Ритчи Джек

Сколько вам лет?

— Сколько вам лет? — спросил я.

Он не спускал глаз с пистолета у меня в руке.

— Послушайте, мистер… В кассе не так уж много, но берите всё. Я шума не подниму.

— Не нужны мне ваши грязные деньги. Сколько вам лет?

— Сорок два года, — удивлённо ответил он. Я прищёлкнул языком:

— А жаль… Вы бы прожили ещё лет двадцать, а то и все тридцать — если бы потрудились быть повежливее.

Он ничего не понял.

— Я убью вас, — сказал я, — единственно из-за этой марки в четыре цента, да ещё из-за ментоловых леденцов.

О ментоловых леденцах он и понятия не имел, но при упоминании о марке побледнел. Его лицо задёргалось от отчаяния.

— Вы — сумасшедший! Вы не сможете убить меня из-за такой ерунды!

— Да нет, смогу.

Что я и сделал.

Когда доктор Бриллер сообщил мне о том, что мне осталось жить всего четыре месяца, я был поражён:

— Вы уверены, что не спутали рентгеновские снимки? Может быть мой оказался по ошибке не в той пачке?…

Он покачал головой:

— Я провёл повторное обследование. В медицине такая предосторожность необходима.

Это случилось во второй половине дня. Я с надеждой подумал о том, что лучше бы мой смертный час пришёлся на утреннее время: было бы веселее.

— В подобных случаях, — продолжал Бриллер, — перед врачом встаёт проблема выбора: сразу же сообщать всё пациенту или нет? Лично я предупреждаю своих больных заблаговременно. Это позволяет им вовремя закончить свои дела и, как бы это выразиться, немного посумасбродничать. — Он подвинул к себе лист бумаги.

— К тому же я пишу книгу. Могли бы вы сказать, чему собираетесь посвятить оставшееся вам время жизни?

— Я, право, не знаю. Новость для меня несколько неожиданная, вы понимаете…

— Конечно, — ответил Бриллер. — Дело терпит. Но если примете решение, предупредите меня, ладно? В моей книге речь пойдёт о том, как люди распоряжаются временем, когда точно знают срок своей смерти.

Он скомкал бумагу.

— Зайдите недели через две-три. Таким образом мы сможем проследить за развитием ваших склонностей.

Он проводил меня до дверей.

— Я описал уже двадцать два случая, вроде вашего. — Его глаза загорелись. — Убеждён, что это будет бестселлер!

До сих пор я жил, в общем, недурно, хотя и без особого блеска: ничего не приносил в мир и ничего не забирал у него… Больше всего я ценил покой. Жизнь и без того сложная штука, чтобы ещё вмешиваться в чужие дела.

Так что же мне всё-таки делать в оставшиеся от моей скромной жизни четыре месяца?

Не помню, как долго я бродил, размышляя над этим, пока не оказался у перекинутого через озеро моста. Вдали раздавалась музыка и звуки начинающегося циркового представления.

Вскоре я шёл по аккуратной аллее, уставленной на радость детям рекламными щитами. Добравшись до центрального входа в балаган, я увидел сидящего в высокой будке безучастного ко всему кассира.

К нему подошёл добродушный пожилой мужчина в сопровождении двух маленьких девочек и протянул несколько картонных прямоугольников, судя по всему — благотворительных билетов.

Кассир быстро проглядел лежавший перед ним лист бумаги. Его лицо сделалось подчёркнуто строгим, он глянул на мужчину и девочек взглядом, не предвещавшим ничего хорошего. Затем с полной невозмутимостью разорвал поданные билеты в мелкие клочки и пустил их по ветру.

— Билеты ваши гроша ломаного не стоят, — сказал он.

Мужчина покраснел.

— Я вас не понимаю.

— Вам оставили афиши, а вы их не вывесили, — отрезал контролёр. — Вали отсюда, голь перекатная!

Девочки с удивлением посмотрели на отца. Что он ответит?

Мужчина не двинулся с места, хотя побледнел от бешенства. Казалось, он сейчас что-то скажет, но взгляд его останови детях. Он закрыл глаза, чтобы собраться с мыслями и произнёс:

— Пойдёмте, доченьки. Пора домой.

Он зашагал по аллее, и девочки смущено и молча последовали за ним.

Я подошёл к кассиру:

— Зачем вы это сделали?

Он глянул на меня:

— А вам какое дело?

— Самое непосредственное.

Он несколько растерялся.

— Дело в том, что они не вывесили афиши. За две недели до прибытия цирка мы отправляем в город ребят с афишами о нашем представлении. Они предлагают их повсюду, в магазинах, в лавках, в аптеках, где они должны висеть на виду до прибытия труппы и во время гастролей. Вместо оплаты оставляют два-три благотворительных билета. Но мало кто догадывается, что мы проверяем развеску. Если к нашему прибытию афиш на месте нет, благотворительные билеты аннулируются.

— Понятно, — ответил я. — И вы, не отходя от кассы, разрываете их в клочья прямо на глазах у детей. Вполне возможно, что этот мужчина снял ваши афиши в своей лавке чуть раньше срока, или билеты дал ему кто-нибудь другой.

— Это не имеет значения. Билеты недействительны.

— Формально, вы, возможно, и правы. Но неужели вы не понимаете, что вы наделали? Унизили отца на глазах его детей. Нанесли такой удар по самолюбию, который ни он, ни они никогда уже не забудут. Что вы на это скажете?

— Вы что, легавый?

— Нет, я не из полиции. Для детей в таком возрасте их отец — лучший в мире, он самый сильный, самый смелый. Но вот какой-то тип оплевал их отца, а тот ничего не ответил.

— Я разорвал благотворительные билеты. Почему бы ему не купить обычные? Да и кто вы такой, в конце концов? Из муниципальных, что ли?

— Нет, в муниципалитете я не служу. Вы вполне могли сказать: «К сожалению, мистер, ваши билеты недействительны» и объяснить всё, как подобает воспитанному человеку.

— Ну, во-первых, за воспитанность мне не платят, — кассир оскалил свои жёлтые зубы. — А во-вторых, мне нравится рвать благотворительные билеты. Доставляет огромное удовольствие. И вообще, мистер, будьте любезны и проваливайте отсюда, пока я сам не помог вам это сделать.

Приехали, подумал я. Вот один из тех людей, которые пользуются своей крохотной властью, чтобы изобразить из себя Цезаря. Жестокое животное, лишённое отзывчивости и обречённое всю свою жизнь причинять другим боль. Эту тварь следовало стереть с лица земли.

Я купил пистолет тридцать второго калибра и коробку патронов. Семьи и близких у меня не было, а жить мне осталось всего четыре месяца.

Солнце клонилось к озеру, когда я вернулся на автобусе к балагану. Я посмотрел в конец аллеи. Кассир по-прежнему восседал в своей будке.

Как мне подойти к нему? Как выстрелить? Вопрос разрешился сам собой: я увидел, как к кассе подошёл сменщик, и кассир, закурив сигарету, неторопливо отправился по аллее к берегу озера.

Я настиг его на повороте, у зарослей кустов. Место было пустынное, хотя шум балагана явственно сюда доносился.

Он услышал мои шаги и обернулся. На его лице появилась недобрая ухмылка, и он нарочито почесался. Потом увидел мой пистолет, и глаза его полезли на лоб.

— Сколько вам лет? — спросил я.

— Эй, мистер, — быстро заговорил он. — У меня в кармане и десятки нет…

— Сколько вам лет? — повторил я.

Он нервно заморгал.

— Тридцать два года.

Я печально покачал головой.

— Вы могли бы прожить до семидесяти. Представьте себе: ещё тридцать — сорок лет, если бы вы позаботились быть человечнее.

Он побледнел.

— Вы спятили?

— Возможно.

Я нажал на курок.

Выстрел прозвучал негромко и совсем не так, как я ожидал; к тому же он потерялся в шуме балагана.

Кассир согнулся и как сноп повалился на землю. Он был мёртв.

Я присел на ближайшую скамейку и стал ждать полицию. Прошло пять минут, потом десять. Казалось, выстрела никто не услышал.

Я вдруг почувствовал, что чертовски голоден. С самого утра ничего не ел, и перспектива провести ещё полдня в полицейском участке за допросом показалась мне невыносимой. К тому же у меня разболелась голова. Я вырвал из записной книжки листок и написал:

«Можно простить сорвавшуюся с языка грубость. Но жизнь, исполненная жестокости и хамства, непростительна. Этот человек заслужил свою смерть».

Я хотел подписаться, но решил, что сойдут и инициалы. Мне не хотелось, чтобы меня арестовали, прежде чем я поужинаю и приму таблетку аспирина.

Я сложил листок и сунул его в нагрудный карман мёртвого кассира.

На обратном пути я никого не встретил. Я зашёл к Вешлеру, лучший ресторан города. Вообще-то его цены мне не по карману, но на этот раз я позволил себе раскошелиться.

После ужина я подумал, что небольшая вечерняя прогулка на автобусе не причинит мне зла. Мне нравились автобусные поездки по городу, тем более что вскоре свобода моих передвижений будет весьма ограниченной.

Водитель автобуса был очень нетерпелив и, казалось, видел в пассажирах своих личных врагов. Впрочем, давки в автобусе не было и стоял очень милый вечер.

На Шестьдесят восьмой улице у тротуара ждала хрупкая маленькая старушка с седыми волосами. Чертыхнувшись, водитель остановил автобус и открыл двери. Старушка улыбнулась и слегка поклонилась сидящим в автобусе. Она поставила ногу на нижнюю ступеньку: было очевидно, что её жизнь состоит скорее из неторопливых прогулок, чем из поездок на автобусе.

— Ну-с, — грубо прикрикнул водитель. — До вечера будем подниматься?

Старушка покраснела и, задыхаясь, сказала:

— Извините, пожалуйста.

Она протянула ему купюру в пять долларов.

— Мелочи нет что ли? — прорычал водитель, вперив в неё ненавидящий взгляд.

Она зарделась ещё больше.

— Кажется, нет. Сейчас посмотрю…

Водитель явно обогнал расписание и торопиться ему было некуда. Чувствовалось, что ему очень нравится сама ситуация.

Старушка отыскала монету в двадцать пять центов и смущённо протянула ему.

— В кассу! — отрубил водитель.

Она быстро опустила монету в специальный ящик. Водитель газанул да так неожиданно, что старушка чуть не упала. С огромным трудом она удержалась.

Она бросила на пассажиров умоляющий взгляд — как будто ей было неловко за то, что не сумела быстро подняться в автобус, сразу найти монету и к тому же чуть не упала. На лице её застыла жалкая улыбка.

На подъезде к Восьмидесятой улице она нажала кнопку звонка, поднялась и подошла к передней двери.

Водитель остановил автобус и недовольно посмотрел на неё.

— Вон задняя дверь. Вы когда-нибудь научитесь правильно выходить?

Выходить действительно принято в заднюю дверь, особенно когда автобус переполнен. Но сейчас в нём не было и десятка пассажиров, которые мирно читали свои газеты без малейшего намерения выходить.

Старушка побледнела, повернулась и вышла через заднюю дверь. Вечер для неё был явно испорчен. Вряд ли она часто выходила из дома, так что сегодняшняя поездка запомнится ей надолго.

Я доехал до кольца.

На конечной остановке я остался один. Водитель развернул автобус и остановился. Место было пустынное, плохо освещённое. На остановке никого не было. Водитель бросил взгляд на часы, закурил, а потом обернулся ко мне:

— Если надумали ехать обратно, мистер, платите за билет ещё четверть доллара. Нечего тут на холяву раскатываться.

Я встал с места и неспеша подошёл к кабине.

— Послушайте, сколько вам лет?

— Это вас не касается, — ответил он грубо.

— Вероятно, около тридцати пяти. Могли бы пожить ещё лет тридцать, а то и больше…

Я вынул пистолет. Сигарета выпала из его рта.

— Берите деньги, — сказал он.

— Деньги мне не нужны. Я думаю сейчас о старухе, которую вы обидели, о многих других женщинах, о беззлобных и безропотных мужчинах, о весёлых ребятишках. Знайте, что вы — преступник. Вашим преступлениям нет никакого оправдания. Ваше существование бессмысленно.

После чего я выстрелил.

Потом сел и стал ждать. Прошло минут десять, а я всё сидел наедине с убитым. И вдруг почувствовал, что невероятно хочу спать. Просто безумно. Не лучше ли сперва проспаться как следует, а потом сдаваться полиции?

Я написал на листке бумаги, что меня заставило убить водителя, подписался инициалами и, как обычно, положил убитому в карман.

Прогулявшись километра два, я поймал такси и поехал домой. Заснул глубоким сном, видел приятные и даже весёлые сны, проснулся около девяти утра.

Приняв душ и сытно позавтракав, я выбрал свой лучший костюм. Потом вспомнил, что уже два месяца не платил по счёту за телефон. Я выписал чек, положил его в конверт, надписал адрес. Заметил, что у меня кончились почтовые марки, и решил зайти перед полицейским участком на почту.

По пути я сообразил, что марки продают в аптеке за углом, как раз по пути. Раньше я сюда не ходил. Хозяин, одетый в белый халат, сидел и читал вслух газету, рассыльный его слушал. На мой приход он не обратил внимания.

— На листке бумаги нашли отпечатки пальцев, — сказал он. — Его почерк известен, инициалы тоже. Почему же полиция медлит?

Рассыльный пожал плечами.

— На кой чёрт отпечатки, если убийца не найден? И что толку от почерка, если его не с чем сравнить? И хотел бы я знать, сколько тысяч горожан имеют инициалы «Л. Т.»?

— Ну, я пошёл, — добавил он минуту спустя.

Аптекарь углубился в газету. Я кашлянул. Он перевернул страницу и поднял голову.

— Слушаю.

— Мне, пожалуйста, марку за четыре цента.

Лицо у него стало таким, будто я ткнул ему кулаком в бок. Он пристально поглядел на меня с полминуты, поднялся со стула и медленно направился в другой конец аптеки.

Я пошёл было за ним, но что-то отвлекло моё внимание. Вскоре я почувствовал спиной его тяжёлый взгляд и обернулся.

Аптекарь стоял в другом конце аптеки, пренебрежительно сжимая между пальцами марку в четыре цента.

— Вы что, думаете, что я сам её вам принесу?

И тогда я вспомнил о шестилетнем мальчике, которому неожиданно досталось пять центов. Не один, как обычно, а целых пять. В те времена конфеты продавались по центу штука.

Он был так поражён выставленными в витрине конфетами (не менее двадцати сортов), что пришёл в состояние блаженной нерешительности. Какие выбрать? Красные сосульки? Конфеты с ромовой начинкой? Карамель? Но только не ментоловые леденцы, которые он терпеть не мог.

И тут он почувствовал, что на него смотрит продавец. Тот стоял за прилавком и постукивал ногой. Его глаза выражали нетерпение, хуже того — гнев.

— Ты что, весь божий день будешь думать, как потратить свой паршивый пятак?

Для своих лет мальчик этот был невероятно чувствителен. Ему показалось, что его ударили. Его пять драгоценных центов уже ничего не стоили. Этот человек их презирал. И его презирал не меньше.

Оглушённый и ослепший, мальчик наугад ткнул пальцем в витрину:

— Вот эти — на все деньги.

А когда вышел из магазина, обнаружил в пакетике ментоловые леденцы. Но ему было всё равно. Что бы там ни лежало, мальчик ни к чему бы не прикоснулся.

И вот теперь я посмотрел на аптекаря, а потом на марку в четыре цента. Я заметил в его взгляде пренебрежение и отвращение, которые он испытывал ко всем, кто не способствовал его процветанию. Если бы я купил какой-нибудь дорогой сувенир, которые разглядывал в витрине, он наверняка расплылся бы в подобострастной улыбке.

Я подумал о марке и о ментоловых леденцах, которые выкинул в урну много лет тому назад.

Потом подошёл к нему ближе, оглянулся и вынул из кармана пистолет:

— Сколько вам лет?

Когда он упал мёртвый, я задержался лишь для того, чтобы оставить записку. На этот раз я отомстил за себя, и потому мне сразу захотелось чего-нибудь выпить.

Чуть поодаль я зашёл в небольшой бар и спросил коньяк с содовой.

Вскоре послышалась сирена полицейской машины. Бармен подошёл к окну.

— Кажется, на нашей улице, — сказал он, застёгивая пиджак, — Схожу посмотрю, что там случилось. Если кто-нибудь зайдёт, скажите, что скоро вернусь.

Он поставил на стойку бутылку коньяка.

— Угощайтесь, а потом скажете, сколько выпили.

Пока я безмятежно потягивал коньяк, мимо пронеслись ещё две полицейские машины, а потом скорая помощь.

Бармен вернулся минут через десять в сопровождении клиента.

— Дай пива, Джо, — сказал тот.

— С меня за две рюмки, — сообщил я бармену.

Джо взял мои деньги.

— Убили хозяина аптеки. Говорят, дело рук того парня, который убивает всех, кто ему хамит.

— Откуда известно? — спросил клиент. — Может быть, просто ограбление?

— Ну нет. Фред Мастерс, хозяин телевизионной мастерской, что напротив, обнаружил труп и записку на нём.

Клиент положил на стойку монету.

— Я о нём и слезы не пролью. Всегда обходил его аптеку стороной. Он так обслуживал, будто делал тебе одолжение.

— Да, в нашем квартале о нём мало кто пожалеет, — подтвердил Джо. — Изрядный был скандалист.

Я хотел было вернуться в аптеку и сдаться полиции, но вместо этого заказал ещё коньяку и раскрыл записную книжку. Я начал составлять список.

Удивительно, как они, один за другим, всплывали в память. Набралось немало всяких случаев и историй: одни были делом принципа, другие — память об оскорблении, в третьих я участвовал как свидетель, но чувствовал себя не менее задетым, чем жертва.

Когда полчаса спустя я покинул бар, я понял, что мне есть ещё над чем поработать. Последующие дни будут наполнены бурной деятельностью. Между прочим, я буду особо внимателен к тем, кто даже не помнит, что натворил.

Я заглянул в ресторанчик поблизости.

Официантка прервала разговор с кассиршей и подошла ко мне:

— Что вам угодно?

Я заказал жаркое с помидорами.

Жаркое было таким, какое и в нашем убогом квартале найти было трудно. Протянув руку за чайной ложкой, я нечаянно уронил её на пол.

— Извините, вас не затруднило бы принести другую? — обратился я к официантке, подняв ложку.

Она гневно подошла к столику и буквально вырвала у меня ложку:

— У вас что, паралич, что ли?

Скоро она вернулась и с прежним гневом направилась к моему столику.

Внезапная мысль резко изменила выражение на её лице. Даже походка изменилась, и когда она, наконец, дошла, ложка мягко, я бы даже сказал нежно, опустилась на скатерть.

— Прошу прощения, если я показалась недостаточно любезной, — сказала она с нервным смешком.

Я принял её извинение и ответил:

— Ну, что вы…

— Вы можете ронять ложки сколько вашей душе угодно: я с удовольствием принесу новые.

— Спасибо.

Я занялся своим кофе.

— Вы действительно не рассердились? — настойчиво спросила официантка.

— Ну что вы, что вы! Ничуть.

Она взяла газету, что лежала на соседнем пустом столике.

— Прошу вас! Можете почитать за кофе. Бесплатный подарок от нашего ресторана…

Когда официантка отошла от меня, я заметил, что кассирша смотрит на неё округлившимися глазами.

— Что с тобой, Мейбл?

Мейбл с опаской оглянулась:

— Никогда не знаешь, с кем имеешь дело. В нынешние времена лучше быть вежливым.

Я читал, прихлёбывая кофе. Одна заметка меня особенно заинтересовала. Некий мужчина накалил на плите горсть монет и бросил их детям, обходившим дома в канун Праздника всех святых. Суд приговорил его к жалкому штрафу в двадцать долларов.

Я записал его имя и адрес.

Доктор Бриллер закончил осмотр.

— Можете одеваться, мистер Тернер.

Я взял рубашку.

— Не появилось ли со времени моего последнего визита какое-нибудь чудодейственное лекарство?

Он добродушно рассмеялся.

— Кажется, ещё нет…

Он посмотрел на меня, что-то вспоминая:

— Кстати, вы решили, как проведёте оставшееся вам время?

Решение было принято, но я предпочёл ответить:

— Ещё нет.

Казалось, он встревожился.

— Лучше было бы что-нибудь решить… Вам остаётся всего три месяца. Обязательно сообщите мне, как только надумаете.

Пока я одевался, Бриллер присел в кресло и развернул оставленную на столе газету.

— Занятный убийца, не правда ли?

Он перевернул страницу.

— Но больше всего, пожалуй, меня удивляет реакция публики. Вы читали письма, которые публикуют сейчас газеты?

— Нет.

— Его убийства пользуются почти всеобщим одобрением. Некоторые читатели готовы предоставить убийце необходимые фамилии и адреса.

Надо бы выписать эту газету, подумал я.

— Кроме того, — продолжал Бриллер, — волна вежливости, как цунами, затопила город.

Я застегнул пиджак.

— Мне прийти через две недели?

Он отложил газету.

— Да. И постарайтесь смириться со своей судьбой. Все мы когда-нибудь умрём.

Да, но день собственной смерти был ему неизвестен и располагался где-то за пределами обозримого будущего.

Доктор Бриллер принимал меня вечером: было около десяти, когда я вышел из автобуса и направился в сторону дома.

Не дойдя до угла, я услышал выстрел. Повернул на Милдинг-Лейн и увидел на пустом тротуаре невысокого мужчину с пистолетом, склонившегося над мёртвым телом.

Я подошёл ближе.

— Бог мой, да ведь это полицейский! — воскликнул я.

Мужчина поднял голову.

— Мой поступок может показаться чрезмерным, но он разговаривал со мной совершенно неприемлемым образом…

— Понятно, — сказал я.

— Я оставил машину поблизости. А фараон поджидал, когда я вернусь к ней. Оказалось, что я забыл взять водительские права. Я бы, конечно, не пошёл на эту крайнюю меру, если бы он ограничился обычным внушением. Ибо я виновен и полностью это признаю. Но он допустил оскорбительные выпады, в недопустимом тоне выразился о моих умственных способностях и внешнем виде, высказал нелепое предположение, не украл ли я этот автомобиль, а под конец, верите ли, позволил себе усомниться в том, законнорождённый ли я…

От волнения я прикрыл глаза.

«Как он смел! Поверьте мне, моя мать была просто ангел. Ангел!»

Я вспомнил, как тоже нарушил когда-то правила уличного движения, правда, при переходе дороги. Я бы согласился на выговор и даже на штраф, но полицейский счёл за лучшее произнести проповедь, сдобренную ругательствами и насмешками — и всё это на глазах у любопытствующих пешеходов. Да, это было унизительно.

Мужчина посмотрел на пистолет в своей руке.

— Я купил его сегодня: думал воспользоваться им после беседы с нашим водопроводчиком. Вот уж кто действительно хам.

— Водопроводчики неисправимы, — подтвердил я.

Мужчина вздохнул:

— Теперь, вероятно, мне следует сдаться полиции.

Он посмотрел на меня, потом кашлянул.

— Или лучше написать пару слов? Знаете, я читал в газете…

Я предложил ему листок из записной книжки.

Он написал несколько строк, подписался своими инициалами и заткнул бумажку между пуговицами на форме полицейского. Мужчина вернул мне записную книжку:

— Надо бы и мне обзавестись такой.

Он распахнул дверцу машины.

— Не позволите ли подбросить вас к дому?

— Благодарю вас. Сегодня изумительный вечер: я бы предпочёл прогуляться.

Какой милый и симпатичный человек! Когда он отъезжал, я не мог удержаться от доброй улыбки.

Жаль только, что в наше время таких мало.

Content

Ритчи Джек Сколько вам лет?