальные разглядели, и когда меньший из двух жужжащих крестиков стремительно описал дугу и оказался позади большего, по нашему окопу прокатилась волна одобрительных возгласов.

На следующие десять минут мы стали зрителями воздушного спектакля с Панчем и Джуди в исполнении двух крылатых машин, которые кружили, петляли в небе, то ныряя вниз, то взмывая вверх, то исчезая за облаками, то вновь появляясь. Снайперская стрельба и изнурительный пулеметный огонь прекратились, пока люди по обе стороны от «ничейной земли» зачарованно наблюдали за представлением. Впервые за много недель над фронтом воцарилась такая тишина, что ты явственно слышал пение птицы у реки в отдалении и тихое покашливание людей в сотне ярдов от тебя. А потом с высоты донесся еле слышный стрекот пулеметов в самих аэропланах. Они стреляли редко — только когда один получал явное преимущество над другим — и такими короткими очередями, что все мы здесь, на земле, то есть под землей, почувствовали себя расточителями, зря переводящими безумные количества боеприпасов.

Потом, когда воздушное представление уже начало прискучивать, одна из машин — которая побольше — вдруг полыхнула огнем, пошла вниз по сужающейся спирали и исчезла из виду позади немецких траншей, ближе к Гиймону. Через несколько секунд в небо поднялся огромный столб черного дыма, и наши парни проорали троекратное «ура» и засвистели, завопили с такой силой, что у меня создалось впечатление, будто я сижу среди рабочего люда на стадионе, где идет футбольный матч.

Ликование оказалось преждевременным. Мгновением позже кружащий в небе меньший аэроплан — английский или французский, вероятно, хотя опознавательных знаков я не разглядел — выпустил облако дыма.

— Черт, он горит. Видите огонь? — сказал младший капрал, стоявший рядом.

Я огня не видел, но отчетливо услышал чихание мотора, когда в нашем окопе стихли последние радостные возгласы. Очевидно, аэроплан находился слишком высоко, чтобы успеть вернуться на землю, прежде чем огонь доберется до пилота — или просто здесь, на нашей тысяче квадратных миль изрытой воронками земли вдоль линии фронта, не было ни одного пригодного места для посадки. Вместо того чтобы снижаться, аэроплан немного набрал высоту и сделал несколько неуклюжих виражей с сильным креном, словно летчик лихорадочно пытался сбить пламя. Попытка не удалась: немного погодя уже даже я различал огненные языки и длинную струю дыма за чихающим темным крестиком в небе.

Люди в окопе горестно закричали, застонали, но я не сразу понял почему. Только через несколько секунд увидел то, что уже увидели они: пилот выпрыгнул из аэроплана, находившегося под самыми облаками. Даже такой несведущий в летном деле человек, как я, знает, что пилоты в отличие от аэростатчиков не берут с собой парашюты — но объясняется ли такая воздержанность нехваткой места в летательном аппарате или неким воздушным кодексом чести, мне неведомо. Но даже зная, что стремительно падающий вниз человек обречен на гибель из-за отсутствия у него нескольких паршивых ярдов шелка, каждый из нас до последнего момента надеялся, а вдруг этот парень исключение и сейчас над ним распахнется белый купол, который плавно опустит воина в объятия боевых товарищей.

Этого не произошло. Пилот упал на «ничейную» полосу в нескольких сотнях ярдов к западу от нашей позиции. С такого близкого расстояния мы видели, как он молотил руками и ногами в падении, словно ища опору в воздухе, и даже я при всей своей близорукости различал белый шарф, трепыхавшийся за ним, точно хвост диковинного воздушного змея. Когда тело ударилось о землю, в траншее наступила долгая тишина. Я вскинул взгляд, ожидая увидеть горящий аэроплан, столь же стремительно падающий вниз следом за своим пилотом, но крылатая машина — теперь целиком объятая пламенем, как колесница Аполлона, — продолжала лететь по прямой. Потом она вошла в облака, обратившись призрачным светящимся пятном на белом облачном пологе, а потом исчезла полностью и больше уже не появилась.

Мгновением позже заговорили немецкие пулеметы, словно по свистку учителя, возвестившему о конце нашей маленькой перемены. А еще через секунду возобновился артиллерийский огонь.

Уже начало второго. Мы идем в атаку в три ноль-ноль.

2.10

Я не засыпал. И даже не закрывал глаза.

Но в один момент находился здесь, в слякотном окопе под пулями и снарядами, а в следующий вдруг оказался там — на чистых простынях рядом с Прекрасной Дамой, и прохладный сквозняк шевелил оконные портьеры и кружевной полог кровати.

Она по-прежнему держала меня. Мое тело по-прежнему отзывалось на прикосновение.

Я грубо отвел ее руку от своего паха, откинул одеяла и сел спиной к ней, на прохладном сквозняке. Не увидел, а почувствовал, что она придвинулась ко мне, почувствовал, как перина слегка просела, когда она приподнялась на локте за мной.

— Ты не желаешь меня? — тишайшим шепотом спросила она.

Я выдавил ироническую улыбку. Моя чистая, аккуратно сложенная одежда по-прежнему лежала на ампирном кресле у кровати, но я не видел очертаний портсигара в кармане кителя. Сигарета сейчас пришлась бы очень кстати.

— Все мужчины должны желать тебя, — проговорил я хриплым, резким голосом, далеким от шепота.

— Меня не интересуют все мужчины. — Я чувствовал ее теплое дыхание на своей голой спине. — Меня интересуешь только ты.

Эти слова должны были бы повергнуть меня в содрогание, но вместо этого привели в еще сильнейшее возбуждение. Я безумно желал ее… как доселе не желал ни одной женщины и вообще ничего на свете. И хранил молчание.

Она положила руку мне на спину. Я чувствовал теплые очертания ее ладони и каждого тонкого пальца. Ветер за окнами шумел, словно перед грозой.

— Хотя бы ляг рядом со мной, — прошептала она, приподнимаясь и касаясь губами моей шеи. — Ляг рядом и согрей меня.

Я криво усмехнулся:

— Согреть тебя, чтобы самому остыть навеки? Или ты согреешь меня, укрыв земляным одеялом?

Она отстранилась:

— Ты несправедлив ко мне.

Тогда я повернулся к ней, хотя ясно понимал, что этот единственный взгляд может решить мою судьбу… как взгляд Орфея решил судьбу Эвридики.

Ни один из нас не исчез. Она была восхитительно прекрасна в свете свечей. Роскошные каштановые волосы свободно падали на спину, сорочка сползла с изящного молочно-белого плеча; левая грудь, озаренная трепетным светлым пламенем, четко вырисовывалась под тонкой тканью. У меня перехватило дыхание, но я все же сумел прохрипеть:

— Как можно быть несправедливым к аллегории?

Она улыбнулась:

— Ты считаешь меня аллегорией? — И дотронулась правой рукой до моей щеки.

— Я считаю тебя соблазнительницей.

В ее тихом милом смехе не слышалось ни тени насмешки.

— В таком случае ты ошибаешься. Я не соблазнительница. — Она легко провела пальцами по моим губам. — Это ты пытаешься соблазнить меня. Ты добивался меня с самого начала. Так было всегда. — Она подалась ко мне, и мы поцеловались, прежде чем я успел заговорить.

За окнами разразилась гроза: сильный порыв холодного ветра распахнул балконные двери, и бесконечный раскат грома загремел в ночи.

— Господи, твою мать, — задыхаясь, проговорил младший капрал, съежившийся на стрелковой ступеньке рядом со мной, — все нервы на хрен измотала чертова артиллерия.

2.35

Несколько минут назад мы с сержантом прошлись по окопам и в последний раз проверили у всех боевое снаряжение. Вещмешок солдаты обычно носят на левом плече, но перед атакой закидывают за спину. Снизу к мешку привязывается туго скатанная брезентовая подстилка. Перед нами ставится цель захватить и занять Садовые Окопы, и мы пакуемся так, будто нисколько не сомневаемся, что поставленная цель будет достигнута. Ниже приводится неполный список солдатского снаряжения:

Пехотная лопатка

Винтовка с примкнутым штыком

Шнурки

Защита спины

Противогазная маска

Жестянка со смазкой

Непромокаемая накидка

Сапожная щетка

Бритвенный прибор в футляре

Мешок для постельных принадлежностей

Игольник

Полотенце

Бутылка воды

Бутылка масла

150 винтовочных патронов

Расчетная книжка

Зубная щетка

Кардиган

Подшлемник

Нож, вилка, ложка

Расческа

Кусок мыла

Носки (3 пары)

Рубашка

Солдатский котелок

Вдобавок каждый солдат несет 180 дополнительных винтовочных патронов в запасном подсумке на правом плече и по пятифунтовой гранате Миллса в каждом кармане кителя. Многие тащат также коробки с лентами к «льюису». Остальной груз состоит из ракет Вери, кусачек для проволоки (у каждого десятого), перископов, сигнальных фонарей, телефонных проводов и дополнительного запаса воды в жару. Сержант всегда требует, чтобы солдаты показали бутылки с водой, которые носятся на правом боку, и белую парусиновую сумку с неприкосновенным запасом. Моя мрачная задача заключается в том, чтобы напомнить солдатам про бинт, подшитый к правой поле кителя, и показать, как обрабатывать рану йодом, прежде чем наложить временную повязку. Парни смотрят на меня — на мое исхудалое мертвенно-бледное лицо и трость — и слушают внимательно, принимая меня за более опытного человека, чем я есть.

Учитывая тонны этого груза, не приходится удивляться, что после каждого боя «ничейная земля» превращается в гигантскую свалку бинтов, рваных оберток, туалетной бумаги, брошенного оружия, стреляных гильз и кусков людей, которые притащили туда все это.

Утром солдатам выдали по глотку рома, чтобы скрасить для них долгое ожидание. А сейчас сержант выдал всем по «боевой» порции рома: одна шестьдесят четвертая галлона на человека, тщательно отмеренная в маленькую оловянную кружку. Если утром прием спиртного сопровождался шутками-прибаутками, то сейчас люди выпивают порции молча, словно на причастии.

2.48

Огонь усиливается, если такое вообще возможно. Минуту назад приходил капитан Браун, чтобы напомнить нам, что каждую роту поведут в атаку офицеры. Раньше некоторые офицеры оставались в траншеях до тех пор, пока в бой не уходили все до единого солдаты, но на сей раз военная полиция проследит за тем, чтобы никто не медлил. Полицейские пойдут за нами, подгоняя штыками отстающих.

Капитан Браун потрепал меня по плечу и сказал: «Когда все закончится, мы с тобой крепко выпьем, Джимми. До встречи в Садовых Окопах». И пошел прочь, подбадривая парней шутками и похлопываниями по спине.

2.56

Онемение. От страха у меня онемели конечности, как месяц с лишним назад, когда меня контузило взрывом во время атаки. Я молюсь, чтобы ноги вынесли меня из окопа и понесли навстречу смерти.

Я возьму с собой трость.

2.58

Бешеный стук сердца заглушает для меня канонаду. Я вижу, как шевелятся губы мужчин, кричащих что-то, но ничего не слышу. Наверное, я умер.

Невесть почему в памяти всплывают строки Байрона:

В недвижном воздухе не дули ветры,

Пропали ветры, не нуждалась Тьма

В их помощи — она Вселенной стала.[18]

Отцовские часы показывают только 2.59, но наша артиллерия уже переместила огонь, и по всему окопу слышны свистки…

[Далее несколько страниц в дневнике Джеймса Эдвина Рука отсутствуют; по всей видимости, они были вырваны. Сохранился фрагмент одной страницы с нижеследующими строками, наспех нацарапанными карандашом. — Прим. ред.]

Кто эти люди? Почему они

Сидят, раскачиваясь, здесь во мраке?

Зачем они так жутко щерят зубы,

Язык слюнявый вывалив наружу?

Какая боль, какой смертельный ужас

Их лица безобразно исказили

И отразились в помутненных взорах?

Видать, мы умерли и в ад попали —

Но кто же эти мученики ада?[19]

[На следующей странице текст начинается с середины предложения; дата и время записи отсутствуют. — Прим. ред.]

…какая-то невнятная бессмыслица, поэтому попробую еще раз… итак…

Слышны свистки. Я засовываю дневник в карман, хватаю трость, как шпагу, и начинаю взбираться по жердевой лесенке. По лесенке. Наверх. На протяжении многих недель любая попытка хоть немного высунуться из-за бруствера означала снайперскую пулю в голову. Мгновенную, неизбежную смерть. А теперь нам приказывают подняться из окопа. Наверх.

Я взбираюсь по лесенке. Люди толпятся, как перепуганное стадо в коридоре скотобойни, в конце которого ждет забойщик. Уж если ты начал подниматься, обратно уже не спустишься: под тобой лес штыков. Липкая грязь на подметках человека, взбирающегося передо мной. На подметках капитана Брауна. Он что-то орет. Орудийная пальба продолжается, полоса заградительного огня движется по «ничейной земле».

Я стою под солнцем на краю траншеи, и — о чудо! — все еще жив. Ощущаю прилив энергии: словно электрический разряд проходит сквозь тело. Я здесь, наверху — и жив! Взмахиваю тростью, приказывая солдатам подниматься. Потом поворачиваюсь, чтобы возглавить атаку…

…поворачиваюсь, чтобы возглавить атаку…

И получаю сильнейший удар прямо промеж глаз.

Ноги подламываются, брызги крови летят с разбитого лба, какая-то страшная тяжесть обрушивается с неба, и я чувствую, как тело опрокидывается обратно в траншею, падает на дно моей могилы, с треском ломая дощатый настил и поднимая фонтан грязи.

Несколько минут или секунд кромешной тьмы. Потом открываю глаза, ожидая увидеть Прекрасную Даму, но вместо этого вижу серые клочки неба сквозь красную пелену. Стерев кровь с глаз, пытаюсь сесть. Сержант Маккей из роты «В», краснолицый верзила, помогает мне подняться, вытаскивает меня из-под какой-то тяжести. Я вижу раскинутые белые ладони, окровавленный защитный френч, и на мгновение мне кажется, будто сержант вытаскивает мою душу из разрушенного тела, точно повитуха Господа Бога.

— Чертовски не повезло бедняге, — говорит краснолицый сержант. — Но вы-то целы, сэр? Кажись, у вас просто царапина на лбу, сэр.

Я трясу головой и пытаюсь понять, о чем он говорит. Солдаты бегут мимо, карабкаются по жердевым лесенкам. Я находился без сознания всего несколько секунд.

— …еще одну попытку, сэр? — слышу голос Маккея, который уже тащит меня сквозь толпу перепуганных солдат, крепко поддерживая. — Осторожнее, сэр, — предупреждает он, оттаскивая меня в сторону, — не наступите на лицо джентльмену.

Я опускаю взгляд. Под моими ногами лежит навзничь капитан Браун. Пулеметные пули прошили кровавую строчку от паха до лба, по пути вырвав кадык и выбив зубы. Я смутно осознаю, что минуту назад меня ударило между глаз краем каски капитана Брауна и обратно в окоп столкнуло его полувыпотрошенное тело, отброшенное на меня.

— Вот и молодцом, сэр, — говорит сержант таким тоном, словно разговаривает с малым ребенком. Он помогает мне взбираться по лестнице.

«Нет! — мысленно кричу я. — Это какая-то ошибка! Я уже поднимался туда! Нельзя посылать на смерть дважды!»

— Спасибо, сержант, — говорю дрожащим голосом и опять стираю кровь с глаз.

Невероятно, но сержант находит мою трость там, где она упала около проволочного заграждения, и отдает мне. Пули свистят у самых ушей. Огневая завеса сместилась на несколько сотен ярдов вперед, но повсюду вокруг рвутся вражеские шестидюймовые снаряды. Я вижу солдат своей роты — роты «С» — всего ярдах в двадцати впереди, они идут с винтовками наперевес, опустив головы, словно при сильном встречном ветре с дождем. Рота «В» — рота Маккея — сейчас поднимается из окопа, каждый взвод растягивается цепью на двести ярдов, люди держат дистанцию два ярда друг от друга — все как в учебнике пехотного дела.

— Спасибо, сержант, — повторяю я и отряхиваюсь, хотя моя одежда мокрая и грязная, а вовсе не пыльная. Делаю шаг, пошатываюсь, опираюсь на трость и начинаю двигаться к вражеским позициям.

«Ничейная земля» выглядит так же омерзительно, как в прошлый раз. Одни воронки все еще дымятся и воняют кордитом, другие напоминают древние лунные кратеры, наполненные стоячей водой с ядовитой зеленой пеной на поверхности. Повсюду валяются мертвые тела и куски тел. А также какие-то обломки, осколки, обрывки бумаги и прочий дрянной мусор. Замечаю чистую, хорошо смазанную винтовку, брошенную кем-то, и уже собираюсь поднять ее, но потом вижу оторванную по локоть руку, все еще сжимающую приклад.

Я оборачиваюсь, чтобы закричать сержанту Маккею, но стена взрывов скрывает от меня его взвод. Впереди рота «С» укрылась в неглубокой складке местности, солдаты лежат в почти идеальном боевом порядке. Чуть дальше рота «D» продолжает движение к проволочным заграждениям противника. Я, пошатываясь, прохожу шагов тридцать до слякотной длинной ложбины и падаю рядом с младшим капралом, уткнувшимся лицом в землю. Пулеметная очередь взрывает почву в считаных дюймах от моей головы. Только сейчас замечаю, что потерял каску при падении в траншею.

Радуясь, что жив, перевожу дыхание, а потом вижу, что в то время как полоса нашего заградительного огня продолжает двигаться к вражеским траншеям, немецкий огневой вал теперь вздыбливает землю позади нас.

И медленно катится к складке местности, где мы укрываемся. Я не хочу показаться несносным в своей ретивости офицером, но и не хочу, чтобы рота «С» полегла здесь в укрытии или слишком сильно отстала от роты «D», возглавляющей атаку. Я встаю во весь рост под градом пуль и хожу взад-вперед вдоль ложбины, призывая солдат подняться взмахами трости, поскольку голоса моего никто не слышит.

Ни один из них не шевелится. Не скрою, при виде такой повальной трусости меня на мгновение охватывает несвойственный мне гнев, но потом я осознаю: не получи я офицерские звездочки благодаря своему университетскому образованию и общественному положению, то сейчас бы лежал вместе с остальными парнями, страстно надеясь, что этот чертов лейтенант заткнется или схлопочет пулю.

Я бросаюсь к младшему капралу и начинаю поднимать его на ноги, рассчитывая пристыдить солдат нашим примером. Капрал чуть ли не распадается на части в моих руках.

Он мертв, конечно же. Они все там лежат мертвые, уткнувшись лицами в приклады своих винтовок, прикрыв локтями головы. Я проверяю еще двоих — рядовых Данхэма и Беннета — и по виду ран заключаю, что их скосили шрапнельные пули. Возможно, они попали под наш собственный огневой вал, а возможно, под удачный удар немецкой артиллерии, но град шрапнели сразил всех до единого на месте.

Хромая и теперь используя трость по прямому назначению, а не в качестве средства воодушевления, я ковыляю впереди вражеского огневого вала. Уже на самом подходе к немецкому проволочному заграждению скатываюсь в воронку, где ожесточенно бранятся сержант Акройд и Рэдди — мой сосед по землянке, молодой лейтенант Рэддисон. Голосов я не слышу, но вижу перекошенные белые лица и брызги слюны, летящие из ртов. Только через несколько секунд до меня доходит, из-за чего они спорят. Животы у обоих распороты, словно мясницким ножом, и они стоят на коленях в зеленоватой жиже, над дымящейся грудой выпавших внутренностей. Похожие на школьников, застигнутых врасплох с выпущенными из штанов рубашками, они лихорадочно пытаются затолкать скользкие белесовато-серые ленты кишок обратно и слабеющими голосами спорят, где чьи.

Пока я смотрю на них, оцепенев от ужаса, спор заканчивается: сначала Рэдди перестает кричать, медленно валится на левый бок, закатив глаза, и падает в кучу собственных потрохов. Потом сержант Акройд с почти балетной грацией наклоняется вперед, совершая руками загребающие движения, которые становятся медленнее, медленнее, а потом и вовсе прекращаются — как у механической куклы с иссякшим заводом. Я начинаю карабкаться наверх, прочь из воронки, обратно под очищающий пулеметный огонь, но напоследок вижу, как сержант Акройд медленно обращает ко мне бескровное лицо и шевелит бескровными губами, произнося какие-то слова, которых я, к счастью, не слышу.

Жалкие остатки роты «D» проделали дыру во вражеском проволочном заграждении и захватили пятьдесят ярдов передового окопа. Меня еще дважды сбивает с ног взрывной волной, один раз отбрасывает в колючее заграждение — очень больно, но в конце концов я выбираюсь оттуда и второй раз в жизни спрыгиваю с присыпанного землей бруствера в немецкую траншею.

Дородный сержант и тощий как щепка рядовой резко поворачиваются ко мне на полусогнутых ногах, словно собираясь пырнуть штыком.

— Спокойно, парни, — с трудом выговариваю я. Собственный голос кажется мне чужим, и я уверен, что они ровным счетом ничего не слышат. Две огневые завесы, немецкая и наша, слились в яростный шквал огня и металла на этой миле окопной линии.

Но сержант отводит рукой в сторону винтовку рядового, сам опускает штык и подается ко мне:

— Боже милостивый, сэр! Вы тяжело ранены. Ляжьте, сэр.

В первый момент я исполняюсь уверенности, что он прав и что я умираю, возможно даже, уже умер, но потом окидываю себя взглядом, и мне приходится потереть грязными костяшками кулака губы, чтобы не расхохотаться или не разрыдаться. Весь мой китель спереди насквозь пропитан кровью капитана Брауна. На моих плечах налипли сгустки мозгового вещества. Из глубокой ссадины на лбу продолжает течь кровь. Ясное дело, в глазах этих физически и психически истощенных людей я выгляжу как помесь краснокожего индейца с демоном ада. Спохватившись, что сейчас не время для смеха, я подаюсь вперед и говорю:

— Доложите обстановку, сержант.

Пожилой мужчина выпрямляется чуть ли не по стойке «смирно». Голоса я почти не слышу, больше читаю по губам. Даже сквозь вонь кордита я унюхиваю запах рома, исходящий от него.

— Мы удерживаем этот участок окопа, сэр, — докладывает сержант. — Я и еще человек десять парней из взвода лейтенанта Холла. Немец продолжает контратаковать, но он особо не усердствует, просто забрасывает нас ручными гранатами, которые легко выкинуть обратно, сэр.

Словно в доказательство последних слов в траншею залетает немецкая граната с ручкой и с шипением падает ярдах в трех от нас. Тощий рядовой спокойно отставляет в сторону винтовку, поднимает гранату и швыряет обратно через тыльный траверс. Взрыв следует меньше чем через секунду.

— Они с восьмисекундным запалом, сэр, — сообщает сержант с презрением в голосе. — Фриц предпочитает не держать их в руках дольше секунды-другой. Уйма времени, сэр.

Я киваю и оглядываюсь кругом. Это не Садовые Окопы. Мы находимся, наверное, ярдах в ста от нашей цели наступления. Судя по наспех накиданным здесь земляным мешкам, мы захватили что-то вроде передового наблюдательного окопа. Словно в подтверждение моего предположения за поворотом раздаются крики, и с полдюжины уцелевших солдат роты «D» отступают в наш маленький сектор траншеи, стреляя из винтовок и бросая гранаты Миллса. Я прижимаюсь к тыльной стенке. Немецкие ручные гранаты залетают к нам и тотчас вышвыриваются обратно; вражеские шестидюймовые снаряды рвутся на «ничейной» полосе в нескольких ярдах позади нас; снаряды наших восемнадцатифунтовок взметают фонтаны земли и ошметки трупов в дюжине ярдов впереди. Мы с сержантом утыкаемся лицами в грязные мешки и ждем, когда осыплются комья земли и осколки.

Потом я поворачиваюсь к сержанту и кричу:

— Где лейтенант Холл?

Меня обдает запахом спиртного.

— Он пошел назад, сэр! Туда, где укрывается рота «С». Какого черта они не идут к нам на подмогу, как было приказано? А, сэр?

Я отмахиваюсь от вопроса.

— Мы будем удерживать этот участок окопа, пока нам не пришлют подкрепление или не прикажут отступить, — кричу я. Все пятеро мужчин собрались около меня. Двое погибли несколько секунд назад, когда к нам залетела граната с более коротким запалом, чем они думали.

Я обвожу взглядом лица бойцов. Они понимают, что мой приказ равносилен смертному приговору, но не выказывают никакого возмущения. Двое отходят к углу, где траншея круто поворачивает справа от нас. Другие двое отходят к углу слева. Сержант начинает снимать патронташи с убитых.

— Боеприпасов не хватит до вечера, — говорит он. Мне хочется сказать что-нибудь воодушевляющее — ну там «мы продержимся» или «хватит до прибытия роты „А“», — но просто киваю и иду по траншее, помахивая тростью, а по пути останавливаюсь, чтобы подобрать упавшую под ноги немецкую гранату и швырнуть обратно. Артиллерийский огонь с обеих сторон, направленный на наш участок неглубокого окопа, не стихает, а, наоборот, усиливается. Когда я поднимаю голову и оглядываюсь, один из двух рядовых на нашем левом фланге корчится на земле, держась за пах, превратившийся в кровавое месиво. Его товарищ смотрит на него выпученными от ужаса глазами. С правого фланга доносятся крики на немецком… немцы!.. и стоящий там младший капрал выпускает семь пуль одну за другой. Такое впечатление, будто он молится, но, подойдя ближе, я начинаю разбирать слова литании, произносимой дрожащими сухими губами: «Отдал бы сейчас правое яйцо за „льюис“… Отдал бы сейчас правое яйцо за „льюис“… Отдал бы сейчас правое яйцо за „льюис“…» Он делает еще три выстрела и перезаряжает винтовку.

Похлопываю младшего капрала по плечу и иду обратно на левый фланг, почти ожидая, что вот сейчас люди в сером спрыгнут с бруствера или выбегут из-за угла и заколют меня штыками, прежде чем дойду до сержанта. Помахиваю тростью и тихонько насвистываю. Я очень счастлив.

Моя ладонь лежит на прохладных мраморных перилах балкона. На мне один только шелковый халат, тихо шелестящий при каждом движении. Ветер продолжает крепчать, мерцающие верхушки деревьев в темноте похожи на гребешки волн, гонимых шквалистым ветром.

— Иди ко мне, — тихо зовет она из комнаты.

Взглядываю через плечо на колеблемый сквозняком полог кровати, озаренный тусклым светом камина.

— Сейчас. — Я по-прежнему мечтаю о сигарете.

Она не ждет. Слышу шорох длинного платья-сорочки, и Прекрасная Дама становится рядом у балконной ограды. Звездный свет очерчивает нежную скулу и мягко отблескивает в спутанных волосах. Ее глаза влажно сияют. Она накрывает мою руку своей, и я чувствую одновременно тепло ее ладони и прохладу мрамора.

— Это нечестно, — говорю наконец.

— Ты о чем, любимый?

Я не смотрю на нее.

— Нельзя склонять мужчин к любовному акту, чтобы отнять у них жизнь.

Мне кажется, я почти слышу насмешку в молчании Прекрасной Дамы, но когда, наконец, поворачиваюсь к ней, на потупленном лице ничего не вижу. Чувствую, как дрожат ее пальцы на моей руке.

— Разве можно отнять — давая?

Я убираю руку и перевожу взгляд на темный лес.

— Софистика.

— Чего еще можно ожидать от… аллегории? — Она говорит шепотом, и далекий раскат грома почти заглушает слова.

Я резко поворачиваюсь и хватаю ее за горло. Шея такая тонкая, что умещается в одной руке. Слегка надавливаю, и у нее пресекается дыхание. Прямо под кожной перепонкой между моими напряженными большим и указательным пальцами находятся хрупкие хрящи гортани. Глаза расширяются в нескольких дюймах от моих глаз.

— Хочешь познать вкус смерти? — шепчу я ей в лицо.

Прекрасная Дама не сопротивляется, хотя своей крепкой хваткой я перекрываю ей дыхание и кровоток.

Ее руки опущены вдоль тела. Если она попробует поднять руку, чтобы оцарапать или ударить меня, наверняка сверну шею, как цыпленку. Она не сводит с меня пристального взгляда.

— Разве Смерть может умереть? — шепчу я в маленькое ухо, потом отстраняюсь и смотрю в ее лицо. Залитое звездным светом и обескровленное, оно кажется фарфорово-белым. Темные глаза отвечают на мой вопрос вопросительным взглядом.

— Черт! — Обругав себя, я отпускаю ее. Она не подносит к горлу маленькие руки, но я слышу ее затрудненное дыхание и вижу красные пятна, оставленные моими пальцами. Ветер стихает так же неожиданно, как поднялся.

— Черт, — повторяю я и целую Прекрасную Даму.

Ее влажные губы раскрываются, и мы словно сдаемся на милость друг другу. Такое же блаженное ощущение, наверное, испытываешь в секунды свободного падения с высоты, до сокрушительной встречи с землей. Она наконец поднимает руку и медленно, неуверенно подносит трепещущие пальцы к моей шее сзади. Она тесно прижимается ко мне, и я чувствую ее бедра и мягкий живот под двумя слоями тонкого шелка, разделяющими нас.

Наш поцелуй заканчивается, когда у меня начинает кружиться голова. Прекрасная Дама откидывает голову назад, словно пытаясь отдышаться или справиться с головокружением. Я подхватываю ее на руки — отороченная кружевом сорочка соскальзывает с левой груди, обнажая нежно-розовый сосок, — и несу с балкона в комнату.

Химические снаряды издают в полете не такой звук, как фугасные, а что-то вроде покашливания — примерно с таким звуком туповатый лавочник прочищает горло, желая обратить на себя внимание.

— Газы! — орет сержант, и мы торопливо вытаскиваем из наших вещмешков противогазные маски. Я натягиваю свою и неловко вожусь с неудобными ремешками. Это очень несовершенная громоздкая конструкция, состряпанная из армейской парусины, толстых слюдяных окуляров и цилиндрической коробки с тиосульфатом натрия. Она сидит на голове неплотно, и я лихорадочно затягиваю ремешки, чтобы щелей не оставалось. Когда-нибудь обязательно изобретут нормальную противогазную маску, но сейчас моя жизнь зависит от этой уродливой штуковины.

Мы с сержантом тревожно оглядываемся вокруг: бесцветный газ или нет. Последнее время немцы пускали в ход огромные количества слезоточивого газа, но он раздражающего действия, а не смертельного, и его белые облака хорошо видны, пока не рассеиваются. В последний год стали гораздо чаще использовать смертельные газы, хлорин и фосген. В госпитале я видел результаты немецких военных экспериментов с соединениями этилена и хлорида серы — так называемым горчичным газом, или ипритом. Несколько недель назад боши, раньше выпускавшие газы из баллонов, стали начинять ими снаряды.

Люди при газовой атаке со стороны выглядят довольно комично, по крайней мере такое можно сказать о нас шестерых, все еще остающихся в живых здесь, во вражеском передовом окопе. Мы с сержантом озираемся по сторонам, похожие на двух испуганных лягушек. Остальные четверо парней побросали винтовки и судорожно роются в своих вещмешках в поисках противогазов. Чтобы захватить траншею сейчас, немцам нужно просто зайти в нее прогулочным шагом — и все дела.

Видимого газа я нигде вокруг не наблюдаю. Значит, фосген. Почти наверняка.

Хлорин штука скверная: концентрация тысяча частей на миллион означает верную смерть. Газ разрушает бронхи и легочные альвеолы: человек перестает усваивать кислород, а потом буквально захлебывается слизистой жидкостью, которую вырабатывают легкие. Наша бригада не раз хоронила жертв хлорина — с посиневшими до черноты лицами, широко раскинутыми одеревенелыми руками и выпученными глазами, красноречиво свидетельствовавшими, в каких страшных муках умирали несчастные.

Фосген еще хуже. Он в двадцать раз ядовитее хлорина, бесцветный и гораздо труднее распознается по запаху. Хлорин можно учуять задолго до того, как доза станет смертельной, но фосген, даже в смертельной концентрации, издает всего лишь слабый запах прелого сена. Однако дело свое знает хорошо. Когда я лежал в госпитале, один бедняга, буквально пару раз вдохнувший фосгена, извергал по четыре пинты густой желтой жидкости из легких каждый час в течение двух суток, пока наконец милостью Божией не скончался, захлебнувшись в собственных выделениях.

Про новый горчичный газ (иприт) мне мало чего известно, но капитан Браун говорил, что он вызывает волдыри, ожоги и язвы на теле, вытравливает глаза, разрушает слизистые оболочки, поражает гениталии и проникает в самые кости. Еще он говорил, мол, наши ученые, разрабатывающие горчичный газ, очень довольны, что симптомы отравления проявляются только через несколько часов после воздействия этого вещества на человека. Солдаты не будут знать, обречены они или нет. Я хорошо помню отчет о вскрытии, который пытался переложить в стихотворную форму. Похоже, немцы опередили нас с ипритом. Фрицы всегда знали толк в химии.

Сержант что-то кричит, но я не разбираю слов, даже когда придвигаюсь так близко, что наши парусиновые противогазы соприкасаются. Но я смотрю туда, куда он показывает.

Один из наших парней не может найти противогаз, и само лицо у него превращается в искаженную маску. Его вопли я слышу отчетливо.

— Я чувствую запах! Я чувствую запах, вашу мать! — Он швыряет вещмешок и карабкается через бруствер в сторону «ничейной земли», оставив винтовку в окопе.

Я ору, чтобы он снял носок и помочился на него. Сержант бросается к нему, чтобы удержать. Другой рядовой левой рукой пытается схватить товарища за обмотки, а правой продолжает затягивать ремешки своего противогаза. Рядом покашливают следующие снаряды. Все происходящее выглядит комическим фарсом.

Выскочив из окопа, парень успевает пробежать всего лишь ярдов десять, потом очередь немецкого пулемета сшибает его, как кеглю. Он совсем забыл, что здесь есть и более традиционные способы умереть.

Четверо мужчин в окопе хватаются за оружие, готовясь отразить очередную контратаку. Я поднимаю винтовку убитого солдата, передергиваю затвор, загоняя патрон в ствол, и занимаю место рядом с остальными на стрелковой ступеньке, которую мы соорудили из земляных мешков у тыльной стенки траншеи. Мое лицо так сильно потеет под неуклюжей парусиновой маской, что толстые слюдяные окуляры — и так не особо прозрачные — густо затуманиваются. Носовой зажим противогаза не позволяет дышать носом, и воздуха, который я судорожно втягиваю ртом через парусину и фильтр, едва хватает, чтобы не потерять сознание. Мне мерещится запах прелого сена. Я практически ничего не вижу.

— Вон они! — раздается приглушенный противогазом крик сержанта. — Идут!

Что-то движется, сквозь запотевшие окуляры я различаю какие-то смутные тени. Вероятно, штыки. Немецкие штыки. В нашу траншею залетают шипящие гранаты, но мы все слишком заняты, чтобы отвлекаться на них. Я тяжело дышу ртом и выпускаю несколько пуль в подступающие расплывчатые фигуры.

Великая притягательность и великая опасность любовной страсти в том, что она является внешней и неподвластной человеку силой — могучим ураганом, прилетающим ниоткуда, перед которым не может устоять лес повседневных мыслей и поступков.

Она была прекрасна, моя возлюбленная. Я отнес ее с балкона в спальню, бесшумно ступая по освещенному каминным огнем паркету и ощутив под босыми ногами мягкий ворс персидского ковра за секунду до того, как я раздвинул кружевной полог и осторожно положил эту женщину, мою женщину, на высокую перину. Ее роскошные волосы рассыпались по подушке и по моей руке, которую не сразу вытащил из-под головы; бледно-розовые соски просвечивали сквозь полупрозрачную ткань.

Время нежностей прошло. Я сбросил шелковый халат и сорвал с нее тонкое одеяние. Она закинула руки за голову, и блики каминного пламени окрасили в теплые тона ее груди снизу. Ноги у нее длинные и гладкие, живот чуть выпуклый, с темным треугольником внизу, в устье затененных бедер.

Она вся подалась ко мне, когда я вытянулся на боку рядом с ней. Должно быть, она почувствовала бедром мой напряженный член, ибо она слабо задрожала и закрыла глаза. Чтобы успокоить, я ласково запустил пальцы в ее волосы, поцеловал трепещущие веки и лег на нее, накрыв своим телом. Когда наши губы соединились, она раздвинула ноги и легко провела ногтями вниз по моей спине. Головкой члена я ощутил влажное тепло ее раскрывшегося лона и чуть помедлил, упиваясь предвкушением сладостного мгновения, когда мы двое станем единым целым.

Мы длили поцелуй в каком-то блаженном забытьи; она разомкнула зубы, наши языки сошлись в жаркой схватке, и я плавным толчком вошел в нее.

Сержант умирает перед наступлением темноты.

Мы отбили две атаки, сражаясь в наших громоздких масках. В воздухе вокруг клубился незримый фосген, а перед второй атакой нас окутали еще и парообразные облака слезоточивого газа. Сквозь туманную пелену, застилающую слюдяные окуляры изнутри, и туманную пелену, застилающую слюдяные окуляры снаружи, немцы кажутся размытыми серыми тенями. Мы стреляем по теням, и некоторые из них падают. Я бросаю взгляд на конвульсивно подергивающееся тело сразу за поворотом нашего окопа и вижу, что немецкие противогазы не многим лучше наших. Пуля попала в окуляр, и из противогазной коробки, похожей на вытянутое рыло, течет кровь. Впечатление, будто я убил демона.

Сначала нас было пятеро, включая раненого рядового, сержанта и меня. После взрыва нескольких ручных гранат в ходе первой атаки остались только мы с сержантом. Забираем остатки боеприпасов у наших убитых товарищей, ощупываем их карманы в поисках гранат Миллса и патронов. Сдвинув головы, чтобы слышать друг друга сквозь противогазы, коротко переговариваем и решаем, что вдвоем нам не удержать весь сектор окопа. Мы отступаем к правому углу, где траншея круто поворачивает и уходит к основным немецким позициям. Все следующее колено окопа завалено трупами в сером. Крысы уже приступили к трапезе.

Сержант устанавливает винтовку в бойнице, чтобы держать под прицелом подход с этой стороны, а я торопливо сооружаю укрытие из земляных мешков. Любому, кто выйдет из-за дальнего угла, придется пройти по всей длине оставленного нами участка траншеи под прицелом моей винтовки.

Вокруг нас клубится слезоточивый газ и дым. Слезы льются из глаз ручьями, дышать тяжело, но это началось еще полчаса назад — видимо, противогаз прилегает неплотно. Я напряженно смотрю в прицел своего «ли-энфилда», ожидая, когда из-за угла появятся первые немцы. Сержант, стоящий со мной спиной к спине, держит под прицелом свой сектор траншеи.

Они спрыгивают с тыльного бруствера, испуская гортанные вопли. Я с отстраненным спокойствием отмечаю, насколько у немецких солдат длиннее голенища ботинок, чем у бойцов британской армии.

Я убиваю двух из них. Третий бросает в нас гранату и убегает. Сержант пинком отправляет шипящую гранату за угол окопа, а я посылаю пулю в спину убегающему немцу. Он падает, но продолжает ползти. Я стреляю в него еще раз и не чувствую ровным счетом ничего.

Еще двое спрыгивают в траншею прямо перед нами. Я убиваю одного выстрелом в лицо, а потом винтовку заклинивает: затвор не подает патрон. Второй что-то орет сквозь противогазную маску и чуть приседает, готовясь броситься на меня со штыком. Сержант, не успевающий выстрелить, выносит винтовку наискось перед собой и прыгает между мной и немцем.

Тот делает выпад, сержант неуклюже отбивает штык вверх и делает ответный выпад. Удары обоих достигли цели. Тонкий клинок немца вонзился в горло сержанту прямо под противогазной маской, штык сержанта на четыре дюйма вошел в живот немцу. Двое мужчин медленно оседают на колени, по-прежнему соединенные сталью. Потом оба выдергивают свои штыки слаженным, почти хореографическим движением. Задыхаясь и едва не теряя сознание от недостатка кислорода, я смотрю, как они снова выбрасывают штыки вперед, стоя на коленях. Ни у одного из них не хватает сил вогнать лезвие глубже, чем на толщину кожи. Они роняют винтовки и одновременно валятся в грязь.

Не думая о том, что в любой момент здесь могут появиться другие немцы, я бросаю свой «ли-энфилд», переворачиваю сержанта на бок и срываю с него противогаз. Рот у него широко разинут и наполнен кровью, глаза вытаращены. Я так и не узнал его имя.

Немец еще жив, корчится от боли. Я усаживаю его, прислонив к передней стенке окопа, стаскиваю противогазную маску и пытливо вглядываюсь в лицо. Обычный мужчина: темная щетина, карие глаза, влажные от пота спутанные волосы, порез после бритья на кадыке. Он, задыхаясь, просит воды. Слово «вода» по-немецки я знаю. Подношу свою бутылку к его губам. Он делает глоток, начинает что-то говорить, потом вдруг бьется в конвульсиях и испускает дух, не произнеся больше ни слова.

Оставив свой заклинивший «ли-энфилд» лежать в грязи, я поднимаю винтовку сержанта, по возможности тщательнее стираю с приклада кровь, проверяю, полон ли магазин, и бессильно приваливаюсь к груде земляных мешков, служащих мне укрытием. Во вражеских окопах пронзительно свистят: очевидно, немцы готовятся к очередной атаке.

Потом снаряды начинают падать точно в цель, обрушивая траншейные стенки, взметая фонтаны земли и куски разорванных трупов, разлетаясь визжащей шрапнелью по всему окопу. Я узнаю орудия по звуку. Британские восемнадцатифунтовки. Подкрепления не будет. В штабе решили, что ни одна наша часть не продвинулась так далеко вперед. Они снова открыли шквальный артиллерийский огонь.

Наши тела движутся легко и слаженно, увлажненные страстью и потом. Ее жаркое тепло обволакивает и поглощает меня.

«Смерть не забрала меня, когда я в первый раз прикоснулся к ней, — умудряюсь подумать я в мороке нарастающего возбуждения. — И когда я ее поцеловал. И когда вошел в нее».

Мы катаемся по постели, ни на миг не прерывая интимнейшего контакта друг с другом; она обхватывает меня ногами, тесно сжимает бедрами. Когда она наверху, ее груди висят надо мной, словно два соблазнительных плода, которые надо сорвать; розовые соски между моими пальцами похожи на набухшие почки, готовые распуститься. Ее волосы ниспадают шелковистым занавесом вокруг нас.

«Должно быть, это произойдет, когда я достигну пика наслаждения. Так называемой „маленькой смерти“, которая в этот раз будет не такой уж маленькой». Мне все равно. Мы перекатываемся по кровати, покуда наконец не падаем с нее на персидский ковер в ворохе скомканных простыней, — и в трепетном свете каминного огня вижу, что ее черты искажены такой же страстью, какая владеет мной.

Мы… я… движемся теперь быстрее… без всякой мысли, без всякой возможности остановиться, вернуться вспять… глухие и слепые ко всему, кроме всепожирающей страсти, заставляющей нас двигаться в плавно нарастающем ритме.

23 августа, среда, вторая половина дня

Десять минут назад мне в спину вогнали шприц и отсосали добрую пинту жидкости из легких. Врачи до сих пор не решили, имеют ли они дело со смертельной пневмонией, вызванной газовым отравлением, или с рецидивом обычной пневмонии, которую я перенес в прошлом месяце. По крайней мере количество жидкости не увеличивается. Если я тону, то тону медленно.

Меня больше беспокоит рана на правой ноге. Все мясо вокруг нее уже срезали, но в палате стоит гангренозный смрад, и я постоянно принюхиваюсь к своим бинтам, проверяя, не вношу ли и я в него свой вклад.

— Сами, дураки, виноваты, — сказал бесцеремонный доктор Бабингтон сегодня во время обхода, когда мне отсосали легочную жидкость. — Затеяли воевать на таких плодородных полях.

Со времени своего поступления в госпиталь я еще не произнес ни слова, но доктор истолковал мое молчание как вопрос.

— Французы лучше всех в мире удобряют свои поля, — продолжил он. — Да, тонны и тонны навоза. И человеческих фекалий, знаете ли. Вся ваша одежда, ребята, насквозь пропитана дерьмом. А потом кусок металла вонзается в вашу плоть вместе с клочками пропитанной дерьмом ткани. Сама по себе ваша рана — пустяк… пустяк. — Он щелкнул пальцами. — Но вот сепсис… ладно, через пару дней все станет ясно. — И он перешел к следующему пациенту.

В этом палаточном полевом госпитале нет окон, но я спросил одну из усталых сиделок, и она сказала — да, Мадонна с Младенцем по-прежнему висит над улицей в Альбере, находящемся в долине под нами. Маленький госпиталь, где я лежал в прошлый раз, разрушен снарядами. Я беспокоюсь, жива ли добрая монахиня, которая ухаживала за мной там.

24 августа, четверг, 9.00 утра

Сегодня меня разбудили рано, но вместо того, чтобы накормить традиционным завтраком из овсянки, переложили на какую-то тележку и вывезли во двор между палатками. Шел дождь, но нас оставили там — меня и еще двух офицеров, в которых я узнал соратников по первому батальону стрелковой бригады. Эти двое получили более тяжелые ранения, чем я. У одного лицо было туго обмотано бинтами, но я видел, что у него полностью или почти полностью отсутствует нижняя челюсть. У другого видимых повреждений не наблюдалось, но он не мог сидеть прямо в плетеном кресле-каталке. Голова у него бессильно болталась, словно отделенная от бледной шеи.

Мы проторчали под дождем десять или пятнадцать минут; потом из столовой палатки, расположенной рядом, вышел полковник с несколькими адъютантами.

Тот самый полковник, который выступал перед бригадой после генерала Шюта.

«О нет, — подумал я. — Мне не нужна медаль. Просто увезите меня с дождя, пожалуйста».

Полковник говорил всего минуту. Медалей нам не вручили.

— Должен вам сказать, парни, — начал он, аристократически растягивая слова, в точности как генерал Шют, — что я чертовски разочарован вами. Чертовски разочарован. — Он похлопал себя стеком по ляжке, обтянутой чистенькой штаниной. — Вам необходимо… э-э… необходимо понять… что вы подвели всех нас. Вот что вы сделали. Просто-напросто подвели всех нас. — Он развернулся кругом, словно собираясь удалиться, но тотчас опять повернулся к нам, приведя в легкое замешательство адъютантов, которые тоже двинулись было прочь, словно мы трое на наших тележках и креслах-каталках вызывали у них глубокое отвращение.

— И еще одно, — сказал полковник. — Вам следует знать, что в бригаде один только ваш батальон провалил наступление… один только ваш! И я не желаю слышать никаких жалоб по поводу того, что тридцать третья дивизия не поднялась в атаку по вашему правому флангу… вы меня слышите? Я не принимаю подобных оправданий. Несостоятельность тридцать третьей дивизии — позор тридцать третьей дивизии. Несостоятельность первого батальона — наш позор. И за него несете ответственность вы, парни. И я… да, я чертовски разочарован.

Засим он и стайка адъютантов, следующая в кильватере за ним, вернулись обратно в столовую палатку. Оттуда тянуло запахом то ли кекса, то ли каких-то пирожных, выпекавшихся в печах. Мы трое молча сидели и лежали под дождем еще минут десять, пока наконец про нас вспомнили и отвезли обратно в палату.

Она уютно лежит в кольце моих рук, и мы рассеянно наблюдаем, как угасает огонь в камине.

— Хочешь послушать несколько строк из личного дневника его милости? — шепотом спрашивает она.

Вопрос выводит меня из приятной задумчивости:

— Что? Из чьего дневника?

— Генерала сэра Дугласа Хейга, — отвечает она и улыбается. — Не один же ты ведешь дневник.

Я играю с прядью ее волос:

— Откуда ты знаешь, что пишет генерал в своем личном дневнике?

Проигнорировав вопрос, она закрывает глаза и начинает, словно цитируя по памяти.

— Девятнадцатое августа, суббота. Предпринятая вчера операция увенчалась полным успехом. Наступление происходило на участке фронта длиной свыше одиннадцати километров. Теперь мы удерживаем горный гребень к юго-востоку от Типваля. В плен взяты почти пятьсот вражеских солдат, в то время как батальон, осуществлявший атаку, потерял всего сорок человек! В ходе наступления наши солдаты держались рядом с полосой заградительного огня.

В меркнущем свете камина я смотрю на нее:

— Зачем ты мне это рассказываешь?

Она немного отстраняется, и теперь ее обнаженное плечо напоминает тускло сияющий полумесяц под затененным лицом.

— Я думала, тебе будет приятно знать, что вы внесли и свою лепту в успех.

— Мой батальон уничтожен, — шепчу я, решительно не понимая, зачем нам в постели вести разговор о войне. — В одной только роте «С» погибли сорок с лишним — человек.

Она легко кивает. Я не вижу ее глаз.

— Но головной батальон потерял всего сорок человек. И захватил несколько сотен ярдов грязи. Генерал сэр Дуглас Хейг доволен.

— В жопу генерала сэра Дугласа Хейга.

Я ожидаю услышать от Прекрасной Дамы какое-нибудь потрясенное восклицание, но она шаловливо кладет ладонь на мою голую грудь и заливается тихим смехом.

26 августа, суббота, 7.00 вечера

Стало темнеть раньше. Сегодня ровно неделя как я очнулся в эвакуационном пункте для раненых.

Не помню, как выбрался из окопа и возвращался через «ничейную землю». Не помню, чтобы мне кто-нибудь помогал найти эвакуационный пункт. Не помню, как снял противогазную маску и давился воздухом с остатками ядовитого газа или как получил шрапнельное ранение, превратившее мою правую ногу в пульсирующий сгусток гнойной боли.

Я помню, как приходил в сознание. В первый раз очнулся в уверенности, что нахожусь в госпитале, но обнаружил, что лежу среди мертвецов. В последний раз, когда уже был уверен, что лежу мертвый среди мертвецов, я очнулся при свете карбидных фонарей и увидел склонившегося надо мной хирурга. Если он Бог или Дьявол, туманно подумал я, значит, кто-то из этих ребят носит белый врачебный халат, обильно заляпанный кровью. Архангелы походили на медсестру в белом фартуке, санитара в пенсне и усталого анестезиста в таком же окровавленном халате, как у хирурга.

Потом почти ничего не помню — разве только как меня привезли сюда двадцать первого. Не помню даже, как лихорадочно писал в дневнике, пытаясь связно изложить обрывочные впечатления.

В жопу генерала сэра Дугласа, в жопу полковника, в жопу Шюта и любого другого, кто исполнен решимости убить меня. Я плюю на них. Я плюю на всех ангелов и демонов. Я плюю на самого Господа Бога.

27 августа, воскресенье, 5.00 утра

Проснулся в 3.22, судорожно кашляя, отхаркиваясь и захлебываясь вязкой желтой жидкостью. Пришлось кликнуть сиделку, которая притащилась черепашьим ходом, явно раздраженная, что ее разбудили.

Страшно задыхался. Подумал: «Ну что ж… значит, вот он, конец… ладно, это того стоило… она того стоила». Но потом все подобные рассудительные мысли вылетели из головы, и я судорожно хватал ртом воздух и молотил руками-ногами, как утопающий, каковым, собственно, и являлся. После каждого мучительного вдоха извергал потоки желчи. Она шла горлом, носом. Перед глазами плясали черные точки, но вожделенное забытье все не наступало, и я метался на койке, давился рвотными спазмами, колотил конечностями по грязному матрасу, точно по воде бездонного океана.

Помню свою последнюю связную мысль: «Умирать вовсе не так легко, как нам пытаются представить… смотри, Толстой, вот как умирают крестьяне!» Потом в палату неторопливо вошел скучающий санитар со шприцом размером с велосипедный насос, мне вогнали в правое легкое толстенную иглу через спину и через несколько минут отсосали из него достаточно густой слизи, чтобы я снова смог дышать… более или менее… хотя эти жуткие хлюпающие хрипы наверняка не давали уснуть многим соседям по палате. Они промолчали.

11.15 того же дня

Приходил священник, чтобы дать причастие католикам в нашей палате. Я почти час наблюдал за ним и видел, насколько глубоко и искренне он сопереживает страданиям тяжелораненых. Подойдя к моей койке, он взглянул на табличку с данными и увидел прочерк в графе «вероисповедание», но тем не менее остановился и спросил, может ли он что-нибудь сделать для меня. Все еще не обретший способности говорить, помотал головой и постарался скрыть подкатившие к глазам слезы.

Часом позже врач, ответственный за нашу палату, устало присел на край моей койки.

— Послушайте, лейтенант, — промолвил он голосом не столько суровым, сколько утомленным, — похоже, гангрена отступает. И санитары заверяют меня, что с вашими легкими ничего страшного. — Он протер очки и немного подался вперед. — Если вы думаете, что эти… незначительные боевые повреждения обеспечат вам приятный отдых в объятиях матушки Англии… ну что сказать… война продолжается, лейтенант. И я надеюсь, вы вернетесь на фронт сразу, как только мы выпишем вас, чтобы освободить место для какого-нибудь по-настоящему раненого бойца. Вы меня понимаете?

Я хотел просто кивнуть, но вдруг заговорил впервые за время своего пребывания здесь.

— Да, сэр, — прохрипел я сквозь слизь и мокроту, булькающую в глотке. — Я собираюсь вернуться на фронт. Я хочу вернуться на фронт.

Врач нацепил очки на нос и хмуро уставился на меня, словно я неудачно пошутил, а потом потряс головой и продолжил обход палаты.

Я вовсе не шутил. Я говорил правду. Я единственно не мог сказать врачу то, что сегодня утром сказала мне Прекрасная Дама.

Утро, чудесное осеннее утро, и мы завтракаем чаем с круассанами на ее террасе. Она в темной юбке и голубой сборчатой блузе, застегнутой у горла изумрудной брошью. Ее глаза улыбаются, когда она наливает мне чай.

— Мы с тобой некоторое время не увидимся, — говорит она, отставляя серебряный чайник. Кладет мне в чашку один кусочек сахара, как я люблю.

От неожиданности теряю дар речи, но лишь на несколько секунд.

— Но хочу… как это… то есть мы должны… — Я осекаюсь, пораженный своим косноязычием. Хочу сказать, что вообще-то я поэт, чувствующий и понимающий язык.

Она накрывает ладонью мою руку.

— Так и будет, — говорит она. — Мы еще встретимся. Для меня разлука продлится совсем недолго. Для тебя — чуть подольше.

Я хмурюсь, досадуя на свою тупость:

— Ничего не понимаю. Я думал, наша любовь… должна…

Она улыбается, не убирая ладонь:

— Помнишь фотографию с картины, висевшую в гостиной твоей матери?

Киваю, заливаясь краской. Невесть почему разговор на эту тему кажется чем-то более интимным, чем наша ночная близость.

— Дж. Ф. Уоттс, — говорю я. — «Любовь и Смерть». Там изображена… — я на миг умолкаю, не в силах произнести «ты». — Смерть в облике женщины, и рядом с ней маленький мальчик… Эрос, полагаю. Любовь.

Она легонько водит ногтями по моей руке.

— Тебе всегда казалось, что в картине скрыт какой-то тайный смысл, — чуть слышно говорит она.

— Да. — Я бы хотел сказать что-нибудь умное, но в голове пусто. Тайный смысл картины ускользал и тогда, и сейчас.

Она снова улыбается, но опять без тени насмешки.

— Возможно, просто возможно, там изображена вовсе не Смерть в женском обличье, грозно стоящая над испуганным Эросом, а женская аллегория… — ее улыбка становится шире, — любви, которая удерживает неугомонного проказника Смерть от злых шалостей.

Я только и могу, что тупо хлопать глазами.

Прекрасная Дама тихо смеется и наливает себе чаю, подняв блюдце с чашкой. Отсутствие ее ладони на моей руке — словно предвестье грядущих зим.

— Но любовь… к кому? — наконец спрашиваю я. — К чему? Какая великая страсть в силах предотвратить смерть?

Ее тонкие брови удивленно приподнимаются:

— Разве ты не знаешь? Ты, поэт?

Я не знаю. О чем и говорю.

Она подается ко мне, и я слышу шорох накрахмаленной льняной блузки и шелка под ней. Ее лицо так близко, что чувствую тепло ее кожи.

— Значит, тебе нужно еще время, чтобы узнать, — шепчет она с такой же страстью, с какой стонала сегодня ночью.

Я кладу дрожащую руку на маленький кованый столик:

— А сколько еще времени у нас осталось… сейчас… до расставания… чтобы побыть вдвоем?

Она не смеется над моей словесной избыточностью. Взгляд у нее нежный.

— Достаточно, чтобы выпить чаю, — говорит она и подносит чашку к губам.

31 августа, четверг, 1.00 пополудни

Сегодня выписан из полевого госпиталя близ Альбера. Едва хожу, но нашел попутный транспорт — санитарный автомобиль, возвращавшийся налегке в долину Карнуа, куда генерал Шют перебросил бригаду для отдыха перед очередным наступлением.

Вопреки краткому заключению доктора Бабингтона, где говорится, что я достаточно оправился от ранения и пневмонии, чтобы вернуться к исполнению воинских обязанностей, один из других врачей настойчиво рекомендовал отправить меня в Англию для восстановления здоровья по крайней мере на месяц. Я его поблагодарил, но сказал, что меня вполне устраивает рекомендация доктора Бабингтона.

Здесь, в лагере в долине Карнуа, я почти никого не знаю. Случайно столкнулся с сержантом Маккеем — джентльменом, помогшим мне выбраться из траншеи после того, как меня туда столкнул бедный капитан Браун, — и мы были так рады увидеть друг друга живыми, что едва не расцеловались. В ротах «С» и «D» все больше лица новые и незнакомые.

Сержант Маккей спросил, слышал ли я грозу нынче ночью. Я признался, что все проспал.

— Натуральное светопреставление, сэр, — сказал он с широкой улыбкой на красном лице. — Мы все промокли до нитки. Гром грохотал почище, чем канонада в день нашей атаки. В самый разгар грозы, сэр, молния ударила в два наших аэростата, и они взорвались к чертовой матери, сэр. Ну чистое светопреставление. Прошу прощения, сэр, но я просто не понимаю, как можно проспать такое. Не примите в обиду, сэр.

Я ухмыльнулся:

— Даже и не думаю, сержант. — Я замялся лишь на секунду. — Похоже, гроза была действительно знатная, но я просто… гм… сегодня была моя последняя ночь в Альбере, и я… в общем, я был не один, сержант.

Маккей еще шире расплылся в улыбке, театрально подмигнул и лихо откозырял:

— Понятно, сэр. Ну что ж, очень рад вашему возвращению. И желаю вам доброго здоровьица, сэр.

Сейчас я сижу на койке и пытаюсь отдохнуть. Мучительно ноет грудь, побаливает нога, но я стараюсь не обращать внимания. Говорят, через сорок восемь часов начнется общее наступление на Дельвильский лес, и генерал Шют хочет, чтобы его парни — мы — возглавили атаку.

Но сорок восемь часов это уйма времени. У меня есть что почитать — в моем походном сундучке лежит «Возвращение на родину» и еще не дочитанный сборник Элиота. А потом, пожалуй, я прогуляюсь по лагерю. Гроза закончилась. В воздухе свежесть. Погода дивная.

Послесловие редактора

На этом заканчивается недавно найденный дневник лейтенанта Джеймса Эдвина Рука.

2-го сентября 1916 года началось сражение за Дельвильский лес, но основная тяжесть наступления легла не на батальон Рука. Честь возглавить атаку выпала Глосчестерширскому полку 5-й дивизии — так называемому «Бристольскому батальону». В ходе ожесточенного боя, продолжавшегося 30 часов, почти весь батальон был уничтожен.

Рук участвовал в более крупном наступлении 15 сентября. В этом сражении были впервые применены танки — правда, в малом количестве и неэффективно. Во время последнего боя за Дельвильский лес лейтенант Рук не пострадал, но его рота потеряла 40 % личного состава убитыми, ранеными и пропавшими без вести.

Поэт не принимал участия в боевых действиях, в ходе которых 27 сентября британские войска наконец взяли Типваль. Вскоре после наступления 15 сентября пришел давно забытый приказ о переводе, и Рук вернулся в свою прежнюю часть, 13-й батальон стрелковой бригады. Из письменных документов авторства Рука, относящихся к спокойному периоду пребывания в «уютных» траншеях под Калонном, до наших дней сохранились лишь два его письма к сестре — оба они дышат настроением одновременно созерцательным и умиротворенно-радостным. Стихов Рук больше не писал.

13-я стрелковая бригада вернулась на Сомму 11 ноября 1916 года, когда уже близилась зима и условия в окопах были просто чудовищные. Джеймс Эдвин Рук участвовал в кровопролитном бою на Серре 13–15 ноября. Наступление не достигло цели. Он лежал в полевом госпитале под Позьером с третьим и самым тяжелым воспалением легких, когда пришло известие, что 19 ноября 1916 года битва на Сомме «завершилась».

На самом деле формального окончания битвы не было. Боевые действия просто постепенно сошли на нет из-за ледяных дождей, снегопадов и сильных холодов той необычайно ранней и суровой зимы.

За пять месяцев боев на Сомме погибло свыше 1 200 000 человек. Осуществить крупный прорыв нашим войскам так и не удалось.

Джеймс Эдвин Рук вернулся в свою часть и оставался на Соммском фронте, где британцы по-прежнему теряли до 30 000 человек каждый месяц, вплоть до августа 1917 года, когда он снова получил ранение в так называемой «третьей битве при Ипре», или битве при Пашендейле. В него попали две пулеметные пули, когда он вел солдат в атаку на немецкое укрепление со странным названием Ферма Спрингфилд.

Выжившие после Пашендейла впоследствии вспоминали и говорили главным образом про моря слякотной грязи. Генерал сэр Дуглас Хейг писал: «…глинистая низина, сплошь изрытая снарядами и раскисшая от дождей, представляла собой скопление огромных топких луж и бурных грязевых потоков, быстро превращавшихся в длинные полосы вязкой трясины, преодолеть которые можно было лишь по нескольким узким тропам, а именно по ним и стала бить неприятельская артиллерия. Оступиться с такой тропы зачастую означало утонуть в болоте грязи».

Действительно, в одном из своих немногочисленных писем к сестре лейтенант Джеймс Эдвин Рук — тогда находившийся в отпуске по ранению в Суссексе — описывал, как один его друг, некий сержант Маккей, утонул в полной жидкой грязи воронке, пока сам он, раненный, лежал рядом и ничем не мог помочь несчастному.

О жизни Джеймса Эдвина Рука после Первой мировой войны написано много. По поводу его решения не писать больше стихов для публикации сокрушались многие. Когда в 1919 году Рук решил принять католическую веру, друзья и близкие пришли в шок. Когда в 1921 году он принял сан священника, друзья и близкие практически отреклись от него. В последующие годы только его младшая сестра Элеонора продолжала переписываться с ним.

В то время как «Окопные стихи» Рука обрели известность и собственную жизнь, сам он покинул литературную сцену. Немногие поэты 30-40-х годов, подражавшие в своем творчестве Руку, знали, что сам поэт по-прежнему жив и проводит свои дни в сравнительном уединении в различных монастырях. Действительно, его литературное наследие тех десятилетий, вдоль и поперек исследованное учеными, почти полностью состоит из переписки с сестрой и редких (но пылких) писем, которыми он обменивался со своим другом Тейяром де Шарденом. Рук издал в частном порядке лишь одну книгу: ныне легендарный сборник стихов в прозе «Песни тишины» (издательство Джона Мюррея, 1938), где описывается созерцательная жизнь, которую он вел в бенедиктинском аббатстве Сан-Вандрий и во время своих продолжительных (порой длившихся годы) визитов в цистерцианский монастырь Ла-Трапп, Солемское аббатство и скальные монастыри Каппадокии.

Ученые установили, что по образу мыслей и чувств отец Рук мало походил на обычного монаха. Всегда выражавший страстную любовь к жизни, зачастую граничащую с языческой, отец Рук в узких теологических кругах снискал своей теорией «жизненного восхождения» не меньшую известность, чем его друг Тейяр — теориями нравственного и духовного развития в широких читательских кругах. Они двое продолжали свою живую и пылкую переписку вплоть до смерти Тейяра в 1955-м.

В 1957 году сестра Рука, Элеонора, в одном из своих писем к стареющему священнику спросила, почему после войны он навсегда отказался от мысли жениться и обзавестись семьей. Отец Рук ответил письмом, которое впоследствии получило известность, но до сих пор оставалось не вполне понятным. Привожу здесь письмо полностью:

15 сентября 1957

Аббатство Сан-Вандрий

Милая моя Элеонора!

Я прочитал письмо сегодня вечером, прогуливаясь по дороге Руан-Ивето, и, как всегда, остался в восхищении от твоего острого ума и мягкого юмора. Но меня опечалило, что ты так долго не решалась задать вопрос — «…ждала сорок лет, — пишешь ты, — и знаю, что мне следовало подождать еще сорок».

Нет никакой нужды ждать еще сорок лет, моя дорогая, ни даже еще хотя бы день. Вопрос задан, и я не в обиде.

Сегодня во время вечернего богослужения — когда чтец по сигналу аббата распевно начал «Те autem Domine miserere nobis», а мы все встали и с поклонами запели молебен, — я благодарил не некоего персонифицированного или безликого Бога, а просто саму Жизнь за великий дар. И так делал каждое утро, каждый полдень и каждый вечер на протяжении сорока лет.

Что касается моего воздержания, или, как ты затейливо выразилась, «моего длительного отказа от физической стороны жизни», — скажи мне, Элеонора, разве ты встречала когда-либо человека, находящего большее удовольствие в физической стороне жизни, чем твой брат? Ужели тебе трудно представить, что сегодня днем, когда я усердно трудился в огороде между аббатством и лесом, заканчивая прополку бобовых грядок, я испытывал чисто физическое наслаждение от того, что пот затекает мне в глаза и струится по телу под грубой рясой?

Но я знаю, ты говорила о браке или, если точнее, о физической любви. Разве ты не помнишь, как много лет назад я писал тебе, что состою в браке? Не в фигуральном смысле, а в самом что ни на есть прямом. Мне следовало бы носить обручальное кольцо подобно руанским монахиням, которые таким образом показывают, что обручены с Христом. Только я обручен не с ним. Я почитаю Христа и с каждым годом все больше проникаюсь его учением — особенно мыслью, что Бог есть в буквальном смысле Любовь, — но я обручен не Галилеянином.

Знаю, моя дорогая, это ересь — даже с точки зрения такой не особо ревностной англиканки, как ты. Представь, что было бы, услышь эти мои слова аббат, славный брат Феофилакт или серьезный отец Габриэль! Благодарение Небу за обет молчания!

Я навеки обручен — но не с Христом и не с какой-либо другой традиционной ипостасью Бога, а с самой Жизнью. Я восславляю ее каждодневно и с нетерпением жду встречи, чувствуя, как жизненные силы покидают меня. Я нахожу ее в самых обычных и незначительных вещах — в солнечном луче на оштукатуренной стене кельи, в прикосновении грубой шерстяной ткани, в восхитительном вкусе бобов, которые несколько жарких месяцев кряду защищал мотыгой от нашествия сорняков.

Не подумай, Элеонора, что в своей любви к Жизни я оставил Бога. Просто понял — пришлось понять, — что Бог пребывает в этой Жизни и ждать другую глупо.

Конечно, ты спросишь, зачем же я затворился от жизни, если верю во всеобъемлющую Жизнь. Ответ трудно понять даже мне самому.

Во-первых, я не считаю свою жизнь в аббатстве уходом. Для меня это наилучший способ наслаждаться жизнью — как, надеюсь, мне удалось объяснить в бесхитростной книжице, которую я прислал тебе лет пятнадцать-шестнадцать назад (Боже, как быстро летит время — не правда ли, сестренка?). В своих сочинениях, пускай несовершенных, попытался дать представление о восхитительной простоте такой жизни. Я подобен утонченному гурману, который вместо того, чтобы глушить аппетит обжорством, смакует пищу, поглощая лишь крохотные порции изысканнейших блюд.

Я люблю Жизнь, Элеонора. Вот и все. Будь моя воля, я бы жил вечно, принимая как должное боль и утраты и постоянно, до скончания времен, учась ценить даже самые горькие приправы. Противоположный случай — Всеядное Прожорливое Дитя.

Знаю, все это звучит невнятно, моя дорогая. Возможно, одно мое давнишнее стихотворение, приложенное к сему, прольет свет на темный туман слов, напущенный мной. Поэты редко говорят по существу.

Прошу, напиши поскорее. Хочу знать, как здоровье твоего любимого мужа (надеюсь, он выздоравливает, и буду за него молиться) и как складываются дела у Чарльза и Линды в столице. Я бы не узнал Лондон, если бы вдруг каким-то чудом перенесся туда. В последний раз видел его во время бомбежек, и хотя моральный дух горожан был на высоте, сам город находился не в лучшем состоянии. Висят ли над ним до сих пор аэростаты заграждения? Шучу, шучу — в станционном пабе в ближайшей деревне имеется телевизор, и в прошлом месяце, по пути на конференцию в Руан, я ухватил кусок какого-то фильма, снятого в Лондоне. Аэростатов заграждения там не было.

Пожалуйста, пиши мне, милая Элеонора, и прости своего брата за бестолковость и своенравие. Когда-нибудь я повзрослею.

За сим остаюсь

твой любящий брат Джеймс

[К письму было приложено нижеследующее стихотворение. — Прим. ред.]

Страстно влюбленный

Я был велик, любя, и заполнял

Дни, гордо воспевая идеал:

Покой и боль, и мудрость, и смятенье,

Страсть без границ и — все еще — смиренье.

Мне ведомо: имен заветных суть —

Отчаянье людское обмануть,

Страх перед хаосом, влекущим души

Во мрак. Хочу, молчание разрушив,

Смерть обмануть, покуда спит она,

Мой вечер не забудется — одна

Его звезда сто прочих солнц затмила,

Я славлю вас, отдавшихся мне, милых

Наперсников великих тайн! Вы — те,

С кем преклонял колени в темноте,

В божественном восторге узнаванья.

Любовь — маяк, ведущий нас в тумане,

Вот город — мы строители и знать,

Вот кесарь — мы учили умирать.

Я до конца с любимыми моими,

Во имя юности — любви во имя

Их имена я золотом на стяг

Впишу, и сполох пламени во мрак

Орлы мои взметнут, пусть вдохновенье

Подарит искры многим поколеньям,

А время-ветер их развеет в срок…

Вот что любил я:

Синий ободок

На белой чашке, легкое проворство

Пылинок, крыши мокрые и черствый

Ломоть, что с другом разделил моим,

И радугу, и горький сизый дым

Костра, и росы на прохладных донцах

Бутонов, сон цветов под жаром солнца

О том, как стаи бабочек ночных

Слетятся под луной испить из них.

И мягкость простыней — залог покоя,

И одеял касание мужское —

Их поцелуй щетинист и колюч.

И скрип доски, клубы свинцовых туч.

Машины мощь — прекрасной и бесстрастной,

Горячая вода и мех атласный,

Знакомый запах старого пальто,

И пальцев нежный запах, или то,

Как пахнет прядь волос, почти бесплотных,

И как тосклива затхлость трав болотных.

Бесчисленна толпа имен родных!

Журчащий кран, бормочущий родник,

Смех, пение и боль, привычка к боли,

И поезд запыхавшийся, и поле,

Пески, лохмотья пены кружевной,

Забытые отхлынувшей волной

На мокрой гальке. И железа важность

Холодная, и черной глины влажность.

Сон, и макушки гор, тропа к реке,

И глянцевый литой каштан в руке.

И лужицы в траве, и гибкий прут —

Люблю их всех. И все они умрут

Бессилен я их взять с собой, когда

Стучаться буду в смертные врата,

Они рассеются с притворным вздохом.

Забыв о назначении высоком,

И узы разорвут, и втопчут в пыль

Священный договор, который был

Скреплен любовью. Правда, я воскресну,

Найду друзей, пока еще безвестных,

Любовь раздам.

Всему придет черед…

Но самое любимое умрет.

Они стареют все, над ними всеми

Не властен я.

Их сдует ветер-время.

Любимые, изменники! Сейчас

Примите дар прощальный: пусть о вас

Все любящие вспомнят, скажут: «Было

Любви достойно все, что так любил он!»[20]

[Джеймс Эдвин Рук скончался от рака в июле 1971-го в возрасте 83 лет. — Прим. ред.]

Примечания

1

«Dulce et decorum est / Pro patria mori» («Сладка и прекрасна за родину смерть») — Гораций, «гибли за Родину, но смерть их была не сладка и не прекрасна».

2

Пер. А. Шадрина.

3

Диди-мау — испорченное вьетнамское «иди быстро».

4

Сигфрид Сассун, «Звенят лопаты…»

Сассун родился в 1886 г., учился в Мальборо-колледже и Клэр-колледже в Кембридже. Служил в Суссекском полку и полку Королевских уэльских фузилеров. Он прослыл невероятно храбрым офицером и был тяжело ранен и награжден «Военным крестом» еще прежде, чем принял участие в Битве на Сомме.

Сассун был первым крупным поэтом, выражавшим резкое недовольство отсутствием сколько-либо ощутимых сдвигов в войне, и его жесткие реалистичные стихи стали образцом для целого поколения поэтов Первой мировой. Антивоенная протестная поэзия Сассуна поначалу была истолкована как симптом военного невроза, и он был отправлен в санаторий, где познакомился с Уилфредом Оуэном, другим блестящим молодым поэтом, выражавшим антивоенные настроения. Оуэн писал о Сассуне следующее: «Ты для меня — Китс + Христос + пророк Илия + мой полковник + мой духовник + Аменхотеп IV в профиль».

В отличие от очень многих более молодых поэтов Сассун выжил на войне и впоследствии стал литературным редактором газеты «Дейли Гералд». На протяжении всей писательской карьеры он постоянно обращался к своим военным впечатлениям, и его беллетризованная автобиография «Воспоминания пехотного офицера» является одним из самых известных мемуарных свидетельств о Первой мировой войне. Сигфрид Сассун умер в 1967 г.

Здесь и далее текст из «Примечания „О реальных поэтах“», который размещался в конце книги и для удобства был сделан в виде сносок — Примечание верстальщика.

5

А. Г. Уэст, «Ночная разведка».

6

А. Г. Уэст, «При свете лишь одних ракет…».

7

Образы взяты из стихотворения Руперта Брука «Страстно влюбленный».

Руперт Брук — наиболее типичный романтический военный поэт. Он родился в 1887 г., учился в привилегированной частной школе Рагби и Королевском колледже Кембриджа. Был произведен в офицеры Королевской военно-морской дивизии своим поклонником, первым лордом Адмиралтейства Уинстоном Черчиллем, участвовал в боевых действиях под Антверпеном в 1914 г., писал патриотические стихи о своей готовности (почти желании) умереть за отечество и умер от заражения крови во время транспортировки в Галлиполи в 1915 г. Брук был погребен на греческом острове Сирос, и его жизнь, поэзия, смерть и похороны стали легендой. Великолепные, но излишне романтические стихи Руперта Брука о войне разительно отличаются от горькой и скорбной поэзии его современников, увидевших ужасы позднейших сражений и бездарную глупость затяжной войны на истощение.

8

Данте Алигьери, «Божественная комедия», песнь 3 (пер. М. Лозинского).

9

Уилфред Оуэн, «…На искаженном дьявольской гримасой…».

Родился в 1893 г., учился в Беркенхедском институте и Лондонском университете. В 1915 г. вступил в полк Artist's Rifles, сражался во Франции с января 1917 по июнь 1917 г., когда был комиссован по состоянию здоровья и с диагнозом «нервное расстройство» отправлен в санаторий, где встретился с Сигфридом Сассуном, вскоре ставшим его учителем. Сассун познакомил Оуэна с поэтами Робертом Грейвзом и Робертом Николсом, которые оба воевали на Сомме. Несмотря на свое возмущение бездарным ведением войны и пацифистские настроения, Оуэн вернулся на фронт и стал командиром роты, поставившим перед собой задачу уберечь своих солдат от смерти. «Я весь дотла выжжен, — писал он незадолго до смерти. — Я не вынимаю сигареты изо рта, когда снова и снова пишу „погиб в бою“ на документах».

Уилдфред Оуэн был награжден «Военным крестом» за исключительную храбрость в октябре 1918 г. и был убит пулеметной очередью у канала Самбра 14 ноября 1918 г. Многие считают его лучшим поэтом Первой мировой войны.

10

Из архива медицинских документов Первой мировой войны.

11

Строевая песня 13-го батальона стрелковой бригады.

12

Сигфрид Сассун, «Славолюбие женщин» (пер. М. Зенкевича).

13

Чарльз Сорли, «Шагай, солдат…».

Родился в 1895 г., учился в Мальборо-колледже, получил стипендию для поступления в Юниверсити-колледж, но в августе 1914 г. вступил в Суффолкский полк. Через год получил звание капитана. Был убит в ходе боевых действий под Лосом 13 октября 1915 г. Хотя к моменту смерти Чарльзу Сорли было всего двадцать лет, Джон Мейсфилд и многие другие считали его самым многообещающим из поэтов Первой мировой войны. Его сборник «Мальборо и другие стихотворения» вышел в свет в 1917 г. и снискал большую популярность. «Песню бегущих налегке солдат» учило наизусть не одно поколение школьников.

В одном своем письме домой, к которому приложены стихи, Сорли писал: «Вы заметите, что стихи мои большей частью так же небрежны и угловаты, как почерк: они написаны в разное время и замусолились в кармане, но у меня нет — и, вероятнее всего, в ближайшем будущем не будет — времени шлифовать строки».

14

Чарльз Сорли, «Когда в твой сон мильоны мертвецов…» (пер. Ю. Маслова).

15

Солдатская шуточная песня «Господь потратил уйму сил…».

16

Эндрю Марвелл, «Определение Любви» (пер. А. Шадрина).

Строки цитирует Гай Чапмен в своей книге воспоминаний «Безудержное расточительство», изданной в 1933 г. В мемуарах представлен взгляд офицера на Первую мировую войну и битву на Сомме, и посвящены они «солдатам, ныне обратившимся в горстку христианского праха». Гай Паттерсон Чапмен родился в 1889 г., служил в 13-м батальоне и полку Королевских фузилеров с 1914 по 1920 г. Он один из немногих литераторов, которые после войны остались на сверхсрочную службу в армии. Впоследствии адвокат, издатель, историк и профессор современной истории Лидского университета Чапмен умер в 1972 г.

Поэт Эндрю Марвелл жил с 1621 по 1678 г.

17

А. П. Герберт, «С инспекцией прибывший генерал…».

Офицер Королевской военно-морской дивизии Алан (А. П.) Герберт присутствовал при разносе, который генерал Шют устроил 63-й дивизии за грязные траншеи. Дивизия только что сменила на позициях португальцев, и замечания Шюта возмутили людей. Стихотворение Герберта стало песней, которая пелась на мотив «Я в саване брезентовом лежу…» и быстро распространилась по дивизии, а потом и по всей армии.

Парадокс ситуации заключался в том, что генерал Шют, хотя он и славился чистоплюйством и придирчивостью, у многих вызывал искреннее восхищение своей чрезвычайной храбростью и готовностью совершать вылазки на «ничейную землю» с разведывательными группами. Благодаря шуточному стихотворению Герберта сегодня имя Шюта чаще всего ассоциируется со строками «С инспекцией прибывший генерал…».

18

Байрон (Джордж Гордон, лорд), «Шильонский узник и другие стихотворения 1816 года» (пер. Зинкевича).

19

Уилфред Оуэн, «Кто эти люди?..».

20

Руперт Брук, «Страстно влюбленный».

Content

Дэн Симмонс
ДВУЛИКИЙ ДЕМОН МАРА. СМЕРТЬ В ЛЮБВИ

БЛАГОДАРНОСТИ

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЭНТРОПИЯ В ПОЛНОЧНЫЙ ЧАС

СМЕРТЬ В БАНГКОКЕ

ЖЕНЩИНЫ С ЗУБАСТЫМИ ЛОНАМИ

ФЛЭШБЭК

СТРАСТНО ВЛЮБЛЕННЫЙ

Примечания