Гарри Килворт

ПОСЛЕДНЯЯ ТАЙНА

Чего только не натерпелся Туманный в последние несколько месяцев! Мы пережили нашествие мышей-вампиров, засланных с континента. Они охотились за жителями города и высасывали из них кровь!

И все же всегда найдется кто-нибудь, кто поднимется над массами и отважно вступит в схватку со злом! Таким героем на сей раз оказался достопочтенный Остронюх Серебряк, близкий друг моего хозяина, лорда Легкомысла Мудрого. Серебряк с помощью своих друзей — ветеринара Брионии Живорез и неразлучных Грязнули и Плаксы — уничтожил не только гнездо вампиров на Поднебесном, но и самого их предводителя, жуткого графа Рянстикота.

Сейчас на Поднебесном все спокойно, за исключением того, что мэр Недоум с сестрой Сибил во всеуслышание оплакивают, бесценную коллекцию фарфоровых ваз династии Кротов, вдребезги разбитую вышеупомянутыми ласками-героями. Надобно заметить, что во время нашествия вампиров кузен Остронюха Серебряка Баламут тоже отличился, попытавшись на долгое время усыпить столичный город. Для этой злодейской акции он привез из дальних странствий необыкновенную почву и вырастил на ней цветы, выделяющие снотворный газ. Остронюх разгадал его гнусный замысел и уничтожил вредоносные растения, правда вместе с антикварными вазами! Да, может быть, они и были бесценны, но совершенно безвкусны! Так что в эстетическом отношении мир от потери этих ваз только выиграл — таково мое скромное мнение.

Итак, что же готовит, будущее моим соплеменникам Остронюху Серебряку и его друзьям? Я слышал, пришло письмо от Великого Панголина, императора Катая. Если я правильно понял моего дальнего родственника, слугу посла в этой стране, Великий Панголин, нуждается в услугах Нюха. Если это так, то я предвижу в ближайшем будущем увлекательные приключения для Брионии Живорез, Грязнули и Плаксы, ибо они непременно последуют за великим детективом. При этом я ничуть не завидую им. Я поэт и предпочитаю тяготам дальних путешествий уют моей маленькой комнатки. Вдобавок, обладая литературным даром и неуемной фантазией, я смогу при желании записать их рассказы с правдивостью летописца и пережить их приключения как свои собственные. Многие говорят, что у меня точная лапа, и написанное мной вызывает зависть у собратьев-литераторов. Пребывая в здравом уме и твердой памяти, я абсолютно согласен с этим!

Из дневника ласки Голубка,

камердинера лорда Легкомысла Мудрого

1

Когда госпожа Хлопотуша постучала, Нюх Серебряк, частный детектив, жарил тосты для своего друга — ветеринара Брионии Живорез. Дверь уже была приоткрыта, и квартирная хозяйка, не дожидаясь приглашения, просунула в нее любопытную пушистую мордочку.

— Входите, входите! — пригласил Нюх. — Проходите, госпожа Хлопотуша. Вы же знаете, если дверь открыта, церемонии необязательны.

— К вам мэр! — дрожащим от ужаса голосом произнесла госпожа Хлопотуша. — Сам господин Недоум, наш мэр!

— Ну и что с того, что мэр? — подняв глаза от монографии по анатомии лягушек, спросила Бриония. — Где он?

— На крыльце, — взволнованно ответила госпожа Хлопотуша. — Стоит там, белый, как вы в вашем халате, и толстый!

Меж тем мэр уже поднялся по лестнице и тяжело дышал в спину квартирной хозяйки.

— Толстый? — пыхтел он. — Где вы видите толщину? У меня солидное, корпулентное телосложение и широкая кость. Да и белая шубка делает меня массивнее… — Вдруг, поняв, что оправдывается перед простой домовладелицей, мэр грубо спросил: — Да и вообще, какое вам дело до моей величины?

От почтения госпожи Хлопотуши перед высоким начальством моментально не осталось и следа.

— Такой крупный господин, что ему и не поместиться в моем доме, — огрызнулась она. — Должна вам сказать, что в минувшие времена здесь бывали горностаи и поважнее вас! Госпожа Живорез и господин Серебряк очень уважаемые звери, но никогда не чванятся. Так что, молодой горностай, извольте соблюдать правила вежливости, иначе, помяните мое слово, вылетите отсюда прежде, чем из щели вылезет первый таракан!

С этими словами она оставила мэра пыхтеть на пороге, а сама, сердито бормоча себе под нос, тяжело спустилась по лестнице.

Мэр тем временем заглянул в дверь и удовлетворенно хмыкнул. Да эти ласки живут в настоящей лачуге. Только посмотрите, как облупилась краска на потолке и как выцвели обои! Изразцы на камине потрескались и кое-где обвалились! Невзрачные кресла с потертыми подлокотниками! Очень приятно, что они живут в бедности, — это утешает! Их паршивая крохотная квартирка не имеет ничего общего с величественным особняком, в котором обитает сам мэр, где стены залов украшены дубовыми панелями или обиты полосатым штофом! Никакого сравнения!

— Ну, все изучили, мэр? — ехидно спросила Бриония. — Тогда проходите.

Толстопуз Недоум переступил порог.

— Я, э, благодарю вас. Вы — Живорез, не так ли?

— Верно, мэр. Живорез моя фамилия и почти профессия!

Мэр поморщился. Он был брезглив. От одного упоминания о роде занятий Брионии у него сделалось головокружение.

Нюх же, протянув Брионии десертную тарелку с горячими тостами и вытерев салфеткой лапы, повернулся к Толстопузу:

— Могу вам что-нибудь предложить, мэр? Не угодно ли тостов?

— Соблазнительно, но нет, благодарю. А я кое-что вам принес, — отдуваясь, важно сказал мэр. — Письмо! — Он протянул конверт, запечатанный зеленым воском. — Письмо от Великого Панголина, императора Катая! Оно пришло к королеве с дипломатической почтой. Я как раз оказался во дворце и предложил срочно доставить его сюда. Адресовано вам, э, достопочтенный Остронюх Серебряк!

Бриония так резко подняла мордочку, что горячее масло потекло по ее бакенбардам. Новость потрясла ее. Неудивительно, что мэр самолично принес это послание. Великий Панголин! Император Катая! Восток с давних пор манил Брионию. Родина шелка и фарфора, а также ревеня, обладающего превосходными целебными свойствами. Страна халатов с длинными рукавами, джонок и сампанов, длинных, ниспадающих усов и косичек. Огромная таинственная земля!

— Письмо? Мне? — удивился и Нюх, протягивая лапу. — Как мило! А я как раз хотел узнать, как поживает старина Панголин!

Мэр разинул рот:

— Старина Панго? Неужели вы с ним знакомы, Серебряк?

— Неужели ты знаком с ним? — вслед за мэром спросила и Бриония.

Нюх весело щелкнул зубами:

— Ну ладно! Я хотел разыграть вас, будто учился с ним вместе в университете, но, как известно, император никогда не покидает пределы Катая. Насколько я понимаю, единственный житель Запада, с которым он встречался, был Марло Поко, хорек с континента. Ну, посмотрим, что пишет старик!

Нюх распечатал, конверт и вынул длинный желтый листок с изображением дракона на обратной стороне. От листка повеяло мускусным ароматом Нюх начал читать, расхаживая по комнате и шевеля губами.

— Ну?! — нетерпеливо воскликнул мэр. — Что он пишет?

Нюх оторвал взгляд от письма:

— Что пишет? Это сугубо личное письмо, мэр!

Тот разочарованно сложил лапы на брюшке.

— Ну пожалуйста, Серебряк! Ведь сам Великий Панголин! В конце концов…

Нюх вздохнул:

— Ну, раз уж вам так хочется знать, он приглашает меня посетить его Закрытый дворец. У него есть для меня работа. Кто-то украл драгоценные нефритовые туфли идола Омма, божества, изображаемого в виде крылатой землеройки. Подданные Великого Панголина не смогли найти ни самих туфель, ни воров.

— Туфли Омма? Но они бесценны! — воскликнула Бриония.

Мэр, никогда не слышавший об Омме и до которого ему не было ровно никакого дела, несказанно удивился. Подумать только, самый великий монарх мира просит Серебряка о помощи! Если бы Недоум любил путешествия, он, возможно, и позавидовал бы ласке, но Толстопуз терпеть не мог заморскую еду, заморские постели, не знал иностранных языков и отродясь не видывал заморских денег. Более того, он даже был благодарен Серебряку за то, что тот со своими дружками на маскараде у мэра перебил все вазы династии Кротов, принадлежавшие сестре Сибил. Огромные, отвратительные горшки с изображениями мерзких драконов и каких-то волнистых чудовищ!

А сейчас перед ним стоит ласка, которого не пугает все заморское. И он, этот ласка, вскоре совершит путешествие на Восток, чтобы встретиться с императором, чье слово — закон для миллионов подданных и чьи земли простираются от полюса до полюса!

Зависть? Нет! Восхищение? Тоже вряд ли. Пожалуй, немного удивления и примерно столько же благоговения.

— Ну что ж, — сказал мэр, — полагаю, вам нужно собираться в путь!

— Если я решу поехать! — ответил Нюх.

— И вы еще сомневаетесь? — поразился мэр. — Вы непременно, обязательно должны ехать! В конце концов, письмо пришло с дипломатической почтой, значит, королева тоже имеет к этому отношение. Конечно, ей всего шесть лет, но язык у нее как жало у змеи. Да и я сам, как ваш мэр, имею к этому отношение. Остронюх, вы просто обязаны ехать!

— Хорошо, я подумаю.

— Только недолго, а когда будете готовы, дайте мне знать, — попросил мэр. — Я хочу послать Великому Панголину подарок. — И он величественной походкой вышел из комнаты.

— Так ты поедешь? — спросила Бриония, убедившись, что мэр действительно ушел.

— Думаю, да, — ответил Нюх. — Но подумать все же надо. Я не собираюсь покорно говорить «да» только потому, что мэр и королева хотят услышать это.

— Разумеется!

Чуть позже Нюх отправился проведать своего друга-аристократа, лорда Легкомысла Мудрого. Серебряки и Мудрые, несмотря на то что одни были ласками, а другие горностаями, дружили уже на протяжении столетий. Легкомысл был истым аристократом. Однако в последнее время он видел, как аристократия Поднебесного приходит в упадок, и не в последнюю очередь из-за того, что принц Недоум отказался от королевского титула, чтобы стать мэром звериной части Туманного.

Легкомысл Мудрый жил в шикарном особняке, в месте, достаточно удаленном от трущобных районов Опийной Дури и Портового. Постучав, Нюх узнал, что его светлость уехал в «Прыгающие камешки». Нюх тоже состоял членом этого элитного клуба, правда бывал там не слишком часто. Он поблагодарил за информацию Голубка, ласку-камердинера, попутно отметив, что лапки слуги вымазаны синими чернилами.

В «Прыгающих камешках» Нюх нашел своего друга, с наслаждением поглощавшего сваренное всмятку яйцо ласточки.

— А, как бишь тебя!.. — воскликнул Легкомысл, считавший, что делать вид, будто забываешь имена, весьма аристократично. — Как поживаешь, старина?

— Прекрасно, Легкомысл, благодарю.

— Вот бездельники, — поднося ко рту смоченный в желтке кусочек хлеба, вздохнул лорд. Кусочек разломился пополам и упал в блюдце. — Они даже хлеб испечь толком не умеют!

— Прикажи, чтобы его слегка поджарили, перед тем как подать.

Легкомысл перебросил монокль с левого глаза на правый и поднял с блюдца вымазанный в желтке шнурок.

— Прекрасная мысль! Так в чем же дело? Кто тебе сказал, что я здесь?

— Твой камердинер, Голубок.

Морда Легкомысла помрачнела.

— Проклятые слуги, — пробормотал он. — Знаешь, чем он теперь занялся? Пишет историю рода, будь он неладен!

— Что ж, полагаю, он хочет отыскать себе какого-нибудь выдающегося предка.

— Нет, нет, он пишет историю моего рода! И каждый день с пристрастием допрашивает меня обо всех моих родственниках. Хочет познакомиться со всеми моими тетушками и дядюшками, чтобы расспросить и их. И охота ему откапывать всяких полоумных!.. Ты знаешь, один из Мудрых прошел пешком от Безымянных болот, на севере, до мыса Рыбьего Жира, причем полпути — задом наперед! Как ты думаешь, зачем он это сделал?

— Боюсь, что не знаю. Может быть, в благотворительных целях?

Легкомысл прищурился:

— Да нет, я имею в виду — зачем задом наперед. Вообще-то ходьба полезна. Укрепляет лапы и легкие. Но он прошел полпути задом наперед, чтобы передние лапы не износились раньше задних! Ты можешь себе такое представить? Трудновато с подобными родственничками сохранить фамильную гордость и чувство собственного достоинства. Кстати, не желаешь ли кофе?

Нюх пожелал, а затем объяснил причину своего прихода. У Легкомысла богатейшая библиотека. Нюх хотел бы ознакомиться с ее картографическим разделом, а проще говоря, взглянуть на карты, без пользы пылящиеся на полках.

Легкомысл озадачился:

— Да их там целая уйма!

— Мне нужны не все, а только те, на которых указана дорога в Катай.

Нюх рассказал другу, что намерен отправиться туда, чтобы помочь Великому Панголину. Легкомысл снова переместил монокль с одного глаза на другой, покачал головой и прикусил губы под великолепными распушенными бакенбардами.

— Опасное путешествие, очень рискованное. Это не одна тысяча километров! Тебе, возможно, придется столкнуться с бандитами и дикими людьми. Знаешь, ведь многие люди не любят зверей. Кстати, если верить Голубку, один, а точнее, одна из моих предков, леди Легкомысл, умерла от укусов пустынной блохи где-то в Утренней Магнолии. А еще в тамошних пустынях всегда проблема с водой. Днем она зловонная и горячая, а ночью и вообще замерзает. Так что хорошенько подумай, прежде чем ехать!

— Как говорит один мой старый друг, ходьба полезна для лап и для легких! — усмехнулся Нюх.

— Ходьба — да, но ты выбрал малоподходящий маршрут!

2

К великому гневу Эдди Сона, мэр организовал большие гонки паровых тягачей, что, без сомнения, лишь укрепит позиции соперника Сона, Джо Уля, изобретателя парового двигателя.

— Это все потому, что Уль — горностай, а я ласка, да? — бросил Сон обвинение мэру-горностаю. — Это непотизм!

Мэр сроду не слыхивал такого слова и поэтому, прежде чем ответить, посоветовался с шефом полиции, Однолюбом Вруном.

— Да никакой это не непопо… нене по… Тьфу! Непопутизм — это когда я даю доходную должность члену своей семьи. Кумовство и все такое. А мне совершенно не важно, ласка ты или горностай. Ты должен признать, Сон, что паровые двигатели приносят гораздо больше пользы, чем твои пружинные механизмы. Все твои изобретения тикают, вертятся, иногда очень мило звонят. Однако их время прошло. Они не могут состязаться с пыхтящими, шипящими и стучащими гигантами Джо Уля. Нет, прости, но в этих гонках в Городском парке будут участвовать только машины с паровыми двигателями!

Эдди Сон пулей вылетел из кабинета Толстопуза Недоума.

— Вот нахал! — фыркнул мэр. — Нашел место для скандала! Стонет, стонет, стонет! За такое поведение следовало бы арестовать его и посадить в каталажку. Есть у нас закон против стона? Если нет, обязательно надо принять. Я позабочусь, чтобы он появился в своде законов еще до следующей пятницы, а если не я, то ты.

— Но он ведь не сделал ничего плохого, мэр, — смущенно заметил шеф полиции. — Вы же сами говорили, что в этот час двери вашего дома открыты для горожан, чтобы они могли поведать вам о своих бедах.

— Да, но я предполагал, что они станут приходить и благодарить меня за улучшения в городской жизни! Разве я не отреставрировал Звенящий Роджер? — Мэр говорил об огромных башенных часах, взорванных анархистом Баламутом Серебряном, кузеном Нюха. — Хотя бы один пришел и сказал: «Ах, молодец, мэр, теперь мы все знаем, который час, и нам нет необходимости тратиться на покупку карманных часов». Кто-нибудь похвалил меня за это — кроме вас, разумеется, но вы не в счет, потому что подлизываетесь…

В это мгновение в кабинете появилась сестра мэра, принцесса Сибил. Женская половина рода Недоумов не отказалась от своих титулов, хотя если говорить о Сибил, то она пользовалась положением принцессы лишь тогда, когда устраивала балы или хотела повесить в кабинете брата новые занавески. Она очень любила своего брата, даже более того, — вероятно, она была единственным существом, любившим его.

— Толстопуз, я совершенно выбилась из сил, — сказала она и плюхнулась в кресло. — Столько благотворительных акций, что с ума сойти можно!

— Да, принцесса, вы изрядно потрудились, — заметил Врун. — Только на прошлой неделе вы обошли все приюты для ласок, раздавая апельсины.

Сибил проигнорировала слова шефа полиции.

— Я решила отдохнуть. Мне всегда хотелось совершить путешествие по Налу, посмотреть призмаиды. Я заказала билет в Бегипет, на пароход «Олеандр». Он отходит в следующий вторник.

Мэр окончательно расстроился:

— Ах, Сиб! А кто же будет укладывать меня в постель и поить горячей кроличьей кровью?

— Он, — указав на Вруна, сказала Сибил.

— Я?! — воскликнул шеф. При всей любви к сестре мэра, с таким унижением он смириться не мог. — Это не входит в мои обязанности!

— Нет, Сиб. Он будет сопровождать тебя до самого Бегипта. — Недоум повернулся к Вруну. — Присматривай за моей сестрой, Врун. Проследи, чтобы заморский климат не наделал, ей вреда. И не пей воду из Нала, Сиб! Я слышал, там много всякой заразы: печеночные трематоды, вирусы желтой лихорадки и тому подобное. Береги себя.

— Благодарю за предупреждение, Толстопуз, но я не собираюсь пить речную воду! Вечерами я буду пить розовый нектар на верхней палубе колесного парохода!

У мэра помутилось в глазах.

— Розовый — от кроличьей крови? Я уже почти готов ехать с тобой! Но, боюсь, моему желудку повредит заморская еда. Пусть о тебе позаботится Врун! А потом он по Кашемировому пути отправится в Катай.

— А зачем мне туда ехать? — удивился Врун.

— Ты последуешь за этим проклятым лаской-детективом, Серебряком! Ему поручили раскрыть там какое-то таинственное преступление. Мне нужно, чтобы ты раскрыл его сам, и тогда вся слава достанется мне, то есть нам, ясно? Я хочу, чтобы Великий Панголин прислал мне благодарственное письмо и рассказал всему свету, какой я благородный зверь.

— За мной совсем не надо присматривать! — вмешалась Сибил.

— А я и вообще не хочу никуда ехать! — воскликнул Врун.

— На этот раз вы оба поступите так, как прикажу я! — прорычал Толстопуз Недоум. — Я хочу обеспечить безопасность моей сестры и хочу, чтобы Великий Панголин считал меня своим спасителем. Вы, надеюсь, понимаете, насколько улучшат экономику нашей страны хорошие отношения с Катаем? Мы получим фарфоровую посуду, ревень, чай и рисовые лепешки! Ну, лепешек, возможно, и не получим, но уж чай — непременно! Если наладим добрососедские отношения с императором, на нас прольется денежный дождь!

— Но… — начал Врун.

— Никаких «но»! — перебил мэр. — А теперь пошли посмотрим на эти пыхтелки!

— Если ты не возражаешь, Толстопуз, я не пойду! — сказала Сибил. — Эти гонки такие шумные и неорганизованные. Лучше я посижу в библиотеке и почитаю что-нибудь о Бегипте!

— Да, там шумновато, — надевая толстое пальто и цилиндр, согласился мэр. — А вот насчет неорганизованности ты не права.

Выйдя на улицу, Толстопуз Недоум поежился. Стоял холодный, ветреный мартовский день, а он даже в хорошую погоду мерз, поскольку его предки предпочитали круглый год сохранять белые шубки. Все остальные горностаи, в том числе и шеф, пока не выпадал снег, были коричневыми и лишь в зимнюю стужу становились белыми.

— Остановим кеб? — спросил Врун, когда увидел карету, запряженную двумя желтошеими мышами.

— Нет, — последовал удивительный ответ. — На этот раз пройдемся пешком. Полезно. А по пути я буду щелкать зубами и махать лапой всем встречным. Если звери увидят, что я хожу пешком, как обычный горожанин, то на выборах получу еще больше голосов.

Мимо них проехала вереница портшезов, одни на паровой, другие — на механической тяге. Большинство жителей снимали шляпы перед мэром и шефом полиции, ибо весь город боялся их. Несколько самок позволили мэру Недоуму похлопать своих ненаглядных, пушистых деток по загривкам. Ласка-трубочист настоял на том, чтобы обменяться с мэром лапопожатием, и Недоуму пришлось потом отмывать лапу в питьевом фонтанчике. Затем за ними увязалась стайка неряшливых уличных сорванцов-ласок, которые распевали им вдогонку не слишком приятные куплеты. Когда мэр или шеф оборачивались, чтобы схватить их, те с ловкостью отскакивали в сторону.

— Где родители этих несчастных? — рявкнул мэр. — Это они во всем виноваты. Их следует засадить за решетку.

— Почти все уже там, — ответил шеф. — Поэтому сорванцы и бегают по улицам. Нам не на что кормить детей осужденных…

— Да, да, конечно, всегда во всем виноват мэр! — огрызнулся Недоум.

Когда они дошли до Городского парка, гонки уже начинались. Огромные пыхтящие монстры красного и зеленого цветов, с высокими медными трубами и сверкающими медными табличками, хаотично двигались по полю. Среди них была гигантская машина с тяговым двигателем «Городское чудо». Такой же двигатель приводил в движение «Городские куранты». Здоровенная машина с паровым двигателем под названием «Величественная сталь» передвигалась на ходулях. Еще одна, огромная, как дом, утюжила клумбы, а ее водитель боролся с медным рулевым колесом, чтобы не выпустить машину из-под контроля. Паровой каток уже выровнял площадку для оркестра. Музыканты, к счастью, успели ретироваться. Теперь они отколупывали с катка расплющенные тромбоны и трубы, а водитель приносил им свои извинения.

— Тяжелый металл, — потирая лапы, пробормотал мэр. — Тебе должно понравиться.

— Магия, цвет, живость, шум, — вздохнул шеф, которому зрелище нравилось ничуть не меньше, чем его начальнику. — Великолепное представление.

Мэр прибыл сюда затем, чтобы судить соревнования и вручить приз победителю Великой Битвы, суть которой сводилась к следующему: две самые мощные машины на полном ходу врежутся друг в друга и будут повторять лобовые столкновения до тех пор, пока одна из них окончательно не развалится на куски.

Первая из участниц сегодняшнего поединка — огромная машина с тяговым двигателем, со стальными бамперами, шипованными колесами и толстым металлическим носорожьим рогом впереди — принадлежала самому Недоуму.

Разумеется, за рулем металлического гиганта должен был сидеть не мэр. Водителями на таких соревнованиях всегда были ласки — Недоум четко соблюдал установленное им самим правило. Он не мог допустить, чтобы кто-нибудь из важных горностаев встал на ежегодном обеде для почетных граждан и пожаловался, что его сын лежит в больнице с тремя сломанными лапами и сожженными бакенбардами из-за излюбленного хобби мэра. Нет, пусть риску подвергаются низшие классы, а призы получают хозяева машин.

— Которая из них ваша, мэр? — спросил Врун.

— С желтой трубой, — с гордостью ответил мэр, уверенный, что сегодня приз обязательно достанется ему. — Ну разве не чудо?

Наконец настало время Великой Битвы. Обе машины разъехались в противоположные концы парка. Зрители расступились, освободив широкую площадку, на которой и произойдет схватка. Мэр с шефом заняли места на трибуне, как раз напротив места где должны столкнуться противники. Вокруг каждой машины собрались молодые ласки. Согласно обычаю их взяли прямо с улицы и каждому вручили по канистре с машинным маслом для смазки колес. Они должны быть исключительно проворными, чтобы подбежать к движущейся машине, брызнуть на колесо струйку масла и успеть отскочить. По окончании состязания каждый из них получит шесть медных монет.

Мэр вышел на площадку, поднял носовой платок и после эффектной паузы взмахнул им.

— Вперед! — скомандовал он.

Два монстра, управляемые ласками, с грохотом устремились друг на друга. Против сверкающей машины мэра выступала грязная, пыльная, заляпанная маслом машина с облупившейся красной трубой и позеленевшими медными деталями. Водитель выглядел не лучше своей машины. Шерсть его была трачена молью и кишела блохами, хотя меж свисающих бакенбардов белели крепкие зубы, а выражение морды было весьма решительным, что очень не понравилось мэру.

К этой-то неприглядной машине и бросился чересчур нетерпеливый молодой ласка. Его канистра тотчас угодила под одно из огромных колес. Казалось, ласку ждет столь же печальная судьба. Толпа вскрикнула от ужаса, но в последнее мгновение водителю удалось затормозить, и трясущийся маленький ласка вылез из-под машины. Зрители приободрились.

— Продолжайте, продолжайте! — нетерпеливо воскликнул мэр. — А этот ласка не получит свои шесть медных монет!

Толпа загудела.

— Вообще-то ему повезло, что я не стану взыскивать с него стоимость канистры! А они нынче недешевы…

Толпа снова загудела, и мэр вдруг вспомнил, что это, между прочим, его избиратели.

— Разумеется, я не стану этого делать… Ведь бедняга ничего не мог предотвратить.

Машина с красной трубой снова с грохотом устремилась вперед. Желтая труба двинулась ей навстречу. С громким шипением и лязгом оба титана неслись друг на друга — пятьдесят метров, двадцать, десять, пять… Они столкнулись под ободряющие крики жаждущей зрелищ толпы. Вверх взмыли куски металла, в воздухе, как кометы, свистели раскаленные угли, из труб с шипением вырывался пар. Воздух сотрясался от пронзительного свиста.

— Давай! — возбужденно орал мэр. — Раздави этого красного дьявола! Разнеси его на мелкие кусочки! Пусть от него ничего не останется!

Машины разъехались и снова устремились друг на друга. Четырежды они повторяли этот маневр. На пятый раз водитель красного монстра проявил хитрость. Вместо лобового тарана он врезался своему противнику в борт и начал толкать его до тех пор, пока желтая труба не повалилась набок.

Водитель машины с желтой трубой вылетел из кабины и приземлился у ног мэра. Сама машина в предсмертной судороге издала истошный свист. Кипящая вода гневно вырвалась из поврежденного котла. Из топки на траву полетели угли. В воздух взлетали поршни, болты и гайки.

Разгневанный Толстопуз Недоум еле удержался, чтобы не пнуть своего водителя, лежавшего у его ног.

— Возвращайся в кабину, идиот несчастный! — заорал он на ласку. — Раздави этого красного демона!

Ласка средних лет встал, отряхнулся и повернулся к мэру.

— Нет, я не идиот, — с достоинством ответил он. — Но был бы идиотом, если бы выполнил ваш приказ.

Затем он спокойно надел шляпу и удалился с высоко поднятой головой. Ласки-смазчики одобрительно хлопали его по спине.

Водитель красной машины вылез из кабины под восторженные крики толпы. Он скромно поднял лапу. Шеф Врун протянул мэру большой серебряный кубок с надписью «За доблесть». Мэр бросил его ласке-водителю как подачку. Ласка поймал кубок, поцеловал и поднял над головой под одобрительные крики зрителей.

— Рисуется, — пробормотал мэр. — И вообще, кто хозяин этой машины?

— Я, сударь, — ответил ласка.

— И кто же ты?

— Меня зовут Грязнуля. Не забудьте. На следующий год я тоже буду участвовать в соревнованиях.

— А я тебя узнал, — прищурившись, сказал мэр. — Ты бывший фонарщик и работаешь теперь у Серебряка, да?

— Совершенно верно, — подтвердил Грязнуля, повернулся и посмотрел на жалкие остатки машины мэра. — А вам, сударь, рекомендую скорее убрать это, не то у вас возникнут неприятности с хозяевами! «Соблюдайте чистоту!» — гласит табличка при входе в парк.

С этими словами он зашагал к своей пыхтящей машине, что-то насвистывая и маша лапой болельщикам. Он залез в кабину и покатился к воротам парка, оставив мэра кипеть от ярости.

3

В библиотеке у лорда Мудрого собрались Грязнуля, Плакса, Бриония и Нюх. Его Светлость достал с полки несколько больших, пожелтевших от старости карт и разложил их на бильярдном столе, главной достопримечательности библиотеки. Лорд Мудрый не увлекался чтением, но считал, что раз в доме есть лишняя комната, то ею надо пользоваться, а потому поставил там огромный бильярдный стол. Голубок, его камердинер, читавший все подряд, от надписей на пакетиках с крупой до шедевров звериной литературы, воспринял это как кощунство.

— Значит, мэра ты оставил стоять среди обломков его огромной машины? — щелкнув зубами, спросил Легкомысл. — Хотел бы я посмотреть, как простой ласка побивает этого чокнутого Толстопуза. Наверное, у него до сих пор кровь кипит!

Грязнуля никогда не обижался на лорда Легкомысла. Но если бы кто-то другой назвал его «простым лаской», мало бы этому «другому» не показалось!

— Ну конечно, он сумасшедший. Вы бы только видели, как он разозлился. Говорят, он даже расплакался, когда его уже не мог видеть никто посторонний. Шефу Вруну пришлось обнять его за плечи и отвезти домой, рыдающего, как детеныш.

— А почему ты не взял меня с собой, Грязнуля? — с обидой воскликнул Плакса. — Я мог бы поработать у тебя смазчиком. Мне бы это наверняка понравилось.

— Да не успел я, Плакса! Я и машину-то купил только сегодня утром!

Тем временем Нюх изучил лежавшие перед ним карты и поднял глаза:

— Это все, что у вас есть, Легкомысл? Боюсь, эти карты не очень хороши. Слишком неточны.

— Неточны? — расстроился лорд Мудрый. — Их составила моя тетушка Непоседа, когда пересекала Губи.

— Пустыню Губи?! — попытался уточнить Плакса.

— «Губи» на диалекте Утренней Магнолии и значит «пустыня», — спокойно объяснил Грязнуля. — Сказать «пустыня Губи» все равно что сказать «масло масляное».

— Твоя тетушка, конечно, сделала благое дело, но, признай, карты чересчур схематичны, — продолжал Нюх. — Толку от них немного.

— Мне очень жаль, что я не смог тебе помочь, — ответил расстроенный лорд.

В этот миг в библиотеку буквально ворвался Голубок с пергаментными свитками под мышкой. Он бросил их на бильярдный стол.

— Возможно, мой господин, эти вам больше придутся по вкусу.

Нюх развернул один из свитков и обнаружил чрезвычайно подробную карту одного из районов, по которому ему предстояло пройти.

— Боже правый! — изумился он. — Какой же ты умница, Голубок! Откуда ты их взял? В книжном магазине «Водный горностай»? Или в «Проклятых выдрах»?

— Их нарисовала моя покойная двоюродная бабушка Умница, — ответил Голубок. — Она служила горничной у леди Непоседы как раз в то время, когда та пересекала Губи. Увидев, что ее госпожа рисует карты, моя бабушка занялась тем же. У нее в школе по рисованию всегда были отличные оценки. Заметьте, как красиво она нарисовала извилистые реки и как аккуратно очертила контуры возвышенностей и низин. Видите эти коричневые линии? По-научному они называются «вади», или «высохшие речные русла».

— Просто замечательно, Голубок! — воскликнул Нюх. — Спасибо тебе… и твоей двоюродной бабушке тоже. У нее был редкий талант.

— Мы, Голубки, всегда старались делать все наилучшим образом… Хотя не всегда это оценивалось по достоинству, — пробормотал камердинер и повернулся к несколько обескураженному лорду Мудрому. — Да, кстати, мой господин, на одной из ветвей вашего фамильного древа я нашел еще одного дальнего родственника. Это некий Эдуард Белый, сосланный в Слоновый Свет за грабеж на большой дороге и ставший там законченным бандитом. В тамошнем преступном мире он прославился под кличкой Нед Белли. Насколько я понимаю, чтобы защититься от пуль представителей закона, он надевал кирасу, сделанную из крышек от старых кастрюль и мусорных ведер.

— Мы потеряем его, Голубок, — пробормотал гордый лорд Мудрый.

— Простите, мой господин?

— Мы потеряем его. Нам на семейном древе не нужен этот Эдуард Белый. Спокойно можешь его аннулировать. Просто поставь на его месте жирную кляксу! Понятно?

— Абсолютно, мой господин, — согласился покладистый Голубок и выскользнул из библиотеки.

Лорд Мудрый переложил монокль на другой глаз и повернулся к гостям:

— Надеюсь, всем понятно, что эта информация не должна выйти за пределы этой комнаты?

Нюх серьезно кивнул:

— Разумеется, Легкомысл. Мы умеем держать язык за зубами. Никто не повторит то, что было здесь сегодня сказано.

— Вот это да! — возбужденно воскликнул Плакса. — Сам Нед Белли! Тот, что украл целый мешок денег, и за ним гонялась вся полиция? Тот, что взял в плен целую роту солдат, имея при себе только короткоствольное ружье? Хитрая бестия этот Нед Белли…

Лорд Мудрый выразительно взглянул на него, и Плакса моментально сменил тему, бросив взгляд на карты, принесенные Голубком.

— Да, хорошие карты. Не то что вон та ерунда…

Грязнуля молча схватил друга за лапу и вывел из библиотеки.

— Итак, карты у вас есть, — заключил Легкомысл, когда раздражающий фактор был устранен.

— Легкомысл, я уверена, ваша тетушка сделала все возможное, но вы же понимаете, что, как начальник экспедиции, она не обязана была быть и картографом, — успокаивающе произнесла Бриония. — Это вменялось в обязанность рядовым участникам экспедиции. Вне всяких сомнений, она была великим исследователем!

— Верно, верно, — пробормотал успокоенный лорд. — Кто-то рождается ведущим, а кто-то ведомым. Действительно, начальнику экспедиции во многом приходится полагаться на помощников, им же самим и выбранных. Моя тетушка успешно пересекла Губи, не потеряв ничего, кроме своих очков, которые и поныне лежат где-нибудь в барханах.

— Вот именно, — согласилась Бриония. — Полагаю, она набросала эти эскизы карт лишь для того, чтобы воспользоваться ими при чтении лекций в Королевском Географическом Обществе.

— Уверен, что вы правы. — Лорд Мудрый снова был в мире с самим собой. — Вы знаете, что Непоседа добралась до Старлинграда на семь дней раньше исследователей-людей? Увы, люди умеют показать товар лицом. Они вернулись в Туманный и заявили о своем первенстве. Но мы-то, Мудрые, знаем, что первой пересекла Губи представительница нашей семьи, и гордимся этим!

— Слава богу, теперь люди живут только на ограниченных участках земли, — сказала Бриония. — Насколько я понимаю, все людское население Катая сосредоточено на севере, за горами?

— Да, вроде бы так, — согласился Нюх. — Итак, что мы будем делать? Как насчет того, чтобы отправиться в «Прыгающие камешки», Легкомысл? Бриония теперь тоже член клуба, поскольку туда наконец-то стали принимать и дам…

— Каких же усилий это нам стоило, — пробормотала Бриония, которая терпеть не могла мужского господства. — Вы знаете, что одной моей подруге, чтобы привлечь к себе внимание, пришлось броситься под карету, запряженную мышами?

— Да и вы сами, насколько я помню, приковали себя за хвост цепью к фонарю перед клубом, — напомнил ей Легкомысл. — И все это зимой, на пронизывающем ветру.

— Игра стоила свеч.

— А как насчет Грязнули и Плаксы? — спросил лорд. — Каждому из нас позволено провести с собой одного гостя, не члена клуба.

— Хорошая идея, — ответил Нюх. — А Бриония может прихватить с улицы какую-нибудь прачку или продавщицу!

Лорд Мудрый долго смотрел на Нюха.

— Так вы хотите, чтобы я пошел в клуб в обществе прачки? — спросил он. — Шучу, шучу. Ну что, идем? Отведаем свежих булочек, воробьиных яиц и кофе!

Как раз в это время мэр сидел в клубном баре и разглагольствовал о бесцеремонности ласок. Он объяснял довольно упитанному, представительному горностаю, как ласка, водитель отвратительной красной машины, всеми правдами, а главным образом неправдами норовил одолеть его замечательную, сверкающую машину с желтой трубой. При появлении Нюха в сопровождении Грязнули мэр замер на полуслове и, извинившись, стремительно скрылся в туалете. Он очень долго не выходил оттуда, а выйдя, столкнулся морда к морде с Брионией.

— Что такое?! — взревел Толстопуз Недоум.

— Ах, мэр, — сладчайшим тоном произнесла Бриония, — вы, должно быть, слышали: комитет проголосовал за меня. Я первая самка, ставшая членом клуба. Впоследствии нас станет больше, так что надо привыкать!

— Абсурд! Почему меня не поставили в известность?

— Разве вы не читали протокол последнего собрания, мэр? — спросил один из клубных служащих. — Он был разослан всем членам клуба. Вы имели шанс проголосовать против.

— Я не могу читать каждую бумажку, которая попадает мне на стол, — возразил мэр Недоум, чувствуя, что весь мир ополчился против него. — Вы видели когда-нибудь утром мой рабочий стол? На нем целая гора бумаг. И большая часть их сразу отправляется в мусорную корзину.

— Это меня не удивляет, — заметил Нюх.

Мэр повернулся к нему.

— А этот… господин — тоже теперь член нашего клуба? — указав на Грязнулю, громовым голосом спросил он.

— Нет.

Лицо мэра снова приняло торжествующее выражение.

— Тогда мне придется вышвырнуть его отсюда за ухо!

— Боюсь, вам это не удастся, — отозвался лорд Мудрый, прервав беседу с Плаксой. — Он мой гость. А Плакса — гость Остронюха.

Сконфуженный мэр посмотрел на каждого по очереди:

— Стало быть, вы считаете, что взяли верх над Толстопузом? Так вот, позвольте вам сказать, что я — грозный противник. Мне надоело, что вы, Серебряк, с вашими дружками постоянно третируете меня! (К вам, Легкомысл, у меня претензий нет.) Все вы знаете, что мои предки были королями Поднебесного. Король Красноус, мой далекий пращур, однажды убил тысячу ласок только за то, что они ласки. Времена изменились, но у Недоумов по-прежнему жестокие сердца. И скоро, очень скоро вы это узнаете!

С этими словами мэр удалился из комнаты.

— Потомок гордых монархов и несчастное создание, у которого не осталось ничего, кроме спеси, — вздохнул лорд Мудрый.

4

У Баламута Серебряка как анархиста был один серьезный наследственный изъян: он был не в состоянии причинить боль никому из зверей. Этот фамильный недостаток никак не влиял на работу его кузена, Остронюха Серебряка, поскольку знаменитый детектив и без того старался делать только добро. Баламут же хотел делать зло. Но проклятый семейный изъян мешал ему исполнить дело всей жизни — уничтожить современное эксплуататорское общество. Настоящий анархист должен без угрызений совести стрелять в других зверей, взрывать города, сносить с лица земли деревни. Но природа Баламута противилась насилию. Родись он настоящим убийцей, существом без совести, он бы в два счета разделался с ненавистным ему общественным строем. Он бы уничтожил проклятый мир мэра Недоума и на его пепелище построил бы новый.

Иногда Баламут кричал во сне: «Я хочу стать убийцей!» Однако природная склонность к добру служила серьезным препятствием к осуществлению этого страстного желания.

Однажды ярким, солнечным утром он проснулся и сел в постели. Ответ прилетел к нему на стремительных крыльях сна. Почему бы не предоставить другим сделать это за него? Конечно! Нужно дать оружие зверям, а они уж пусть сами уничтожают друг друга! Он станет торговать оружием и боеприпасами! Как только винтовки попадут народу в лапы, звери неизбежно начнут палить друг в друга! Небольшой спор здесь, маленькая ссора там — и пошло-поехало! Стоит их только вооружить, как темперамент сделает остальное! Это же так просто!

— Начнется гражданская война, а затем наступит анархия! — весело воскликнул Баламут. — Кровавый прилив захлестнет землю! А когда в живых останутся только сильные и храбрые, появится шанс построить новый, лучший мир, населенный отважными зверями.

Ему показалось, что он когда-то слышал эту фразу, но такая вещь, как плагиат, никогда не волновала Баламута.

Он соскочил с постели и буквально бросился к газетному киоску, чтобы купить журнал «Ружья, ружья и еще раз ружья». Затем он вернулся домой позавтракать и оказался за столом первым. Съев яйцо всмятку и тост, он просмотрел журнал, но, к сожалению, нашел там очень мало интересного.

— Читаем, да?

Это был Копила Крош, занудный банковский клерк, всегда говоривший о себе во множественном числе. Тучный барсук взял со стола салфетку, сел и аккуратно развернул ее на коленях. Он был одет, как обычно, в темный костюм, белую рубашку со стоячим воротничком и короткие гетры. Баламут всякий раз, увидев его, боролся с желанием выколоть ему глаза вилкой.

Следующим в столовую вошел полковник в отставке, горностай.

— Вот как, Баламут, вы читаете «Ружья»? Один из моих любимых журналов. Есть там что-нибудь интересное? Можно посмотреть, если вы закончили?

Баламут опустил журнал.

— Вообще-то здесь есть интересная статья, полковник. По-видимому, кто-то изобрел заряженные порохом пули. Вам уже не нужен будет шомпол и тому подобное. Вы просто вставляете пулю в казенник и нажимаете спусковой крючок. Очень быстро. Можно заряжать и стрелять каждые несколько секунд. Но для меня и это недостаточно быстро.

Полковник присвистнул:

— Значит, изобрели какую-то особенную пулю.

— Знаете, а ведь это положит конец войнам, — заметил Копила Крош.

— Почему? — спросил полковник.

— Все побоятся нападать друг на друга. Только представьте, какая мощь огня! Об этом даже подумать страшно!

— Что — страшно? — войдя в столовую, спросила актриса.

Одежда выдавала в ней даму, но никто не был уверен, кто из куньих скрывается под гримом. Трое господ привстали, поздоровались и снова сели.

— Так кто-нибудь ответит мне? — сев и взяв тост, продолжила она. — Я вроде бы задала вопрос.

— Мы говорили о ружьях, дорогая, — пояснил полковник. — Неподходящая тема для… впечатлительной дамы.

— Впечатлительной? — фыркнул Копила Крош, авансы которого она всегда отвергала. — Да она тверда как гранит!

— Только когда этого требует роль, — отрезала актриса. — Сейчас я, кстати, играю монахиню. Так о чем же страшно думать? Ответит мне кто-нибудь или мне придется кричать до тошноты?

— Ах, пожалуйста, только не за столом! — воскликнул полковник.

— Она шутит, — объяснил Баламут. — Это слова из ее последней роли в драме «Благочестивый Уильям».

— Какой вы умница, Баламут. Вы ее смотрели?

Он слегка поклонился:

— Имел честь.

Тем временем в столовую вошли две бывшие школьные учительницы. Они так высохли от старости, что сложно было сказать, горностаи это или ласки. Баламуту сестры нравились, и они к нему тоже относились доброжелательно. Да и трудно не любить того, кто любит тебя. Он щелкнул зубами и поприветствовал, их.

— Ах, у нас тоже есть этот журнал. Да, сестра?

— Да, есть, сестра. Там напечатана хорошая статья о пулях, начиненных черным порохом, Баламут.

— Вы меня поражаете! — восхищенно воскликнул Баламут. — Где вы достали экземпляр «Ружей»?

— Мы на него подписаны. Правда, сестра? Надо быть в курсе новостей, иначе тебя станут считать выжившим из ума, — сказала та, что пониже. — Звери почему-то думают, что если ты старый и сморщенный, то уже и не в своем уме. На старых дев вроде нас часто смотрят как на глупых. А мы подписаны и на «Инженерный журнал», и на «Бульдозер», «Яхтсмен» и «Ежеквартальник хирурга». А также на журналы «Охота», «Стрельба и фехтование», еженедельник «Строитель галер», журнал «Сапожник и дубильщик». И конечно, на шесть дополнительных выпусков журнала «Как построить понтонный мост»!

— Разумеется, мы не все понимаем из того, что там пишут, но нам нравится узнавать новое!

Услышав это, Баламут проникся к сестрам еще большим уважением.

— Нам понятно, зачем сестры читают «Ружья», но вам-то зачем? — спросил барсук из банка. — Собираетесь грабить банк? Хотите ограбить нас, да?

— Меня ничего в вашем банке не интересует, господин Крош!

— Как? А деньги?

Баламут презрительно фыркнул:

— В вашем банке денег нет. У вас есть облигации, сертификаты на обмен валюты и тому подобные бумаги, но золота у вас нет. Вся банковская система в этой стране продажна. Девяносто процентов средств, которые мы, простые звери, помещаем в ваш банк, вы сами вкладываете в другие места. Если завтра в ваш банк явятся все вкладчики и потребуют свои деньги назад, вы сможете удовлетворить требования от силы на десять процентов. Попробуйте опровергнуть меня!

— Мы… мы… этого не отрицаем, — пробормотал барсук. — Но это делается ради общего блага.

— Да, но финансовые учреждения, куда вы направляете наши вклады, в свою очередь, тоже делают вклады, и так далее — пока первоначальные деньги не превратятся в миф! Нет, после революции все будет иначе! Мы снова станем все равны, не будет ни низов, ни верхов! Все будут обычными зверями, которые по мере сил помогают друг другу!

— Только не это! — простонал Копила Крош. — А когда произойдет эта ваша революция?

Баламут пролистал журнал.

— Как только я доберусь до оружия, вот когда.

Полковник хмыкнул:

— Иногда я вас не понимаю, Баламут! Чего вы добьетесь, раздобыв оружие? Против кавалерии вы все равно бессильны! Звери слишком быстро двигаются и увертываются от пуль. Однажды мой отряд шел под проливным дождем, и никто не промок, потому что мы успевали проскочить между каплями!

В этот момент в столовой появился сосед-торговец, одетый, как всегда, с иголочки. В его лапах был чемодан с бельем, которое ему предстояло продать. Он услышал лишь последние слова полковника и удивленно щелкнул зубами:

— Что за чушь вы несете, полковник? Единственный способ защитить себя — купить пуленепробиваемое белье! Рубашки и кальсоны сшиты из паутины, самого крепкого материала, известного зверям.

Он сел за стол, взял из вазочки яйцо и разбил скорлупу.

— Это белье не пробьет даже снаряд! Так как насчет покупки, Баламут? Рубашки всех тонов — зеленые, коричневые, пурпурные. Их очень приятно носить: они ласкают кожу, как шелк! Тебе очень пойдет пурпурная рубашка!

— Я уверен, что еще элегантнее выглядел бы в розовато-лиловых кальсонах, — пробормотал Серебряк.

— О, да мы грубим, — неодобрительно произнес барсук. — Смею напомнить вам: за столом дамы!

— Ах, ничего, — хором успокоили его сестры. — Нам известно, как беззастенчивы бывают торговцы. Сейчас мы как раз читаем книгу на эту тему. Она называется «Признания богатых».

Баламут решил съездить в предместье, где в небольшой кофейне происходили собрания немногочисленных революционеров Туманного. Они называли кофейню «Клубом Теотваки» в честь экзотической пташки из Новоселяндии. Особо тесных отношений с собратьями у Баламута не было: этим бездельникам нравилось болтать языками, а не предпринимать что-либо конкретное. Главным образом они читали анархистскую литературу и обменивались книгами и брошюрами. Баламут, как и его кузен Нюх, не был заядлым книгочеем и предпочитал получать нужную информацию иными способами. Потолкавшись, к примеру, на рынке, чего только не узнаешь.

Вот и теперь, сидя в вагоне пригородного поезда, он невольно подслушал разговор в соседнем купе. К сожалению, паровоз довольно громко тарахтел и пыхтел, но ему все-таки удалось уловить несколько обнадеживающих слов.

— …Пистолет, приводимый в движение паром… тысяча в минуту… губительное оружие… — доносились до него приглушенные голоса —…революция… изобретение Джо Уля… отправился в Слоновый Свет.

Вот это удача! Баламут воспрянул духом, сердце у него бешено забилось от радости. Птицы в небе, казалось, стали ярче, а выцветшее небо окрасилось в темно-синий цвет. Солнце заплясало в облаках. Пистолет, делающий тысячу выстрелов в минуту! Это то, что ему и нужно!

Он просунул голову в дверь и увидел двоих дородных горностаев в костюмах и котелках, сидящих друг напротив друга.

— Господа, я не ослышался? Джо Уль изобрел новое оружие? И куда он уехал? В Слоновый Свет? Там революции происходят по три раза в год! Наверняка он сможет выгодно продать свое оружие, да?

Испуганные горностаи закивали, при этом тяжелые карманные часы у них на животах стали подскакивать. Деловые звери. Именно такие, от которых Баламут и хотел бы избавить Поднебесный. Он сердито посмотрел на них и вышел на следующей остановке. Чтобы привести себя в порядок, Баламут прошел в туалет, смыл сажу с бакенбард, а потом поймал новомодное «такси», на котором и вернулся в город. Он не любил эти «такси», но ждать поезд ему было невтерпеж.

Баламут, не мешкая, направился в банк, где снял со счета весь свой вклад, и отправился в пароходство, где приобрел билет на судно, следующее в Слоновый Свет. Там он намеревался отыскать изобретателя чудо-пистолета и купить у него патент. Тогда ему останется лишь открыть здесь, на Поднебесном, завод и производить эти пистолеты тысячами. Он будет продавать их прямо на улицах и почти даром, вместе с первоклассным снаряжением, а потом удалится в сельскую местность и станет ждать неизбежного конца эксплуататорского общества.

Как просто все получается! Невероятно просто!

5

Бриония собирала вещи в дорогу. Надо сказать, ей это удавалось с превеликими трудами. Обширная ветеринарная практика, включавшая частые визиты в бедные семьи и работные дома, сделала ее совсем беспомощной в повседневной жизни. Будь она более свободной, как, например, принцесса Сибил, сборы в дорогу заняли бы у нее раз в десять меньше времени. Но ведь принцесса собирается не сама, для этого существуют слуги.

Бриония отвлеклась на миг от своего потрепанного чемодана, и тут на глаза ей попалась старая картина с изображением здания, одиноко стоящего на опушке густого леса. Картина называлась «Замок Чертополоха». В этом доме жил когда-то предок лорда Мудрого, тан Тридесятого графства. Бриония знала, что лес за домом назывался Лесом Полумесяца и в нем обитали ее предки и предки Нюха.

Она внезапно сняла картину со стены и положила ее в чемодан вместе с платьями, перчатками и прочей одеждой. Ласкам предстоит опасное, рискованное во всех отношениях путешествие. Возможно, из него вернутся не все — или даже вообще не вернется никто. И если Брионии суждено умереть на чужбине, она хотела бы, чтобы рядом с ней в последний миг оказалось что-то знакомое, согревающее душу. Изображение Замка Чертополоха и было именно такой вещью.

Однако в последнюю минуту она решила, что все это — сентиментальные глупости, и вынула из чемодана картину.

— Лучше взять побольше теплых вещей, — пробормотала она.

Она запихнула в чемодан еще несколько пар шерстяных носков и шарфов. Затем, положив чемодан на пол, Бриония села на него, чтобы защелкнуть замки.

Наконец-то, закончив сборы, она спустилась к Нюху, жившему этажом ниже.

— Ты готов?

Нюх сидел в кресле и, уставясь в пространство, посасывал чубук трубки, которая не знала табака уже по крайней мере лет пятьдесят.

— Что? Ах да. Прости, я немного замечтался.

— Я тоже, — вздохнула она.

— Что ж, перед долгим путешествием в неизвестное часто предаешься мечтам, — взглянув на Брионию, сказал он. — Я вот сидел и думал, а зачем вообще нам все это нужно? Что за необходимость рисковать собой? Я ведь могу отказать Великому Панголину!

— Ах, Нюх, жизнь без опасностей и риска ужасно скучна! Мы же с тобой не заядлые домоседы, правда? А что это за пустая коробка у тебя на столе?

Нюх посмотрел на коробку с надписью на боку: «Суперредкое, супержирное творожное лакомство». Она действительно была пуста. Дно коробки устилал слой сахарной пудры, часть которой просыпалась на стол. Нюх в испуге вскочил с кресла.

— Подарок мэра императору! Задумавшись, я не заметил и все съел сам! — Он взял пустую коробку и посмотрел внутрь. — Ни кусочка не осталось!

— Ах, Нюх! Точно так же ты поступил с абрикосовыми парфе, которые я как-то попросила тебя сохранить до дня рождения госпожи Хлопотуши!

— Помню-помню. Кстати, эти штучки наверняка не стоят ста монет, как утверждал Недоум. Я бы почувствовал, как ем их! Что ж, если вернусь, повинюсь перед мэром.

В этот момент в дверях появилась заплаканная госпожа Хлопотуша.

— Господин Грязнуля и господин Плакса ждут вас на улице, господин Серебряк и госпожа Живорез.

— Спасибо, госпожа Хлопотуша.

— Ах, мой господин, вы ведь вернетесь, не так ли? — всплеснув лапами, запричитала она.

— Конечно, куда же мы денемся, — пытаясь успокоить хозяйку, сказал Нюх. — Не волнуйтесь. Мы непременно пришлем вам открытку из Катая.

Немного успокоившись, но продолжая шмыгать носом, квартирная хозяйка, сославшись на поставленный на огонь чайник, поспешила вниз.

— Быстро уходим, пока она не вернулась, — сказал Нюх и схватил саквояж.

— Надо же попрощаться! — возразила Бриония.

— А разве мы уже не попрощались? Терпеть не могу эти проводы, ты же знаешь, она опять расплачется.

Бриония неохотно согласилась. Оставив ключи на подоконнике в коридоре, они спустились на улицу, где их терпеливо ждали на мостовой Грязнуля с Плаксой и менее терпеливый водитель кеба, запряженного мышами. Вся компания залезла в экипаж и покатила в порт.

— Вы ничего не забыли? — спросил Грязнуля. — Компас, карты, пистолеты, фонарь, будильник…

— Кажется, все взяли, Грязнуля, — ответил Нюх.

— Я захватил с собой фруктовый пирог, — сказал Плакса. — С нектаром!

— Ого, молодец! — похвалил друга Грязнуля. — Ты обо всем позаботился, Плаксик!

Плакса просиял.

— Тогда — вперед! Отдать концы! — весело воскликнул Грязнуля.

— Вперед! — хором подхватили остальные.

В порт путешественники прибыли в состоянии крайнего возбуждения. Они буквально выскочили из кеба, Нюх расплатился с извозчиком, все расхватали свои чемоданы. У причала стоял великолепный пароход с четырьмя высокими трубами, уже изрыгавшими дым и пар. На нем ласкам предстояло проделать первую часть путешествия, в страну Бегипет на берегах Сапфирового моря.

— Ничего общего с посудиной, на которой мы плавали в Слаттленд, — сказал Плакса.

Они поднялись по сходням, и старший стюард, косоглазый хорек, отвел их в каюты. Брионию поселили вместе с дамой из горностаев, вдовой. Похоже, той не понравилось такое соседство.

— Неужели на борту больше нет горностаев? — спросила вдова. — Разумеется, я ничего не имею против ласок, с некоторыми из них я даже приятельствую, но с соседкой по каюте мне хотелось бы иметь что-то общее, а с лаской, боюсь, просто не о чем будет говорить.

Стюард сообщил ей, что все каюты заняты и никто из пассажиров не хочет меняться. Узнав же, что Бриония — высококвалифицированный ветеринар, вдова немедленно насела на нее со всевозможными жалобами на здоровье, в том числе на боль в горле, причиной которой, по мнению Брионии, была безостановочная болтовня.

Грязнуля, Нюх и Плакса поселились в трехместной каюте, расположенной ниже ватерлинии, так что они могли сквозь иллюминатор наблюдать подводный мир.

Незадолго до отплытия наши путешественники встретились в кают-компании.

— Нам надо привыкать к нашим каютам, поскольку путешествие будет долгим. Ведь пока мы не достигаем более теплых вод, большую часть времени нам придется проводить там, а не разгуливать по палубе… О, вот так сюрприз!

Нюх указал когтем на принцессу Сибил, сидевшую с Однолюбом Вруном в противоположном углу.

Любопытная Бриония тотчас же поднялась и направилась к ним.

— Вы убежали вместе? — шутливо спросила она.

— Разумеется нет! — отрезала Сибил.

— Конечно нет, — ответил Врун с мечтательным выражением морды. — Как вы только могли такое предположить? Я вполне официально сопровождаю принцессу Сибил в ее поездке в Бегипет. Я охраняю ее во время путешествия, — продолжил шеф, которому мешал встать его собственный хвост, запутавшийся в лапах.

— Да сидите спокойно! — раздраженно бросила Сибил. — Вы не обязаны ни перед кем отчитываться! — Она повернула к Брионии свою пушистую мордочку. — А вы, кстати, не из той компании, которая уничтожила мою бесценную коллекцию ваз?

— Этим мы, между прочим, спасли вас!

— Но вазы-то разбиты! А что вы делаете на этом пароходе, барышня? Куда вы держите путь? Тоже в Бегипет?

— Сначала туда, а потом в Катай. Да это хорошо известно вашему спутнику!

— В Катай? Тогда вы, может быть, возместите мне потерю? Вазы ведь привезены именно оттуда!

— Боюсь, у нас не хватит на это денег.

— Ну, это не проблема! Отправьте вазы в адрес мэра, а он расплатится при доставке. О, я согласна умереть, чтобы только восстановить мою коллекцию!

Бриония вернулась к друзьям.

— Она хочет, чтобы мы купили ей вазы династии Кротов! Помните, мы перебили ее коллекцию, когда Баламут решил усыпить город.

— Ладно, не бери в голову! Смотри, мы уже поплыли!

Да, прозвучал корабельный гудок, и путешественники бросились на палубу. Там уже выстроились пассажиры, машущие провожающим белыми платочками. Хотя четверых ласок никто и не провожал, зрелище все равно растрогало их. Судно направлялось к устью реки, а параллельным курсом шел другой огромный пароход, на корме которого Нюх с удивлением заметил кузена Баламута. Тот тоже увидел Нюха. Они пялились друг на друга до тех пор, пока пароходы не разошлись настолько, что разглядеть что-либо стало невозможно.

Нюх подошел к помощнику капитана.

— Куда идет вон то судно? — спросил он.

— Это? — переспросил куница. — Кажется, в Слоновый Свет. Да, это же «Лимерика», конечно, в Слоновый Свет!

Нюх задумался: «Что на этот раз замышляет Баламут? Конечно, он не стал эмигрантом! Такого и силой не выставишь с Поднебесного! Но что же он выдумал? Надеюсь, он все-таки не взорвет Поднебесный, пока я буду в Катае! Этого я ему не спущу!»

— Дорого я заплатила бы, чтобы узнать, о чем ты думаешь! — сказала Бриония, незаметно подойдя к нему.

— Я думаю о Баламуте, и говорю тебе об этом совершенно бесплатно!

— А что с ним?

— Он вон на том пароходе, идущем на Запад!

— А мы — на Восток. Повезло же нам!

— Пожалуй!

Грязнуля с Плаксой вернулись в кают-компанию, чтобы сразиться в алтейку, а Нюх с Брионией остались на палубе полюбоваться заходом солнца. Несмотря на холодный ветер и волнующееся море, зрелище завораживало их. Волны с белыми гребешками бежали по водной поверхности, берег медленно исчезал из виду. Некоторое время были видны огни Туманного, а вскоре наступила полная темнота. И все же обоим не хотелось возвращаться в шумную кают-компанию.

— Странное чувство возникает вдали от земли, — произнесла наконец Бриония. — Словно уходишь от реальности.

— В некотором смысле так и есть, — согласился Нюх. — Здесь, на пароходе, за нашу жизнь отвечают другие. А мы, если можно так выразиться, плывем по течению.

Ветер усилился, на палубу стали залетать брызги, и им пришлось все-таки вернуться в кают-компанию, где Плакса с Грязнулей продолжали игру в алтейку.

6

Жизнь на борту парохода протекала в каком-то полусне. Пассажиры лениво играли в серсо и в теннис, прогуливались взад-вперед по палубе. Когда стало теплее, многие предпочли нежиться в шезлонгах. Чтобы разогнать скуку, некоторые утверждали, что им удалось увидеть дельфинов, китов и прочих крупных морских животных. Правда, никто не мог толком описать их, оправдываясь, что видели их лишь издали.

Плакса с Грязнулей придумывали себе всевозможные развлечения. Они плевали в наветренную сторону, норовя попасть в открытый иллюминатор, или собирали толпу зевак, говоря, что видят что-то, а потом незаметно исчезали, оставляя доверчивых зрителей ни с чем. Иногда они звонили в обеденный гонг раньше времени и хохотали, глядя, как доверчивые пассажиры несутся со всех лап в столовую. Но все эти игры быстро надоели, и друзьям не осталось ничего, кроме мечтаний об обеде и ужине, ставших единственными событиями в монотонной и размеренной жизни пассажиров.

Иногда они проходили мимо какого-нибудь острова, и час-другой не смолкали разговоры, даже если пассажиры сумели разглядеть всего лишь тонкую темную линию или горящие в темноте огни. Изредка попадались и суда, шедшие встречным курсом. И звери на ночь глядя начинали рассказывать друг другу всевозможные фантастические истории, где непременно фигурировали морские чудовища Левиафан и Кракен, но утром все волшебство куда-то исчезало, и завтрак сопровождался лишь монотонным позвякиванием ножей и фарфора.

Разумеется, на пароходе устраивались танцевальные вечера, немного разряжавшие обстановку, и ежевечерне вручался приз тому, кто правильно угадал, сколько миль они прошли накануне.

Однако скуку как лапой сняло в водах Плескайского залива, где разразился ужасный шторм. Страдая от морской болезни, бедняги перевешивались через борт или лежали на койках, окруженные ведрами и тазиками, и клялись никогда больше не выходить в море. Некоторые даже призывали смерть, видя, как огромная волна обрушивается на нос, а корма исчезает в кипящей пучине. Другие каялись в грехах и обещали начать праведную жизнь, если уцелеют, но это обещание забылось в первый же спокойный день.

— Земля! — воскликнул однажды утром Плакса. — Вон там!

— Конечно там, только ее не видно, — мрачно ответил Грязнуля.

— Нет, правда… Посмотри сам!

Грязнуля повернулся и действительно увидел скалистый остров, а справа по борту, вдали, появилась тонкая, как ломтик мышиного бекона, ленточка побережья.

— Жирафрика, — вздохнул Грязнуля, которому уже порядком надоели морские просторы. — Только самих жирафов в Бегипте мы не увидим. Они живут южнее.

— А как называется остров, который мы сейчас огибаем?

— Так и называется: Огибралтар, здесь живут обезьяны.

К моменту прибытия в Бегипет пассажиры уже оправились от последствий шторма и теперь толпились на палубе, любуясь диковинными сооружениями. Особенно поразила всех гигантская статуя кошки, установленная на входе в гавань этой земли, родины домашних кошек.

Ласки остановились в богатом, но грязноватом отеле неподалеку от моря. Бриония немедленно отправилась по магазинам посмотреть на заморские ткани и безделушки. Грязнуля с Плаксой увязались за ней, а Нюх приложил усилия, чтобы найти проводника. Путешественникам был нужен зверь, знающий Кашемировый Путь как свои пять когтей. Ведь им предстояло одолеть предательские пески пустынь и горы, каких ласки никогда не видели. Даже Нюху было не по себе от предстоящего похода.

В темной кофейне с медными столиками и маленькими табуретами кот в красном тюрбане подал Нюху густой темный напиток, напоминающий сироп.

— Кофе-е-е, — по-кошачьи растягивая «е», сказал кот и, облизнувшись, добавил: — Боюсь, молока у нас нет.

Неподалеку сидели несколько местных котов, наблюдающих своими раскосыми глазами за развитием ситуации.

— Прекрасно, — ответил Нюх. — Я как раз и не пью молока.

Официант удовлетворенно кивнул.

— Что еще пожелаете? У нас готовят прекрасного медового таракана в сдобном тесте.

— Да, будьте добры. А еще мне нужен проводник, который хорошо знает Кашемировый Путь.

Кот вытаращил глаза.

— Кашемировый Путь? О, вам предстоит опасное путешествие! Но за приличное вознаграждение можно…

Не успел официант закончить фразу, как из-за гобелена, висящего на стене, словно по мановению волшебной палочки, выскочило какое-то существо. Это был зверь, каких Нюх никогда прежде не видел. Он напоминал суслика, но с длинными, как у кенгуру, задними лапами. Зверь наклонился к Нюху, и тот увидел покрытую шрамами морду и полузакрытый глаз.

— Я — ваш проводник, — прошептал он.

— Но кто вы?

Когда незнакомец сел за столик Нюха, официант удалился и вернулся с тарелкой отлично зажаренных тараканов. Он поставил их перед незнакомцем вместе с бокалом густого дынного нектара. Зверь явно был завсегдатаем кофейни. Он поднял глаза и благодарно кивнул официанту.

— Калабаш Буряк к вашим услугам, мой господин, — ответил он на вопрос Нюха.

Голова незнакомца была повязана красным платком, а на плечи была накинута рубашка из драной мешковины. Выглядел он, прямо сказать, не ахти как, однако на морде его застыло смешанное выражение твердости, хитрости и крайнего упорства. С такого проводника станется завести экспедицию в ад и оставить там на веки вечные!

— А что я с этого буду иметь, мой господин? Вы заплатите золотом, да? Если на монетах голова вашей королевы, я их не отвергну.

— Я не хочу быть невежливым, господин Буряк, — немного поразмыслив, сказал Нюх, — но вы, вероятно, из семейства крысиных?

— Из отряда грызунов, если угодно.

— Расскажите же о себе.

— Тушканчик, — гордо представился тот. — Нас еще почему-то называют пустынными крысами, хотя мы из семейства беличьих. Всего нас двадцать пять видов, и все так же великолепны, как зверь, которого вы имеете удовольствие лицезреть! Все с песочного цвета мехом — уж пожалуйста, простите, что мой немного грязноват, — и с большими, влажными глазами. Мы скромные, бедные грызуны, однако и лучшие проводники во всей империи, — поспешно добавил он.

— Какой еще империи? — удивился Нюх.

— Ну, вашей империи… Вы же с Поднебесного, мой господин?

— Да, но мы, слава богу, перестали быть империей!

Тушканчик попытался изобразить огорчение:

— А вот я люблю империи. Они дают хорошую ед… хороших зверей. — Он щелкнул зубами, и морда его снова приняла прежнее веселое, хитроватое выражение. — Итак, мой дорогой господин ласка, что скажете? Берете меня в проводники?

Все коты, присутствующие в кофейне, в том числе и официант, замотали головами за спиной у тушканчика.

Но в Калабаше Буряке было что-то подкупающее, и Нюх не хотел прогонять его. Он решил поговорить с ним еще.

— Вы еще даже не знаете, куда мы направляемся.

— Кажется, знаю! — с негодованием воскликнул тушканчик. — Вы направляетесь в Катай по Кашемировому Пути, который я знаю, как свои передние зубы. Да я водил по Кашемировому Пути таких знаменитых исследователей, как Ласко да Гама!..

— Ласко да Гама был моряком.

— А до этого он совершал, сухопутные путешествия, и его проводником был я!

— Послушайте, давайте договоримся раз и навсегда! — прервал его Нюх. — Если я вас нанимаю, я вправе требовать от вас честности. Это мое основное требование. Я не могу нанимать проводника, который придумывает сказки.

— Разумеется, — ответил тушканчик. — Честность лучше всего. Хорошо, хорошо, мой дорогой господин, я не водил по Кашемировому Пути великого Ласко да Гаму, но исследователя с Поднебесного, Горн О'Стая, вел все-таки я.

— Но он ведь пропал в какой-то пустыне!

— Только не в экспедиции, которую вел Калабаш! — воскликнул оскорбленный тушканчик.

— Это правда?

— Чтоб мне хвост оторвало, если вру.

Официант принес Нюху тараканов в сдобном тесте, предварительно вымоченных в нектаре, и понимающе кивнул.

Нюх вздохнул, задумавшись, не пожалеет ли он о том, что собирается сделать.

— Вы мне нравитесь, господин Буряк. Может быть, потому, что с первой же минуты поразили меня своим упорством. И я поступлю следующим образом. Если вы докажете мне, что действительно знаете Кашемировый Путь, я найму вас. Условия мы обсудим позже, но я не прижимистый, так что не бойтесь, что вам недоплатят. Но мне нужны доказательства. На карту поставлена не только моя, но и другие жизни, так что я должен быть уверен, что нас поведет опытный проводник.

На глаза у тушканчика навернулись слезы. Он сжал лапу Нюха:

— Вы не пожалеете, мой господин! Благодарю вас. Сегодня я приду к вам в отель с доказательствами. Ваше мужество, мой господин, будет вознаграждено добросовестной службой. Такого проводника вы еще никогда в жизни не видели. Я поведу, ах как благополучно я поведу вас и ваших спутников хоть на край света!

Бегипетские коты прикусили губы и отчаянно замотали головами за спиной Калабаша. Всем своим видом они показывали Нюху, как жестоко он ошибается, нанимая этого бродягу, этого разбойника, этого корыстного авантюриста.

7

Тушканчика наняли против воли Брионии. Ей горячо возражал Грязнуля, который всегда был за то, чтобы дать зверю шанс. Плакса, разумеется, голосовал так же, как Грязнуля, и решающий голос остался за Нюхом. Наведя справки, тот убедился, что Буряк действительно служил проводником у известного путешественника с Поднебесного Горн О'Стая и вместе с ним благополучно вернулся в Бегипет. А сверх того Калабаш показал Нюху подарки, которые привозил своей семье и друзьям из экспедиции, что неопровержимо доказывало: тушканчик действительно бывал в местах, не отмеченных прежде ни на одной карте.

— Итак, Калабаш Буряк, вы будете нашим проводником.

— Спасибо, господа, спасибо, дамы! — произнес зверек с длинными задними лапами. — Вы не пожалеете о своем выборе. Я докажу, что стою вашего доверия. Я сам родом из пустыни и хорошо знаю тамошнюю жизнь. Мои соплеменники до сих пор обитают в пустыне Сахарные Пески, а их тела пропитались багровой краской их одежды. Племя воинов. Я тоже отважный воин и буду защищать моих господ и госпож от кровожадных разбойников, которые нападают на караваны.

— Заметьте, что здесь всего одна госпожа… — довольно натянуто произнесла Бриония. — Так перестаньте говорить обо мне во множественном числе.

— Простите, простите, моя госпожа, я не очень хорошо говорю на языке Поднебесного. Если вы знаете бегипетский язык, мы можем разговаривать на нем.

Как и ожидал Калабаш, это поставило Брионию на место.

— Значит, вы из багровых демонов Сахарных Песков? — спросил Нюх. — Почему вы сразу не сказали об этом? Я восхищаюсь этим отважным племенем.

— Ты восхищаешься грабителями? — насмешливо спросила Бриония.

Нюх повернулся к ней:

— Они давно не живут налетами и грабежами. Все это в прошлом. Теперь они выращивают мышиный горошек и заячью капусту. И весьма успешно, если учесть, сколь неплодородна тамошняя почва.

— Значит, выходим на заре, — предупредил Калабаш. — Если вы дадите мне денег, я куплю в дорогу необходимую провизию. Конечно, в пути нам придется промышлять охотой. Так что ни одна мышь в пустыне не останется в живых, — пошутил он.

Бриония с сомнением посмотрела на Нюха. Тот пожал плечами, словно говоря: «Лучше проверить сейчас, можно ли ему доверять». Он протянул тушканчику кошелек. Буряк тщательно пересчитал монеты, написал расписку на каком-то непонятном языке и выскочил в боковую дверь.

Вся компания направилась в столовую, где в одиночестве обедал Врун. Он кивнул путешественникам и в конце концов подошел к их столику.

— Вы, наверное, догадываетесь, что мне поручено следовать за вами по Кашемировому Пути и, насколько это возможно, мешать вам, — неожиданно сказал горностай.

— Догадываюсь, — ответил Нюх.

— Так вот, я не стану этого делать, — еще более неожиданно заявил шеф полиции. — Принцесса Сибил заболела. У нее что-то желудочное. Мы поехали смотреть призмаиды, было очень жарко, а у нас кончилась питьевая вода. Ей очень захотелось пить…

— И вы дали ей воду из Черного Нала?! — вскричала Бриония. — Да разве вы не знаете, что в нем плавают мертвые верблюды? Там можно подхватить любые болезни.

— Я ничего ей не давал, — ответил шеф. — Это наш проводник. Он уверил Сибил, что пьет воду из Нала всю жизнь и совершенно здоров. Сам я к этой воде даже не притронулся. В ней что-то плавало, и мне стало противно. Но принцессе нестерпимо хотелось пить. В конце концов она сделала два-три глотка, ну, и вот… — Врун повернулся к Брионии. — Я бы просил вас подняться к Сибил и осмотреть ее. Разумеется, я останусь в Бегипте и буду ухаживать за ней. Считаю это своим долгом.

— Конечно, вы ведь от нее без ума, — пробурчал Плакса.

— Простите?

Бриония вышла из столовой и через некоторое время вернулась. Шеф по-прежнему стоял возле стола.

— Жить она будет, — сказала Бриония. — Ей плоховато, но я дала ей порошки, которые должны помочь. Еще несколько порошков я оставила на столике. Пусть принимает их три раза в день. А когда принцессе станет лучше, нужно обязательно дать ей глистогонное.

— У принцессы глисты?! — в ужасе воскликнул Врун.

— Глисты не выбирают, в чьем кишечнике поселиться, — ответила ветеринар. — Полагаю, у нее королевские глисты. И не волнуйтесь, это всего лишь длинные, тонкие, круглые черви. Я не думаю, что у нее ленточные глисты.

— Не знаю, что и сказать!

— Даже когда принцессе станет лучше, некоторое время она будет очень слаба. Вероятно, вам придется обработать ее от блох!

— О, еще и блохи!

— Я ветеринар и называю вещи своими именами!

Ошеломленный шеф развернулся и, пошатываясь, направился в бар, где заказал двойную порцию дынного нектара.

— Это было немного жестоко, Бриония, — заметил Нюх.

— Жестоко, но необходимо. Смотрите, он возвращается уже повеселевшим.

— Знаете, по берегам реки… — начал Врун.

— Нал, — подсказал Грязнуля.

— Да, по берегам реки Нал рыбачат и возделывают землю горностаи! Похоже, здесь они принадлежат к низшим слоям общества!

— Страны развиваются неравномерно, — сказала Бриония. — Если на Поднебесном горностаи давно принадлежат к сливкам общества, это не значит, что здесь должно быть так же. Местные кошки никогда бы не смирились с таким положением вещей, ведь им когда-то поклонялись сами люди!

— Кстати, а где здесь, в Жирафрике, живут люди? — спросил Плакса.

— Южнее — по всему побережью. Они любят море.

— Дело в том, что эти местные горностаи смотрели на нас очень недоброжелательно, — продолжал Врун, словно его и не перебивали. — Я, конечно, понимаю: иностранцы, туристы и все такое, но откуда такая враждебность? Не понимаю. Очень странно. У меня от этих взглядов шерсть поднималась дыбом… — Шеф хотел продолжить, но один из служащих отеля доложил, что Однолюба Вруна просят в голубой номер, где лежит обессиленная Сибил. — Я должен идти. Счастливого вам пути. Нет, я действительно желаю вам счастливого пути, хотя не уверен, что мы снова увидимся. Боюсь, это наша последняя встреча. — С этими словами он поспешил к лестнице.

— Что ж, по крайней мере откровенно! — заметил Грязнуля. — А вот я думаю, что мы вернемся победителями. Делайте со мной что хотите, но я в этом уверен!

Пообедав, путешественники разошлись по своим номерам.

В пять часов утра их разбудили. В холле гостиницы стоял Калабаш, успевший приобрести необходимое снаряжение и провизию. Честность свою он доказал.

Бриония взяла свой вещевой мешок, тяжелый, словно там лежали камни.

— Еще совсем темно, — пожаловалась она. — Почему мы уходим так рано? Кому это нужно?

— Мне, — выглядывая из двери в темноту, пробормотал Калабаш. — Слишком многим я здесь задолжал!

— Так что же вы сразу не сказали мне?! — воскликнул Нюх. — Я бы выдал вам аванс, чтобы вы расплатились с кредиторами.

Тушканчик ужаснулся. Он даже подпрыгнул на своих непомерно длинных задних лапках:

— Расплачиваться до срока?! Это противоречит моим принципам! К тому времени, когда я вернусь, эти звери могут уехать в Новоселяндию или вовсе умереть. Нет, я верну долги только тогда, когда они вытащат меня из моего дома!

— Как знаете. Но такая жизнь чересчур рискованна.

— Плевать я хотел на опасность, — поглядев в окно на занимающуюся зарю, ответил тушканчик. — К тому же меня тут побаиваются!

Путешественники шли мимо домов, стоящих на берегу реки Нал. Здесь действительно жили полунищие горностаи. Кто-то еще спал, кто-то уже растапливал углем жаровни, чтобы приготовить нехитрый завтрак. Они с любопытством посматривали на ласок, но никакой враждебности Нюх не ощутил. По-видимому, решил он, недоброжелательность местных горностаев к Вруну и Сибил была вызвана нарочито богатыми нарядами последних.

Группа пересекла мост и направилась на восток. Низкое яркое солнце светило прямо в глаза. Все шли босиком: обувь, в которую здесь постоянно набивался бы песок, была бы только лишней обузой. На всех путешественниках были белые хлопчатобумажные рубашки, которыми снабдил их Калабаш, а головы повязаны платками на местный манер. Плакса все же нахлобучил на затылок шляпу с полями, хотя и понимал, что выглядит нелепо. Но он куда больше насмешек страшился солнечного удара.

— Видите горный кряж? — спросил Калабаш.

— Да. — Отозвался Нюх. — Это, наверное, Холмы Скарабеев?

— К полудню мы обязательно должны добраться до них, чтобы укрыться в их тени. Иначе мы попросту изжаримся. Днем в пустыне нестерпимо жарко. На полпути к ним находится источник со свежей водой, но нам придется украсть ее, потому что источник принадлежит ящерицам, которые охраняют его. Если нас поймают, то закопают по колени в песок и оставят под палящим солнцем!

— По колени?! — усомнился Плакса. — По горло, наверное?

— Нет, по колени, но закопают нас вниз головой.

— А кто предводитель этих сцинков? — спросил Нюх.

— Он известен под именем Шамилион.

— Да, я вроде бы слышал о нем. Очень жестокое создание, как мне говорили. Но зачем воровать воду? Неужели с племенем нельзя договориться?

— Нет, они сначала убьют нас и только тогда будут готовы вести переговоры.

— С самого начала мне не нравился этот поход! — заключил Плакса.

8

Вскоре перед взорами путешественников предстало великолепное зрелище. На краю пустыни, среди известняковых скал, они увидели чудесный старинный город, вырезанный из камня некогда обитавшими здесь зверями. За причудливыми фасадами располагались выдолбленные пещеры и вырытые зверями туннели, соединяющие огромное число помещений. Старинные, высеченные из грубого камня дома под многовековым воздействием ветров, солнца, морозов и дождей превратились в произведение искусства. Было невозможно поверить, что все это сделано звериными лапами с помощью простейших инструментов.

Входы в дома обрамляли колонны с высеченными на них фигурами животных, которые были увиты гирляндами цветов и увенчаны лавровыми венками. Вырезанные в скале ступеньки вели к каменным алтарям полуразрушенных храмов. Некоторые из построек так и не были завершены. Создавалось впечатление, что строители по неизвестной причине внезапно прервали работу.

— «В стране Ксанад благословенной дворец построил Кубла Хан»,[1] — глядя на необычный город, пробормотал Грязнуля.

— Ого, да ведь это Шельмонт! — воскликнула Бриония. — Я и не знала, что ты, Грязнуля, любитель поэзии.

— Ты вообще мало обо мне знаешь. Я всего набираюсь по крупицам, то там, то здесь. Впрочем, речь не обо мне. Куда исчезли звери, которые построили этот город? Исчезли, все исчезли! А город оставили скорпионам и змеям.

Плакса поежился и огляделся:

— Не произноси при мне эти слова! Я стараюсь забыть о скорпионах и змеях, а ты напоминаешь о них!

Затем они прошли мимо Неживого озера, в вязких водах которого действительно не водилось ни одного живого существа. Грязнуля и Плакса попытались нырнуть, но безуспешно. Соленая вода моментально вытолкнула их на поверхность. Потом им пришлось на ходу очищать шерсть от соли, терпя при этом невыносимый зуд.

Путешественники приближались к запретному источнику. Уже несколько часов они брели по зыбучим пескам и острым камням, склонив головы от жары. Все испытывали жажду, поскольку питьевая вода уже кончилась. Грязнуля время от времени сосал камешки, так как слышал, что в безвыходных ситуациях это помогает. Под лапами шмыгали скорпионы, под камнями таились змеи. Плакса радовался, что эти твари пока что избегают его общества.

Неустрашимый тушканчик стал тревожно озираться. К тому времени, как путники подошли к пещере в скале, на дне которой бил животворный источник, Плакса превратился в комок нервоз.

— Вы уверены, что все в порядке? — спросил он. — Вы уверены, что на нас не нападут сцинки?

— Я ни в чем не уверен. Кроме того, что нам надо напиться из источника, наполнить наши бурдюки и поскорее уйти прочь от этого жуткого места, — ответил Буряк, взволнованный ничуть не меньше Плаксы. — Он еще раз внимательно оглядел окружающие скалы.

Напившись и наполнив водой бурдюки из кожи полевок, путники были готовы двинуться дальше.

— Кстати, а какие из себя эта сцинки? — спросил Плакса. — Звучит как нечто скользкое и гибкое.

— Скорее гибкое, чем скользкое! — раздался голос за спиной у Плаксы.

Плакса, как и остальные, обернулся. На нависающей скале на задних лапах стояла крупная ящерица. В правой лапе она держала нацеленное на путников копье. Голова ее была с лихостью повязана ярко-желтым платком, а на поясе красовался полированный медный обруч. Передние лапы животного украшали медные амулеты, а хвост скрывал плотно подогнанный серебряный конус. Обитатель пустыни, дитя песков.

— Шамилион! — дрожащим голосом воскликнул Калабаш.

— Да, и явился по ваши души! — злорадно ответил тот. — На свою погибель вы напились из нашего источника!

Тут из-под песка появилось великое множество сцинков. Эти ящерицы легко могли рыть ходы в барханах и передвигаться по ним, как косяк рыбы в воде. Они окружили пятерых путешественников, размахивая копьями и выкрикивая угрозы.

— Сейчас мы поубиваем всех вас! — заявил Шамилион.

— Но мы не сделали ничего плохого! — выйдя вперед, сказал Нюх.

У ласки-детектива происходящее вызвало какое-то двойственное чувство. Эти ящерицы вели себя слишком театрально, а их гнев казался наигранным.

— Ах, ничего плохого? — продолжал ненатурально бушевать Шамилион. — А разве воровать в вашей стране — это хорошо?

— В моей стране вода ручейков, рек и источников принадлежит всем. Любой путешественник имеет право пить из них. Да и потом, у нас теперь не казнят воров. Мы сажаем их в тюрьму.

— Я бы лучше умер, чем сидел за решеткой! — воскликнул сцинк.

Нюх проигнорировал реплику и продолжил:

— Разумеется, если вы казните нас за то, что мы напились из вашего источника — без чего мы бы все равно умерли, — вы сможете украсть все наше имущество. Этого, очевидно, вы и хотите. А между тем грабить убитых — худший вид воровства!

Воины-сцинки тихо загудели.

— Да как вы смеете подозревать, что мы способны на такое страшное преступление?! — воскликнул Шамилион. — Это он вам такого наговорил? — Копье уткнулось в тушканчика. — Этот прохвост, эта лживая, подлая песчаная крыса? Пора медленно поджарить его на самом горячем огне! Он пройдет по Канату Смерти, а мои воины будут стегать его прутьями! — Шамилион указал на Нюха и остальных ласок. — А вы отобедаете со мной!

Это было полной неожиданностью. Угроза смерти, смертный приговор вдруг сменились приглашением отобедать! Хотя это не было приглашением. Это был приказ. Ласкам связали задние лапы, и им пришлось проскакать весь путь до деревни сцинков. Там их сытно накормили жареными ножками воробьев и пресными лепешками — и приказали отдыхать в тени. Плаксе поведение сцинков показалось подозрительным.

— Нас начали откармливать на убой, — застонал он.

— Как бы то ни было, они не каннибалы, — сказала Бриония. — Они не станут есть разумных зверей.

— Костоломка права, есть нас не будут, — подтвердил Калабаш, имея в виду профессию Брионии. — Но я все равно не верю этим дикарям. Думаю, они пригвоздят нас медными булавками к пальмам и высосут из нас кровь.

Вскоре после этого пророчества Калабаша развязали и приказали ему с завязанными глазами пройти по канату над невысокой песчаной грядой. Внизу по каждую сторону каната были воткнуты в песок острием вверх хорошо отточенные ножи. Если тушканчик потеряет равновесие и упадет, он неминуемо напорется на них. Но ему не позволили просто так пройти по канату. Нет, сразу, как только он пошел, раскачиваясь и обливаясь потом, сцинки стали стегать его прутьями, чтобы сбить с каната на смертоносные лезвия.

— Не волнуйтесь, я побывал во многих передрягах и, как видите, жив, — дрожащим голосом успокоил он ласок. — Однажды, припоминаю, я попал в пещеру, где…

— Тихо! — рявкнул Шамилион. — Ты должен идти по Канату Смерти, не разговаривая со своими друзьями. Можешь хныкать, стонать, молить о пощаде, но только не болтать.

Калабаш замолчал, крепко сжал канат когтями, напряженно вытянул передние лапы и хвост, чтобы удержать равновесие. С трудом он добрался до конца и упал в песок, где его продолжили колотить прутьями. Плакса зашикал. Грязнуля засвистел. Нюх потребовал прекратить избиение. Бриония попросила разрешения оказать помощь жертве. Когда ей наконец позволили это сделать, она, к своему удивлению, обнаружила, что Калабаш клацает зубами, пытаясь скрыть веселье.

— Но… но вы… Вы нисколько не пострадали! — воскликнула она.

Калабаш сел и уставился на ласок. Его переполняло веселье. Некоторые из ящериц тоже не могли сдержаться. Они опустили копья и уселись на песок. Шамилион затараторил как сумасшедший, довольный шуткой.

— Попались! — пищал он. — Калабаш со всеми экспедициями такое проделывает!

Нюх помотал головой.

— Так это был спектакль? — спросил он. — Я с самого начала это заподозрил.

— Ну, это все затем, чтобы вас развлечь, мои добрые друзья, — утирая слезы, сказал Калабаш. — Вы наши гости, и шутка должна вам понравиться. Конечно, на Кашемировом Пути мы столкнемся и с настоящими опасностями, но я подумал, что вы оцените это приключение. Почему вы не щелкаете зубами? Это ведь очень смешно! Очень забавно!

— Я рада, что вы так думаете, — холодно сказала Бриония.

— Да у меня от страха чуть шерсть на шее не повылазила! — кипел в ярости Плакса. — Я так перепугался, что чуть не лишился своей шубки. Я думал, мы умрем. Я думал…

— Да, но ты должен признать, Плаксик, это действительно было забавно, — клацая зубами, усмехнулся Грязнуля. — Нас провели по первое число!

9

Лишь некоторое время спустя Нюх и его друзья оказались в состоянии признать проделку Буряка действительно забавной. Их одурачили, и поделом им. Сидя у костра и вдыхая запах жареной полевки, они беседовали с Шамилионом о своем путешествии.

— Я вам не завидую, — сказал он. — Вскоре вам предстоит переход через болота. Там, в тростниковых зарослях, живут одичавшие люди. Они питаются рыбой и семенами трав, но без колебаний нападут на вас. Я бы на вашем месте не спешил, чтобы вашими черепами они украсили свои копья.

У Плаксы от страха зашевелились бакенбарды.

— Это тоже шутка, да?

— Вовсе нет, — уже серьезно сказал Калабаш. — Я этих людей видел. Они носят шкуры как разумных, так и глупых зверей. На их головах можно увидеть шапки как из меха ласки, так и из шкурки полевки. Мы должны быть готовыми к трудностям, друзья мои. Идите за мной и ни на шаг не отклоняйтесь от пути. И будьте внимательны!

Плакса взглянул на пляшущие по стенам пещеры тени. Впервые он почувствовал, что находится в совершенно незнакомом месте. Там, в Туманном, он видел только цивилизованных людей, но и от них не был в восторге. Здесь же, стало быть, могут встретиться и совершенно дикие особи. Приятного мало.

С одной стороны, Плаксе ужасно хотелось домой, в дорогой старый Туманный, с его мощеными улицами и переулками, с другой — его манили приключения. Здесь он присутствует при возникновении легенды! Историки опишут это путешествие, и его, Плаксы, имя, несомненно, украсит памятную доску на стене Королевского Географического Общества!

И все же… И все же как уютно горел камин в его маленькой квартирке!

— Плаксик?!

— Что? Ах, прости, Грязнуля, ты что-то сказал?!

— Пора спать. Завтра предстоит длинный переход.

— Да, конечно. Грязнуля, а ты скучаешь по Туманному?

— По Туманному? Где вечные ветра, сырость, полгода желтый туман, нищие на улицах и мрачные тюрьмы на каждом углу! Где полицейские готовы схватить тебя ни за что! Где разбойники за каждым углом только и ждут, как бы прикончить тебя и отнять кошелек! Где каждое утро в реке утопленники! — Грязнуля вздохнул. — Конечно, я жуть как скучаю по нему! А ты?

— Я тоже. Спокойной ночи, Грязнуля.

— Спокойной ночи, Плаксик.

Все проснулись на заре, готовые тронуться в путь до наступления жары. Ночью же здесь стоял пронизывающий холод. Вода в бурдюках замерзла. Нюх проснулся с сосульками в бакенбардах, с онемевшими от холода лапами. Спали все плохо, потому что из-за резкого перепада температур ночью камни трескались со звуком, напоминавшим пистолетный выстрел. Да, пустыня была негостеприимным, малопригодным для жизни местом.

Понемногу лапы Нюха обрели чувствительность. Бриония тем временем уже осматривала сцинков, годами не видевших ветеринара. Грязнуля и Плакса разводили костер, чтобы приготовить завтрак, а сцинки пока бездействовали. Нюх знал, что рептилии — хладнокровные существа. Все тепло они берут от солнца, поэтому после холодной ночи они должны некоторое время полежать, чтобы прийти в себя. Наконец одна из ящериц подошла к ласкам, потирая передние лапки:

— Овсянка подойдет? Ничего другого у нас и нет. Мы ее засолили.

— Да, конечно. В жару соль выводится из организма с потом. Соленая овсянка — прекрасно! — сказал Грязнуля.

— А я не люблю овсянку! У вас нет яиц? — изобразил из себя гурмана Плакса.

— Конечно есть, — несколько удивленно ответила ящерица.

— Тогда сварите мне пару яиц всмятку!

Ящерица прищурилась и уползла. Грязнуля прикусил губу.

— Что?! — воскликнул Плакса. — Я опять сказал не то?

— Ты попросил ее сварить ее же яйца! Это самка!

— Как же я мог такое забыть!.. Ну конечно, ведь рептилии откладывают яйца!

Плакса, разумеется, имел в виду воробьиные яйца, а ящерица говорила о своих.

Плакса отправился к ящерице, чтобы исправить свою оплошность. Она лежала на яйцах, глядя на него немигающими глазами.

— Простите меня… я имел в виду не ваши яйца!

— А чьи же?

— Я говорил о птичьих яйцах! Их мы едим, а яйца ящериц — никогда!

Сцинка явно не поверила ему, и Плакса оставил ее охранять потомство. «Ну вот, вечно я всюду напорчу!» — подумал он.

— Как овсянка? — спросил он, подходя к костру. — Действительно соленая?

Грязнуля скривил морду, словно только что съел дольку лимона.

— Ответа не требуется, — резюмировал Плакса.

Позавтракав, путники распрощались с ящерицами и тронулись в путь. Буряк шел впереди, быстро перебирая длинными лапами.

Вскоре они оказались возле руин гигантской статуи собаки.

— Ну и громадина же была! — восхищенно воскликнул Грязнуля. — Кто это?

— Один из древних правителей этой земли, — ответил Калабаш Буряк. — Могущественный царь, державший в повиновении всех! Посмотрите, что написано у него на лбу. Надпись сохранилась не лучшим образом, но буквы все же можно разобрать: «Меня зовут Боззиканин, величайший из великих псов. Воззри, мелюзга, на то, что воздвиг я, и признай свое ничтожество!»

Однако ничего, кроме обломков колоссальной статуи, наши путешественники, как ни старались, не обнаружили.

— Тоже еще строитель! — фыркнул Грязнуля.

— По-моему, из всего этого можно извлечь лишь один урок — смирение! — произнес Нюх. — Ничто не устоит под разрушительным напором времени. В итоге все превращается в…

— Прах! — закончила Бриония.

Путники покинули печальные развалины.

Во второй половине дня они добрались до высохшего речного русла, вади, где Калабаш, покопав, добыл немного воды. Но, пока они наполняли бурдюки, началась песчаная буря. Путники попрятались по ямкам и расселинам, которыми было испещрено дно высохшей реки, и с головой укрылись одеялами.

Когда песчаная буря утихла, они выбрались из-под одеял и внезапно увидели перед собой еще один старинный город. Больше всего путников поразило то, что, как только осело песчаное облако и город появился из-под песка, в него немедленно хлынули какие-то звери, таща с собой мешки со скарбом.

Они без ссор и споров занимали красные каменные дома, где тотчас распаковывали свои мешки.

Ласки тоже вошли в город, и Нюх разговорился с крысиным семейством, которое прибыло сюда в запряженной мышами повозке, нагруженной мебелью и прочим домашним скарбом. Отец-крыс посетовал:

— Последние три года мы жили в палатках. Мои младшие еще никогда не видели настоящего дома.

— Что вы будете здесь делать?

— Я по профессии плотник. Всем тут понадобятся столы, стулья, шкафы и тому подобное. Моя старшенькая, Ханнина, хорошо шьет. А этот вот, с оборванным ухом, мой средненький. — Отец-крыс вздохнул. — Уж и не знаю, что с ним делать. Моя Мейбл говорит, что из него мог бы получиться водопроводчик. Он вечно лазит по всяким трубам, так что, наверное, она права. Но я все же надеюсь, что кто-то из них станет поэтом или художником… — Отец семейства расположен был продолжить свой монолог, но Калабаш сказал, что им пора идти.

Призрачные болота… Удачнее названия было бы и не найти. Ласкам и тушканчику приходилось ножами прокладывать себе путь сквозь заросли высокого тростника. Вдобавок эти болота кишели змеями.

Не заставила себя ждать встреча с людьми. В мелкой протоке ласки увидели плоскодонку, в которой сидели два человека. На носу лодки лежало охотничье ружье огромного калибра, больше похожее на пушку. Увидев ласок и тушканчика, люди буквально заревели, замахали руками и замотали косматыми головами. Затем один из них с торжествующим воплем потянул спусковой крючок ружья. Раздался ужасный взрыв. Пуля упала в воду, трижды срикошетила и застряла в тростнике неподалеку от Калабаша.

— Недолет! — воскликнул он. — Быстро, друзья! Пора исчезать вон там!

Ласки пригнулись и кинулись в заросли огромных желтых цветов. Раздался следующий выстрел, сопровождавшийся таким же диким воплем. Пуля снесла цветок, со свистом шлепнулась о поверхность воды и угодила в утку. Громко крякнув, та мгновенно перевернулась кверху лапками.

Люди радостно завопили и направили плоскодонку к застреленной утке. Напрочь забыв о ласках и тушканчике, они бросили добычу на дно лодки и уплыли восвояси. Все это сопровождалось воплями, от которых Плакса постоянно подскакивал на месте.

10

Баламут спустился по сходням и впервые ступил на землю Слонового Света. Слоны здесь, правда, не водились, но все — и порт, и сам город — было огромным, под стать гиганту с бивнями и хоботом. Звери всех видов разгружали суда, стоявшие в гавани Нью-Торга. За воротами порта начинался город — бесконечные вереницы дощатых белых домов с красными крышами. Все дома были огорожены изгородями из штакетника. У некоторых, как и на Поднебесном, навесы над крыльцом подпирали колонны. Другие напоминали постройки в Слаттленде. Очевидно, в этой просторной, бурно развивавшейся стране жило немало иммигрантов.

Впрочем, большинство составляли местные звери. Один из них, серо-черный зверь размером с домашнего кота, с черными глазами, черными ушами и острым носом, столкнулся мордой к морде с Баламутом. На странном животном был высокий черный цилиндр, который он вежливо приподнял.

— Могу ли я чем-нибудь вам помочь, сэр? Вы, очевидно, ищете работу?

— Нет, не работу, — слегка пожав плечами, ответил Баламут. — Впрочем, помочь вы мне, наверное, можете. Я ищу оружейного мастера.

— Особенного или любого?

— Да любой сойдет! Кстати, а кто вы такой?

Зверь выпятил грудь:

— Я опоссум, сэр, и горжусь этим. Мы здесь высшие существа, как вы, горностаи, в вашей стране. — Он оскалил здоровенные зубы, но скорее дружелюбно, нежели враждебно.

— Я не горностай, — возразил Баламут, но, похоже, этого опоссум не расслышал.

— Если позволите, сэр, я отвезу вас в мастерскую самого знаменитого оружейного мастера нашего города, господина Лэмюеля Болта. Сэр Болт изобрел револьвер, делающий без перезарядки семь выстрелов. Вся соль — во вращающемся цилиндрическом магазине, в котором устанавливаются сразу семь патронов! Болт произвел целую революцию в искусстве дуэли. Теперь два самых близоруких зверя могут встать в трех метрах друг от друга и стрелять до тех пор, пока один из них не упадет замертво. Это вам не жалкий однозарядный пистолетик, стреляя из которого и зверь со стопроцентным зрением может дать промах.

— А почему семь?

— Что «семь», сэр?

— Семь выстрелов, а не шесть или восемь.

Опоссум снова оскалил зубы:

— Ну, такому умному горностаю, как вы, сэр, это должно быть понятно! По выстрелу на каждый день недели. Предположим, у вас отменное зрение. И допустим, у вас имеется семь недругов. А у нас, смею заметить, любую мелочь принимают за оскорбление. Воскресенье, понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота. Револьвер сэра Болта позволит вам убить всех семерых без перезарядки. На юге даже люди приняли это оружие, хотя они немного его видоизменили.

Пока высокий опоссум говорил, они с Баламутом, тащившим в лапе чемодан, подошли к воротам порта, открывающим дорогу в большой город.

— Видоизменили?

— Да, они сделали его шестизарядным. По каким-то странным причинам люди не стреляют по воскресеньям.

— Бесконечные дуэли… Но разве в результате их в стране не наступает хаос? — спросил он опоссума, имени которого не знал. — Я хочу сказать, что зверям, которые постоянно дерутся, некогда работать!

— Ну, для того, чтобы застрелить кого-то, требуется не более десяти минут, — закурив толстую черную сигару, небрежно ответил опоссум. — Это можно сделать во время обеденного перерыва. Да и если говорить честно, сэр, в этой части нашей страны дуэли не так уж и часты. Они здесь вышли из моды и переместились на Запад.

— Значит, сейчас большинство дуэлей происходит именно там?

— Да, но там они не называются дуэлями. Это чересчур изысканное слово для тамошних неотесанных парней. Они называют это пальбой или перестрелками. А вот мы и пришли!

Баламут поднял глаза и увидел вывеску оружейника.

— Рад был оказать вам услугу, сэр, — приподняв цилиндр, произнес опоссум. — Вот моя карточка. Полковник В. В. Траппит. Если вам потребуется моя помощь, вы найдете меня в офисе моей газеты «Куранты Нью-Торга». Рад был с вами познакомиться. Надеюсь, мы с вами еще увидимся!

С этими словами полковник зашагал по улице, выпуская клубы сигарного дыма, раскланиваясь с самцами и вежливо приподнимая цилиндр перед самками. С его уст постоянно срывалось: «Как поживаете, сэр?», «Доброе утро, мадам!», «Прекрасный день!».

«Какой славный малый, — подумал Баламут. — У нас, на Поднебесном, будь я приезжим, мне пришлось бы, наверное, до Страшного суда стоять на причале и ждать, пока кто-нибудь мне поможет!»

Он вошел в мастерскую, где увидел зверя с густой черной шерстью, стоявшего возле полки с револьверами и другим огнестрельным оружием.

— Добрый день, сэр! Могу я чем-нибудь помочь вам?

Какая вежливость! Какой контраст с грубым Туманным!

— Конечно, сэр. Вы господин Лэмюель Болт?

— Именно так, я этот смиренный скунс!

— Вы скунс? Как интересно! — воскликнул Баламут, искренне взволнованный встречей со зверем, о котором только слышал. — Так вы действительно очень дурно пахнете?

Похоже, скунс слегка обиделся:

— Только при серьезной опасности, сэр! А вы, судя по вашей шкурке, горностай? Добро пожаловать в Нью-Торг! Но, пожалуйста, сэр, выбирайте выражения! В нашей стране есть звери гораздо более чувствительные, чем я. Если какой-нибудь койот почует хоть намек на оскорбление, он тотчас пристрелит вас!

— Простите, я не хотел вас оскорбить! Но перейдем к делу. Насколько я понимаю, вы изобрели семизарядный револьвер. А не вы ли изобретатель скорострельного оружия, приводимого в движение паром? Я ищу зверя, который обладает патентом именно на это изобретение.

— Нет, сэр, увы. Мне жаль вас разочаровывать. Вы случайно не с Поднебесного? Недавно к нам прибыл один из ваших сородичей — некий Джо Уль, изобретатель, как и я. Интересный собеседник.

— Я с Поднебесного, но я не горностай, а ласка.

Скунс, похоже, не расслышал, и Баламут не стал развивать тему.

— Значит, господин Джо Уль эмигрировал?

— С нашей точки зрения — иммигрировал.

— Да, да, конечно. Так он здесь? Зачем?

— Кажется, сэр, он недоволен тем, что мэр его города отдает предпочтение не ему, а изобретателю пружинного механизма, Эдди Сону.

— Пройти полмира, чтобы найти того, кто вырос на моем заднем дворе! Хотя простите, мне говорили, что у вас, в Слоновом Свете, ирония не в чести. Вы случайно не знаете, где он остановился? Мне нужно встретиться с ним немедленно, потому что я должен успеть на ближайший пароход, идущий на Поднебесный!

Лэмюель Болт нахмурился:

— Вам не нравится наш прекрасный город?

— Мне нужно поскорее приступить к работе. Но как только я налажу дело на Поднебесном, я тотчас вернусь сюда! Ваш город великолепен!

Баламут посмотрел в окно и увидел потрясающую картину, Напротив мастерской плотники крепили стропила нового двухэтажного дома. Но когда Баламут заходил в мастерскую, еще не был закончен и первый этаж! В Туманном новое здание возводилось только лет через пятьдесят после того, как старое становилось непригодным для жилья. Здесь же начинали строить через час-другой после сноса старого дома. А через час после того, как был вбит последний гвоздь, в этом доме уже кипела деловая жизнь. Звери с толстыми кошельками боролись за каждый клочок земли, чтобы начать строительство новых зданий. Все здесь были охвачены духом торгашества и жаждой наживы, а это Баламут ненавидел больше всего.

— Да, сэр, — пробормотал он. — Я просто не могу дождаться, когда вернусь и разверну здесь кипучую деятельность. У вас ведь, полагаю, есть не только богатые, но и бедные?

— Каждый день в порту они сотнями сходят на берег.

— Отлично. Небольшая встряска городу не помешает.

— Что? — удивился скунс.

— Ах, ничего. Так как же насчет Джо Уля?

— Это проблематично, господин горностай. Сэр Джо Уль был здесь за десять минут до вашего появления, но уехал в Эмирфорнию. Он заходил ко мне, чтобы посоветоваться, а затем отправился на Запад, где револьверы любят больше, чем жизнь. — Скунс поглядел на Баламута из-под бровей, а затем добавил: — И если это не блестящий образчик иронии, то я не знаю, что это!

— Мы, наверное, прибыли сюда на одном судне! — страдальчески вскричал Баламут.

— Если вы только что с судна, то это так.

— А как он попадет в эту Визирь… Калиф… Нет, Эмирфорнию!

— Разумеется, поездом. Между Восточным и Западным побережьями только что открыта первая трансконтинентальная железная дорога. Последний рельс был уложен вчера. — Скунс взглянул на карманные часы. — Если я не ошибаюсь, его поезд отошел две минуты назад. — Он снова поднял глаза. — Два дня назад вы бы догнали его дилижанс на быстрой лошади всего за час. А теперь вам нужно лететь со скоростью кометы, чтобы догнать его. Вы очень невезучий, господин Горностай!

Баламут издал страдальческий вопль.

11

Баламут успел на следующий поезд, идущий на Запад. Дорога шла через казавшиеся бесконечными равнины. Не зря их так называют, подумал Баламут. Они действительно совсем ровные. Пока поезд шел по этим заросшим травой, а иногда совершенно голым и пыльным местам, пассажирам ничего не оставалось, как только высовываться из окон и плевать в повозки колонистов, ползущие со скоростью улитки. Сомнений не оставалось: страна огромная.

— Хочешь, пойдем постреляем в москитов с крыши вагона?

Предложение исходило от ласки, уже некоторое время жившего в Слоновом Свете. У него было два семизарядных револьвера с перламутровыми рукоятками, которые он мог выхватить из кобуры раньше, чем вы успеете и глазом моргнуть. Этот ласка был меткий стрелок и хвалился, что может с двадцати шагов отстрелить усики таракану. Он представился Бобом Островитянином и похвастался, что на Поднебесном владеет несколькими поместьями. Баламут удивился: если он так богат, что ему нужно тут?

— Нет, благодарю.

— Ну как знаешь!

Оставшись в одиночестве, Баламут вздохнул. Как ни крути, а соскучишься трое суток ехать в поезде. Правда, на второй день путешествия случилось происшествие: на поезд напали грабители, но Боб перестрелял их в два счета. Потом какие-то бандиты-суслики попытались на мосту спустить поезд с рельсов, но хитрое приспособление вроде лопаты, прикрепленное между передними колесами паровоза, сшибло «баррикаду» и сбросило ее в бурлящий внизу поток.

В поезде Баламут познакомился еще с одним пассажиром, существенно изменившим его план приведения мира к анархии. Это был циветта, хищный зверек из семейства виверровых по имени Джинрумми, приехавший сюда из Катая. Еще совсем недавно он служил стражником во дворце Великого Панголина, но тот уволил его, заподозрив в краже нефритовых туфель зеленого идола Омма. Великий Панголин решил увольнять по одному стражнику в месяц, пока туфли не найдутся.

— Самое лучшее, что вы можете сделать, — это начать революцию в Катае! — соблазнял Баламута ожесточившийся циветта. — Миллионы животных готовы там немедленно начать восстание против Великого Панголина. Он деспот и тиран! Поезжайте в Катай с вашим чудо-оружием — и сами увидите, какой последует взрыв!

«Великолепная идея! — подумал Баламут. — Сейчас как раз туда направляется Нюх! Неплохо было бы устроить так, чтобы он попал в заварушку! Посмотрим, что будет делать мой знаменитый кузен, если начнется гражданская война!»

— Благодарю за совет! Позвольте предложить вам, уважаемый Джинрумми, пирожное с кремом! За мой счет, разумеется!

Ночью поезд подъехал к небольшому городку под названием Эппллейн, и проводник сообщил, что они простоят здесь до утра.

— Предлагаю вам, сэр, снять номер в местной гостинице. Но лучше не выходите из него. Это варварский город! Три дня назад шериф с помощником, оба барсуки, были застрелены прямо на улице.

Баламут послушался совета и, взяв чемодан, направился по пыльной улице к единственной местной гостинице. В одном здании с ней размещались салун, лавка, школа и суд.

Гостиница была уже переполнена, но на первом этаже, который местные почему-то называли вторым, нашелся свободный номер. В него и проводили Баламута. Окно комнаты выходило на теннисный корт. Баламут уселся и принялся изучать карту страны.

В начале седьмого снизу послышался какой-то шум, но Баламут не обратил на него внимания.

В восемь часов, когда он спустился к ужину, началась ужасная потасовка, сопровождавшаяся битьем зеркал и бутылок. Похоже, драка была беспричинной. В ней участвовали все: суслики, скунсы, луговые собачки, ласки, горностаи, опоссумы. Они смешались в одну кучу, круша столы, стулья, окна и даже дверь!

— Мне здесь нечего делать! — вздохнул анархист. — Этот городишко уже охвачен хаосом!

В полночь произошел более серьезный инцидент.

С улицы до Баламута донесся примерно такой разговор.

— Стой! Я шериф, а это мой заместитель!

— Ты, сурок, — шериф?!

— Ах, я, по-твоему, сурок?!

Тут же началась перестрелка, в которой застрелили нового шерифа, коим оказалась луговая собачка по имени Чак Вуди, и его помощника.

— Кто-то назвал шерифа сурком, — объяснял свидетель. — Началась пальба. Разумеется, луговая собачка — это в сущности тот же сурок, только шериф с помощником этого не знали! Они настолько глупы, что когда их называют настоящим именем, принимают это за оскорбление!

Оба тела унесли на двери, которую сорвали с петель в предыдущей драке.

— Вот уж действительно дикий город! — сказал Баламут хозяину гостиницы, скунсу в жилете.

— Да уж, более дикого не бывает, — ответил скунс. — А уж в субботние вечера… Сегодня, как вам известно, среда.

— А что происходит по субботам?

— Каждую субботу сюда со своих ранчо приезжают койоты-мышеводы и начинается жуткая пальба. От пуль не укрыться нигде. В каждой комнате играют в алтейку. Жуликов застреливают. Убийц линчуют. Полицейским даже некогда перекусить. В субботу здесь просто кошмар. А вот в воскресенье спокойно, как на кладбище.

— Так и должно быть после такого кровопролития.

Скунс прищурился:

— Ты это что, критикуешь наш образ жизни, чужеземец?

— Кто, я? — удивился Баламут. — Да даже и в голову не придет критиковать вас!

На следующий день рано утром Баламута разбудил гудок паровоза. Он собрал чемодан, позавтракал каким-то месивом под названием «овсяная каша» и по главной улице пошагал к деревянному вокзалу. По дороге он клацал зубами, предвкушая, как будет рассказывать о своих испытаниях по возвращении домой.

На Западе мышеводы вывели новую породу вьючных животных — помесь полевки и домовой мыши. Ее назвали «пышь», или «пышка». На такой крепкой, упрямой пышке, покрытой попоной с прорезью для головы, въезжал в это самое время в город койот — хозяин ранчо. Проходя мимо, Баламут мельком взглянул на него. Койот прищурился и спросил, не смеется ли он над пышкой? Услышав, что Баламут и не помышлял о таком, готовый к драке койот был явно разочарован. По пути, зайдя в парикмахерскую, Баламут привел в порядок бакенбарды и кончик хвоста, после чего сел в поезд, идущий в Эмирфорнию, в город Сан-Английско.

Там Баламут застал местных зверей в необычайном возбуждении. Пронесся слух, что кто-то в горах нашел алмазы. Звери толпами устремились в горы, началась настоящая алмазная лихорадка. Даже Баламут чуть было не поддался настроению толпы, но вовремя вспомнил, что его ждет Катай, где он должен разжечь гражданскую войну. Пусть остальные гоняются за призраками, он же здесь для того, чтобы найти Джо Уля!

Сан-Английско был городом рыбаков. И как раз в это время капитан Ахкаб, хорек с деревянной лапой и без одного уха, набирал там команду, чтобы отправиться на поиски одной исключительно зловредной барракуды, по имени Доби Мик. Этот-то красноглазый монстр с белой чешуей и лишил капитана Ахкаба задней лапы и откусил ему ухо.

— Но я ему отомщу, — обещал Ахкаб каждому встречному, в том числе и Баламуту. — Я утоплю его! Ты со мной или нет, горностай?

— Считайте меня трусом, но у меня имеется занятие поважнее, чем охотиться за хищной рыбой! Кстати, вы можете называть меня лаской, я не обижусь!

Баламут обошел весь город в поисках Джо Уля.

— Да он же уехал на север, — сказала хозяйка гостиницы, где Баламут остановился. — Уехал, в страну медведей, кленового нектара и бобров, вот так!

Хоть у него уже слипались глаза, он вместе с другими постояльцами все-таки поужинал моллюсками, омарами и дымящимися крабами. В зале сидели множество матросов, у которых в шерсти соли было больше, чем блох. Среди них был Кваквак, рослый хорек со странной татуировкой на груди. Баламут познакомился с ним. Кваквак происходил из племени охотников с дальнего севера.

— Я только что вернулся из плавания с капитаном Ахкабом, — сообщил Кваквак. — А завтра мы снова отправимся в страну бобров. Давай с нами!

— Спасибо, — поблагодарил Баламут, пытаясь когтем вытянуть из-под панциря кусочек крабьего мяса. — А то мне так не хотелось ехать туда одному. Слушай, а ты не поможешь мне справиться с этим крабом? Я никак не могу мясо вытащить! Это просто кошмар!

— Слава богу, закончилось это ужасное плавание! — ловко выковыривая кусочки мяса и передавая их Баламуту, продолжал Кваквак. — Ужасное! Море словно взбесилось! Мы потеряли полкоманды, но все равно не поймали этого проклятого Моди Бика!

— Да, невеселая история, всех барракуд не переловишь, верно?! Разбуди меня в семь, ладно? И угости чашечкой чаю.

Уронив морду на лапы, Баламут сразу же погрузился в глубокий сон. Остальные постояльцы продолжали болтать, иногда тормоша Баламута и пытаясь о чем-то спросить, но он продолжал сладко похрапывать. Так он проспал всю ночь.

Проснувшись утром, Баламут обнаружил себя полностью раздетым. На нем остались только ботинки — и то лишь потому, что вор, будучи специалистом по сложным морским узлам, оказался не в состоянии развязать шнурки, завязанные на непривычные для мастера высокой квалификации простые узлы.

— Ничего, — успокоил его Кваквак. — Мы подберем тебе подходящую матросскую одежду. Ее много остается от парней, которые не возвращаются из плавания: кто-то умирает от цинги, а кто-то падает с мачты и разбивается о палубу. Злобная барракуда забирает множество жизней. — Он осмотрел Баламута с головы до лап. — У нас матросы чаще всего хорьки и куницы, а они будут покрупнее тебя. Но можно закатать штаны и завернуть рукава бушлата, так что не беспокойся!

— Я не понимаю одного! Как они сумели раздеть меня, не разбудив при этом?

— Ты очень уж крепко спал.

12

Пятеро усталых путников подошли к храму, стоявшему на горном склоне. Это было деревянное строение, облицованное камнем и повторяющее рельеф склона. Храм выглядел весьма впечатляюще. Эти места были известны как Мгрз в горной цепи Ксвзйнк. Здесь никто не использовал гласные звуки, ибо они были звуками отвратительного, злого бога Аеиоуэюя, а вот согласные — те принадлежали доброму и мудрому Бвгджзйклмнпрстфхцчшщьъ. Приверженцы последнего никогда не оскверняли свои рты Восьмью Запретными Буквами Алфавита. Только плохие звери, прячущиеся в темных норах и нападающие на неосмотрительных путешественников, были верны Аеиоуэюю.

Из-за этой особенности путешествующим зверям бывало непросто найти общий язык с местными жителями. К счастью для ласок, Калабаш Буряк пусть не безупречно, но изъяснялся на этом необычном наречии. Жрецы, обитатели храма, чудом державшегося на острых уступах, с бесконечным терпением выслушивали его словесные усилия, время от времени постукивая когтями по дереву.

Когда тушканчик завершил свой не слишком вразумительный рассказ, выяснилось, что путникам лучше всего переночевать именно здесь, в храме.

— Но тут очень холодно, — прошептал Плакса. — Даже свечи не помогают!

Свечей было действительно много. Весь храм казался лесом маленьких мерцающих огоньков. В каждой комнатке курились благовония, и их запах смешивался с запахом сосны и красного дерева. Иногда откуда-то доносились звуки гонга и цимбалки.

— В горах еще холоднее, — сказал Грязнуля.

Это было правдой. В расселинах между скал лежал снег. У воробьев покрывались льдом крылья, и они то и дело с глухим стуком падали на крышу храма.

— А жрецам эти края не кажутся чересчур уж унылыми? — спросил Нюх у Калабаша.

— В их словаре нет слова «унылый», — ответил тушканчик. — В нем же целых три гласных.

— Я знаю, но, может быть, они подобрали какой-либо синоним, подходящий для описания мерзлой пустоты?

— А они не знают ничего другого. Они здесь рождаются и здесь умирают. Только эти два события и случаются в их жизни. Едят они только фасоль и творог. Да еще жаренные на жиру летучей мыши ласточкины гнезда, которые они соскребают со стропил. Они молятся горным богам, шьют рясы, полируют свои когти и медитируют. Особенно им удается последнее…

— Вот это жизнь! — воскликнул Грязнуля. — Действительно, а зачем что-то предпринимать и волноваться?..

— Не мерь чужую жизнь на свой аршин, Грязнуля, — не слишком уверенно произнесла Бриония. — Может быть, их вполне устраивают фасоль, творог и… медитации.

Ветер завывал в расщелинах гор. Лежать на голых досках было холодно. Плакса так и не смог уснуть. Среди ночи он поднялся. Остальные спали. Грязнуля громко храпел.

Плакса прошелся по храму и наконец вышел на балкон, повисший над черной пропастью глубиной несколько сотен метров. Над ним безмолвно сияли звезды. У Плаксы возникло чувство, будто он сам висит на нитке, как паук. У него закружилась голова. Он попятился, но в темноте поскользнулся и полетел с балкона в бездну. Бедолага закричал от ужаса, но тут же замолчал, свалившись на уступ и уцепившись за ветки каким-то чудом выросшего здесь деревца.

— О господи! — закричал он, когда немного пришел в себя. — Грязнуля! Нюх! Бриония!

В глубине души он понимал, что никто его не услышит слишком уж громко завывал ветер. К тому же он подумал, что своими воплями может прогневить доброго бога, живущего в этих скалистых краях, но ему ни за что было не выкрикнуть «Грзнл», «Нх» или «Брн»!

Увы, так и случилось. Его вопли, в которых было предостаточно гласных, привлекли внимание ужасного злого бога, который до того скрывался в расщелине скалы.

Аеиоуэюя предстал перед Плаксой в своем самом уродливом обличье: лягушка с крыльями летучей мыши и хвостом скорпиона.

— А, ласка, вот ты и попался! — паря над охваченным ужасом Плаксой, воскликнул Аеиоуэюя. — Что ты готов отдать, чтобы выбраться из этого — согласись! — несколько затруднительного положения и вернуться в постель?

— Все! Все!

— И даже свою бессмертную душу?! — воскликнул злой бог. — Ты готов отдать мне ее?

Плакса был, конечно, трус… По крайней мере, кое-кто назвал бы его именно так. Однако вместе с трусом в нем всегда уживался ловкий делец. Сейчас эта черта взяла верх даже над страхом. Ему не хотелось оказаться обманутым. Он не мог допустить, что его могут одурачить. Плакса слышал истории о зверях, которые продавали души и получали за это гораздо больше, чем просто жизнь. Обычно продающий душу получал взамен несказанные богатства или огромную власть — троны, города, королевства. Душа — дорогостоящий товар, если уж на то пошло!

— Это мало, — сказал Плакса. — А что я получу в придачу?

Аеиорюя раскрыл рот от удивления:

— Что значит «в придачу»?

— Что еще, сверх того я получу за мою душу? Я бы предпочел королевство или что-нибудь в этом роде. Ты же, конечно, в состоянии предложить мне куда больше, чем просто жизнь.

— Уж не весь ли мир ты хочешь?

— Не откажусь.

— Ну и аппетит у тебя, — прорычал Аеиоуэюя. — А я всего лишь местное божество. В других частях света меня никто даже не знает. — Помолчав, он пробормотал: — И богатств в здешних местах тоже не так уж много. Только горы. Больше мне ничего не принадлежит.

— Так тебе нечего мне предложить, да?

Аеиоуэюя рассвирепел:

— Ты хочешь лишить меня самоуважения? Я в свое время властвовал над половиной гнусных созданий этого мира. Но потом эту власть у меня отняли время и другие боги, с более толстыми портфелями.

— Мне всегда казалось, что души очень дороги. Когда-то я смотрел пьесу под названием «Хауст», и вот там Мыбезтуфель…

— Ах, ни слова о нем, — зарычал Аеиоуэюя. — Если я еще раз услышу имя этого идиота с копытами и хвостом, я начну плеваться. Выслушай мое предложение в последний раз: твоя душа за твое спасение! Ничего другого я тебе предложить не могу. Принимай или отказывайся!

Солнце уже всходило, заливая скалы светом. Летающая лягушка с хвостом скорпиона в его лучах приобрела несколько нелепый вид. Это придало Плаксе смелости.

— Пожалуй, я повишу здесь до тех пор, пока меня не снимут мои друзья!

— Что ж, счастливо, — прошипел Аеиоуэюя. — А я подожду, когда ты упадешь, и тогда твоя душа достанется мне даром!

Он полетел вниз, а Плакса остался на уступе.

В течение следующего часа Плакса орал так громко, что в конце концов совершенно охрип. Безуспешно. Никто его не слышал. Пролетающие мимо птицы начали передразнивать Плаксу.

— Грязнуля, — с наслаждением крикнул пролетевший мимо канюк. — Грязнуля, Грязнуля, Грязнуля!

— Слушай, заткнись! — похрипел Плакса.

— Осторожней, — развернувшись в воздухе, предупредил канюк. — Вообще-то я питаюсь полевками, но провоцировать меня все же не стоит!

Плакса и не думал провоцировать его. В конце концов он решил попробовать подняться по скале. Нащупывая лапами щели, он подтягивался и медленно полз наверх. Он постоянно напоминал себе, что вниз смотреть нельзя. То когтями цепляясь за щель, то вонзая зубы в мох и вытягивая для равновесия хвост, мало-помалу он наконец добрался до балкона и ухватился за его край. Ему пришлось, перебирая лапами, подобраться к месту, где в балюстраде зияла брешь. Там он в последний раз подтянулся и наконец оказался на балконе.

— Ура! — громко и торжествующе заорал Плакса. — Я сам себя спас! И душу сохранил!

Он плакал горячими слезами победы. Затем он решил привести себя в порядок, поскольку на уступе он вымазался с головы до лап в какой-то смоле, а в шерсти его запутались прутья, листья и всякий мусор. Он начал было чиститься, но бросил это занятие, показавшееся ему тщетным, и отправился искать своих друзей, которые, как он думал, сейчас с ума сходят, заглядывая в каждый уголок и щель, чтобы найти его. О, с какой радостью они его увидят! Грязнуля бросится ему на шею и станет благодарить богов — добрых богов — за чудесное спасение друга. А Бриония тщательно осмотрит беднягу, не пострадал ли он. Ну а Нюх? Тот строгим голосом попросит его больше никогда так не пугать их.

Своих друзей он нашел у камина.

— Нет, вы только посмотрите на эти иероглифы! — воскликнул Нюх. — Как они изящны! Какое мастерство, какое искусство!

— Привет, — сказал Плакса.

Грязнуля повернулся:

— А, привет, Плаксик! Здорово, да? В Туманном ничего такого не увидишь.

Плакса лишился дара речи. Ай да друзья, они даже не хватились его! Он мог бы лежать на дне бездны с переломанными костями, а им и дела до того нет. Он хотел рассердиться, наброситься на них с упреками, назвать их бессердечными и неверными, но что-то остановило его.

Теперь у него есть тайна. Очень почтенная тайна. Ее надо хранить, а не выбалтывать под влиянием минутного порыва. Если он станет орать на друзей, заставит их испытать неловкость за то, что они не хватились его, то его подвиги — отказ задешево продать свою душу и героическое скалолазание — гроша медного не будут стоить. Разумеется, он понимал, что ему вообще не следовало торговаться со злым богом, но, вероятно, он бы все равно ни за что не продал ему душу. Даже если бы ему и предложили весь мир. В глазах друзей он должен остаться незапятнанным.

Поэтому он решил умолчать о происшествии. Это было очень, очень приятно. Особенно когда Грязнуля положил ему на плечо переднюю лапу и сказал:

— Эх, Плаксик, день-то какой хороший, а? Ты выходил из храма? Солнышко сияет. Идем, дружище, позавтракаем, а потом тронемся в путь.

— Кстати, Плакса, а где ты пропадал? — спросила его Бриония за завтраком. — И откуда у тебя в шерсти эти листья? — Она начала чистить его, но, как и сам Плакса, быстро сдалась.

— Ах, это!.. — воскликнул Плакса, но тут же вспомнил о своей тайне. — Да где-то нахватал, не знаю. Гулял по лесу.

— По какому лесу, старый враль? — вскричав Грязнуля. — Здесь нет леса, он же остался внизу, в километре отсюда. Ну и хитрец!

И все весело защелкали зубами.

13

Путешественников ждала большая беда; как раз во время спуска с перевала внезапно заболела Бриония. Все растерялись, не зная, как ей помочь.

— У подножия этих гор большая деревня, почти город. Звери там простые, но среди них есть аптекарь. Нужно посоветоваться с ним.

Нюх понимал, что больше они ничего не могут сделать.

— Сделаем носилки и понесем ее, — сказал он.

Они нашли длинные палки и из двух накидок соорудили носилки. Лежавшую без чувств Брионию осторожно подняли и положили на них. Первыми ее понесли Грязнуля с Нюхом. Это оказалось нелегко. Не то чтобы Бриония была слишком тяжелой, но горная тропа была извилистой и узкой. Носильщикам требовалось прилагать немало усилий, чтобы не оступиться. Когда первые двое устали, эстафету приняли Калабаш с Плаксой.

Два дня и две ночи путники по очереди несли больную ласку, пока наконец не добрались до деревни, населенной какими-то пушистыми зверьками. На них были желто-красные шубки из шкурок полевок и шапки, плотно сидящие на головах. Староста деревни встретила путников, и между ней и Калабашем завязался спор.

— Она говорит, что мы можем остаться у них, но больную должны поместить отдельно. Они боятся, что мы занесем в деревню чуму! — наконец сообщил Калабаш.

— Но у Брионии не чума! — возмутился Нюх.

— Они глубоко суеверные звери, Нюх. Когда кто-нибудь заболевает, они всегда подозревают, что это чума. Ты не должен на них обижаться. На них уже не раз обрушивались эпидемии. Чужаки заносят бактерии, которые здесь неизвестны. По-моему, хорошо, что они позволили нам остаться, Нюх.

— Ты прав, — вздохнув, ответил Нюх. — А что аптекарь, он согласится осмотреть ее?

— Да, конечно, это же его работа. Может быть, это обойдется недешево, но он ее непременно осмотрит.

У Нюха хватило предусмотрительности захватить в дорогу мешочек с золотыми монетами. Он был тяжелым, но Нюх понимал, что эта валюта пригодится. Золото принимают везде, даже в самых маленьких и отдаленных деревнях. Золото возьмет всякий, от поденщика до наследного принца.

Ласки отнесли Брионию в хижину на окраине деревни и стали ждать аптекаря. Плакса вышел и нарвал красивых белых цветов, которые положил на подушку Брионии. Пусть они станут первым, что она увидит, когда очнется!

Бриония между тем металась по постели в сильном жару.

— Ну когда же придет этот аптекарь! — жалобно воскликнул Нюх. — Неужели он не понимает, как это серьезно?

В это мгновение на пороге появился горностай в длинном белом халате. В лапах он держал чемоданчик, полный пузырьков с микстурами. Пузырьки были разных цветов, некоторые конической формы. Это означало, что в них яд.

— Ласки! — войдя в хижину, воскликнул он.

— Да! — ответил Нюх. — Ласки.

Аптекарь пожал плечами:

— Что ж, ласки так ласки. Надеюсь, вы честные звери? Куда вы держите путь?

— В Катай, — ответил Калабаш. — Я их проводник.

— Неблизко. Ну так где же наша больная? Вы знаете, я ведь не ветеринар, а лишь аптекарь. Я разбираюсь в микстурах и порошках, но не более того. Если я сумею распознать симптомы, я ее вылечу. Если нет, мы обсудим, что делать дальше. Деревня боится парши, гриппа, стригущего лишая, да и других болезней. И если болезнь вашей подруги заразна, мы вынуждены будем убить ее и сжечь тело, прежде чем от нее заразятся сотни других зверей!

Грязнуля подскочил к аптекарю:

— Мне наплевать, кто вы и как вас зовут. Но вы и когтем не тронете нашу Брионию!

— Спокойно, Грязнуля, — мягко произнес Нюх. — Никто не причинит Брионии вреда.

— Причинят, причинят, — заметил Калабаш. — Вы не понимаете всей сложности ситуации. Если они решат, что может разразиться эпидемия, они без колебаний подожгут эту хижину с нами вместе!

— Это верно, — подтвердил аптекарь. — Только меня выпустят. Они знают, что у меня иммунитет ко всем болезням. Я никогда не заражался от своих пациентов и в жизни ничем не болел. Это из-за того, что в детстве я в больших количествах поедал древесный уголь. Крошил его на кусочки и глотал.

Нюх фыркнул:

— Я, конечно, ничего не понимаю в ветеринарной практике, но знаю, что уголь не защищает от болезней.

— Конечно, — кивнул аптекарь. — Вы знаете, а вот жители деревни не знают. Они верят в это безоговорочно.

Аптекарь подошел к постели больной, когтями оттянул ей веки и заглянул в глаза. Потом чистым шпателем открыл рот и осмотрел горло. Пощупал кончики лап и проверил, насколько суха ее шерсть. В конце концов, после примерно десятиминутного осмотра, он встал и покачал головой:

— Придется предать ее огню… Она неизлечимо больна! — Он вытащил из чемоданчика бумажный пакетик, в котором был какой-то белый порошок. — Я дам ей это. Смерть будет безболезненной, спокойной и мгновенной.

— Шарлатан! — заорал Плакса. — Да мы сдерем с тебя шкуру, если ты до нее только дотронешься! Если ты дашь ей яд, я заставлю тебя самого съесть и выпить все, что у тебя в чемоданчике!

Аптекарь аккуратно завернул порошок и спрятал его в чемоданчик. Но едва он сделал шаг к двери, как Нюх с пистолетом в лапе преградил ему путь. Грязнуля прикрыл окно, отрезав и эту дорогу к отступлению. Плакса схватил полено и занес его над головой. Взволнованный Калабаш Буряк наблюдал за сценой.

— Что у тебя в этих пузырьках и коробочках? Выкладывай, горностай! Есть что-нибудь от лихорадки?

— Вы не посмеете стрелять в меня!

— Еще как посмею! Это моя старинная верная подруга, ей нужна помощь, и я сделаю все, чтобы она выжила! Если ты не поможешь ей, то горько пожалеешь, уверяю тебя. Дай ей что-нибудь жаропонижающее! А еще мочегонное и слабительное! Ей нужно очистить кишечник.

— Да, да, не надо подробностей, — проворчал аптекарь. — Я в курсе.

— Тогда действуй! — Нюх взглянул на Брионию. — Если мы не сможем радикально повлиять на ход болезни, попытаемся хотя бы облегчить состояние больной. Это, конечно, не лучший способ лечения, но за невозможностью иных сгодится! Быстро, горностай! У меня дрожит лапа, а коготь — на спусковом крючке! Если не поторопишься, у меня сведет лапу, и мы все будем очень огорчены. Ты потому, что умрешь раньше срока, а мы потому, что потеряем аптекаря, который может вылечить нашу подругу!

Аптекарь с перепугу начал совать Брионии все подряд.

— Он дает ей яд! — воскликнул Грязнуля, схватив какой-то синий пузырек.

Аптекарь бросил на Грязнулю презрительный взгляд:

— Да, это яд, если принимать его в больших дозах. Но двух капель будет достаточно, чтобы улучшить общее состояние, подготовить организм к действию остальных микстур. Вы хоть что-нибудь смыслите в медицине? А если нет, то сидите спокойно и не мешайте аптекарю выполнять его работу.

Грязнуля вопросительно посмотрел на Нюха, и тот кивнул.

Некоторое время аптекарь колдовал над своими пузырьками. Затем он завернул Брионию в одеяло и подложил ей под голову вторую подушку. После этого сел рядом и, как все остальные, стал ждать результата своих трудов. Три часа все сидели и смотрели на бесчувственное тело Брионии. В начале девятого у нее задергались веки и задрожал рот. Затем ласка зашевелилась более энергично. Наконец она внезапно села в постели (напугав Плаксу до полусмерти) и огляделась. Белки ее глаз были желтыми, мочка носа — сухой и потрескавшейся. При дыхании изо рта у нее пахло, как из канализационной трубы.

— Нюх, — хриплым голосом спросила она, — что случилось? Неужели я больна?

14

В отсутствие Остронюха Серебряка и принцессы Сибил, до известной степени умерявших административный пыл Недоума, мэр решил претворить в жизнь некоторые из своих планов. Момент был как нельзя более подходящим, поскольку отсутствовал и Баламут Серебряк, способный поднять горожан на мятеж против мэрских нововведений.

Особые планы Недоум возлагал на введение «налога на рост». Мэр вознамерился обложить налогом зверей, проходящих под Гранитной аркой в начале Торговой улицы. Налог предполагалось взимать только с тех, кто не достиг роста 200 миллиметров. При этом низкорослые звери должны были платить по медной монете за каждый миллиметр недобора. Так, ласка ростом 198 миллиметров должна была уплатить две медные монеты за проход под Гранитной аркой. И ей пришлось бы это делать всякий раз, собираясь на Торговую улицу, где совершались все важные торговые операции.

— Эффект двойной, — заявил мэр своему новому другу, ласке по имени Полный Вперед. — Во-первых, всем ласкам ниже двадцати сантиметров придется расстаться с немалым количеством монет! А во-вторых, это будет означать, что многие из них отойдут от дел и горностаи смогут заключать самые выгодные сделки. Они-то крупнее ласок и будут проходить под аркой бесплатно!

Мэр потирал лапы:

— Знаешь, большинство владельцев лавок на Торговой улице — такие плюгавые, сгорбленные ласки. Они не получали в детстве достаточно молока. По-научному это называется «недостаток каль… каль…».

— Кальция?! — подсказал Полный Вперед.

— Да, именно. Никак не могу выговорить. Во всяком случае, с возрастом хребет у них сгибается, и они не могут стоять прямо. А ведь им нужно каждый день добираться до своих лавок, чтобы торговать, не так ли? — Мэр подмигнул своему помощнику. — Легкие деньги, мой друг. Легкие деньги.

Полный Вперед вырос на другом конце Поднебесного, в тихой, уединенной деревушке, в семье мельника. Приехав в город, он начал с мойщика полов, затем выучился на парикмахера, а уж потом работал то адвокатом, то ветеринаром, то преподавателем университета, пока не стал владельцем газеты. В первую же неделю работы в парикмахерской он познакомился с мэром. Как и большинство парикмахеров, он любил поболтать, вычесывая колтуны из шкурок клиентов. На мэра произвела впечатление широта его познаний, и со временем Недоум предложил ему стать помощником.

Секретарша мэра, застенчивая ласочка, робко вошла в кабинет и доложила о приходе лорда Мудрого.

— Ах, пес его возьми, я знаю, зачем он пришел, — недовольно произнес мэр. — Вероятно, Серебряк попросил Легкомысла присматривать за мной! И что я ему скажу, если он спросит про этот налог?

— Скажите, что вводите этот налог по той причине, что низкорослые звери нарушают совершенные пропорции шедевра архитектуры, коим является Гранитная арка. Великий горностай Никеланжело организовал пространство между землей и замковым камнем арки так, чтобы проходящий через нее зверь полностью заполнял его собой. Те же, над макушками которых остается слишком большой зазор, искажают замысел великого зодчего и заслуживают штрафа.

Мэр с благодарностью взглянул на друга.

— Блестяще! — воскликнул он. — Возможно, через минуту я попрошу тебя повторить все это слово в слово!

Лорд Мудрый действительно пришел спросить, какого рожна мэр вздумал обложить налогом низкорослых зверей за право проходить под аркой. Услышав эстетическое обоснование этой подлости, он топнул лапой.

— Чушь! — угрожающе сверкнув моноклем, воскликнул он. — Полный бред!

— Да, я боялся, что ты отреагируешь именно так. Но это он, — мэр указал лапой на ласку, — убедил меня ввести этот налог. Он мой советник.

— Что ж, у него явно не все в порядке с головой! — Легкомысл громко фыркнул и отодвинулся подальше от нового советника. — А чем вымазана его шерсть? Он пролил на себя суп из нарциссов?

— Ну это уже просто грубость! — возмутился напомаженный Полный Вперед.

— А я и хотел сказать грубость. А теперь слушай меня, Недоум. Было бы логичнее облагать налогом чересчур рослых зверей, хотя и это было бы смехотворно. Нельзя облагать зверей налогом за то, что они используют пространство под аркой. Любое пространство — свободно. — Он развел лапами, чтобы подчеркнуть эту свободу. — Это все равно что облагать налогом вдыхание воздуха. Если я еще раз услышу от тебя подобную чушь, мне придется доложить об этом на предстоящем собрании управляющих банками. И думаю, что они найдут твои методы пополнения городской казны не совсем законными.

— Нет, не делай этого, — простонал Недоум, который надеялся конфиденциально побеседовать с управляющими банками. — Я не стану вводить этот налог, Легкомысл.

— Очень разумно с твоей стороны, — прорычал лорд Мудрый. — А теперь я иду в «Прыгающие Камешки». Ты со мной?

— Нет, я останусь. Мне нужно собрать значительную сумму. Если я не могу облагать зверей налогом на рост, придется поискать другой способ.

— Как знаешь.

И лорд Мудрый удалился.

— Я нанимал тебя не для того, чтобы ты стоял рядом и фыркал! — сердито сказал мэр. — Кстати, что это за запах?

— О, это помада, — оживившись, ответил Полный Вперед. — Просто удивительно, что можно сделать с шерстью при ее помощи! Шерсть можно пригладить, а можно заставить стоять дыбом. Мне нравится, когда она торчит, как иголки у ежа. И посмотрите, как она сверкает при утреннем свете! Сейчас это очень модно, все так носят!

— Не все. Я, например, не ношу! И лорд Мудрый тоже. Он презирает подобные штучки. Я слышал, однажды он даже дал затрещину одному франту, потому что от того несло этой дрянью! Ты ведь слышал, как он фыркнул, принюхавшись к тебе?

— Ну он же аристократ! — с нескрываемым презрением сказал выходец из народной толщи Полный Вперед. — Конечно, если кто-то не хочет следовать моде, тут уж ничего не поделаешь! Но для тех, кто желает показать свою шубку в самом выгодном свете…

— Я бы тоже не стал пачкать мою прекрасную белую шубку этой жирной гадостью! А потом, она еще и смердит!

Полный Вперед оскорбился:

— Она благоухает мускусом!

— Нет, мерзко воняет!

— Это аромат, а не вонь! Эх! — Полный Вперед щелкнул когтями и выпучил глаза. — Кстати, у меня сейчас возникла идея, как сделать хорошие деньги почти из ничего. Вот послушайте! Мы покупаем фабрику, которая делает эту помаду, — кстати, она называется «Щеголь». Так вот, мы покупаем фабрику со всем оборудованием, а потом издаем указ или закон. Вы же можете это сделать, не так ли? В этом документе будет написано, что все звери, проживающие в Портовом районе и в районе Опийной Дури, — к вам, мэр, это не относится, ведь вы живете не там, — обязаны использовать помаду «Щеголь»!

— Зачем?

Полный Вперед заскрежетал зубами:

— Потому что они воняют, если уж пользоваться этим неблагозвучным словом.

Мэр нахмурился:

— Да вся голь и нищета обитают именно в тех местах. Там же селятся и те горностаи, которым по карману купить или снять дом только в районе Опийной Дури. И вообще, в Портовом районе ни один горностай жить не станет!

— Вот именно! — торжествующе воскликнул Полный Вперед.

Толстопуз Недоум покачал пушистой головой:

— Так ты хочешь заставить всех зверей мазать шерсть этой дрянью, чтобы перебить их дурной запах? Мне это не кажется разумным!

— Доверьтесь мне! Далеко не все питают такое отвращение к помаде! Большинству зверей она даже нравится. Вдобавок цивилизованным зверям вроде вас не нравится запах пота, которым пропитана шерсть жителей районов Опийной Дури и Порта. Даже лорд Мудрый одобрил бы, если бы они стали пахнуть лучше!

— Ты говоришь, все мажутся помадой?

— Все, кто следит за модой!

— У тебя неплохие идеи, мой друг, но реализовать их ты пытаешься как-то шиворот-навыворот! Ты придумал ввести налог на высокий рост, а я счел гораздо более выгодным налог на низкий, чтобы платили не горностаи, а ласки! И вместо того чтобы заставлять всех зверей мазаться этой дурацкой помадой, я введу налог на нее… Пусть те, кто мажет шкурку, платит за это. — Помолчав, мэр добавил: — И начну с тебя, раскошеливайся на половину золотого! — Мэр протянул лапу. — Ты замечательно придумал налог на помаду! Или плати сейчас же, или ступай и смывай с себя эту гадость!

Полный Вперед нехотя заплатил.

— Почему вам не понравилось мое предложение? Ведь при этом платили бы главным образом ласки, а не горностаи.

— Потому что нужно заставить платить налог тех, у кого водятся деньжата, если ты понимаешь, что я имею в виду. Если мой налог коснется некоторых горностаев, что ж, пусть будет так. Не могу же я все время их защищать. Но невозможно заставить мазаться помадой всех зверей поголовно. Будет только хуже. У жителей районов Опийной Дури и Порта денег нет. Придется бросать их за решетку; тюрьмы переполнятся, и на городскую казну ляжет дополнительное бремя. Те же, кто может себе позволить эту блажь, рабы моды, и без того богаты, как Крейзы. Ха! — Мэр потер свои белые лапки. — Это хорошо! Очень хорошо! Налог на помаду!..

Когда вечером этого же дня Толстопуз встретился в клубе с Легкомыслом Мудрым и изложил ему свой план, тот, похоже, его даже одобрил:

— Если ты хочешь обложить что-то налогом, помада не хуже чего-либо другого. В конце концов, люди на том берегу реки ввели налог на окна. Это все равно что установить налог на солнечный свет, не так ли? Почти так же нелепо, как обложить налогом воздух. Послушай, Недоум, ты уверен, что городская казна в столь уж плачевном состоянии? Я думал, вместо тебя бухгалтерией занимается Сибил. Но она в отъезде, так ведь?

— Да, она в отъезде, а городские финансы действительно в ужасающем состоянии, — солгал мэр. — Вся структура общества рушится. У нас нет денег на дороги, транспорт и тому подобное. Если не принять экстренных мер, средства истощатся еще до того, как моя сестра вернется из Бегипта.

— Уж не преувеличиваешь ли ты? — проворчал лорд. — Но будь по-твоему. Только расходуй казну с умом.

— Ну конечно, конечно, — с невинным видом произнес мэр.

15

— Но я никогда не болею, — прошептала Бриония.

— Однако сейчас ты заболела, и мы вынуждены тебя разбудить, чтобы спросить, что делать, — заверил ее Нюх. — Этот аптекарь сказал, что ты неизлечимо больна, но разве он может это знать?

Бриония, у которой голова раскалывалась от боли, в глазах двоилось, а сердце было на пути к последней остановке, неожиданно согласилась с аптекарем.

— Да, со мной все кончено, — уронив голову на подушку, простонала она. — Уходи, Нюх. Дай мне умереть.

— Это что за разговоры?! — невольно испугавшись, воскликнул Грязнуля. — Послушай, он всего лишь аптекарь! А ты высококвалифицированный ветеринар.

Аптекарь всем своим видом показал, что глубоко оскорблен, но в душе согласился с грязным, блохастым лаской. Он всего лишь продавец порошков, пилюль и микстур, а она, пораженная ужасной болезнью, которая погубит любого зверя в течение двух недель, — настоящий ветеринар, образованный и опытный.

— Грязнуля нрав, — сказал Нюх, и в его сильном голосе не было ни жалости, ни сантиментов. — «Ветеринар, излечися сам», как говорится в одной старинной книге. Ты должна подсказать, что нам следует делать с тобой. Но я больше не желаю слышать нытья и тревоги по поводу твоего состояния. Ты должна напрячься, Бриония, и использовать все внутренние резервы, чтобы помочь себе. Ну, так как ты думаешь, что у тебя?

— Верблюжий грипп, — простонала она. — Через два дня у меня выпадет вся шерсть. Еще через день голая кожа начнет гнить… Я уже сейчас чувствую этот запах, а вы нет?

— Я могу дать вам помаду, чтобы заглушить запах, — пробормотал аптекарь. — Сделана из вареной смолы тамаринда.

— Заткнись! — поднявшись на свои длинные, как у кенгуру, лапы, огрызнулся Калабаш Буряк. — Иди ты со своими предложениями…

— Мы благодарны тебе, горностай, за то, что Бриония открыла глаза и заговорила, но твои замечания по поводу запаха ни к чему.

— Затем у меня отвалятся когти… — продолжала Бриония.

Плакса громко зарыдал и выскочил из комнаты. Он был самым чувствительным из присутствующих.

— В конце концов мои глаза распухнут и лопнут, печень сократится до размеров высохшей пиявки, а селезенка разорвется, — закончила Бриония.

— Ты весьма красочно описала все это, — проскрежетав зубами, сказал Нюх. — Но ведь наверняка существует какое-нибудь средство, чтобы победить болезнь. Может быть, следует отнести тебя обратно в горы, к жрецам? Я слышал, что вера в союзе с медициной…

— Безнадежно, — простонала она. — Совершенно безнадежно!

— Замолчи! — огрызнулся Нюх. — Не желаю этого слышать, поняла?

Его тон взволновал Брионию. Никогда в жизни Нюх так с ней не говорил. Просто невероятно, чтобы добрый, великодушный ласка, ее самый лучший друг, кричал на нее!

— Есть… есть один шанс, — хрипло простонала она.

— Ну, говори скорее!

— Возможно, но точно я не знаю… Возможно, кора и сушеные листья Firmiana simplex Wight.[2] Я читала об одном случае… Да, точно… в «Вестнике ветеринара»… Кажется, в апрельском номере…

— Не важно, в каком номере!

— Да, да, конечно не важно! — Ее голос с каждым мгновением слабел. — Номер двадцать третий, том шестой, страница седьмая, параграф третий…

— Бриония! — остановил ее Нюх. — Хватит!

— Да, конечно… Пациент выжил… Надо… надо вскипятить кору и листья и дать больному отвар…

Она снова уронила голову на подушку, раздавив цветок, принесенный Плаксой. Ее глаза блестели, зубы выбивали дробь. — Когда Нюх дотронулся, чтобы погладить подругу, у нее выпал клок шерсти. Нюх с трудом подавил рыдания.

— Что же это за Firmiana simplex, пес его подери?! — воскликнул, он сквозь слезы. — Разбудите ее снова!

— Не надо! — послышался сзади вкрадчивый голос аптекаря, заставивший всех подскочить. — Я знаю, что это. Бытовое название — восточное зонтичное дерево. — Аптекарь подробно описал дерево, текстуру и цвет коры, форму и величину листьев и плодов. — Оно растет в ущельях, обычно на склонах крутых утесов. Добраться до него может только специально обученная птица, но птицы обычно обижаются, если их назовут обученными, за такое они могут и глаза выклевать!

— Спасибо, аптекарь! — поблагодарил Нюх. — Твои знания и умение очень пригодились нам. — Немного поколебавшись, он спросил: — У тебя, конечно, нет отвара коры и листьев восточного зонтичного дерева?

— До сих пор я не знал, что оно обладает лечебными свойствами, а то бы приготовил. Впрочем, это дерево очень трудно найти. Оно под охраной черных богов — пожирателей ласок! Удачи вам! Если вы найдете дерево и вам удастся до него добраться, кто-нибудь из черных богов обязательно постарается стукнуть вас о скалу. Да и тамошние птицы выклюют вам глаза, и спускаться вам придется вслепую! Так что не жалуйтесь потом, что я вас не предупредил! Я всегда стараюсь предупредить зверя о возможной опасности, так и мне самому спокойней жить!

Горностай-аптекарь вышел. Нюх решительно сунул в вещевой мешок овощи, горбушку хлеба и пару жареных полевок и повернулся к Калабашу Буряку, верному тушканчику:

— Присмотрите, пожалуйста, за Брионией. Кто-то должен остаться с ней, пока мы будем искать это дерево. Разумеется, если вы боитесь заразиться, я без обид приму отказ, — добавил Нюх, увидев, как перепутался Буряк.

— Нет, нет! Меня не это страшит. Я уверен, что эту ужасную болезнь можно подхватить от укуса жука или какого-нибудь другого насекомого, но не от этих самых бактерий. Нет, я беспокоюсь как раз за вас! Что будет, если вы все погибнете? Ведь сорваться с горы проще простого!

— Если мы погибнем, то Бриония умрет. Я только попрошу вас с должным почтением позаботиться о ее останках. Но не нужно никаких пышных церемоний.

Калабаш кивнул:

— Я сделаю все, как вы просите.

Нюх поблагодарил его, понимая, что теряет драгоценное время. Каждая секунда сейчас была на вес золота. Двое ласок вышли из хижины. Плакса сидел на крыльце, закрыв морду лапой.

— Вставай! — подойдя к нему, приказал Нюх. — Мы должны подняться в горы и найти зонтичное дерево.

— Это какое же? — вскочив на лапы и поскакав за друзьями, спросил Плакса. — Вы знаете, как оно выглядит?

Нюх повторил описание зонтичного дерева, услышанное от аптекаря.

— Мы должны найти его до полудня, иначе, боюсь, Брионии уже ничто не поможет, — пробормотал он.

Все трое начали взбираться на гору, постоянно поглядывая вверх, в надежде увидеть на естественных уступах маленькое, изящное деревце, крона которого напоминала бы зонт. Но вокруг росли только карликовые сосны, торчащие из расселин, куда за долгие годы ветрами намело немного почвы. Несколько раз, увидев очередную сосну, кто-нибудь из ласок восклицал: «Вот оно!» Всеми владели напряженное ожидание и отчаянное желание найти спасительное дерево.

— Вижу! — заорал Плакса, уверенный, что наконец не ошибся, когда увидел чуть выше силуэт зонтика. — Вон там, на верхней тропе!

Это показалось Нюху слишком уж легким: найти дерево почти сразу и на той тропе, по которой они пошли. Он выхватил подзорную трубу и уставился на предмет, почему-то приближавшийся к ним. Это действительно был зонтик — сделанный из листьев какого-то растения, вероятно пальмы. Под ним шел крыс, ведущий по горной тропе стадо полевок. Грызун уставился на ласок, судя по всему приняв их за разбойников. Нюх высоко поднял лапы, чтобы показать, что он безоружен. Остальные двое сделали то же самое. Нюх обратился к испуганному пастуху.

— Вы, очевидно, местный житель, мой господин, — сказал он. — Не могли бы вы помочь нам…

Но грызун прошествовал мимо без ответа, настороженно посматривая на трех ласок. Вскоре он скрылся за поворотом, а покорное стадо, стуча когтями по камням, проследовало за пастухом.

Грязнуля хотел было броситься за ним, но Нюх остановил его, сказав, что крыс, вероятно, не понимает их языка.

— Мы найдем это зонтичное дерево, не волнуйтесь, — пробормотал он.

Ласки продолжили поиск, плутая по горным склонам. Все утро они трудились до седьмого пота, а Нюх каждые пятнадцать минут со все возрастающей тревогой поглядывал на часы.

— Наверное, нам стоило поднять на лапы всю деревню! — сокрушенно произнес он, когда солнце поднялось высоко в небе. — Я поступил неправильно. Местные звери хорошо знают эти горы. Они бы могли… — Вдруг он резко замолчал, увидев перед собой огромную коричневую змею, готовившуюся к нападению.

Нюх отреагировал быстро. Он швырнул свой мешок в морду змее. Этого оказалось достаточно, чтобы мерзкая тварь оторопела. В следующее мгновение Грязнуля бросил ей в глаза горсть пыли, а Плакса, улучив момент, ударил змею по шее палкой. Змея гневно зашипела и уползла в щель под скалой. От запоздалого испуга у всех троих подкосились лапы.

— Еще чуть-чуть, и кому-нибудь из нас пришел бы конец, — подобрав вещевой мешок, пробормотал Нюх. — Надо быть осторожнее и не терять головы!

Что-то заставило его оглядеть землю, где только что лежал мешок. Она была усыпана скрученными побуревшими листьями, по описанию очень похожими на листья зонтичного дерева Нюх запрокинул голову. Да, высоко над ними, на узком уступе, росло дерево, крона которого напоминала изящный зеленый зонтик!

— Вот оно! — воскликнул он, не в силах сохранить обычное спокойствие.

16

Нюх внимательно осмотрел уступ. Склон был действительно крут, как и предупреждал аптекарь, но еще и гладок, как стекло. На уступе, метрах в двадцати над тропой, не только росло зонтичное дерево, но и виднелось гнездо. Насколько Нюх понимал, оно принадлежало канюку, коршуну или орлу. Этим хищникам все равно, что есть — падаль или живую, трепещущую в предсмертных судорогах добычу.

— Приятного мало, верно, хозяин? — спросил Грязнуля.

Нюх покачал головой:

— Да уж! Но ради Брионии мы должны попытаться. Иначе зачем мы пришли сюда, правда? — Он попытался подбодрить друзей. — Впрочем, самое трудное позади. Зонтичное дерево мы нашли. Теперь осталось всего лишь раздобыть кору и листья. Немного. Совсем немного. Плакса!

— Что?! — в панике вскричал тот. — Почему всегда я?

— Я хотел попросить тебя покараулить наши мешки, пока мы с Грязнулей попробуем залезть на уступ, — сказал Нюх. — Ты должен стать нашими глазами и предупредить нас, если появится хозяин гнезда. Тебе снизу будет лучше видно, чем нам.

Плакса заморгал:

— Да, конечно, Нюх. Как скажешь.

— Спасибо. Грязнуля, ты готов?

— За мной, хозяин, — уже обвязываясь веревкой, ответил Грязнуля. — Я — первый, потому что умею лазить по скалам. Еще ни разу не падал!

— Не падал, потому что никогда и не лазил. Однако первым полезу все-таки я! В детстве я частенько забирался на двухметровую кирпичную ограду, чтобы нарвать яблок с дерева, которое росло в чужом саду. Я стал неплохим скалолазом. Конечно, хищных птиц там не было, но опыт у меня есть. Смотри, за что я цепляюсь когтями, и цепляйся за те же щели и выступы. Привязываться друг к другу мы не будем. Если я упаду, не пытайся поймать меня. Пусть будет так, как будет. Гораздо важнее, чтобы кто-то из нас добрался до дерева.

— Разумно, — отвязывая веревку, согласился Грязнуля.

— Никто из вас не сорвется! — расхаживая взад-вперед, воскликнул Плакса. — Все будет хорошо!

— Вот это мне нравится, — похлопав друга по плечу, похвалил Грязнуля. — Позитивно мыслишь! — Он провел лапой по спине друга. — Ба! У тебя, Плаксик, до сих пор в шерсти полно прутьев и всякого мусора!

— Это смола, сок или что-то в этом роде. Никак не могу от него очиститься.

— После мы тебя помоем. Аптекарь сказал, что где-то за деревней есть горячий источник. Мы тебя обязательно в нем выкупаем!

— Спасибо.

Нюх посмотрел в небо. Ему не нужно было смотреть на часы. Судя по солнцу, время неумолимо приближалось к полудню. Солнце, казалось, со злобным удовлетворением смотрело на него, говоря: «Слишком поздно, ласка. Ты не успеешь». Он начал медленно, осторожно взбираться по отвесной скале. Нюх был неплохим скалолазом, но никогда еще ему не приходилось совершать столь трудное восхождение. Грязнуля лез вслед за ним, но не очень близко, чтобы в случае падения Нюх не увлек его за собой.

Спустя час Нюх и Грязнуля были уже почти у цели. Плакса, у которого во рту пересохло от страха и возбуждения, чувствовал, как в его душе вновь затеплилась надежда. Конечно, они это сделают! И вдруг произошло неизбежное. Одна из лап Нюха не нашла опоры, и он проскользнул по отвесной скале в нескольких сантиметрах от Грязнули. Он не сразу рухнул на землю, а скользил, цепляясь за выступы, чтобы замедлить падение, что в итоге и спасло ему жизнь. Он с шумом приземлился у подножия скалы. Плакса бросился к нему.

— Я… Со мной все в порядке! Просто… Просто запыхался! Да ничего я не сломал! Оставь меня на минуту, пожалуйста, Плакса!

Нюх был куда больше огорчен, чем покалечен. Боль от ушибов — ничто по сравнению с горечью поражения. Он был на грани отчаяния. Они во что бы то ни стало должны добыть эти листья и кору, иначе Бриония умрет!

— За что тут можно ухватиться? — крикнул сверху Грязнуля.

Оба сразу же перевели внимание на второго скалолаза.

— Правее! — заорал Плакса. — Это… — Он осекся.

На склон упала огромная тень. Птица пронеслась мимо Грязнули, и тот повернул голову, но не успел определить, кто это. Кровь застыла в жилах Плаксы. Тотчас эхом в горах отдался резкий, пронзительный крик. Гигантский пернатый хищник возвращался к своему гнезду.

— Орел! — заорал Плакса. — Орел, Грязнуля!

Нюху с Плаксой нечего было посоветовать Грязнуле. Однако, как и всегда в опасной ситуации, в Грязнуле проснулся инстинкт его предков, диких лесных ласок. Он поступил так, как поступили бы они: свернулся в комок, прижал, уши к голове и подобрал под себя хвост. Теперь со стороны казалось, что на скале висит пуховый шарик. Орел с громким клекотом дважды пролетел мимо Грязнули.

Конечно, орел очень хотел схватить ласку, висящего прямо под его гнездом, но понимал, что пока это невозможно: орлу мешали как огромные крылья, так и встречный ветер. Тогда он поднялся выше, уселся в своем гнезде и уставился на Грязнулю, как бы говоря: «Ну, я подожду!»

Грязнуле ничего не оставалось, как только спуститься со скалы. Добравшись до земли, он справился о самочувствии несчастного Нюха.

— Ничего, хозяин! Мы найдем другое дерево. Не одно же оно здесь. Просто с этим нам не повезло.

— Нет, нет! — Нюх покачал головой и громко вздохнул. — К тому времени, как мы найдем другое зонтичное дерево, взберемся к нему… Впрочем, ее и сейчас, может быть, уже нет в живых… — Он достал подзорную трубу и осмотрел дерево, которое находилось так близко и все же так далеко. — Какая своеобразная форма у листьев, — пробормотал он, убрал подзорную трубу и снова вздохнул. — Пора возвращаться. Я не хочу, чтобы Бриония… Ушла без нас. Ужасно умирать в одиночестве.

Спускаясь по горной тропе, ласки снова встретили пастуха полевок. Он казался совсем перепутанным, так что они не стали его беспокоить. Нюх спешил, чтобы взять Брионию за лапу, когда случится худшее. Он знал, что ей будет страшно — любому такое страшно, — и ему хотелось хоть как-то ее утешить.

Нюх повернулся к Плаксе.

— Я побегу, чтобы успеть, — сказал он. — Хорошо?

Внезапно взгляд его упал на шубку Плаксы. Протянув лапу, он снял несколько листочков, запутавшихся в меху. Внимательно осмотрел их, потом снял еще несколько.

— Где ты все это подцепил?! — закричал он на Плаксу.

— Я никому не рассказывал, но тогда, в храме, я упал… С балкона. Я хотел сказать, но никому, похоже, это было не интересно…

— Ты упал на дерево?

— Оно спасло мне жизнь, — сказал Плакса.

Нюх громко закричал.

— Ты упал на зонтичное дерево, Плакса! Быстро, Грязнуля, помоги мне собрать листья, да и прутья тоже, потому что на них есть кора! Ничего не потеряй! О господи, надеюсь, мы не опоздаем!

С шубки Плаксы им удалось набрать полную кружку прутьев и листьев. Нюх вскипятил их на маленьком примусе. К тому времени как подошли остальные двое, он уже дул на отвар, пытаясь охладить его, прежде чем дать Брионии.

Калабаш Буряк усадил Брионию, но она была так слаба, что тотчас снова упала в постель. В конце концов общими усилиями ее усадили, и Нюх принялся с ложечки вливать ей в рот целебную жидкость. Она едва могла глотать.

Плакса вышел на крыльцо. Вокруг него собралась толпа деревенских горностаев: худые длинноногие зверьки с открытыми мордами и горящими глазами. Один из них справился, как себя чувствует чужеземная ласочка. Вопрос прозвучал доброжелательно, и Плакса объяснил, что с ней случилось и как они ее лечат. Горностай, задавший вопрос, сказал, что местные жители давно ищут средство от этой ужасной болезни.

— Пожалуйста, сообщите нам, как оно подействует!

— Скоро вы сами узнаете, — показав когтем на дверь, сказал Плакса. — Ей сейчас дают лекарство. Я не могу смотреть — вдруг оно не поможет? — Слеза стекла по его мордочке. — Она же мой друг! Я не хочу, чтобы она умерла.

Все жители деревни сочувственно опустили головы. Солнце садилось за отдаленные вершины. Где-то на западе в горах зазвонил колокол. Стада полевок, лениво пощипывая траву, шли через луг. С полей после тяжелого трудового дня устало плелись домой горностаи-землеробы. Жители деревни потихоньку начали расходиться по домам. Плакса остался сидеть на крыльце, пока на небе не зажглись звезды, а в деревне не засветились окна.

17

В три часа ночи Плаксу разбудил пронзительный крик, и он стремительно вскочил с постели.

Грязнуля ворочался на деревянной койке. Это он беспокойно кричал во сне. Нюх не спал, сидя в кресле у постели Брионии. Рядом на столе горела свеча — далеко не первая за эту ночь, судя по лужице воска на подсвечнике. Тут же лежала книга в переплете, изъеденном жуками. Нюх явно пытался читать, чтобы не уснуть, но оказался не в силах переворачивать страницы.

— А, Плакса, — тихо сказал он, — тоже не спишь?

Плакса подошел к постели больной. Он ощутил несвежее дыхание Брионии. Она выглядела какой-то съежившейся и постаревшей. Глаза напоминали крошечные щелочки. Когти судорожно сжимали край одеяла, кости на лапах резко выдавались.

— Как… Как она?

— Спасибо, Плакса, лучше. Если бы ты не упал на это дерево…

— Это произошло случайно. — Плакса не хотел получать незаслуженную похвалу.

— Это была счастливая случайность. Интуиция. Плакса, какой ты молодец! Бриония будет тебе благодарна, когда поправится.

— Так она поправится?

Бриония пошевелилась, щелкнула зубами и что-то пробормотала.

— Это она? — удивился Плакса.

— По-видимому, ее что-то рассмешило, — сказал Нюх. — Какая все-таки странная у зверей психика! Даже на пороге смерти в ее мозгу промелькнуло что-то забавное, а зубы и мышцы морды сразу же отреагировали. Смотри, она снова щелкнула зубами! Но как она изменилась! Совсем не похожа на нашу Брионию. Сейчас ей, наверное, привиделось, как в детстве она с братьями и сестрами носится по лесу. Видишь, как зашевелились у нее бакенбарды?

Пока Бриония, подергиваясь в забытьи, плутала в лабиринте воспоминаний, Нюх с Плаксой тихо разговаривали о прошлых временах, о бескорыстии и великодушии этой замечательной ласки.

Рано утром, когда мрачная, серая заря занималась над миром, Бриония наконец открыла глаза.

— А, это вы? — спросила она. — А который час? Я слышала все ваши дифирамбы! Просто удивительно!

— Ты проснулась? — спросил Плакса.

— А иначе как бы я с тобой разговаривала?

— Да ты всю ночь болтала без умолку! — ответил Нюх. «Слава богу, она снова с нами, а не в дальних краях, куда ее чуть не унесла лихорадка!» — Каких только тайн мы не узнали!

Бриония смутилась. Что, если в забытьи она рассказала Нюху о своих самых сокровенных чувствах?

— Ерунда! — фыркнула она. — Нет у меня никаких тайн!

— Нет?! — воскликнул Плакса. — Тогда нечего и смущаться, так ведь?

В этот момент проснулся Грязнуля и вмиг оценил ситуацию.

— Пойду принесу воды! — сказал он. — Пойдем со мной, Плакса, поможешь!

— Только не я! Всю ночь я не сомкнул глаз!

— Пошли, дружище! — приказал Грязнуля. — Без всяких «не» и «нет»! Идем, я сказал!

Плакса понял, что друг не шутит, нехотя поднялся, взял второе ведро и вышел следом за ним.

Когда они вышли, Бриония приподнялась, посмотрела на свои лапы и ужаснулась:

— Господи, как палки!

— Что есть, то есть! — щелкнул зубами Нюх. — Как ты себя чувствуешь?

— Как покойник!

Нюх нахмурился:

— Никогда не говори так!

— Ах, извини! А чем вы меня напоили?

— Отваром зонтичного дерева. Мы его все-таки нашли. Я вскипятил его кору и листья и дал тебе. После этого ты крепко заснула. Примерно в час ночи лихорадка отступила, причем, клянусь, я видел, как она улетучивается, словно какой-то призрак, покидающий твое тело. Однако ты все еще не реагировала на вопросы, как будто пребывала в каком-то другом мире. Плакса пришел в середине ночи и составил нам компанию. Пару раз мы заметили, как ты во сне смеялась.

— Ну, такого не могло быть! — быстро возразила Бриония.

— Однако все было именно так.

Бриония замолчала. Она испытывала слабость и головокружение. О том, чтобы подняться с постели, не могло быть и речи. Она даже не могла долго держать глаза открытыми, ибо через несколько секунд веки как будто наливались свинцом. Но что ее особо беспокоило, так это дурной запах.

— Нюх, принеси мне, пожалуйста, теплой воды, чтобы помыться, — попросила она. — А потом уйди, ладно? Я сделаю себе влажное обертывание.

— Но ты слишком слаба, чтобы вымыться самой! Я тебе помогу.

— Нет!

В этот момент из темного уголка хижины выполз Калабаш Буряк.

— Я помогу ей, — сказал он. — А вы, господин Нюх, идите погуляйте! Это зрелище не для тех, кто не сталкивался с тропическими болезнями. Выйдите, пожалуйста, из комнаты.

Нюх не стал возражать. Ему вовсе не хотелось видеть Брионию в столь жалком виде, да и ей его присутствие вряд ли будет приятно. Так или иначе, но спустя пять минут, свернувшись клубочком, он крепко спал на улице рядом с Плаксой, а теплый утренний ветерок ласково трепал его шерсть.

Бриония выздоравливала. Горячий бульон из вьюрка и сухие тосты, которыми ее кормили, пошли ей на пользу. Через три недели она стала похожа на прежнюю Брионию. А в одно прекрасное утро она заявила, что готова отправиться в путь.

Проводить ласок пришли все деревенские жители. Они подарили путникам вьючную мышь, чтобы те нагрузили ее запасом провианта. Нюх вообще-то не любил пользоваться вьючными животными, а кроме того, ему было бы приятней рассказать в Королевском Географическом Обществе, что ласки прошли весь Кашемировый Путь, неся на собственных спинах все свои пожитки… Но как можно было отказать щедрым горностаям? Да и Брионии, несмотря на чудесное исцеление, было еще трудновато самой нести вещевой мешок.

— Где будет следующая остановка? — спросил предусмотрительный Плакса, семеня рядом с Грязнулей.

— В Сумерканде! — восторженным тоном ответил Грязнуля.

— Почему ты так говоришь о нем?

— Как «так»?!

— Ну с таким энтузиазмом, что ли.

— А потому, дружище Плаксик, что я с детства мечтал побывать там. О, Сумерканд — необыкновенный город, далеко позади остался Поднебесный, а впереди — Катай. Между ними Сумерканд с его знаменитым маусолеем, облицованным голубой мозаикой, в котором покоятся останки могущественного завоевателя Тамурлана-Тимяу! Во главе орды злобных степных черных мышей он прошел весь мир и вернулся домой. Его боялись все, даже тогдашний Великий Панголин. Он наводил ужас на всех зверей земли.

Плакса невольно уловил в голосе Грязнули нотку восхищения.

— Значит, как раз там Восток встречается с Западом? — спросил он.

— Нет, это гораздо ближе к Поднебесному. Ведь мир имеет совсем немного Запада — и огромный Восток.

— Почему?

— Такова природа вещей, дружок! В мире больше воды, чем земли, но кто знает, что лучше — H2O или почва? И в том и в другом есть свои плюсы и минусы.

Бриония постоянно старалась показать Нюху, что бесконечно благодарна ему за то, что он спас ей жизнь. Однако он не желал и слышать об этом:

— Все решила случайность, дорогая Бриония, совершенная случайность. Если бы у Плаксы в шерсти не оказались листья и прутья, тебя бы сейчас не было в живых! Так что ты должна благодарить его, а не меня!

Но Бриония знала, кто организовал поиск зонтичного дерева, знала, кто всю ночь просидел возле ее постели. Наконец, она помнила, чью морду, очнувшись, увидела первой. Когда-нибудь она найдет возможность отблагодарить его. Непременно найдет.

18

Теперь, когда Сибил вполне оправилась от хвори, Однолюб Врун начал жалеть о том, что не последовал за ласками. Здесь, в Бегипте, Сибил по сути дела превратила его в своего слугу. Она была из тех туристов, которые хотят за один день увидеть все, и даже чуточку больше. И всюду на берегах Нала они встречали бедняков горностаев, со злобой смотревших на богатых сородичей. Это тоже действовало на нервы.

— Сегодня мы едем осматривать призмаиды, — сообщила по телефону Сибил, поднявшаяся ни свет ни заря. Она бегала взад-вперед по мраморному полу номера, стуча каблучками, чем довела до бешенства обитателей нижнего номера. — Мне понадобятся широкополая шляпа от солнца, зонтик — обязательно зонтик — и шаль, на тот случай, если станет прохладно!

— Прохладно?! — удивленно воскликнул Врун в трубку. Его номер с видом на выгребную яму находился на другом конце гостиницы, тогда как из «люкса» Сибил открывался роскошный вид на Нал. — Да уже сейчас тридцать пять градусов!

— Перемену погоды никогда не предугадаешь, шеф! Как-то в Туманном, отправляясь на регату, я решила, что в такой жаркий день спокойно смогу обойтись без теплых вещей. А в результате ужасно простудилась!

— Но это было на Поднебесном!

— Лучше взять лишнее, чем потом пожалеть, что не взял необходимого! Кстати, у меня нет зонтика, так что, будьте другом, сбегайте на базар и купите. Да не забудьте поторговаться! На местном рынке любят торговаться. Это как игра!

Врун побежал на базар. В такую рань там почти никого еще не было. Парочка котов потягивала кофе в своих палатках. По счастью, горностай с заспанными глазами и опущенным хвостом как раз отпирал свою лавку. Врун подошел к нему.

— Десять монет за розовый зонт, и ни медяком больше! — рявкнул он.

— Договорились, — зевнул горностай. — Я хотел спросить с вас пять. Ненавижу торговаться.

«Идиот! — мысленно обругал себя Врун. — Ну почему я не могу держать варежку закрытой?»

— Если встретите даму горностая с этим зонтиком, скажите, что я уплатил за него три! — стряхивая с зонтика пыль и песок, попросил он.

— За вранье я возьму с вас еще две!

Врун расплатился и хотел было уйти, но горностай, заправив развязавшиеся концы тюрбана и с опаской оглядевшись, остановил его.

— А эта ваша дама — я ее видел, — откуда она родом? — спросил он.

— С Поднебесного, как и я. Мы живем в городе Туманном. Я там шеф полиции. — Врун гордо выпятил грудь.

— Она никогда раньше не бывала в Бегипте?

— Насколько мне известно, нет. Жители Поднебесного не очень любят путешествовать.

— А проездом в Ксанаде не бывала?

— Нет, я уже сказал вам.

— И в Мандли?

— Послушайте…

Горностай занервничал и потащил Вруна в лавку. От него так несло чесноком, что Врун чуть не задохнулся.

— Дело в том, что она очень похожа на одну особу. Просто точная копия! Все мои родственники, братья, сестры, дяди и тетки, живущие по берегам Нала, считают ее воплощением…

— Чьим воплощением?

— Царицы Неферштеен! Царицы Древнего Бегипта, которая освободила куньих от рабства и привела их на землю, где между кисельными берегами текут молочные реки. Горностаи, живущие по берегам Нала, верят, что она вернулась, чтобы дать им свободу.

— Но разве вы несвободны? — несколько раздраженно спросил Врун.

— Ну, формально — да, но у нас нет земли, где между кисельными берегами текут молочные реки! Нам приходится плавать по Налу на фелюгах, пахать и засеивать поля. Нам приходится зарабатывать себе на жизнь. В старину же нам не нужно было работать. Мы всё имели даром. И это все давала нам царица Неферштеен.

— Вы с ума сошли! Почему вы решили, что Сибил способна привести вас на землю, где вам больше не придется работать? Это легенда! Миф! На самом деле такой земли не существует.

— Сибил, — пробормотал горностай. — Значит, так зовут нашу новую царицу. Очень звучное имя, достойное правительницы. Как прекрасно! Ну а разве «прекрасно» — не отличное слово? Слегка созвучно «апсиде» — знаете, такое здание с куполом? Или «аспиду» — змее, которую царица Неферштеен ласкала на своей груди. Видите, «ас» и в слове «ласкала» тоже есть!

— Что вы болтаете, безумец?! — вскричал Врун. — Мне пора.

Он торопливо шел по узким улочкам. День обещал быть исключительно жарким, а у Вруна, на беду, была отменно густая шерсть. Здесь, в Бегипте, больше всего страдал его хвост, которому редко удавалось спрятаться в тень. Сам-то Врун еще мог укрыться где-нибудь под навесом, но хвост непременно оставался снаружи, под лучами палящего солнца. К тому времени как Врун добрался до гостиницы, он совершенно выбился из сил, но все-таки поспешил к Сибил с сокровищем, которое так дорого ему обошлось.

— А, Однолюб! — воскликнула она, разглядывая зонтик. — А похуже вы ничего не могли найти?

— Что вы имеете в виду? — скрежеща зубами, спросил он.

— Я имею в виду цвет. Розовый — это же для девочек, а не для взрослых дам! Розовый! О чем вы думали?! Пойдите и обменяйте на другой цвет!

— Не пойду! И если честно, вы должны быть благодарны мне и за этот!

Она расстроилась:

— Ах как вы нелюбезны! Напрасно я сказала брату по телефону, что вы — сущий ангел…

Врун побледнел под шерстью:

— Ваш… брат… мэр… звонил?

— Да он спрашивал, почему вы не отправились вслед за ласками в Катай. Я сказала, что заболела и вы благородно остались ухаживать за мной. А он ответил «Я придушу этого констебля собственными лапами».

— Констебля? — испугался Врун. — Вы хотите сказать «шефа полиции»?

— Нет, он сказал «констебля»!

— Ах ты… Но вы сказали ему, что должен же был кто-то ухаживать за вами, одинокой дамой в чужой стране? Он же должен это понимать, правда? Он же понимает, что, оставшись здесь, я оказываю вам, а следовательно, и ему огромную услугу?

— Я бы, пожалуй, могла ему такое внушить.

— Как?

— Если бы у меня был зонтик другого цвета!

Врун бросился бегом в лавку к сумасшедшему горностаю. Выложив кругленькую сумму, он обменял розовый зонтик на зеленый и поспешил обратно в гостиницу. На этот раз Сибил оказалась довольна.

— Этот подходит к цвету моих глаз, — поморгав, улыбнулась она.

— Э, да…

— Это должны были сказать вы, а не я сама!

— Я хотел, но вы меня опередили!

— Ну ничего. Наймите, пожалуйста, фелюгу. Сегодня мы едем осматривать Великую призмаиду Евопса.

— А что, его собственная усыпальница не представляет интереса? Или сохранилась только призмаида его пса? — попытался пошутить Врун.

— Ах какой вы необразованный! — всплеснула лапами Сибил. — Евопс — это могущественный правитель Древнего Бегипта, а собаки тут ни при чем!

19

Когда Врун и Сибил оказались возле огромной стеклянной призмаиды — могилы древнего царя, на них буквально набросились дюжины гидов-горностаев, жаждущих заработать.

— Пожалуйста, я покажу вам прекрасные виды, — отталкивая остальных, сказал один. — Я лучший гид. Не смотрите на этих, они жалкие, ничего не понимающие в культуре дилетанты. Только я открою вам наше великое наследие. И всего за несколько больших монет. Идемте, друзья мои, позвольте мне просветить вас!

Гид провел их ко входу в призмаиду, где им пришлось заплатить не только за себя, но и за него. Он действительно превосходно владел материалом. Подойдя к древним настенным рисункам, он вдруг несколько оробел. На одном из них была изображена древняя царица Неферштеен. Врун обратил внимание Сибил на ее поразительное сходство с красавицей царицей. Впечатление было такое, что они сестры-близнецы.

— А я не вижу никакого сходства! — возразила она.

— Но вы точная копия этой красавицы царицы, Сибил!

Она пожала плечами:

— Ну, если вы так утверждаете, пусть будет так. Я, правда, все равно этого не нахожу!

— Пожалуйста, вы должны привести нас к свободе! — вдохновенно прошептал ей на ухо гид. — Мы готовы! Это слово на устах у всех обитателей берегов Нала. Наши дети готовы. Детеныши наших детей готовы. Три тысячи лет мы ждали вашего возвращения! Теперь настал этот час! Пришла наша спасительница! Мы готовы! Даю слово. Если возникнут проблемы с кошачьими властями, я уверен, вы можете напустить на них блох или отвлечь их меховыми шариками. Дайте мне знак, о царица, что я могу поднять всех горностаев, а вы поведете их к земле, где меж кисельных берегов текут молочные реки!

— Что все это значит? — оттолкнув гида, спросила Сибил Вруна. — Он не в себе, что ли?

— Дело в вас, Сибил! Они решили, что вы — царица Неферштеен, воскресшая из мертвых, и именно вы приведете этот народ к свободе!

— Мне казалось, они и без того свободны!

— Я тоже так думал, но, очевидно, ошибался.

Сибил шла по узкому ходу стеклянной призмаиды, сверкающей на ярком солнце, а вслед за ней тянулась нескончаемая вереница невменяемых горностаев. Когда она наконец вышла из призмаиды на противоположной ее стороне, ее приветствовала тысячная толпа горностаев, кричащих о свободе. Врун попытался защитить Принцессу. Ситуация становилась довольно щекотливой. Одно неосторожное слово могло вызвать бунт. Местные охранники-коты, предугадав развитие событий, вызвали подкрепление.

— Пройдемте со мной, — положив лапу на плечо Сибил, произнес огромный, толстый кот. — Вы обвиняетесь в подстрекательстве к мятежу.

— Если вы возьмете ее, берите и меня! — вскричал Врун.

— Мы возьмем кого угодно, — довольно злобно ответил кот. — Вы ничем не лучше ее. Тем более что вы не рядовой полицейский.

— Откуда вы знаете, что я полицейский?

— Ступни задних лап… Они вас выдают… Плоские, как блины.

— Нисколько не плоские, — обиделся Врун.

— Еще какие плоские.

Вруна вместе с брыкающейся Сибил отвели в тюрьму. Она была не самым приятным местом в Бегипте: серое здание без окон, с зарешеченной дверью. На арестованных надели железные налапники и приковали к стене. Врун бесновался, но Сибил оставалась спокойной. Она заявила, что ее брат позаботится о том, чтобы обидчики лишились должности, а может быть, и головы. Немного успокоившийся Врун потребовал свидания с адвокатом, и его требование немедленно было удовлетворено. Врун с удивлением узнал в адвокате лемминга из Слаттленда, иностранку, как и они сами.

— Меня зовут Свелтлана, — представилась она арестантам. — Я здесь в отпуске и случайно узнала, что арестовали двух горностаев. Мы с вами встречались и раньше, но я сомневаюсь, что вы меня помните. Вас немедленно освободят, но это обойдется недешево!

— Я позвоню брату… — начала Сибил, но Свелтлана помотала пушистой головой:

— Нет. В деньгах я не нуждаюсь. Мне нужна информация.

— Что за информация? — спросил Врун.

— Я — старая знакомая ваших ласок с Поднебесного, отважного Остронюха Серебряка и Брионии Живорез. Некоторое время назад я встретила их тут, на базаре. Вы могли бы сказать, что они здесь делают?

— Насколько мне известно, они здесь проездом, а направляются в Катай, — ответила Сибил. — Они остановились в Бегипте, чтобы нанять проводника. А что?

— А зачем они направляются в Катай?

— Я не уверен, что мы вправе говорить об этом, — напыщенно ответил Врун. — Это секретная информация.

— Тогда вы сгниете в тюрьме, — непринужденно сказала Свелтлана. — Судья мой друг, и, уж поверьте, он не будет к вам снисходителен.

— Они отправились туда по просьбе Великого Панголина. У зеленого идола Омма украдены нефритовые туфли.

— По-моему, достаточно и одного «м», но суть дела понятна, — прищурившись, ответила Свелтлана. — Нюх направляется туда, чтобы раскрыть преступление? Я не ошибаюсь?

— Это секретная информация, — снова заважничал Врун, но Сибил наступила ему на лапу.

— Да, это так, — ответила она. — Ну а теперь вы вызволяйте нас из этой дыры! Если по моей шерстке начнут ползать тараканы, я стану так кричать, что тюремщики сами вытолкают меня из тюрьмы!

Арестантов действительно освободили, взяв с них обещание «не подстрекать местных горностаев к насилию», после чего они вернулись в гостиницу.

На следующее утро, едва Врун успел проглотить два крохотных тоста, Сибил вытащила его из столовой и повела к реке, где стояла туристская барка. На этот раз Сибил вознамерилась совершить прогулку по Налу на точной копии судна царицы Неферштеен. Сибил с Вруном поднялись по трапу, и барка тронулась.

По берегам виднелось множество горностаев и рыбаков. Едва завидев барку, они бросали свои удочки и мотыги и низко кланялись, Туристы предположили, что это какой-то старинный обычай преклонять колени перед царской баркой.

— Так повелось еще издревле, — заявил барсук с Поднебесного. — Народные обычаи даже время не в силах изменить.

Но Врун-то знал: все эти бедняки горностаи кланяются лишь потому, что на борту барки Сибил — Мессия, который поведет их вперед, к свободе. Сама Сибил была и растрогана, и немного напугана. Чего хотят от нее эти звери? Она не очень умела водить кого-либо вперед, налево, направо или даже назад. Сибил умела организовывать праздники, балы, пикники, литературные вечера, но сплотить массы нищих зверей, укрепить их дух и повести за собой в Обетованную Землю она не умела да и не хотела.

— Однолюб, что мне делать? — прошептала она.

— Вот уж не знаю.

— Ну придумайте же что-нибудь! Мой отдых будет испорчен.

С берега донесся крик:

— Да здравствует царица Неферштеен! Гип-гип!

Последовало громкое троекратное ура.

— Нет, вы только посмотрите, как они радуются! — воскликнул самодовольный барсук. — Вероятно, им редко приходится видеть иностранцев. Я не знал, что наша барка называется «Царица Неферштеен», но, должен сказать, местные жители невероятно вежливы! — Он перегнулся через борт и чуть не упал в реку. — В прошлом году я был в Слаттленде, но там нас встречали совсем не так. Хоть мы и оказывали им экономическую помощь, они махали на нас лапами и требовали убираться восвояси!

— Я знаю, я там тоже была, — подтвердила зверюшка неизвестного происхождения, судя по обильному макияжу, скорее самка. — Они были очень грубы.

— Да, лемминги грубы. У них ужасные манеры.

— Да, не то что у горностаев из Бегипта! Смотрите, они опять кланяются. Можно подумать, они поклоняются нам, не так ли?

— Очень приветливы! Очень вежливы!

— Замолчите, дураки! — не сдержавшись, закричал Врун. — У вас не мозги, а солома. Предмет их поклонения — моя спутница, а не эта барка и не вы, туристы чертовы!

Барсук; заметно напрягся; неизвестный зверь тоже. Они отошли к другому борту.

— До какой же степени бывают эгоистичны некоторые звери! — пробормотал барсук. — Они не в состоянии смириться с тем, что любят еще кого-то, кроме них самих. Наверняка он из Слаттленда!

— О, вне всякого сомнения, — ответила, зверюшка неизвестного вида и пола. — Никогда еще не видела такой ревности!

Позже, когда на барку поднялась полиция, чтобы арестовать зачинщиков мятежа и возмутителей спокойствия, барсук и неизвестная дамочка с радостью указали на Вруна и Сибил:

— Вот, это всё они!

20

Сделав остановку и отдохнув в Сумерканде, четверо ласок и тушканчик продолжили путь к границам Катая. Теперь они находились на Крыше Мира, где царит вечный холод, где у подножий гор не плещутся теплые моря, а лишь кое-где меж горных хребтов зеленеют долины.

Здесь путников подстерегала опасность встречи не только с такими свирепыми зверями, как тигры и снежные барсы. Огромные следы на снегу говорили о присутствии снежного человека. У Плаксы не было никакого желания встречаться со снежным человеком.

— Водных людей мы уже видели на болотах. Сомневаюсь, что снежные окажутся лучше, — заключил он.

Однажды вечером, после заката, путники заметили вдали свет костра.

— Нам нужно поторопиться к огню, — донесся из-под широких полей шляпы голос Калабаша Буряка. — Я сжег последнюю спичку, и теперь нам не развести костер, а без него ночью мы совсем замерзнем.

— А если это снежный человек? — метя по снегу хвостом, с тревогой спросил Плакса.

Тушканчик помотал головой:

— Снежным людям не нужен огонь. Они не боятся холода. Снежные люди его даже любят.

И правда, приблизившись к костру, путники увидели небольшого зверька в толстом, ватном халате, склонившегося над огнем. Нюх определил, что это слепыш. Когда ласки и тушканчик подошли к костру, зверек лишь поднял глаза. Калабаш Буряк перепробовал несколько местных диалектов, пока не напал на тот, что был слепышу знаком.

— Доброго вечера тебе, местный грызун! Не возражаешь, если мы присоединимся к тебе?

Слепыш пожал плечами, что они приняли за знак согласия.

Путники расположились вокруг костра и протянули к огню замерзшие лапы.

— Завтра, когда взойдет солнце и немного потеплеет, мы спустимся в долину, — сказал своим друзьям Нюх.

— Ой, так вы говорите на поднебесном? Я же его знаю! — подняв голову, оживился наконец слепыш. — Вы с Поднебесного?

— О, вы знаете наш язык? — удивилась Бриония. — Вы у нас бывали?

— Давно, с дедом. У него было торговое судно, а я служил на нем юнгой. На Поднебесном все звери очень хорошо относились ко мне!

Бриония и все остальные ласки обрадовались. Если бы в детстве кто-нибудь из горностаев или ласок обидел слепыша, их бы сейчас наверняка прогнали от костра во мрак и холод. А так они греются у огня, да еще вдобавок испытывают чувство гордости за свою родину!

— А чем занимался ваш дедушка на Поднебесном? — спросил Нюх. — Впрочем, если не хотите, не отвечайте!

— Ничем особенным. Торговал шелком и камкой. Покупал их по дешевке в Катае, а на Поднебесном продавал за хорошие деньги. Впрочем, путешествие было опасным, поэтому высокие цены на эти товары вполне оправданны. На вырученные деньги он покупал у вас оловянные блюда и обменивал их у обезьян и павлинов с острова Пряностей на мускатные орехи.

— А что он делал с мускатными орехами?

— Отвозил домой, где сколотил приличное состояние: орех там ценится очень высоко.

— Понятно, — произнес Нюх. — Однако простите мое невежество и скажите, зачем жителям острова Пряностей понадобились оловянные блюда?

— Они из них делали крыши для своих хижин. Им надоело шуршание пальмовых листьев на ветру, особенно когда те высыхают. Разумеется, позже они обнаруживали, что во время дождя вода оглушительно стучит по оловянной крыше, но к началу сезона дождей мой дед всякий раз благополучно возвращался домой. А на следующий год привозил оловянные блюда в другие деревни. Иначе он угодил бы в кастрюлю!

Слепыш подбросил в костер охапку хвороста, и в ночное небо метнулись яркие языки пламени. Горы, которые, казалось, медленно подступая к ним, вернулись на свои законные места. Где-то в расселинах раздавалось завывание волков, а в ответ — ворчание одинокого снежного человека. Плакса внезапно ощутил потребность продолжить разговор:

— Э, могу я полюбопытствовать, чем вы занимаетесь теперь, когда больше не ходите с дедушкой по девяти морям?

— Разумеется, — посмотрев на Плаксу ввалившимися глазами, ответил слепыш. — Теперь я — ловец призраков. — Он кивнул в сторону нависающей скалы, где ласки и тушканчик увидели туго завязанный мешок. Внутри него, похоже, что-то шевелилось. — Здесь, в горах, водятся голодные призраки. Я охочусь за ними, сам выступая в качестве приманки. Когда их у меня набирается полный мешок, я спускаюсь в долины и продаю призраков их родственникам, которые затем предают их вечному покою. — Он снова пожал плечами. — Такой вот у меня заработок!

— Голодные призраки? — усомнился Грязнуля.

— Они никогда не насыщаются, хотя все время едят да едят. Дело в том, что у них нет желудков. Только чудовищный аппетит, желание поглотить живую плоть, вероятно взамен той, которой они лишились.

Плакса с любопытством посмотрел на мешок:

— Это… это не опасно?

— Мешок завязан моим знаменитым мордиевым узлом. Меня, кстати, зовут Мордий.

Нюх, сгорая от любопытства, подошел к мешку. Тот зашевелился, словно там находилось что-то живое. Затем оттуда донеслось тихое ворчание, от которого у Нюха шерсть на загривке встала дыбом.

— Эти призраки, — обратился он к слепышу, — кем или чем они были в реальной жизни? Ласками? Горностаями? Слепышами?

— Догадайтесь!

— А может, они были какими-нибудь экзотическими животными, обитающими в этих местах? — спросила Бриония, из ласок самая сведущая в естественных науках. — Например, Melogale moschata?[3]

— Вообще-то росомахой. Gologulo[4] — по-научному, — ответил слепыш. — И еще там несколько куниц.

— Росомаха!

Плаксе не понравилось, как Нюх произнес это слово. Оно прозвучало довольно зловеще.

— А кто такая росомаха? — переведя взгляд с одной морды на другую, нервно спросил он.

— Я о них слышал, — ответил Грязнуля. — Насколько я понимаю, злобные твари! Живут всегда в одиночестве. Помести двух росомах вместе, и они растерзают друг друга! Их крепкие зубы легко перегрызают любые кости! Хорошо, что там всего лишь призраки. Настоящая росомаха давно бы вырвалась.

— Да, — пискнул Плакса. — Хорошо, что это всего лишь призраки!

— Хотите их посмотреть?

— Нет! — не раздумывая, выпалил Плакса.

— А я бы не возражал, — сказал Грязнуля, к которому присоединились Нюх, Бриония и Калабаш.

Слепыш встал и подошел к мешку.

— Только я сам могу развязать этот узел, — похвастался он. — Потому что я сам его изобрел! Это один из самых сложных узлов на свете, мордиев узел. — По крайней мере минут двадцать он пытался развязать узел, пустив в ход зубы и когти. Потом плюнул, достал нож и перерезал веревку. — Иногда мне и самому не удается его развязать, — виновато сказал слепыш.

Он приоткрыл мешок, а Калабаш стоял за ним с головней, чтобы посветить.

— О господи, так я и думал! — воскликнул слепыш.

— Что? — испуганно взвизгнул Плакса.

— Росомаха сожрала всех куниц! Ну да ладно, все равно призрак росомахи стоит гораздо дороже.

— Почему? — удивилась Бриония.

— Я продам его не живым росомахам, которым он и даром не нужен, а жителям какой-нибудь горной деревни. Горностаям или ласкам вроде вас. Здесь, в горах, даже человеческим деревням необходимы призраки, чтобы охранять их от злых духов и разбойников. Призрак росомахи очень хорош для такой работы, он очень высоко ценится. Вы бы не смогли даже подойти к деревне, если бы на ближайшем холме водился призрак росомахи. Только охотник за призраками вроде меня отважится приблизиться к такой деревне.

— А для самих обитателей деревни такое соседство не опасно? — спросила Бриония. — Ведь голодный призрак может сожрать и их.

— Призраки терпеть не могут запах жилищ, поэтому они не входят в сами деревни, да и днем их сила невелика. Ну а жители деревень ходят по горным тропам только в дневное время, так что им призраки не страшны. А если на деревню собираются напасть разбойники, то они делают это по ночам. И тут на них накидывается призрак!

— Но я ничего не вижу, — заглянув в мешок, сказал Грязнуля.

— Ну это же не живая росомаха, а только ее призрак. Он белый и туманный, но со слюнявыми челюстями и кровожадными глазами. Пока я не открою мешок больше, чем на несколько сантиметров, он не сможет вырваться. Если бы это ему удалось, только небо могло бы нам помочь! У живой росомахи густая коричневая шерсть с кремовыми или желтыми отметинами на морде, боках и пушистом хвосте. Она достигает восьмидесяти сантиметров в длину и весит примерно восемнадцать кило.

Плакса выпучил глаза. Почти метр в длину и такой большой вес! И это его родственник, ведь росомаха тоже принадлежит к семейству куньих.

— А чем они питаются? — спросил он.

— Всем, — повернув к Плаксе мордочку, ответил слепыш. — Абсолютно всем.

— Вот, теперь вижу! — крикнул Грязнуля. — Что-то серое. Смотрите, как он бьется!

Призрак росомахи, увидев уставившуюся на него морду, подпрыгнул и попытался выскочить из мешка. Он все время рычал и клацал призрачными челюстями. Слепышу пришлось приложить немалые усилия, чтобы усмирить мешок, но Нюх помог, и вскоре они снова крепко завязали веревку мордиевым узлом. Плакса, все это время стоявший чуть поодаль, подошел к друзьям. Ему было страшновато находиться рядом с этим жутким, сверхъестественным существом, которое может разорвать его на куски. А если оно ночью вылезет из мешка? Однако, чтобы не прослыть законченным трусом, он постеснялся спросить об этом. Вместе с тем ночью он предпочел улечься подальше от страшного мешка, надеясь, что, если, не приведи бог, призрак и выберется наружу, он успеет насытиться, не добравшись до него!

21

Плакса лежал без сна, в голове у него царила полная сумятица. Вслед за дискуссией по поводу призрака росомахи у него состоялась долгая беседа с Брионией на зоологические темы. Он знал, что относится к малым ласкам семейства куньих, но не представлял, что существует еще много других видов ласок. Горные ласки, ласки с черными полосками, ласки с желтыми животиками, тропические ласки. Значит, странствуя по свету, он встречал своих родственничков, о существовании которых никогда и не подозревал. Бриония поведала ему, что существует также множество видов горностаев, хорьков и скунсов, около двадцати видов куниц, почти дюжина видов выдр — от волосатой до пятнистой, — одна называется «тайра», а другая «зорилла», и все они принадлежат к одному семейству — куньих.

— Вот теперь все ясно, — сказал он себе. — Надо поддерживать связь с родственниками, или они совсем отобьются от лап!

Костер потух, и от него осталось только тусклое красное пятно. Один или два уголька вспыхнули на ветру. Кроме этих звездочек-угольков, Плакса ничего не видел. Зато в полной темноте до него доносилось множество всевозможных звуков: завывание ветра в горных расселинах; глухой стук лапок насекомых, снующих по камням; глухое журчание воды в пещерах. Вдруг Плакса различил в общем шуме совсем другой звук — чей-то тихий голос, который, казалось, звал его по имени.

— Эй! — сказал Плакса, сев. — Нюх! Грязнуля! Бриония!

От них он не услышал ничего в ответ, кроме храпа и посапывания, но ветер вполне определенно доносил до Плаксы его собственное имя.

— Плакса! — звал голос. — Иди ко мне!

— Кто там? — насмешливо щелкнув зубами, отозвался он. — Это ты, Калабаш?

Ответа не последовало, только его опять позвали по имени.

— Мордий?

— Плакса!

Несмотря на страх, Плакса решил разведать, кто же это его зовет. В конце концов, имя принадлежит только ему, никого другого с таким именем он никогда не встречал. Его заинтересовало, что кто-то неизвестный — а он не знал в здешних местах никого, кроме своих друзей, — знает его имя. Откуда он его узнал? Вот в чем вопрос.

Порыв ветра так напугал Плаксу, что он споткнулся. Вдобавок камни то и дело потрескивали. Плаксе кто-то говорил, что лед заставляет ломаться даже камни.

— Эй! Кто там?

Он нашел лампу и без особых трудностей зажег ее от угольков. Заслонив огонь лапой, он прикрыл горящий фитиль стеклянным колпаком и высоко поднял лампу. Теперь он все мог рассмотреть! Его друзья, а также Калабаш с Мордием крепко спали.

— Плакса!

— Да замолчи же! — рассердившись, проворчал он. — Иду!

Он пошел, ориентируясь на звук, который привел его к скале, а затем и к ужасному мешку. Его звал призрак росомахи! Плакса задрожал от страха. Откуда призрак узнал его имя? Хотя понятно: разговаривали рядом с мешком. Странно другое: призрак умеет говорить.

— Что… Что тебе от меня надо?

«Ну почему, — подумал он, — злые божества, а теперь вот и призраки предпочитают говорить со мной, а не с кем-либо другим? Вот и сейчас…»

— Выпусти меня!

— Ни за что!

— Меня зовут Чародей.

— И что с того?

— Теперь ты знаешь меня, а я тебя, — объяснил призрак росомахи. — Мы знаем друг друга. Через мгновение мы станем хорошими знакомыми, а потом и друзьями. Неужели ты допустишь, чтобы твой друг сидел в этом вонючем мешке? Думаю, нет. Мой друг Плакса на такое не способен. Выпусти меня, дружище!

— Никакой я тебе не друг, и ты, оказавшись на свободе, тотчас разорвешь меня на куски и сожрешь моих настоящих друзей! Я наслышан о вас, голодных призраках.

— Ложь! Все ложь. Мы кротки, как полевки!

— Я не хочу с тобой даже разговаривать и иду спать!

— Ты не сможешь заснуть. Тебе не позволит совесть. Ну же, братишка, хоть немного ослабь узел, пусти в мешок немного воздуха! Здесь удушающая атмосфера… Я задыхаюсь! Ведь даже незнакомцу ты не позволил бы умереть от удушья, не так ли?

Плакса протянул было лапу к узлу, но сразу же отдернул.

— Минуточку! Ты же умер!

Наступило многозначительное молчание, затем голос раздался снова, на этот раз в нем звучали жалкие нотки:

— Ах, ты поймал меня на лжи. Да, я всего лишь пленная душа, призрак. — В его голосе теперь ощущалась горечь. — Но ты думаешь, у тебя есть моральное право держать меня в неволе?! А закон о свободе призраков, право разгуливать над этими камнями, когда я захочу? Ты хочешь надругаться над законом горных куньих, установленным самим Создателем?! Стыдно! Стыдно!

— Я возвращаюсь в постель, — холодно сказал Плакса. — Слышать тебя больше не желаю!

Но не успел он сделать и трех шагов, как глубокий стон странного существа заставил его остановиться.

— Что? — сказал Плакса. — Ну что еще?

— Если бы я хоть на мгновение мог увидеть звезды! Завтра меня продадут в деревню и поселят в густом лесу. А сквозь кроны деревьев звезд не видно. Темнота. О горе, мне в удел достался только мрак! — Еще один стон. — Впрочем, мне грех жаловаться, я прожил свою жизнь, а теперь должен принять то, что предложила смерть. И все же… И все же как хочется еще хоть разок взглянуть на звезды…

— Держу пари, тебя интересуют вовсе не звезды!

— Задери голову, — произнес голос. — Посмотри за горную вершину, находящуюся прямо над тропинкой. Что ты видишь? Я скажу, что ты видишь. Яркую звезду, которая, похоже, каждое мгновение меняет цвет. Я знаю эту звезду. Для меня она была путеводной звездой.

Плакса посмотрел и действительно увидел какой-то особенный небесный свет.

— Ладно, я сделаю дырочку, но только в три сантиметра, чтобы ты мог посмотреть, — возвращаясь к мешку, проворчал он.

Плакса попытался развязать узел, но, как и самому Мордию, эта задача оказалась ему не под силу. Тогда он, подобно слепышу, перерезал веревку. Однако в отличие от Мордия он забыл крепко захватить лапой горловину мешка, и тот выпал у него из лап. Из мешка выскочило сероватое существо с когтями и зубами. К счастью для Плаксы, в этот миг проснулся ловец призраков и истошно завопил. У Чародея не было ни малейшего желания снова угодить в мешок, и он улетучился, как ветер.

— Что ты наделал? — запричитал слепыш. — Так-то ты заплатил мне за гостеприимство!

— Прости, пожалуйста! Он уговорил меня позволить ему в последний раз взглянуть на звезды. Я думал, что удержу мешок, пока он будет любоваться небом. Но…

— Эх, пропали мои денежки! — стенал Мордий. — Теперь я помру с голоду!

От их криков проснулись Грязнуля, Нюх и Бриония. Поняв, что произошло, все они осуждающе уставились на Плаксу.

— Надо его снова поймать! — сказал, немного успокоившись, Мордий.

— Не знаю, как это делается, но попробовать стоит, — согласился Нюх. — Давайте обсудим этот вопрос утром.

— Нет, это надо сделать немедленно! — возразил слепыш. — К утру призрак спрячется в какой-нибудь пещере, и я его навсегда потеряю. Мы должны снова заманить его в ловушку именно сейчас, пока он еще плохо соображает от голода. Он очень проголодался, пока сидел в мешке. Его надо поймать прежде, чем он успеет съесть куропатку или горного зайца. Сейчас я поставлю ловушку. Но нужна приманка…

— Давай я, — вызвался Грязнуля.

— Нет, не ты, — тихо возразил Плакса. — Я виноват, что выпустил его, — я и буду приманкой!

— Ладно, решено, — согласился Нюх. — Скажи, Мордий, что мы должны делать.

Слепыш притащил из кустов стопку картонок большого размера, завернутых в мешковину, и начал одну за другой поднимать стенки складного ящика, скрепленные щелкающими петлями. Когда была поднята последняя, перед ласками оказался ящик в форме куба, объемом примерно один кубический метр. Ящик был расписан изображениями лис, волков и еще каких-то животных, неизвестных ласкам. Опустив крышку, Мордий предложил ласкам посмотреть внутрь ящика через небольшую щель. Когда Нюх заглянул в ящик, пространство его показалось Серебряку поистине бесконечным. Возникло ощущение, что внутри ящика заключен мир, ничуть не уступающий по размерам и разнообразию ландшафтов миру реальному.

— Это все делается с помощью зеркал, — объяснил слепыш. — И конечно, волшебства!

При слове «волшебство», казалось, даже звезды замерцали ярче.

— Этот ящик принадлежал катайскому фокуснику, панголину, великому обманщику с ловкими лапами. Он сам смастерил его. Это чудо инженерной мысли. А отделка, должен признать, достойна восхищения. Я очень горжусь своей так называемой ловушкой для призраков!

— Правильно гордишься! — немного нервничая, согласился Плакса. — И где же должен находиться я?

Ловец призраков слегка озадачился:

— Ну разумеется, в ящике!

22

И так, согласно одной из версий, Джо Уль уехал, поездом на север, в тундру, где водятся белые медведи, в страну серебристых берез и бобров. По другой версии, он отправился на юг, где разразилась очередная революция. Баламут решил, что вторая версия выглядит более правдоподобно. В конце концов, Джо Уль продает оружие. Следовательно, ему нужны покупатели, и он поедет туда, где их можно найти с большей вероятностью. В итоге они с Квакваком сели в дилижанс компании «Уиллс Карго», запряженный мышами, и отправились на юг. В дороге они познакомились с двумя новыми зверями — самцом тайры и самкой хорька, у которой черная окраска мордочки создавала впечатление, будто она собралась на маскарад.

— Моя родина там, — указывая лапой на север, сказала самка хорька. — А он пришел оттуда.

— Это верно, — ответил тайра. — Я южанин.

Незнакомка была стройной и гибкой. Тайра был гораздо крупнее, с грубой шерстью и желтым пятном на груди. Они представились как Одинокая Странница и Пронто и рассказали, что патрулируют западные горы, спасая сородичей от разбойников — зверей и людей. С последними они справиться не могут, но иногда им удается спасти какого-нибудь зверька, попавшего в капкан разбойника-человека. С бандитами-зверями они обходятся крайне сурово.

— Да вы, оказывается, благодетели рода звериного, — засмеялся Баламут. — Этакие добренькие папочка с мамочкой!

— Как вам будет угодно, — согласилась черномордая Одинокая Странница. — А вы, полагаю, обманщик-плут?

— Можно сказать и так, — в свою очередь согласился и Баламут. — У меня есть на это веские причины.

Несмотря на разногласия в области философии и несходные морально-этические принципы, звери понравились друг другу. Одинокая Странница научила Баламута песне «Домой, домой, в горы», а Баламут показал, ей, как можно сделать бомбу из спичечных головок и железных опилок, смешанных с селитрой. Им обоим нравился шалфей и перекатиполе и не нравились кактусы. Оба соглашались, что в мире слишком много зверей, хотя у каждого было свое мнение о том, как сократить их число.

Пронто, тайра, был иным. Он был молчалив и воздерживался от суждений. Однако то и дело он вытаскивал из кобуры свой семизарядный револьвер и метким выстрелом отстреливал цветки с кактусов. В основном же он мечтательно смотрел вдаль и что-то тихо напевал. Они с Квакваком были похожи: оба говорили только тогда, когда это было совершенно необходимо.

Однажды в середине ночи все четверо проснулись от какого-то таинственного завывания, доносившегося с гор.

— Что это?! — подбросив дров в костер, воскликнул суеверный Кваквак. — Привидение-плакальщица?

Задрожав, он схватился за свой талисман, зуб барракуды, который носил на цепочке. Физическая опасность Кваквака не пугала, но вот потусторонний мир — другое дело!

— Не бойся, — ответил Пронто. — Это Сумасшедший Скрипач. В горах живет ящерица, по ночам играющая на скрипке. Всех будит, будь она неладна! В один прекрасный день Пронто найдет ее и застрелит. И больше она никого не потревожит.

Они слушали фантастическую музыку, доносившуюся, казалось, из давних времен примитивную мелодию, которая леденила кровь минорными фиоритурами и неожиданными высокими, пронизывающими нотами.

— Такое можно встретить только в Слоновом Свете, — сказал Баламут. — Нигде больше такого не бывает!

На следующее утро четверо путников снова двинулись на юг. К полудню дилижанс сделал остановку в деревне, население которой составляли тайры и в которой Пронто хорошо знали.

— Сейчас мы пойдем в ресторан, — сказал он Баламуту. — Может быть, кто-то знает о Джо Уле.

В тени высокой колокольни стояли низкие, одноэтажные грязные здания, на одном из которых красовалась вывеска. На самом деле это оказался вовсе не ресторан, а мрачный, неуютный бар с грязными, темными углами и потолком, затянутым паутиной. Его громкое название «Эль Миель-росио Абревадеро» означало приблизительно «Нектарная кормушка». В баре сидели тайры в больших, широкополых шляпах, в сапогах со звенящими серебряными шпорами и с перекрещивающимися на груди патронташами. Рыжие тараканы пировали в лужах нектара, стекавшего со столов на дощатый пол. Звери играли в алтейку, делая большие ставки.

Наши путники справились о Джо Уле. Среди тайр веселился некий опоссум. Он-то и рассказал им, что Джо Уль, горностай с Поднебесного, совершенно точно уехал на север, в страну бобров.

— Мы вместе были в Эмирфорнии, Джо и я, — сказал, опоссум. — Джо поехал на север, на золотые прииски Глюкона, а я двинулся сюда грабить банки.

— Что ж, желаю успеха, — сказал, поднимаясь, Баламут. — Мне всегда приятно познакомиться с честолюбивым зверем, стремящимся сделать карьеру. Надеюсь, после того как вас все-таки застрелят, о вашей жизни и смерти будет сложено немало легенд.

— Благодарю за добрые пожелания! Передайте от меня привет Джо!

На следующий день Одинокая Странница с Пронто ушли, объяснив, что в горах ждут их помощи. Баламут с Квакваком повернули обратно на север, ругая себя за ошибочный выбор направления. Им снова пришлось провести ночь под аккомпанемент Сумасшедшего Скрипача.

В Сан-Английско они сели на рыболовное суденышко и плыли на север, пока не добрались до Клоундайка. Там уже стояла зима, всюду лежал глубокий снег, поэтому им пришлось нанять сани с упряжкой мускусных крыс. Кваквак, уроженец этих мест, имел навык в обращении с этими норовистыми скакунами. В первую же ночь они встретились с волками. Чтобы защититься от них, скунсу и ласке пришлось развести огромный костер, хотя Кваквак и заверял Баламута, что волки редко нападают на здоровых зверей.

— Обычно волки нападают на больных и старых. Люди, кстати, очень любят стрелять волков. Они питают к волкам безотчетную ненависть, что странно, ибо люди любят собак. А ведь собаки принадлежат к тому же семейству, что и волки. Очень странно. Но с огромным костром, который ты развел, нам ничего не грозит.

На снегу полыхал костер, видимый издалека. Он-то и привлек двух людей, попросивших разрешения погреться. Баламут, как и большинство его сородичей, не верил людям, особенно если те были с винтовками. Слишком уж часто они стреляли без разбору, якобы ради собственной безопасности. Но сейчас им с Квакваком ничего не оставалось, как только потесниться. Не могли же они в такую холодную ночь прогнать людей от живительного тепла! Двое незнакомцев сразу же по-хозяйски расположились у огня, почти оттеснив от костра не менее их озябших зверей.

— Откуда вы? — спросил огромный бородатый человек в ботинках, наверное, пятидесятого размера. — Из Сан-Английско?

— Да, — подтвердил Баламут. — А вы?

— А мы оттуда, — он махнул рукой в темноту. — С северо-запада. Искали золото.

— И как, нашли?

— Немного, — беспокойно вслушиваясь в волчье завывание, ответил второй человек. — Совсем немного. — Он машинально пощупал маленький кожаный мешочек у себя на поясе.

Баламут заметил, что люди одеты в куртки и рукавицы из меха норки, дальней родственницы ласок и скунсов.

— И… э… Вы охотились? — спросил он.

— Да, это лось, — посмотрев на себя, пояснил человек. — Вы носите одежду из мышиных шкур, а мы — из лосиных!

Он захохотал, обнажив зубы, и хохот его жутковатым эхом разнесся по равнине. Волки моментально затихли. У Баламута кровь застыла в жилах. Ничто не внушает четвероногому зверю такого страха, как смех человека. Разумеется, мускусные крысы от этого звука бросились наутек. Баламуту и Квакваку пришлось, вооружившись факелами, обыскивать окрестности прежде, чем им с огромным трудом удалось убедить неразумных тварей вернуться в лагерь.

Двое зверьков провели бессонную ночь в обществе двоих огромных двуногих животных, заслонивших от них огонь.

Утром, к немалому облегчению Баламута, люди двинулись дальше. Их взволновали многочисленные следы волчьих лап вокруг лагеря, а Баламут на этот раз был рад обществу волков. Днем путники, несмотря на буран, стремительно неслись вперед через густые сосновые леса, пока не подъехали к уже покрывшемуся льдом озеру. На берегу стоял небольшой домик. Путники решили, что здесь, вероятно, живет какой-нибудь бобр, и постучали. Однако дверь им открыла зверюшка, каких до сей поры Баламут никогда не встречал. Мех ее выглядел необыкновенно мягким.

— Что это вы расшумелись? — спросила хозяйка.

— Простите, — ответил Баламут. — Мы… э… Словом, не приютите ли вы нас на ночь?

— А вас много?

— Только мой друг-моряк и я. Сейчас он поставит в загон наших мускусных крыс. Грубоватый малый, но золотое сердце! Уверяю вас, мы не причиним вам вреда!

Дама слегка настороженно сказала:

— Ну что ж, проходите! Простите меня за негостеприимство. Просто сегодня я почуяла запах людей. — Она осеклась, словно испугавшись их появления. — Здесь, в снегах Клоундайка, люди не очень-то деликатны. Законы здесь соблюдают не так строго, как на юге.

— Мы повстречались с ними ночью, — заходя в хижину и отряхивая снег с сапог, сообщил Баламут. — Они пошли дальше. Я понимаю вашу тревогу, ведь у вас очень красивый мех! Кто…

— Кто я такая? — Дама весело щелкнула зубами. — Я соболь, иммигрантка из Слаттленда. Судя по всему, вы тоже неместные. Ищете золото?

Баламут хотел сказать: «Нет, оружие», но передумал. Почему-то ему не хотелось говорить об оружии с этим небесным созданием, чья пышная шубка и темные глазки поразили его в самое сердце. Ему очень захотелось произвести на хозяйку наилучшее впечатление.

— Нет, не золото, — ответил он. — Я естествоиспытатель. Сюда меня направило Королевское Энтомологическое Общество на поиски редкого жука. К весне я надеюсь написать о нем монографию. — Унюхав запах жаркого, он облизнулся и галантно щелкнул хвостом. — О, тушеное мясо?

— Да! — кокетливо сверкнув роскошной шелковистой шубкой, ответила хозяйка.

В этот момент на пороге появился Кваквак, украшенный татуировкой и с гарпуном в мощной лапе. Отряхнув снег с лап, он уставился на хозяйку. Их взгляды встретились, и между ними словно проскочила искра. Баламут поразился. Он понял, что мог бы провалиться в тартарары, а эти двое даже ничего не заметили бы!

— Ну что, примемся за тушеное мясо или будем глазеть друг на друга? — скрипнув зубами, спросил он.

— А кто это на вас смотрит? — удивленно бросила хозяйка, взгляд которой по-прежнему был прикован к высокому красивому гарпунеру. — Я, во всяком, случае не смотрю!

23

— Я боюсь забираться туда! — заорал Плакса. — В этой коробке призрак тут же набросится на меня!

— Я согласен с Плаксой, — произнес Нюх. — Да, он выпустил по неосторожности призрака росомахи, но стоит ли рисковать его жизнью ради поимки фантома!

Мордий выразительно развел лапами:

— Никакого риска, настоящего риска, здесь нет! У призраков очень короткая память, они практически не помнят, что уже попадали в ящик. А уж угодив туда и увидев лабиринты, они и вовсе теряют всякое соображение. Вы видели, каким необъятным кажется пространство внутри ящика?

— Мне оно кажется совершенно бесконечным! — согласился Нюх.

— Вот именно! Но все это обман, иллюзия, создаваемая дымом и зеркалами. Если Плакса не потеряет голову, то есть, я хочу сказать, не сойдет с ума от страха, он будет видеть выход. Как только призрак окажется в ловушке, Плаксе нужно просто приподнять крышку и быстро выскочить из ящика, а я тут же захлопну ее!

— А может, и вне ящика никакого пространства на самом деле нет? Просто нам так кажется? — спросил пытливый Нюх.

Мордий призадумался:

— Ну, и да, и нет. Пространство существует, потому что всем кажется, будто оно существует. Все, во что верит зверь — и пока он в это верит, — становится реальным. Вы можете позволить себе не согласиться с законами физики. Мозг — очень странный орган. Иногда прямые линии кажутся нам кривыми, а предметы, находящиеся вблизи, представляются далекими. Когда идешь к горе, кажется, что она удаляется от тебя. Когда смотришь на дорогу при ярком солнечном свете, часто кажется, что она покрыта лужами. Это все иллюзии, что-то вроде миражей. Пространство внутри этого ящика кажется огромным, но нужно помнить, что это всего лишь ящик. Если этого не забудешь, никакой опасности нет. Опасность наступает, когда забываешь, что это всего лишь ящик! Иными словами, не паникуйте, не теряйте голову — и все будет в порядке!

— Господи, как это сложно! — воскликнул Грязнуля. — Я ничего не понял. Эй, Плаксик, давай-ка лучше я пойду в ящик!

— Нет, нет! — возразил Плакса. — Во всем виноват я один. Я и должен исправить свою ошибку. Правда, я тоже ничего не понял, но сделаю все, что смогу!

— Ты уверен, Плакса? — спросила Бриония. — Ты не начнешь там фантазировать? Все мы знаем твою впечатлительность! Давай вместо тебя в ящик пойдет зверь попроще вроде Грязнули или меня?

— Нет.

— Ну что ж, значит, так тому и быть! — заключил Нюх.

Мордий приподнял крышку ящика, и Плакса проворно юркнул в пустоту. Крышка захлопнулась.

Плакса тотчас же оказался в путанице лабиринтов со сверкающими черными стенами, поблескивающими от света, проникающего в узкую щель. Он огляделся. Повсюду дымчатые зеркала, отражающие неясные очертания ласки. Плакса быстро повернулся, и тут же вокруг него заплясали призрачные ласки. Повсюду ручки… дюжины ручек. Он повернул одну, открыл дверь и увидел длинный, бесконечный коридор, ведущий в шелковистую темноту. Захлопнув ее, повернул другую ручку и открыл выдвижной ящик, в котором вполне мог уместиться сам. Осмотрев ящик изнутри, он не обнаружил там ни дна, ни сторон. Та же история повторилась со шкафом, в котором могли бы, наверное, уместиться все пальто, и платья, и шляпки, не говоря уже о туфлях и ботинках, принадлежащие принцессе Сибил. А она всегда шикарно одевалась, бесконечно меняла туфли и шляпки, и о размерах ее гардероба ходили легенды.

— Думай о ящике! — сказал он себе. — Думай о малом!

Плаксе с трудом удалось заставить себя вспомнить, что он находится в ящике. Протянув лапу, он дотронулся до крышки. Она слегка подалась, — значит, в любой момент Плакса сможет выскочить из ящика и через секунду окажется в безопасности. Он подавил желание тотчас проделать это, а только заглянул в узкую смотровую щель, чтобы убедиться, что снаружи существует реальный мир. Как все звери, он боялся замкнутых пространств. Возможно, из-за того, что его предки частенько попадались в ловушки, расставленные людьми. Однако, несмотря на твердую решимость оставаться рассудительным и объективным, его воображение сыграло с ним злую шутку. Он представил, что находится в каком-то огромном зале, даже в серии залов, анфиладе, у которой нет ни начала, ни конца.

В этот миг что-то ворвалось в зал. Ворвалось подобно снежному вихрю, который, однако, имел облик росомахи с белоснежными клыками. Плакса достаточно долго смотрел на эти ужасные белые глаза и цепкие челюсти, потом распахнул дверь и захлопнул ее за собой. Со всех ног он помчался по полуосвещенным туннелям, по наружному коридору, вбежав в другую дверь, затем спустился по дымоходу в гардероб, проскочил между темными колоннами в какое-то отверстие и только тогда вспомнил, что ему не следовало терять голову, а нужно было просто откинуть крышку ящика.

— Ну?! — крикнул Нюх, выбежав из кустов, где звери спрятались от призрака. — Где он? Ты его видел? Призрак росомахи уже там, внутри! В то мгновение, когда, призрак попал в ловушку, Плакса должен был выпрыгнуть из ящика! Где он, Мордий?

Слепыш вздохнул:

— Боюсь, ваш друг запаниковал.

— Ты сказал, что такое не случится, — заметила Бриония.

— Этого не должно было случиться. Не так уж сложно не потерять голову, даже в течение часа или двух. Но ваш друг, похоже, свихнулся немедленно! Он пробыл там всего пять минут. Нам повезло, мы поймали голодного призрака очень быстро. За такое время Плакса не должен был попасть в плен иллюзий ящика.

— Ты не знаешь Плаксу, — фыркнул Грязнуля. — Ладно, я пойду вызволять его!

— Это невозможно. Ты никогда не найдешь его. Разве ты сможешь обыскать всю вселенную, у которой нет ни начала, ни конца? Нет. Ты никогда не найдешь его, потому что поверишь в то же, во что поверил он, а именно что он затерялся во вселенной! Это будет все равно что искать снежный ком на Южном полюсе.

— Так как же мы его выручим? — спросил Нюх. — Разумеется, если мы откроем крышку, он будет там, внутри?

— Конечно, но и призрак росомахи тоже! Оба они сейчас в этом маленьком ящике, а не в бесконечной вселенной. Но, если мы откроем крышку, он тотчас увидит Плаксу и сожрет его.

— Так что же сейчас происходит в ящике? — вступил в разговор Калабаш Буряк.

— Призрак сейчас охотится за добычей!

— Но он ведь не поймает его, правда? — с тревогой в голосе спросила Бриония. — Вы же сами сказали, что пространство внутри бесконечно. Там множество лабиринтов. Если мы не сможем найти Плаксу, то как это удастся голодному призраку?

— Его приведет к добыче феноменальное чутье, — виновато пояснил Мордий.

— Значит, если не произойдет чуда, Плаксе конец? — спросил Грязнуля.

— Не сыпь мне соль на рану!

— Как мне попасть туда? — спросил Нюх. — Надо срочно принимать меры!

— Очень просто — тем же путем, что и призрак, через дверцу в стенке.

Вначале Нюх потерял ориентацию. К счастью, оба пленника ящика были заняты своими делами. Постепенно Нюх освоился, убедив себя, что находится просто в ящике, а не в каком-то фантастическом пространстве. Совсем рядом были Плакса и призрак росомахи. Белый призрак носился по ящику, гоняя Плаксу. Оба бегали по кругу, и, похоже, призрак догонял добычу. Улучив момент, Нюх кинулся к призраку и накрыл его мешком, который предусмотрительно захватил с собой. Переведя дух, он крепко завязал мешок. Призрак стал орать и брыкаться, но мешковина оказалась прочной.

Плаксик продолжал описывать круги внутри ящика, казалось пытаясь поймать свой хвост. Он ежесекундно оглядывался, страшась, что чудовище вот-вот нагонит его. Бедняга по-прежнему находился в огромном, неизмеримом пространстве, созданном лишь его собственным воображением.

Нюх хлопнул друга по плечу. Плакса, подскочил, словно от удара хлыстом, и затравленно взглянул на Нюха:

— Нюх? Ты тоже попал сюда? Ну, теперь нам обоим крышка! — Плакса огляделся, в его глазах застыл ужас. — Знаешь, нам никогда не выбраться отсюда! Ящик слишком велик. Я уже часов восемь бегаю по нему — и никуда не попал!

Нюх подпрыгнул и откинул крышку ящика. Внутри стало светло. Плакса заморгал. Мордий повозился с петлями-защелками, и стены ящика упали. Нюх торжественно вручил мешок слепышу. Мордий сложил ящик, тут же превратив его снова в стопку разрисованных листов картона.

— Значит, вы тоже ловец призраков? — спросил слепыш Нюха.

— Не совсем, — скромно ответил Нюх. — Как трезвомыслящий зверь, я просто не поверил своим глазам, оказавшись в ящике. В подобных обстоятельствах я стараюсь призывать на помощь логику. Иллюзии, фантасмагории, фокусы со светом и прочая чепуха не укладываются в рамки холодной логики!

— Как охотник за призраками, имеющий отношение к волшебству и фокусам, я мог бы поспорить с вами, но не сегодня! Сегодня я восхищен! Однако мне пора. Счастливо, ласки! У вас прекрасный предводитель и прекрасный проводник! — Он кивнул в сторону Калабаша. — Надеюсь, вы благополучно доберетесь до цели. А у тебя, храбрый ласка прямо-таки удивительное воображение, — обратился он к Плаксе. — Тебе бы надо сочинять всякие истории и писать книги. Я никогда не видел зверя, который бы так легко поверил обману! У тебя гений мечтателя. Продолжай в том же духе, юный ласка! Придумывай сказки, и они, я уверен, потрясут мир!

24

Наконец настал день, когда четверо друзей с Калабашем Буряком спустились по длинному покатому склону к реке Пьянцзы. Именно эта могучая, извилистая желтая река должна привести их в столицу Катая, Сиунгсуонг, в Закрытый дворец Великого Панголина. Сиунгсуонг назывался так, потому что, по мнению жителей Катая, именно такие звуки издает стрекочущий сверчок. А Сиунгсуонг действительно казался городом миллиона сверчков, стрекот которых раздавался из тысячи парков. Вечером в каждом общественном или частном саду, в траве или в зарослях бамбука, собирались сверчки. Жители Сиунгсуонга даже выносили маленькие клетки с одним-единственным домашним сверчком и вешали их на деревьях, чтобы домашние сверчки разучивали песни своих диких собратьев.

— Посмотрите, сколько лодок! — возбужденно воскликнул Плакса. — Их сотни и сотни, и все не похожи друг на друга!

Вообще-то, так Плаксе показалось сначала. Не все суда отличались друг от друга. Например, все сампаны были одинаковы, так же как и джонки, но у Плаксы имелись причины быть потрясенным, потому что река буквально кишела лодками. Они сновали взад-вперед, вдоль и поперек, вверх-вниз. Потрясающе, но никто не сталкивался друг с другом! Лодками управляли самые разные звери, от панголинов до выдр, от циветт до мангустов. В самом порту верховодили колючие дикобразы, казавшиеся неприступными. Мимо ласок, искоса взглянув на них, прошел панголин.

Бриония посмотрела вслед диковинному зверю.

— Это первый панголин, которого я вижу, — вдыхая речной воздух, сказала она. — Какие странные, удивительные животные, не так ли? Как нам повезло, что мы можем увидеть все это! Не многим зверям с Поднебесного удавалось побывать здесь. А где же люди? — оглядевшись, спросила она.

— Они живут за южными равнинами этой обширной страны, в дельте Опаловой реки, — ответил Калабаш. — Там у них свои города и порты. Здесь мы людей не встретим, госпожа Живорез.

Теперь он всех, кроме Брионии, называл по именам. Она настаивала на том же, но безуспешно: проводник относился к ней с благоговением из-за ее профессии. Калабаш ничего не знал о дворянах вроде Нюха, но хирурги и целители его восхищали. Для него они были волшебниками Века Пара, и им следовало поклоняться. По отношению к ним он не мог позволить себе никакой фамильярности.

Бриония рассматривала панголина, сидевшего на палубе судна. У него было длинное, конусообразное, покрытое чешуей тело, достигающее вместе с хвостом примерно семидесяти сантиметров. На каждой из лап — по пять больших когтей. С хвостом и острой мордой, он казался ящерицей, но кожа у него не блестела так, как у обычной рептилии. Панголин с удовольствием уплетал блин с какой-то бело-желтой начинкой.

— Что это он ест? — незаметно указав на панголина, тихо спросила Бриония. — Вы знаете?

— Это она, — поправил Калабаш. — Что она кушает? Похоже, блины с осой или шершнем, госпожа Живорез. Здесь, в Катае, это обычная еда. Панголины очень любят ос, муравьев и термитов. Разумеется, у цивилизованных панголинов рацион другой, но по традиции они не прочь поужинать этими насекомыми.

Практичный Нюх начал искать лодку, на которой можно добраться до столицы.

— Что это за посудина? — спросил он Калабаша. — Там, у третьего причала?

— Это, Нюх, мачтовая джонка «Фучау». Я вижу, она тебе понравилась, но нам придется выбрать лодку, которой управляет опытный моряк. Я думаю, следует поискать капитана, говорящего на поднебесном, чтобы вам было легче общаться во время путешествия по реке. Ведь я должен оставить вас здесь и вернуться к себе. Мне так не хватает моих пустынь с их песками и широким горизонтом! Здесь все не так!..

Вскоре Калабаш Буряк подыскал ласкам подходящую джонку с названием «Ма-янг-цзу». Нюх щедро, не скупясь, расплатился с проводником. Затем тот попрощался.

— Прощайте, мои друзья! — сказал Буряк, помахав широкополой шляпой. — Всякий раз, когда окажетесь в Бегипте, милости прошу на чашку чаю!

— До свидания, — хором ответили ласки. — Счастливого пути!

— Хороший у нас был проводник, — вздохнул Грязнуля.

— Я бы сказал — превосходный! — поправил Плакса. — Никогда не встречал такого тушканчика.

— Неудивительно, ведь только одного ты и видел! — усмехнулась Бриония.

Четырех ласок проводили на борт джонки, стоящей на якоре возле одного из речных полицейских судов. Джонка была достаточно прочной, чтобы выдержать сильное течение и опасные быстрины верхней Пьянцзы. У лодки был единственный парус, похожий на стеганое лоскутное одеяло, плоская крытая палуба и мелкая осадка. В кормовой части по обоим бортам располагались каюты, а нос украшала пушка, из которой, похоже, никогда не стреляли.

Капитан «Ма-янг-цзу», панголин, приветливо встретил гостей.

— Пожалуйста, располагайтесь, — щелкнув зубами и поклонившись, радушно сказал он на неплохом поднебесном. — Вымыться можно теплой водой с запахом лимона вот из этих фарфоровых чаш. Через мгновение мои подчиненные поесть принесут вам. Как вы относитесь к тушеным термитам?

— Прекрасно, — ответил Нюх, прежде чем Плакса успел запротестовать. — Мы давно мечтали попробовать блюда вашей знаменитой кухни!

— Хорошо. Хорошо. А я пока позабочусь о парусе, если мы собираемся скорее тронуться в путь. Кстати, я учил язык Поднебесного у моих моряков, скунсов и куниц, которые прибыли к этим берегам, чтобы торговать. Надеюсь, не слишком я делаю много ошибок?

— Простите нас, что мы не знаем вашего языка! — ответила Бриония. — Хотелось бы мне так же хорошо освоить его, как вы наш!

Без сомнения, капитану Ли Хо понравился ее ответ, потому что он еще раз щелкнул зубами. Однако, когда дело дошло до работы, его морда сразу приняла серьезное выражение. Он выкрикивал приказы команде, не сомневаясь, что они будут незамедлительно исполнены. Сам же Ли Хо, забравшись на мачту, ловко орудовал фалами и штагами. Четверо ласок тем временем бездельничали, сидя на теплой палубе.

Перед трапезой Бриония вымыла лапы, ее примеру последовали и остальные.

— Очень вкусно, — с наслаждением черпая ложкой тушеное мясо, похвалил Грязнуля. — Очень аппетитно. Превосходно!

Услышав этот комплимент, капитан Ли Хо повернулся к ласкам и благодарно щелкнул зубами.

Нюх попробовал. Да, легкий аромат кардамона и лаврового листа заглушал вкус насекомого. Особый привкус блюду придавали местные травы. Разумеется, тревожиться было не о чем, но Плаксе стало не по себе. Нюх заметил, как тот неуверенно поднес ложку ко рту. С подозрительным выражением морды он начал хлебать соус, не прикасаясь к кусочкам мяса.

— Чересчур оно жирное, — вороша ложкой мясо, оставшееся на дне тарелки, пожаловался он. — Я не люблю жирное мясо.

— Ты ведь даже не попробовал его, — сказал его друг. — Ну съешь хоть ложечку. Закинь внутрь хоть немного топлива, budь laska![5] — щегольнул знанием одного из диалектов Трансильвладии Грязнуля.

Поскольку все уставились на Плаксу, он зачерпнул пол-ложки и не успел отправить мясо в рот, как его морда скривилась.

— Не нравится мне, — отставив миску, с отвращением сказал он. — Это же муравьи!

Взглянув друг на друга, Нюх с Брионией вздохнули и опустили очи долу. Ну прямо детеныш!

— А яиц и жареной картошки здесь нет? — спросил Плакса. — Яйца с жареной картошкой — это я люблю!

— Если не жареную картошку, то яйца наверняка можно достать, но придется подождать, — ответила Бриония. — Это тушеное мясо вполне съедобно. Как только мы отчалим, команда будет занята, так что поесть нам, наверное, дадут еще не скоро. Река, похоже, опасна. Видишь, какое сильное течение и сколько водоворотов? Уверена, у них еще лет сто не будет возможности что-нибудь приготовить.

— А, ну раз так… — Плакса решительно придвинул к себе миску и принялся есть.

К сожалению, вечером подул встречный ветер, и лодке пришлось идти то левым, то правым галсом, чтобы хоть немного двигаться вперед. Капитан дотемна не покидал палубы. В конце концов, когда высоко в небе зажглась первая вечерняя звезда, он сам встал за штурвал, подвел джонку к берегу и поставил ее на якорь.

— Мы простоим здесь до утра, — сказал он. — Завтра, надеюсь, ветер изменит направление, и двигаться будет легче.

По реке продолжали свой путь другие лодки, освещая путь раскачивающимися на ветру фонариками, чтобы избежать столкновения. Но Ли Хо понимал, что его пассажирам нужно освоиться с рекой. Если джонка будет двигаться ночью, они не смогут заснуть из-за качки.

Четверо ласок легли прямо на палубе. Бриония задумалась, проводила ли она когда-нибудь более приятную ночь. В воздухе летали светлячки. На реке плескалась рыба. На берегу стрекотали сверчки. Джонка слегка покачивалась, как будто баюкая своих пассажиров.

25

Чем дальше они плыли, тем меньше лодок оставалось на реке. Наконец их джонка оказалась одной-единственной между высокими, поросшими лесом берегами. Подножия гор и реку окутывал густой туман, придававший ландшафту таинственный вид.

Этот участок реки изобиловал небольшими песчаными отмелями. На некоторых из них стояли длинноногие птицы, удивленно глядя на проплывающих мимо ласок. На мелководье, в зарослях длинных, спутанных водорослей, таились щуки. Их сверкающие глаза смотрели на лодку, словно надеясь, что кто-нибудь случайно упадет за борт. А щука для ласки все равно что акула для человека.

— Не перевешивайся через борт слишком сильно, — предупредил Плакса Грязнулю. — Они в несколько секунд обгложут тебя до костей!

— Нет, это же не пираньи! Щука проглотит тебя целиком!

Нюх беседовал с Ли Хо, чьи выразительные глаза говорили больше слов.

— Вы чем-то встревожены, капитан?

— В этих местах бандиты и пираты обитают, — пробормотал Ли Хо. — Бандиты обычно прячутся на отмелях, поджидают нас и набрасываются, как циветты. А пираты… Они на лодках, как и у нас, но более быстроходных. И те и другие только и ждут удобного случая, чтобы напасть на нас. После нападения они спрячутся где-нибудь в заводи или уйдут в горы, где их не найти.

— Но ведь ваша лодка оснащена пушкой?

— Да, но стрелять из нее нечем! У нас нет ни ядер, ни пороха. Сейчас это нам не по карману. Может быть, разживемся в следующий раз, если он для нас наступит!

— Пожалуй, я мог бы вам помочь, — предложил Нюх. — Меня кое-чему научил мой кузен Баламут, когда мы с ним еще ходили в детский сад. У вас есть спички? И рашпиль наверняка найдется. И еще нужна селитра.

— Спичек у нас полно, — кивнул Ли Хо. — Нужно же чем-то разжигать печь! Рашпиль лежит в коробке для инструментов, в третьем отсеке. А вот селитра… — Он сокрушенно пожал плечами.

Трюм лодки был разделен на отсеки водонепроницаемыми переборками. Если лодка, напоровшись на препятствие, получит пробоину, вода заполнит лишь один отсек и лодка останется на плаву.

Нюх нашел спички, целую гору коробков, и соскреб с них серные головки. Потом взял негодный железный крюк и рашпилем напилил железных опилок.

— Селитра улучшила бы смесь, но сойдет и так, — перемешивая серу с опилками, сказал он Ли Хо. — Теперь неплохо бы раздобыть каких-нибудь ненужных болтов, гаек, шурупов и прочего хлама.

Но ничего такого на лодке не оказалось. Ли Хо нашел только небольшие керамические баночки с пряностями. Нюх забил примерно полдюжины этих баночек в длинный ствол пушки.

— Конечно, урон пиратам они причинят небольшой, но напугать их могут! — сказал он.

— Сколько же выстрелов мы в состоянии сделать? — поинтересовался Плакса. — Больше одного?

— Серы хватит на три заряда. Но, надеюсь, этого будет достаточно. А мы вооружимся бамбуковыми палками и не дадим пиратам взять нас на абордаж!

Так и плыли они по Пьянцзы, зорко оглядывая берега и крепко сжимая в лапах палки. Аисты, серые и белые цапли внимательно следили за ними.

К вечеру следующего дня река сделала резкий поворот, и джонка нос к носу столкнулась с двумя блестящими лодками. Над ними зловеще развевались черные флаги. Нюх заметил на берегу панголина, который наверняка и предупредил друзей-пиратов о приближении торговой джонки.

— Да это же «Куай-ту», — пробормотал Ли Хо, когда ему сообщили о лодках. — Это означает «быстроходная военная джонка». Очень быстрые посудины! Подходят по одной с каждой стороны и зажимают нас бортами. Множество панголинов-пиратов прыгают к нам на борт, убивают нас кинжалами и забирают груз. Потом они выбрасывают наши трупы в реку, а ограбленную джонку продают в речной дельте. Плохие звери! Очень плохие.

— Как же вам удавалось плавать раньше? — спросила Бриония.

— Я платил им дань. Но у меня больше нет денег! Они уже обобрали меня догола!

— Что ж, делать нечего, — сказал Грязнуля. — А, Плаксик?

— Верно, Грязнуля.

На этот раз Плакса был готов к бою. Впрочем, выбирать и не приходилось. А если бежать некуда, то почему же не устроить потасовку?

Ли Хо обрадовался поддержке ласок. Ему давно хотелось задать пиратам хорошую взбучку. Что ж, может быть, это и удастся, но драться придется всерьез. И ни на чью помощь рассчитывать не приходится. Время от времени по Пьянцзы курсируют патрульные полицейские джонки, но надежды на их вмешательство почти нет.

Когда «Ма-янг-цзу» подошла ближе к военным джонкам «Куай-ту», ласки увидели, что панголины на борту последних вооружены до зубов. Они стояли по бортам судов и висели на такелаже, рассекая воздух остроотточенными кинжалами и неистово выкрикивая угрозы. Глядя на этих злобных, орущих тварей, Плакса подумал, а доведется ли ему встретить еще одно утро? Пара панголинов уже пальнула из мушкетов, но это были старые кремневые ружья. Их стволы скрежетали при выстрелах, а пули не долетели до цели и бесполезно попадали в воду.

Команда Ли Хо собралась на палубе. У большинства головы были повязаны цветастыми платками, и по виду они мало отличались от пиратов. Плакса тоже захотел немедленно повязать голову, и боцман уступил ему свой красный платок (любимый цвет Плаксы) с какими-то причудливыми буквами. По мнению Плаксы, они означали что-то вроде «бессмертный воин» или «непобедимый» и имели магическую силу. Он повязал платком свою пушистую голову, замахал бамбуковой палкой и принялся истошно вопить на пиратов. Плаксу внезапно охватила воинственная ярость. Кем себя возомнили эти жалкие налетчики? Зверя с таким платком, как у него, победить нельзя! Этот платок защитит своего хозяина от любой беды, придаст ему сил и даже отразит удары дубинок и кинжалов. Такой платок надежнее, чем доспехи.

— Ну давай же! — вскочил на рей и воинственно размахивая палкой, орал Плакса, а кончики его боевого платка воинственно колыхались на ветру. — Думаете, вы убьете меня? И не надейтесь!

— Сейчас же слезь оттуда! — приказала более практичная и трезвомыслящая Бриония. — Если будешь подставляться, в тебя обязательно попадут, Плакса!

— Почему не дать им попытаться, а, Грязнуля? А? Пусть попробуют! Посмотрим, как им такое удастся, если у меня платок с волшебными буквами! Да их написал волшебник! И сейчас его гордо носит отважный зверь с Поднебесного!

— Что написано на платке у Плаксы? — тихо спросила Бриония у Ли Хо.

— «Не забудь помешать жаркое!» Платок принадлежал в свое время коку нашей джонки.

— Пожалуйста, только не говорите это Плаксе! Не нужно разочаровывать его!

Нюх тем временем наводил пушку, то есть целился в первую военную джонку, ту, что справа. В лапе он держал горящий факел. Как только пушка была наведена, он поднес факел к отверстию в казенной части. Раздался оглушительный взрыв, Плакса с Грязнулей радостно закричали. Воздух над первой военной джонкой внезапно наполнился чем-то желтым, красным, черным и коричневым. Мускатный орех, паприка, чилийский перец, куркума, корица и имбирь обволокли военную джонку. Пираты заорали, зачихали, глаза у них заслезились, а из носов потекло. В страхе они с плеском попрыгали с лодки в воду.

— Баночки с пряностями в воздухе разбились друг о друга, и содержимое их высыпалось на пиратов, — объяснил друзьям суть происходящего Нюх.

Грязнуля и Плакса прочистили ствол пушки, забили туда заряд, а затем баночки с пряностями, на этот раз не поскупившись на сушеную шелуху мускатного ореха и тмин. Нюх нацелил пушку на вторую джонку. Пушка опять выстрелила.

Маленькие баночки-снаряды снова столкнулись в воздухе и раскололись, как яичные скорлупки, осыпав врага цветным дождем. Над второй военной джонкой воздух окрасился в красновато-желтый цвет, это были темно-красный порошок корицы, желтая куркума, сушеная петрушка, летавшая на легком ветерке, как осенние листья, дождь жесткого, жгучего кардамона, шквал соли, брызги перечного горошка.

Теперь вторую джонку окутали ароматные облака. Панголины, задыхаясь, ныряли с реев в мелкие воды реки, прыгали на отмель, надеясь хотя бы при помощи песка стереть с себя содержимое баночек-снарядов. Некоторые продолжали цепляться за такелаж, теребя когтями тросы и жалуясь, что в горле у них горит, глаза жжет как огнем, а носы вот-вот лопнут. А матросы торговой джонки от души веселились. Слишком долго пираты унижали их. Наконец-то они отомстили обидчикам.

«Ма-янг-цзу» легко прошла между военными джонками, все еще скрытыми цветным туманом.

Пираты с трудом выбирались на берег. Глядя на них, болотные птицы презрительно качали головами.

— Что за глупцы эти звери, — заметила пурпурная цапля. — И в цирк ходить не надо.

— А ты воду попробовала? — возбужденно спросила маленькая белая цапля. — Я не пила ничего подобного с семьдесят второго года, когда затонула джонка с вином из розовых лепестков. Тогда-то я и поняла, почему наша река зовется Пьянцзы!

— Превосходный аромат! — хлебнув воды, восхитилась ее собеседница. — Вот бы узнать рецепт!

Но джонка «Ма-янг-цзу» уже скрылась за поворотом, и птицам ничего не оставалось, как развести крыльями. Если они сейчас полетят догонять джонку, быстрое течение унесет угощение. Придется довольствоваться тем, что удастся ухватить клювом. Весь вечер до заката солнца цапли смаковали даровое угощение, сравнивая вкус речной воды с болотной и поглядывая, как жалкие, промокшие пираты сушатся на берегу Пьянцзы и ругательски ругают своих капитанов.

26

Несколько ночей, проведенных в тюрьме, Однолюбу Вруну и принцессе Сибил показались вечностью. Однако даже после освобождения сумасшедшие горностаи не оставили их в покое. Всюду на стенах и дверях начали появляться портреты царицы Неферштеен, и правительство Бегипта всерьез обеспокоилось. Сибил, разумеется, не собиралась затевать революцию в Бегипте, но убедить в этом власти было не так-то просто.

— Думаю, нам следует на несколько дней убраться отсюда, — предложила Сибил. — Давайте сядем на пароход, идущий на юг, в глубь Жирафрики. Возможно, там нас будет ожидать что-то более приятное!

— Хорошая идея, Сиб, — похвалил Врун. — То есть, прошу прощения, принцесса Сибил!

— Да уж, шеф Врун, — поджав губы, заметила она. — Хотя я и знаю, что вы, как служащий брата, приставлены ко мне для того, чтобы оказывать всяческую помощь и даже при случае пожертвовать своей свободой или жизнью, подобная фамильярность абсолютно недопустима!

— Вообще-то я городской служащий, — натянутым тоном напомнил он.

— Городского совета, которым управляет мой брат!

— Ну, так он же мэр…

— И что с того?

Врун замолчал. Он знал, что Сибил ему не одолеть. Во всяком случае, когда она в таком настроении. Иногда она бывала почти дружелюбной, предлагала ему шоколад или даже подергивала его за бакенбарды, если он начинал завираться. Но иногда вдруг становилась холодной и надменной и обращалась с ним как со слугой. Врун никогда не знал, чего от нее ждать, не понимал, чем вызваны эти перемены настроения — то ли тем, что она дама, то ли тем, что в ней течет королевская кровь. Чаще он склонялся к последнему, ибо ему никогда не доводилось видеть, чтобы Бриония Живорез вела себя подобным образом в отношении Остронюха Серебряка. Сибил была переменчива, как погода: то солнечной и яркой, то грозной и холодной. В ней одновременно присутствовала целая дюжина различных климатов!

— Так мой хвост не выглядит чересчур большим? — глядя в мутное зеркало, спросила она.

Сибил примеряла пыльник, легкую накидку, которую носят жители Бегипта, чтобы уберечь себя от песка.

У Вруна появился шанс отомстить, но он лишь вздохнул и ответил:

— Ваш хвост выглядит прекрасно.

Сибил нахмурила пушистый лобик:

— Прекрасно?

— Он, как всегда, строг и привлекателен!

— Ну, ну, не лицемерьте, шеф Врун! Это всего лишь накидка от пыли, а не бальное платье! Я возьму ее. Будьте любезны, шеф, пожалуйста, расплатитесь с этим мелким лаской!

— Мелкий ласка! — проворчал себе под нос владелец ларька. — Тоже мне благодетельница!

— Будьте добры, смените тон и проявляйте больше почтения к покупателям! — предупредил Врун, кладя в лапу ласки несколько монеток. — А вообще-то откуда вы родом?

У этого ласки был желтый живот, и хотя он являлся представителем мелких ласок, то есть тех, что жили на Поднебесном, происходил он явно из иных мест. На рынке торговали и другие странные ласки. Один был с полоской на спине, второй относился к горным ласкам, которых Врун хорошо знал, третий обладал чересчур длинным для обычной ласки хвостом. На свете существует огромное количество разновидностей ласок, и здесь, в Бегипте, на этом шумном межзверином перекрестке, они встретились. Так же, как и барсуки. Здесь Врун встретил и зловонных барсуков, и хорьковых, и свиных, и медовых. Что уж тогда говорить о куницах! Здесь их было не менее двенадцати видов, от снежных до желтошеих! И целых тринадцать видов выдр!

А вот горностаев — всего один! Это Врун знал твердо. Интересно, почему? Что, горностаи какие-то особенные звери? И если так, то ниже или выше других? Трудно сказать. Вруну, конечно, приятно было чувствовать себя особенным, но это чувство присуще почти всем. И все же, стоит ли он выше всех этих зверей? Нет, честно признавался он себе.

— Простите! — отвлекаясь от философских размышлений, извинился Врун. — Вы что-то сказали?

— Я сказал, что родом я из Катая. По крайней мере оттуда мой дед, а сам я родился в Бегипте.

— Это прекрасно! — внезапно повеселев, ответил Врун и на четырех лапах побежал к Сибил.

Она с упоением рылась в горе сумок и кошельков из древесной коры.

— Да, мы поступим так, как вы хотели! — обратился он к ней. — Сядем на пароход, идущий на юг. Вы только посмотрите, сколько разных зверей мы уже повидали! А там увидим еще и еще! Просто удивительно, почему ваш брат не любит путешествовать! Засел в своей конторе и не желает знать о том, что творится вокруг! Нет, он все-таки ограниченный зверь!

— Вы критикуете Толстопуза?

— Нет… Да, да, критикую! Ваш брат просто слепец! Я это заметил только в последнее время. Он настолько ограничен, что иногда я сомневаюсь, есть ли у него вообще что-нибудь в голове!

Врун схватил Сибил за худенькие плечи:

— Сибил, посмотрите, как много мы узнали, побывав на этой прекрасной земле! А он застрял в своей убогой конторе, в пропитанном смогом Туманном, и думает только о деньгах! О презренном металле! Конечно, я понимаю, что многие звери не могут позволить себе такие путешествия, но нам-то повезло! И мы должны использовать эту возможность! Значит, на юг, да? А вообще-то нам, наверное, нужно было отправиться вместе с Серебряком!

— Ну, не знаю… — произнесла ошеломленная таким многословием Сибил. — Я очень люблю Толстопуза и никогда не позволила бы вам так отзываться о нем, но…

— Но?

— У него очень плотный график работы, который не позволяет ему наслаждаться достижениями других культур и расширять свой кругозор.

Врун с Сибил направились в пароходство и заказали билеты. Всю дорогу их преследовали фанатичные горностаи, но, поскольку билеты были недешевыми, лишь немногие из них позволили себе последовать за ними.

Пароход медленно проплыл вдоль песчаных берегов Нала, миновал возделанные поля и наконец вошел в область тропических лесов и джунглей.

Мимо них проплывали заброшенные города, горы, великолепные жирафриканские пейзажи. И повсюду их сопровождали новые, неизвестные доселе запахи и звуки.

— Как это все прекрасно, Однолюб! — стоя на палубе, заметила Сибил, когда пароход повернул из Нала в один из его рукавов, впадающих в океан. — Спасибо, что привезли меня сюда!

Она накинула шаль, которая защищала скорее от москитов, нежели от вечерней прохлады.

— Вы слышите сверчков? А шум джунглей? Хорошо, что мы на пароходе и находимся в полной безопасности! Пройдемте на нос?

— Почему бы и нет?

На душе у Вруна было тепло и приятно. Он обнаружил в себе романтика, о чем раньше даже не подозревал. Все доставляло ему удовольствие: заморское небо, заморские ночи, путешествие по реке в этой экзотической стране.

Они вместе стояли на носу, любуясь темными очертаниями проплывающих мимо джунглей. Вскоре пароход подошел к речному устью, где был огромный морской порт. Вокруг сверкали огни. Пароход дал низкий, протяжный гудок. Сибил вдруг захотелось встать на самом носу, чтобы лучше видеть.

— Осторожней, — предупредил ее Врун. — Это небезопасно.

— Ах, трусливый детеныш… — начала было Сибил.

В этот миг перед пароходом появился огромный топляк, и рулевой резко повернул влево. Сибил тихо вскрикнула и исчезла за бортом. Она с плеском ударилась о воду, но, к счастью, ее подхватила носовая волна. Бедняжку понесло вдоль судна, а Врун, крича, бежал по палубе, стараясь не упустить ее из виду.

— Горностай за бортом! Горностай за бортом!

В конце концов ему удалось схватить пробковую подушку и бросить ей.

— Держитесь, Сибил, я иду к вам! — крикнул он.

Врун схватил вторую спасательную подушку и прыгнул в воду. Пароход продолжил свой путь к причалу. Из-за угрозы столкновения с бревном криков Вруна никто не услышал. При резком повороте руля в столовой попадали с полок тарелки и бокалы. Рулевого отбросило в сторону от штурвала, а навигационные приборы повалились на палубу. Повсюду раздавались крики, и никто не обратил внимания на исчезнувшую пару.

— Сиб! Сиб! — орал в темноте Врун.

— Да здесь я! — раздался ее голос всего в нескольких метрах от него. — Сюда!

Врун поплыл на плеск, пока наконец не ухватился за мокрую лапу.

— Это вы? — глотнув солидную порцию воды, осведомился он. — Это вы, Сиб?

— А кто еще может плавать в реке в такой час? — услышал он в ответ. — Что вы собираетесь делать, шеф Врун? Похоже, нас уносит в открытое море.

Ах да, у нее опять изменилось настроение! Для этого оказалось достаточно такой мелочи, как падение за борт. И все же она была права, их относило в океан. Течение было очень сильным, а до берега слишком далеко, чтобы оставить пробковые подушки и плыть к нему. Сибил отчаянно барахталась, пытаясь совершить невозможное.

— Я бы… я бы на вашем месте так не шумел, Сибил, — посоветовал Врун.

— Почему?

— Крокодилы.

Сибил тотчас затихла.

— А здесь они водятся? — прошептала она.

— Да, а из океана могут заплыть акулы! Мы должны сохранять спокойствие.

Но ему самому хотелось кричать во весь голос. Он с ужасом представил острые словно бритва зубы ужасных безмозглых рептилий.

— Что нам делать? — спросила Сибил.

— Плыть по течению, — ответил Врун. — Ничего другого не остается.

И они поплыли по течению. Их понесло к устью реки, а потом — в открытый океан. Вскоре огни порта скрылись из виду. Еще немного, и они останутся совершенно одни в бурной соленой воде. Горностаев охватил ужас. Гибель казалась неминуемой.

27

Ворота Закрытого дворца охраняли семь вооруженных копьями полосатых циветт, хищников из семейства виверровых, походящих одновременно на куницу и кошку.

— Неплохо, — пробормотал Нюх. — Семь семерок.

— Сорок девять, — машинально произнес Плакса.

Все воззрились на него.

— Ты знаешь таблицу умножения? — с удивлением сказала Бриония. — Очень хорошо, Плакса. Но Нюх имел в виду охранников-циветт. Ты заметил на их шубках семь черных и белых полосок? — спросила Бриония.

Плакса-математик немедленно подсчитал.

— Только пять! — возразил он.

— Ты не на того сейчас смотрел, — глядя на проходящего мимо стражника с пятью полосками, терпеливо объяснила Бриония. Тот явно принадлежал к другому виду виверровых. В лапах у него была чаша с розовой водой.

— Да, верно.

Он шествовал очень торжественно, этот зверь, словно носить розовые лепестки в воде было самым важным занятием на свете.

Когда ласки прошли за высокую кирпичную стену с частоколом из пик наверху и попали во внутренний двор, первое, что поразило их, были леопарды с крупными дикими крысами на поводках. Казалось, леопарды выгуливают их по мраморным дорожкам, пересекающим дворцовый сад. Понадобилось бы мгновение, чтобы отстегнуть поводки и спустить жутких грызунов на непрошеных гостей.

В саду ловко орудовали граблями и метлами садовники. Как ни удивительно, все они были землеройками! Эти злобные и воинственные зверьки на Поднебесном никогда не занимались таким мирным делом, как садоводство. Но кто знает, что за землеройки обитают здесь, в Катае, подумал Нюх, проходя мимо садовника, мирно сметающего мусор с тропинки. Наверное, здесь они куда более покладисты, чем их собратья на Поднебесном.

И конечно же, здесь были панголины, вероятно придворные, торопливо сновавшие по саду с чайниками, со свитками и чернильницами, из которых, как флаги, торчали птичьи перья. На панголинах были шелковые халаты с вышитыми на них красными драконами. Некоторые были без головных уборов, у других на головах красовались маленькие четырехугольные шапочки из темно-синего шелка.

В Катае панголины, преуспели не только в пиратском ремесле, но и в канцелярской и административной работе. Они все время были чем-то заняты. Скрепки для бумаг, скоросшиватели — эти предметы были для них центром мироздания. Казалось, земля продолжает вращаться только потому, что существуют карандаши и резинки, промокательная бумага, нитки и сургуч.

В Закрытом дворце никто давно не знал покоя. Работы было хоть отбавляй! Искусство здесь тоже было работой: в разных уголках сада за мольбертами сидели художники, с усердием зарисовывая распустившиеся цветы, красочных рыбок в пруду или позолоченных воробьев, украшающих ветки.

— Потрясающе! — прошептала Бриония.

Утром они оставили джонку Ли Хо и в сопровождении главного визиря, дикобраза, отправились во дворец на встречу с императором. Плакса был излишне возбужден и все время старался потрогать кончики дикобразовых игл. Дикобраза это несколько раздражало, но он терпеливо помалкивал. В его обязанности входило не учить гостей хорошим манерам, а лишь следить, чтобы эти ласки не выкинули во дворце что-либо вопиюще недопустимое.

Они прошли во внутренний двор, где несколько белок поливали из леек цветочные клумбы.

— Белки с полосками на животах, — шепнула Бриония Нюху. — Как интересно!

Выведенный Плаксой из терпения, дикобраз вдруг развернулся и очень шумно затрещал своими иголками. Вся работа во внутреннем дворе остановилась. Белки уставились на путников, испуганно моргая глазами.

— Еще раз тронешь меня, и я по тебе прокачусь, — раздраженно произнес главный визирь.

— Что? — нервно спросил Плакса.

— Ты прекрасно понял, о чем я толкую, — сказал визирь. — Только попробуй!

— Своими иголками он может убить кошку, — шепнул Грязнуля на ухо Плаксе, когда визирь отвернулся. — Ты же не хочешь, чтобы тебя прокололи насквозь, правда?

Плакса этого определенно не хотел. Он не был особенно худым и, без сомнения, лопнул бы, исполни визирь свою угрозу.

Наконец путешественники остановились возле прекрасного здания цвета медного купороса. Это было главное святилище дворца, где Великий Панголин устраивал приемы. Вокруг стояли изваяния летучих мышей. Они именно стояли, а не висели вниз головами, как это делают живые летучие мыши. Под статуями на табличках было что-то написано, предположительно имена этих самых летучих мышей. Нюх поинтересовался у дикобраза, почему здесь так много статуй именно летучих мышей, и предположил, что они, наверное, были крупными военачальниками, защищавшими императора и его владения.

— Они были стенографистами и каллиграфами, — последовал, ответ. — Они блестяще владели скорописью, а потом переписывали это прекрасным почерком. Позвольте сказать вам, ласки, что у нас, катайцев, самые лучшие почерки на свете! Никто так безупречно не умеет выписывать буквы, как каллиграф из Катая. Я слышал, что в вашей стране некоторые барсуки работают в банках и аккуратно пишут цифры, но они не стоят и клочка шерсти наших летучих мышей!

— Охотно верю, — ответил Нюх. — Но почему именно летучие мыши?

— Великий Панголин не желает, чтобы его документы мог прочесть какой-нибудь зверь, заглянув через плечо писцу. А у летучих мышей имеются крылья, которыми они и прикрывают свою работу от посторонних глаз.

— В школе ты обычно так и делал, только лапами, — напомнил Плакса Грязнуле. — Чтобы я не мог списать у тебя домашнее задание.

— А еще летучие мыши очень ревниво относятся к своему искусству, — глянув на Плаксу, продолжал дикобраз. — Они не могут допустить, чтобы кто-то, взяв ручку или кисточку, взял да и скопировал написанное ими.

— Но разве летучие мыши не слепы? — спросила Бриония.

— Да, зрение у них неважное, но они не слепы, — внимательно посмотрев на Брионию, ответил дикобраз. — Мыши работают скорее чутьем, чем зрением. Именно потому их так ценит наш правитель. Ни одна из них не в состоянии прочесть то, что написала, а память у них тоже плохая…

— Это оттого, что они висят вниз головой и мозги вытекают у них из ушей, — уверенно сообщил Плакса Грязнуле. — По крайней мере, я такое слышал. А еще я слышал… — Он осекся, когда дикобраз слегка кольнул его. — Ой… больно!

— Как я уже говорил, они не могут прочесть свою работу и даже не помнят того, что написали, — продолжал дикобраз. — Таким образом, тайны Великого Панголина остаются тайнами. Было бы очень нехорошо, если бы глубокие мысли императора стали известны обычным зверям, всюду сующим свои носы. — Дикобраз дрогнул и ткнул Плаксу когтем. — Это было бы ужасно!

— Никуда я свой нос не сую!

Бриония кивнула, как бы говоря: «Суешь, суешь, я сама видела».

— А где же у вас военные? — спросил Нюх, когда они подошли к главному святилищу, где предположительно в голову Великому Панголину и приходят глубокие мысли.

— Границы и стены нашей империи охраняют наемники, злющие-презлющие вепри. Злющие-презлющие они оттого, что мы платим им крайне нерегулярно. Ну, время от времени они получают деньги, но мы задерживаем плату как можно дольше под любыми предлогами. О, как они злятся! Они всегда злые.

У входа в здание стояла нефритовая статуя крылатой землеройки в натуральную величину, с рубиновыми глазами, воротником из чистого золота, серебряными бакенбардами и когтями из бледного опала. Талию опоясывал пурпурный кушак с перламутровой пряжкой. Только задние лапы выглядели пугающе обнаженными. На ступнях священных лап обувь отсутствовала. Это, безусловно, и был великий идол Омм. Визирь объяснил, что идола привезли из его собственного дворца, чтобы показать ласкам. Со всех сторон идола охраняли стражники-циветты, чтобы защитить остатки его драгоценного облачения.

— Какое внимание! — произнес Нюх. — Пожалуйста, передайте императору нашу благодарность!

Группа вошла в зал. В нем не было окон, он освещался пламенем тысячи свечей. В центре просторного зала на высоком троне сидел Великий Панголин, облаченный в несколько золоченых халатов и увенчанный высокой, остроконечной золотой короной. Крапчатый скунс, явно императорский шут, суетился вокруг трона, веселя если не своего великого господина, то, по крайней мере, крохотную принцессу. По всему залу кружили летучие мыши, заглушая хлопками крыльев доносившиеся снаружи звуки. Повсюду сновали придворные с пюпитрами и карандашами, заложенными за уши. Дикобраз, внезапно утратив величественный вид, чуть ли не пополз к трону. Он ежесекундно кланялся так низко, что его нос касался пола. Ласки последовали его примеру.

На серебряной перекладине рядом с троном императора сидела какая-то невзрачная птичка.

— Этот соловей будет переводить слова Великого Панголина на язык Поднебесного, — шепотом пояснил визирь.

Из уст императора раздалось бормотание.

— Добро пожаловать в мою страну, чужеземные ласки, — пропел соловей.

Все присутствующие в зале внезапно прервали свои дела и замолчали. Плакса хотел что-то ответить, но Грязнуля ткнул его в бок, чтобы пресечь ужасное нарушение этикета. Вместо него заговорил Нюх.

— Великий Панголин! Для нас большая честь оказаться здесь, в вашей империи, в вашем доме! — торжественно начал он. — Я и мои спутники, мои помощники, прибыли сюда по вашему требованию, чтобы попытаться помочь вам. Позвольте мне сказать, какое неизгладимое впечатление произвел на нас ваш замечательный дворец! Благодарим вас и ваш народ за гостеприимство!

— Мы рады и надеемся, что вы как можно скорее отыщете пропажу, — пропел в ответ толмач-соловей. — Мой главный визирь будет оказывать вам всяческое содействие. Только попросите, и все будет сделано. Вы окажете мне любезность, если останетесь здесь, во дворце, в качестве моих гостей. По завершении расследования можете требовать себе любую награду.

— Благодарю вас, мой господин.

Великий Панголин взглянул на одного из циветт-стражников, который заметно поник под взглядом императора.

— Мы подозреваем этих виверровых, — продолжал император. — И если их виновность будет доказана, мы потребуем их публичной казни. Многих из них уже выслали в отдаленные уголки империи и за ее пределы.

— Нельзя преждевременно выносить решение, — возразил Нюх. — Может быть, они невиновны.

Соловей решил не переводить слова ласки, боясь, что Остронюх Серебряк будет тотчас казнен за несогласие с императором.

— В добрый час! — пропел он вместо этого.

И вдруг случилось нечто совершенно неожиданное! Император медленно повернулся, преодолевая сопротивление тяжелых золоченых халатов, и показал изящным когтем в угол зала. Он снова заговорил, а соловей шелковистым голоском переводил его слова:

— Из Слаттленда прибыла одна непрошеная гостья. Она утверждает, что как детектив превосходит вас, Остронюх Серебряк, и что ваша слава преувеличена. Она утверждает, что сумеет найти нефритовые туфли зеленого идола Омма раньше вас. Мы склонны проверить ее хвастовство и позволить вам посостязаться друг с другом. Нам безразлично, кто из вас победит, только бы идолу вернули его туфли. Так что отныне у вас будет соперница, господин Серебряк. Вы принимаете вызов?

Нюх заметил в углу знакомую фигуру, но не зря же он преодолел Кашемировый Путь!

— Как вам будет угодно, Великий Панголин!

— Хорошо, — раздалась в ответ трель соловья. — Пусть победит лучший!

Нюх взял свечу из подсвечника и направился к таинственной незнакомке.

— Вы?!

— Я, — ответила она. — Не ожидали? Я опередила вас, хотя вы отправились из Бегипта гораздо раньше меня! Воздушный шар, наполненный горячим воздухом, — это чудо!

— Вы перелетели через Крышу Мира на воздушном шаре? Вы, наверное, окончательно сошли с ума! — произнес Нюх.

— Может быть, и так, но я здесь, верно?

Бриония тихо вскрикнула от ярости. Нюх насмешливо смотрел на непрошеную гостью, даже движением бакенбард не выдавая своих истинных чувств. А надо заметить, что при воспоминании о нескольких встречах с этой дамой его одолевали самые противоречивые чувства. К неприязни в его душе примешивалось и нечто совсем иное.

Горящие темные глаза, лоснящийся мех! Прекрасное темное экзотическое существо! Графиня Боггински из Слаттленда, более известная как авантюристка Свелтлана.

28

Появление Свелтланы значительно усложнило положение. В прошлом она не раз пыталась убить Нюха за то, что он расстроил ее план стать диктатором Слаттленда. И вот, пройдя полмира, она здесь. Какую игру она затеяла на сей раз? Бриония полагала, что эта авантюристка отнюдь не случайно прибыла в Катай.

— Что ей здесь нужно? — спросила она Нюха, после того как стражники унесли Великого Панголина в паланкине.

— Пора завтракать, — пропел соловей. — Бисквиты и чай.

Ласки вышли во внутренний двор, где сверкали струи бесчисленных фонтанов, а солнце сияло на сотнях чудесных статуй. Сверчки в клетках, подвешенных на деревьях, пиликали по крайней мере полдюжины мотивов одновременно. Леопарды и полосатые циветты прогуливались по многочисленным мраморным дорожкам. Садовники-землеройки трудились на клумбах.

— Откуда ей стало известно, что мы приехали сюда? — спросила Бриония, явно расстроенная и озадаченная.

— Ну это не так сложно. Но в любом случае мне пора с ней выяснить отношения!

— Что еще за отношения?! — огрызнулась Бриония.

— Ну как же, неприязнь, враждебность, — ответил Нюх. — Я хочу выяснить, чего ради она идет на это. Я бы хотел поговорить с ней и понять, что кроется за фасадом враждебности.

— Это не фасад, зло — это ее сущность!

— Ну, если ты так говоришь… — не желая вступать в спор, ответил Нюх. — Хотя в таком случае тем более все надо выяснить, правда? Ты можешь не участвовать в этом, Бриония, если не хочешь. — Он перешел на деловой тон. — Давай-ка начнем опрашивать зверей о пропавших туфлях… Нам понадобятся переводчики. Главный визирь, когда я с ним говорил, обещал мне прислать их. Это будут птицы.

Плакса, похоже, встревожился, но Нюх продолжил:

— Друзья, у нас нет навыка в общении с птицами. Мне самому становится не по себе от их острых клювов и когтей. Но они, вероятно, испытывают те же чувства при виде наших клыков и когтей. Мне говорили, что птиц учат языку, когда они еще находятся в яйце. Согласись, учить яйцо гораздо легче! Оно смирно лежит в гнезде и не норовит пялиться в окно. Это идеальный ученик: он не бренькает на пианино и не думает во время урока про рыбалку. Яйцо быстро учится.

— Спасибо и на этом, — сказала Бриония, все еще расстроенная из-за появления Свелтланы. — Так когда же пришлют этих птиц?

— Мы должны встретиться с ними в полдень во Дворе Мускусных Крыс. — Нюх вынул карманные часы. — То есть как раз сейчас.

Воспользовавшись небольшой картой, которую им дал главный визирь, ласки разыскали Двор Мускусных Крыс. Птицы оказались простыми воробьями-дронго. Один из них вдобавок оказался таким же всклокоченным и не слишком опрятным, как и Грязнуля. Они тотчас подружились. Второй предложил свои услуги Брионии. Еще одна птица подошла к Плаксе, а Нюху достался самый молодой переводчик, дронго по имени Шестерик.

Он пристально разглядывал темные крылья дронго. Похоже, в Катае некоторые птицы в результате эволюции достигли небывалых высот. Это на Поднебесном птицы лишь несут яйца и украшают собой обеденный стол по воскресеньям. Неудивительно, что на Поднебесном они, как правило, злобны, особенно бродяги-малиновки и разбойники-скворцы. Но этот малый казался вполне дружелюбным.

— Я всегда хотел слетать в Туманный, — признался Шестерик.

Они решили начать с опроса дворцовой стражи.

— Здесь много болтают о ваших воробьях, наших ближайших родственниках. Они действительно такие развеселые птички?

— Боюсь, я не очень много о них знаю, — насторожился Нюх.

— Вы с ними не слишком-то дружите?

Нюх кивнул:

— Наши пути редко пересекаются. Воробьи селятся на крышах и каменных оградах садов, а мы, ласки, любим землю. Нельзя быть ближе к земле, чем ласка. Мы касаемся ее животами. Птицы же обожают бельевые веревки и высокие изгороди.

— Значит, вам не позволяет сблизиться не личная неприязнь, а различия в образе жизни?

— Можно сказать и так.

— Что ж, надеюсь, в конце концов мы сумеем подружиться.

— Я тоже надеюсь.

Они допросили нескольких стражников. Некоторые из циветт и леопардов дежурили именно в ту ночь, когда пропали туфли. Все они утверждали, что ничего не слышали и не видели. Один, правда, признался, что слышал какие-то звуки, похожие на царапанье лап по черепичной крыше, но, посмотрев наверх, никого не заметил, кроме светящей в небе луны. Но не луна же украла туфли, правда? Нет, наверное, это дело лап какой-нибудь землеройки! Почему? Да землеройки готовы украсть все, что плохо лежит, не так ли? Какие еще нужны доказательства? Нет, это был не шорох цветов, осыпающихся на черепицу крыши с ветвей потревоженных ветром цветущих деревьев. Скорее всего, это все-таки землеройка!

— Они не больно-то любят землероек, не так ли? — тихо спросил Нюх. — Это старинная антипатия? И давно враждуют циветты с землеройками?

— Землеройки, хоть и не вышли ростом, очень драчливы, — объяснил Шестерик. — А виверровые считают себя лучшими воинами на свете. Поэтому они относятся друг к другу с ревностью. Только представьте, какие противоречивые чувства испытывает циветта или генетта, охраняя скульптуру крылатой землеройки! Так что обвинение в краже предмета, который они должны были охранять, тоже имеет… Простите, минуточку, я, кажется, запачкался…

Шестерик внезапно прервал разговор и, хлопая крыльями и распушив перья, прыгнул в воду ближайшего фонтана. Набрав в клюв воды, он прополоскал горло и сплюнул на клумбу. Затем, энергично отряхнувшись, вернулся к Нюху.

— Да, так на чем же мы…

— Не важно. Послушайте, Шестерик, вам известно, что во дворце поселилась гостья из Слаттленда по имени Свелтлана?

— Я ее видел. Очень приятная и милая дама.

— Особенно не обольщайтесь! Впрочем, если вам не будет затруднительно, я бы попросил вас устроить мне с ней встречу! Вы можете это сделать? На какой-нибудь нейтральной территории. Желательно в каком-нибудь тихом…

— И романтичном?..

— Нет, нет, вы меня неправильно поняли! Эта милая дамочка давно хочет разделаться со мной. Я хочу выяснить, возможно ли этого избежать без применения ответного насилия с моей стороны.

— О, у нас такой публики тоже хоть пруд пруди! — фыркнул Шестерик. — Землеройки в натянутых на морды черных чулках. Они прекрасно владеют боевыми искусствами. Здесь это любимый вид спорта. На местном рынке нанять убийцу проще, чем купить головку чеснока! Всего за две монеты они взбегают по отвесным стенам, прыгают с крыш, залезают в окна и на балконы, раскалывают кирпичи лапой и разрезают доски носом. Чтобы в это поверить, надо их видеть. У них, кстати, имеются маленькие метательные диски. Если услышите в воздухе жужжание, отклонитесь, потому что это, скорее всего, летит металлический диск со смертоносной, острой как бритва кромкой.

— Спасибо за информацию. Так вы устроите мне встречу?

— Попробую. А пока я хотел бы вас научить нескольким наиболее употребительным фразам на местном диалекте.

— Это было бы очень хорошо. Конечно, если у вас есть время, — согласился Нюх.

— И времени достаточно, и диалектов, — последовал загадочный ответ.

Пока Нюх допрашивал стражников, дронго слетал к Свелтлане. Она приняла предложение Нюха. Не придет ли он в ее комнату во дворце за час до полудня? Она с удовольствием с ним встретится, и они поговорят о старых добрых временах. Она отлично помнит бал в Туманном, где они так приятно провели вечер. Именно тогда она метнула в Нюха нож, но промахнулась.

— Спасибо, Шестерик, — поблагодарил Нюх. — Остаток дня можете отдохнуть, а я продолжу искать улики.

— А это что такое?

— Какие-нибудь доказательства: пуговица от пальто, шерстинка с шубки. Какое-нибудь пятно. Детективы вроде меня собирают улики, изучают их и пытаются восстановить по ним картину преступления.

— То есть как бы читают книгу?

— Скорее, разгадывают кроссворд.

— Что ж, в добрый час, — взлетев на ветку, прочирикал дронго. — Увидимся завтра пораньше. Скажем, в шесть?

— Хорошо.

29

Мэр Недоум сидел за письменным столом, разглядывая две открытки. На первой были изображены два веселых толстых дикобраза в тесных купальных костюмах, загорающие на пляже. Надпись на открытке гласила: «Никто не разлучит меня с моей любимой». Это была стандартная курортная открытка, но Толстопуза разозлило послание на обратной стороне: «Приятно провожу время, рад, что вас тут нет». Внизу стояла подпись Вруна: «Однолюб В., шеф полиции Туманного».

— Больше не шеф, если мое слово здесь еще что-то значит! — злобно пробормотал мэр. — Он, видите ли, решил, что может не выполнять мой приказ следовать за ласками! Этот обормот считает, что на таком расстоянии ему нечего бояться меня! Только на этот раз он просчитался!

Мэр Недоум почесал грудь. Послеоперационный шрам раздражал его. Когда-то на место, подпорченное ржавым пятном, ему пересадили кусочек шкуры зайца-беляка. Пересадка неожиданно затронула его сознание, и некоторое время Толстопуз считал, что превратился в зайца. К счастью, это скоро прошло. Однако теперь ему снова стали мерещиться длинные уши и куцый хвост и опять вернулись непонятные страхи. Ему стало сниться, будто он убегает от собак или, оглушенный выстрелами, попадает в сеть.

Вот и сейчас мэра терзала безотчетная тревога, мешавшая ему мыслить трезво. Его бывший помощник, ласка Полный Вперед, отправленный в отставку две недели назад, выдвинул свою кандидатуру на должность мэра. Предатель стремительно набирал голоса и, похоже, скоро займет его, Толстопуза, место. Недоум был мэром Туманного с незапамятных времен. Неудивительно, что он чувствовал себя уверенно на этом месте. Но всегда рядом с ним была Сибил. Теперь же она заигрывает с этим кретином Вруном, а Недоум подвергается нападкам со всех сторон: и ласки, и малолетняя королева, и даже сородичи-горностаи — все недовольны им.

— В Туманном никогда не было и не будет мэра-ласки, — ворчал мэр себе под нос.

Он прочел вторую открытку, исписанную убористым, аккуратным почерком сестры:

Дорогой брат Толстопуз! Все было бы прекрасно, если бы местные горностаи не приняли меня за свою царицу.

«Господи, она сошла с ума!» — подумал мэр. Сибил так долго была принцессой, что мысленно вознеслась на высшую ступеньку династической лестницы. Он продолжил читать:

Я знаю, ты подумаешь, что я сошла с ума и, прожив всю жизнь принцессой, совершила мысленный скачок.

«Пес ее подери, — подумал он, — она всегда читает мои мысли, как книгу!»

Но дело в том, что местные горностаи считают меня воскресшей из мертвых царицей Неферштеен, три тысячи лет назад приведшей их к свободе.

«Ну и что? Воспользуйся этим! Обдери их как липку, сестренка! Возьми деньги и убеги!»

Но я не хочу этим пользоваться, поэтому мы с Однолюбом…

«Ах ты толстохвостый выродок!»

…собираемся поехать на юг, чтобы скрыться от любопытных глаз. Однолюб, конечно, очень добр ко мне, но он меня порой изрядно раздражает. Врун вообразил, что влюблен в меня! Мне, конечно, это льстит, но я бы не могла увлечься им, даже если бы мы оказались вместе на необитаемом острове!

«Я думаю! Во-первых, он урод. Во-вторых, неродовит. И наконец, страдает плоскостопием. Двенадцатый размер».

Чем дальше я оказываюсь от Туманного, тем чаще думаю о лорде Легкомысле. Он никогда не проявлял ко мне интереса, но, быть может, виной тому его застенчивость? Он такой благородный, такой добродетельный и красивый! Но очень, очень сдержанный, как все настоящие аристократы. Я, конечно, не буду гоняться за ним, дорогой брат, но не замолвишь ли ты за меня словечко? Пожалуйста, только осторожно, чтобы не скомпрометировать сестру, не уронить ее достоинства. Попытайся разузнать, испытывает ли Легкомысл ко мне какие-нибудь чувства.

Твоя любящая сестра Сибил.

Внизу открытки он прочел тревожный постскриптум: Сегодня мне приснилось, что мы больше с тобой никогда не увидимся, дорогой брат.

Итак, Сибил без ума от Легкомысла Мудрого! Значит, все будет в порядке! Мудрого он примет в семью с распростертыми объятиями, хотя в прошлом Мудрые не всегда ладили с Недоумами.

— Ничего страшного, — пробормотал мэр. — Сын за отца не отвечает!

Он набрал телефонный номер Легкомысла и договорился с ним о встрече.

Они встретились вечером того же дня в «Прыгающих камешках».

— Недоум! — плюхаясь в кресло и поднося монокль к левому глазу, воскликнул лорд Мудрый. — А какое мясо подают сегодня? Ты хотел меня видеть?

— Да, да, хотел. У тебя еще служит ласка-камердинер, как бишь его?

— Ты имеешь в виду Голубка?

— Да, его, — почесав грудь, ответил Недоум. — Он ведь очень умен, не так ли? Я бы хотел, чтобы он руководил моей предвыборной кампанией.

— У тебя возникли трудности?

Недоум почесал нос и распушил бакенбарды:

— Представляете себе, этот проклятый Полный Вперед выдвинул свою кандидатуру на должность мэра! Думает, что может победить меня!

— А может?

Мэр заметно помрачнел:

— Да. Он умен, пес подери его глаза и печень! И очень популярен. К тому же я сам учил его управлять городом. Я был его наставником. Я по доброте душевной дал ему работу. А теперь он кусает лапу, которая его вскормила! Змей-предатель! Предатели! Меня окружают предатели!

— Ну, пока всего только один.

— Этого достаточно. Я чувствую себя окруженным.

— Я поговорю с Голубком. Посмотрю, что он скажет.

— А ты сможешь обойтись какое-то время без него?

— Без Голубка? Нам будет полезно немного отдохнуть друг от друга. Иногда он раздражает меня. Ах, только пойми меня правильно, он хорошо исполняет свою работу… Любую работу… очень хорошо! Но иногда бывает просто невыносимым. Заставляет меня читать свои стихи. Пытается прививать мне культурные привычки, чем меня просто оскорбляет! Мне это совсем не нравится. Однажды… Однажды он даже попытался женить меня! — Легкомысл замолчал и вздрогнул. — Сказал, что у любого горностая-аристократа должна быть пара, чтобы продолжить род, и тому подобное. Я ответил ему, что он чересчур далеко зашел. Я убежденный холостяк и дам в своем доме не потерплю! Когда тетушка Гортензия останавливается у меня, это для меня хуже стихийного бедствия!

— Так ты даже никогда не задумывался о том, чтобы завести подругу?

— Я этого не сделаю даже через миллион лет! Скорее звезды упадут с неба, чем такое случится! Скорее солнце упадет в море, а луна улетит в космос! Никогда! Ни за что! Я непреклонен и неколебим!

— Даже если она будет невероятно хороша собой?

— Ни за что!

— И очень умна?

— Тем более! Только представь себе: я говорю с ней за завтраком об искусстве и ремеслах! Всяких там чашах, картинах, вышивках! Нет, это невозможно!

— Но это говорит не об уме, а скорее о любви к искусству.

— Разве это не одно и то же? — сердито проворчал Легкомысл.

— А если она очень богата и знатна? Если, наконец, в ее жилах течет королевская кровь?

Легкомысл с любопытством взглянул на мэра и поправил монокль:

— Послушай, Недоум, к чему это ты клонишь?

— Да нет, я просто так! — весело ответил Толстопуз. — Возможно, в один прекрасный день ты встретишь свою принцессу! Впрочем, я, пожалуй, наболтал лишнего!

— Сибил? — удивился Легкомысл.

— Я обещал ей осторожно разведать почву.

Легкомысл, пожевывая сушеного червяка, лакомство, которое всегда носил в кармане, некоторое время сидел в раздумье.

— Сибил! Кто бы мог подумать? Она, конечно, красавица. Хорошие, густые бакенбарды, крепкий хвост, но… — Легкомысл вздохнул. — Боюсь, это не для меня! Конечно, я польщен! Но я закоренелый холостяк и останусь таковым до конца дней! — Помолчав, он добавил: — А как она умеет украшать помещения! Я помню эти вазы. Откуда они, кстати, у нее? Ведь они принадлежат к эпохе Кротов? Правда, лично я терпеть их не могу!

— Я тоже, Легкомысл, я тоже! Но, к счастью, все они разбиты и восстановить их невозможно. Если бы Сибил снова надумала купить такие вазы, я бы сбежал из дома! Но она не купит! Они даже ей не по карману! Так что они пропали навсегда!

— Все равно, все равно… Не могу!

— Сибил будет огорчена. Потом, тебе же не придется быть с ней все время! Ее не нужно развлекать. Ты сможешь заниматься тем же, чем и сейчас, — играть в крикет, увлекаться паровыми двигателями, охотиться на стрекоз и ловить колюшку. Сибил возражать не будет. Она всегда занята: организует балы и праздники, пишет приглашения, сажает цветы, читает лекции в Обществе Дам. Во всем этом ты ей будешь только мешать, поэтому сможешь заниматься своими мужскими занятиями!

— Не пойдет, старина! Не пойдет!

Мэр вздохнул:

— Но ты поговоришь с Голубком?

— Как только он вернется с Безымянных болот. Голубок решил написать хроники войны с крысами. А еще он увлекся этой… Я ничего не понимаю в этой новой штуковине… Господи, как же она называется? Фотология?

— Фотография. Есть специальные фотографы, оснащенные особыми приборами. Мне о них рассказывал Полный Вперед.

— Что ж, значит, Голубок там фотографирует. Говорит, это искусство девятнадцатого столетия. Если хочешь узнать мое мнение, так это не искусство, а надувательство! Ты увидел что-то интересное, нажал на кнопку — и вид скопирован. При чем же здесь искусство, правда?

— А когда Голубок вернется с Безымянных болот?

Легкомысл пожал плечами:

— Наверное, через несколько недель.

Мэр застонал.

— Несколько недель! К тому времени выборы уже пройдут!

— В таком случае ничем не могу помочь тебе, Недоум. И вот что я тебе скажу: когда закончатся выборы, давай отправимся в путешествие на лодке! Великолепный спорт — путешествие по реке. Отдохнешь от своей душной конторы, подышишь свежим воздухом. С нами поедет мой друг. Его зовут Джаром. Барсук, он работает где-то в банке, ты наверняка его знаешь. Мы отправимся по Бронну на гребной лодке. Тебе понравится. Мы будем сами открывать и закрывать шлюзные ворота, ставить палатку, спать на свежем воздухе. Трое отважных в лодке! Подумай об этом.

Недоум шел домой, раздумывая о предложении Легкомысла. Он не мог представить себе ничего более скверного, чем путешествовать в одной лодке с напыщенным барсуком, работающим в банке. Эти зануды постоянно ведут разговоры о цифрах в гроссбухах. Они вместе с тем очень легкомысленны, потому что во время ленча торопясь глотают в сомнительных закусочных маринованные воробьиные яйца. Нет, Легкомысл убежденный холостяк, а Недоум — убежденный мэр. Другого не дано!

И все же… И все же он проиграет! Толстопуз ощущал это нутром. Как тяжело! И еще его тяготило предчувствие, что он никогда больше не увидит сестру. Очень тяжело! Он кончит свои дни одиноким старым горностаем в отвратительной маленькой подвальной квартирке беднейшего района города. Словно никогда и не было блестящей жизни во дворце. Опуститься до того, чтобы самому заваривать чай и надеяться, что почтальон принесет пенсию и наконец будет с кем поговорить. Как ужасно! Невероятно, невероятно ужасно!

Этим вечером Толстопуз Недоум лег спать, предварительно хватив стакан нектару. Соленые слезы катились на шелковую наволочку. Ему приснились большие острые уши и борозды вспаханного поля. Тут на него наехало что-то черное: огромная хлебоуборочная машина с грохотом закрыла весь горизонт, наполнила воздух соломенной пылью и отрезала путь к отступлению.

30

Нюх шагал по саду к Свелтлане, которая поселилась в западном крыле Закрытого дворца. Он подумывал надеть пуленепробиваемый жилет из паутины (самого крепкого естественного материала, известного зверям), но в конце концов отказался от этого. Однако пистолет он все-таки захватил. Было бы невероятной глупостью предположить, что Свелтлана встретит его с распростертыми объятиями.

Она сидела на веранде в компании переводчика, дронго. Не стесняясь его присутствия, Свелтлана расчесывала свою прекрасную шерсть, но, увидев Нюха, отложила расческу и отослала птицу.

— Нам ведь не нужен переводчик, правда? — спросила она. — Скажите, Нюх, а вас не смущает присутствие этих пернатых?

— А почему они должны смущать меня?

— Но вы ведь на Поднебесном их едите.

— Ну, те — совсем другие птицы, — неуверенно ответил он. — Мы едим домашних птиц. Люди держат в домах собак и кошек и обращаются с ними, как с особами королевской крови, а коров, овец и свиней едят. Люди позволяют себе умиляться, глядя на ягнят, играющих на лужайке, но тем не менее жарят их на вертелах. На лошадях люди ездят, но никому не придет в голову запрягать в телегу орла! В мире много странного, Свелтлана, и живут в нем странные создания. Не будь я хищником, безусловно, мясная еда внушала бы мне отвращение, но я — хищник, и тут уж ничего не поделаешь! Правда, в вашей стране многие грызуны стали есть вареное мясо. Это великое противоречие! Не знаю, как вас, но меня порой тоже раздирают противоречивые идеи и чувства!

— Вы хотите объяснить необъяснимое!

— Свелтлана, мне кажется, что нам нужно поговорить о чем-то более конкретном.

Она внезапно повела носом:

— Как чудно пахнет алтеем и жасмином в этом саду! А еще мимозой! Просто удивительно, что я раньше не бывала здесь! Я могла бы полюбить эту землю!

— Так мы будем говорить об этом?

Свелтлана сверкнула темными глазами:

— Нет, разумеется. Может быть, вы сядете? В задних лапах правды нет!

Когда Нюх сел, она предложила:

— Не желаете ли чего-нибудь выпить? Чай? Лимонад?

— Стакан мышьяка, пожалуйста! — просто ответил Нюх.

— А, вы боитесь, что я вас отравлю?

— Пожалуй, да.

Она щелкнула зубами:

— Что ж, обойдемся без напитков!

Внезапно Свелтлана встала, и ее шерсть всколыхнулась. Нюх машинально сунул лапу в карман с пистолетом. Она заметила это, злобно сверкнула глазами, но тотчас же успокоилась:

— Мне кажется, что в деле с пропажей этих туфель наши интересы могут в чем-то и совпасть.

— Да, вероятно.

— Но если я начну первой, вы сможете украсть мою информацию, а сами ничего мне не сказать!

— Вам придется поверить мне, другого выхода нет, не так ли?

Свелтлана помотала головой:

— Нет, ничего не выйдет! Мы не верим друг другу!

— Интересно, почему? — погладив бакенбарды, спросил Нюх. — Не потому ли, что вы уже не раз пробовали меня убить?

— А разве вы не вредили мне?

— Как вам хорошо известно, Свелтлана, об убийстве я никогда не помышлял! Порядочные звери всегда оказываются в невыгодном положении, потому что им приходится ждать, пока их противник сделает первый ход. Лишь тогда они могут обратиться к силам закона и порядка, чтобы восторжествовала справедливость.

— Здесь, в Катае, можно нарушить эти правила. Мы больше не подчиняемся нашим законам. Здесь вы можете принять мои правила игры!

— В Катае убийство тоже преследуется по закону, но даже если бы и не преследовалось, стать таким, как вы, мне не позволила бы честь! Я честный зверь, Свелтлана! А для вас «честь» пустое слово! Вы всегда рвались к власти и ради этого шли на нарушение любых правил и законов!

— Как хорошо вы меня знаете, Нюх! — щелкнула зубами Свелтлана.

Он тем временем задней лапой тихонько поднял с пола какой-то предмет и осторожно сунул его за отворот левой штанины. Свелтлана не заметила этих манипуляций, поскольку была всецело поглощена наблюдением за его передней правой лапой, которой он мог, как она догадывалась, в любое мгновение выхватить пистолет.

— А вы совсем не знаете меня, Свелтлана! — вкрадчиво произнес Нюх.

— Ну, кое-что я о вас знаю! Например, что вы любите свою спутницу! И очень не хотели бы, чтобы с ней что-нибудь случилось.

— Вы угрожаете причинить вред Брионии? — холодно спросил. Нюх.

Она пожала плечами:

— Вы необыкновенно догадливы, детектив!

Свелтлана так близко наклонилась к нему, что он ощутил ее запах.

— По-моему, вам лучше возвратиться домой, достопочтенный Нюх Серебряк! Вы должны предоставить мне возможность найти нефритовые туфли зеленого идола Омма!

Нюх встал.

— А я думаю, мне следует предупредить вас, что Бриония Живорез такой же грозный противник, как и я. Даже более опасный, потому что она дама… А они всегда опаснее. Спокойной ночи.

С этими словами он вышел и отправился через сад.

Внезапно в миртовых кустах, окружавших пруд с золотыми рыбками, он заметил темную фигуру. Агент Свелтланы?

— Эй, выходи! — выхватив пистолет, крикнул Нюх.

— Выйду, только убери пистолет, — выбираясь из зарослей и отряхивая шерсть от прутьев и листьев, сказала Бриония. — Это всего лишь я!

— А зачем «всего лишь я» ночью прячется в кустах? — спросил Нюх.

— Если бы не яркая луна, ты бы меня ни за что не заметил, — проигнорировав вопрос, сказала верная Бриония. — Так ты встречался с ней? — немного помолчав, спросила она.

— С графиней Боггински? Да.

— И что в итоге?

— Она предложила нам действовать сообща. Во всяком случае, я понял ее так… Но мы-то знаем, чего она добивается! Она ждет, что мы выложим ей все, что знаем о туфлях, а сама она не скажет нам ничего. Когда я не согласился, она пригрозила причинить вред тебе, чтобы заставить меня принять ее правила игры.

— Но ты не согласился на такое, надеюсь?! — воскликнула Бриония.

— Я сказал ей, что ты не менее грозный противник, чем я, и что не желаю иметь с ней никаких дел!

Брионию такой ответ очень обрадовал. Сама она считала себя ничуть не слабее любого, пусть даже очень сильного, самца. Тут в миртовых кустах послышался шорох и чей-то голос позвал их. Первым из зарослей появился Грязнуля, а за ним следом вылез и Плакса. Оба с облегчением вздохнули, увидев друзей целыми и невредимыми.

— Я решил, что пора идти на разведку! — объяснил свое появление Грязнуля.

— Я тоже! — добавил Плакса.

— Очень хорошо, что все мы настороже! Ну а уж раз мы собрались все вместе, то давайте обсудим ситуацию! — предложил Серебряк.

— За постаментом, на котором восседает этот идол, мы с Грязнулей обнаружили следы хорька или барсука, — мрачно пробормотал Плакса. — Хотя со времени кражи и прошло довольно много времени, навес над идолом не позволил дождю их размыть. По крайней мере, теперь мы знаем, к какому виду принадлежит зверь, который украл туфли!

— Я видел эти следы, — пробормотал Нюх. — Без сомнения, это следы вора!

Плакса был явно разочарован. Он решил, что Нюх хочет присвоить его успех, и прямо заявил об этом.

— Понимаю твое огорчение, Плакса, но я действительно заметил эти следы! Самое же главное заключается в том, что в этих следах я обнаружил крошки гипса! — ответил Нюх.

— И что это значит? — удивленно спросил Плакса.

— Это значит, что у вора были гипсовые лапы!

Плакса усомнился:

— У хорька или барсука — гипсовые лапы?

— Разумеется нет. Судя по всему, вор надел на свои лапы гипсовые слепки лап другого зверя, чтобы скрыть собственные следы, — сказал Нюх.

— Очень прозорливо! — восхитился Грязнуля. — Значит, какой-то тип соорудил себе гипсовые лапы, совершил в них ограбление, а потом выбросил их? Он решил нас перехитрить и заставить искать хорька или барсука, в то время как на самом деле он… Кто же?

— Этого мы пока не знаем, но определенно этот зверь меньше хорька или барсука. Слон не смог бы надеть барсучьи лапы, тигр тоже. В общем, у этого зверя ступни меньше, чем у барсука.

— Ну тогда под подозрение подпадает очень много зверей! — заявила Бриония.

— Да, конечно, но круг подозреваемых сузился, а ведь мы собираем улики всего несколько часов! Со временем наверняка появятся и другие улики. Все вы молодцы, и особенно Плакса, который частенько не видит дальше собственного носа! Ну не смотри на меня так сердито, я пошутил! Твой вклад в общее дело всегда весьма велик!

Плакса смягчился. Все, пожелав друг другу спокойной ночи, разошлись по своим комнатам. После утомительного дня ласки крепко засыпают и спят как убитые. Дронго, напротив, спят очень чутко и мгновенно просыпаются. Поэтому-то они и считаются превосходными сторожами. Вот и сейчас, выполняя указание Великого Панголина, они охраняли сон ласок.

31

— И так, с чего начнем, хозяин? — спросил Грязнуля.

— Тебя, мой друг, я попрошу покопаться в дворцовом мусоре. Выясни, куда его выбрасывают. Поройся на свалке и поищи эти проклятые гипсовые лапы. Хорошо?

— Ты попал точно в цель! Рыться в мусоре — с детства мое любимое занятие. Все свои юные годы я провел с дружками на свалках! Идешь со мной, Плакса?

Плаксе не улыбалось копаться в кухонных отбросах и прочей дряни, но расставаться с другом ему хотелось еще меньше.

— Ну ладно.

Нюх с Брионией остались на веранде. Они сидели за столом и беседовали, когда им подали завтрак: мандарины, бананы, яблоки и груши. Бриония чуть не сказала, что предпочла бы яйцо всмятку, но посмотрела на переводчика, дронго, и слово «яйцо» застряло у нее в горле. Всю жизнь Бриония лелеяла мечту стать вегетарианкой, но это невероятно трудно для ласок, которые, в отличие от людей, не всеядные, а стопроцентные хищники. Когда ее одолевало чувство голода, первое, что ей приходило на ум, — это мясо.

Ласки приучились к фруктам и овощам — и ели их даже в ту пору, когда были дикими зверьками, еще не владевшими речью, — но так и не смогли преодолеть потребность в мясе. Бобы на подрумяненном ломтике хлеба — это, может быть, и неплохо, но не идет ни в какое сравнение с тушеным кроликом!

Одна из предков Брионии стала вегетарианкой, но это было в те времена, когда ласки жили очень бедно и их не окружало столько соблазнов. Брионию же соблазняло все: воробьиная печень, тоненькие кусочки мышиного бекона, рыба и — простите, дронго, — яйца всмятку. Бриония громко вздохнула.

— Что ты вздыхаешь? — спросил Нюх. — Расстроилась из-за моей встречи со Свелтланой?

В саду на легком ветерке дрожали розовые и пурпурные колокольчики фуксии. Бамбуковые заросли покачивались в медленном ритмическом танце. Изумрудно-зеленые кузнечики прыгали с листа на лист. Бриония попыталась отвлечься созерцанием этих чудес природы, но безуспешно.

— Почему ты решил, что меня интересуют твои отношения со Свелтланой? — спросила она. — Мне нет до них никакого дела!

Нюх понял, что совершил ошибку:

— Нет, конечно нет. Я… Я не знаю, как у меня такое сорвалось с языка.

— Я тоже.

Бриония некоторое время молчала, и лишь скрип кресла-качалки выдавал ее волнение.

— Ты же понимаешь, она опять попытается убить тебя, — наконец выдавила она.

— Конечно! Но я настороже.

— Хорошо.

Ближе к вечеру вернулись со свалки Грязнуля с Плаксой и торжествующе выложили перед Нюхом гипсовую лапу барсука.

— Одну нашли!

— Ему пришлось залезть в самую глубину мусорной кучи! — похвастался Плакса. — Вы бы видели, как Грязнуля рыл в ней ходы! — Плакса снял с плеча друга рыбью кость, а потом вытащил из его шерсти несколько ржавых канцелярских скрепок. — Конечно, прежде чем нести вам эту лапу, ему бы не мешало принять душ, но он, конечно, не стал этого делать!

— Да чтобы меня отмыть, тут воды не хватит! — улыбнулся Грязнуля.

Нюх с Брионией тактично проигнорировали ароматы помойки, которыми благоухал Грязнуля.

— Я верил, что если кому-то такое и удастся, то только вам, но такой быстроты не ожидал! — восхитился Нюх.

Нюх взял гипсовую лапу и вынул из кармана куртки лупу. С помощью этого профессионального приспособления, которое Нюх нечасто демонстрировал друзьям, он начал изучать лапу и через некоторое время обнаружил то, что искал.

— Вот! — пристально глядя в лупу, пробормотал он. — Торговая марка. Конечно, на языке панголинов. Попрошу Шестерика перевести.

Позвали дронго, и тот прояснил ситуацию:

— Это сделано в мастерской на западной стороне Великой Площади, недалеко от Великой Стены и Великого Парка.

— Великолепно! — воскликнул Плакса, но Бриония сурово взглянула на него.

— А что это за мастерская? — спросил Нюх.

— По штампу не определить.

На следующее утро Нюх направился к воротам дворца. Бриония, Грязнуля и Плакса еле поспевали за ним. Шестерик, не очень любивший ходить, сказал, что полетит вперед и встретится с ними на площади. Они шли по улицам, заполненным панголинами. То и дело к ласкам приставали торговцы, чуть ли не силой пытаясь затащить их в свои лавки. Вдобавок за ними увязалась ватага детенышей панголинов; озорники кричали им вслед нечто явно малопочтительное. Но как только Нюх или кто-то другой оборачивался, чтобы прогнать их, они, клацая зубами, мгновенно разбегались в разные стороны. Лишь немногим чужеземцам дозволялось приезжать в Катай, и поэтому ласки были здесь необычным зрелищем, неизбежно привлекая всеобщее внимание.

— Что мне нравится в этой стране, так это лавки, — проходя мимо выложенных прямо на улице товаров, заметила Бриония. — Посмотрите на эти горшки и кастрюли! А медные кухонные весы! Я бы от таких не отказалась! А вот магазин, где продаются бумажные модели всевозможных предметов обихода. Их сжигают на похоронах, чтобы дым сопровождал дух зверя в потусторонний мир.

Наконец ласки отыскали нужную им мастерскую. Перед ней уже прогуливался скучающий Шестерик. Они все вместе, толпой, вошли в маленькую мастерскую, слегка напугав своим внезапным вторжением панголина-хозяина. Он никогда прежде не видел ласок с Поднебесного. Нюх тотчас же приказал своим друзьям-ласкам выйти. Остались только он и Шестерик.

Хозяин мастерской немного успокоился.

— Скажите, вам знаком этот предмет? — спросил Остронюх и выложил на прилавок гипсовую лапу, отчего хозяин даже подскочил.

Шестерик перевел вопрос.

— Да, это моя работа, — ответил хозяин не без профессиональной гордости.

— А для кого вы это сделали?

— Это профессиональная тайна. Я не могу называть имена своих клиентов.

— Должен вас предупредить, что я работаю по заданию императора! — сказал Нюх с помощью Шестерика. — Мне поручено найти вора, укравшего нефритовые туфли зеленого идола Омма, и плавный визирь сказал мне, что я имею право рассчитывать на помощь со стороны всех подданных Великого Панголина!

— Та, другая, говорила то же самое, — ответил нисколько не удивленный хозяин мастерской.

— Другая? — В голове у Нюха зазвенели тревожные колокольчики. — Что за «другая»?

— Дама, лемминг. Ее я тоже видел впервые. Какие-то странные звери, появившиеся неизвестно откуда! Зрелище не для слабонервных. Я только в три года узнал, что на свете есть другие животные кроме панголинов. А тут тебе и лемминги, и ласки! Очень странно!

— И у этой дамы, вероятно, была вторая гипсовая лапа? — Свелтлана явно побывала здесь раньше его!

— Да, была.

— И ей вы тоже не сказали, по чьему заказу сделали эти лапы?

— Нет, не сказал, — ответил хозяин мастерской. — То есть да, сказал!

— Поэтому-то мне вы и не хотите сказать?

Хозяин мастерской с безразличием взглянул на Нюха. Ясно, после встречи со Свелтланой от его принципов не осталось и следа. Тайна клиента имеет определенную цену. Шестерик все понял и тотчас вмешался.

— Она заплатила ему за информацию, — объяснил он Нюху. — А потом заплатила еще, чтобы он больше никому не говорил об этом.

— Вот как?

Как ни противно было Нюху покупать информацию у пройдохи панголина однако другого выхода он не видел. Он вынул мешочек, набитый золотыми монетами, и три положил на стойку. Выражение морды панголина не изменилось. Нюх добавил четвертую. Все тот же каменный взгляд. При виде пятой он наконец оживился.

— Землеройка, — тихо произнес он.

— Спасибо.

Выйдя из мастерской, Нюх сообщил остальным, что им с Шестериком удаюсь узнать.

— Я, конечно, предполагал такое, — закончил он свой рассказ.

— Каким образом, Нюх? — удивился Плакса.

— Ну, сказать, что знал, было бы преувеличением, но догадывался. Ты мне не веришь, Плакса? Что ж, не буду трудиться убеждать тебя, потому что это отнимет драгоценное время, но позволь мне задать тебе вопрос, который я сам задавал себе прошлой ночью. Как бы ты вывез пару бесценных туфель из страны? Назови простой, но эффективный способ, когда весь багаж, все карманы тщательно обыскиваются, прежде чем путешественнику позволяется пересечь границу?

Плакса глубоко задумался, но ответа не нашел.

— А если бы пропала куртка? Или брюки?

— Я знаю! — воскликнула Бриония. — Элементарно, дорогой Нюх, элементарно! Ты бы надел эти туфли!

— Браво, Бриония! Я знал, что могу на тебя положиться. Разумеется, ты бы не надела такие ценные туфли просто так! Ты бы, раскрасив или покрыв их каким-нибудь материалом, превратила эту уникальную обувь в пару самых обычных туфель.

— Значит, какая-то землеройка украла нефритовые туфли и, надев их, благополучно покинула пределы империи Великого Панголина? — спросила Бриония.

— Вовсе не обязательно! Возможно, она еще здесь, — ответил Нюх. — Вполне вероятно, эта самая землеройка в этих самых туфлях расхаживает по дворцовым садам.

— Садовники! — воскликнул Грязнуля. — Ну конечно!

— А теперь вы возвращайтесь во дворец, — сказал Нюх, — а мне нужно кое-что предпринять. Я попрошу хозяина мастерской сделать кое-что и для меня!

С этими словами Нюх оставил друзей и вернулся в мастерскую.

32

Великолепный дворец Великого Панголина, с бесчисленными придворными в серебристых и золотистых халатах, фантастическими садами и фонтанами, совершенно очаровал ласок. Бабочки, стрекозы и кузнечики, сверкая, как бриллианты, перелетали с ветки на ветку. Рыбки, то и дело выпрыгивая из воды, кружили по поверхности серебристых прудов.

Но Нюх напомнил друзьям, что они здесь — на работе. Они уже близко подобрались к вору, укравшему туфли зеленого идола, но Свелтлана на шаг опережала их.

— Почему же детективы императора не обнаружили то, что обнаружили мы? — удивилась Бриония. — Ведь панголины ничуть не глупее нас.

— Может быта, зверь, которому было поручено найти грабителя, действует заодно с ним? — предположил Нюх.

Тем временем ласок снова пригласил к себе Великий Панголин. Он устраивал прием, который никому не позволялось пропускать.

— Впрочем, нам не очень-то и хочется пропустить вкусный обед, — заявил Плакса.

По пути во дворец он пристально разглядывал обувь садовников-землероек. Один из них оглянулся с весьма свирепым выражением морды. Ласки поняли, что Плакса немедленно получит граблями по голове. Эти землеройки из Катая, может быть, и кажутся вполне миролюбивыми, но все-таки они землеройки, и Плакса сильно рискует.

— Пожалуйста, Плакса, не так явно, — тихо предупредил его Нюх.

— Я хочу найти туфли!

— Мы все этого хотим, но вести наблюдение надо не столь нарочито, а то наш вор догадается и мигом даст деру.

— А вот об этом я не подумал!

Придя во дворец, они поняли, что скучать им не придется. Великий Панголин пригласил множество жонглеров, акробатов, танцоров, сказителей, музыкантов. Красочное представление было в самом разгаре. Огромные столы ломились от всевозможных угощений. Главный визирь не поленился написать для каждого гостя табличку с названиями яств. Оладьи с медузой, колбаса из морского слизняка, губы улитки, лапы улитки в сахаре, суп из грибов дождевиков и сотни других не менее изысканных блюд. Гости выбирали угощения, а император приветливо смотрел на них с высокого трона.

Любимая дочка Великого Панголина, принцесса Поппичу, сидела в паланкине, который держали на плечах четверо циветт. В паланкине был и ее кукольный домик. Дворцовый шут, мраморный скунс, следивший за ее игрушками, передал принцессе куклу-ласку. Она взяла ее и принялась отчитывать за то, что она «плохая, плохая ласка». Внезапно принцесса схватила игрушку за хвост и ударила головой о настил паланкина.

— Вот так, кое-кто уже настроил ее против нас, — прошептал Грязнуля. — Детеныш ее возраста не сделал бы этого, если бы ему кто-то не внушил, что мы — создания, заслуживающие хорошей трепки.

— И можно догадаться, чья это работа, — проворчала Бриония.

— Не обращайте внимания, мы ведь пришли сюда развлекаться! — произнес Нюх. — Интересно, а где же она?

Великий Панголин что-то сказал.

— Надеюсь, вам здесь нравится? — перевел соловей.

— Очень нравится, о Солнце Высоких Небес! — ответил Нюх, предупрежденный Шестериком о пышных титулах, с которыми следует обращаться к императору. — Никогда в жизни мы не проводили время столь приятно!

— Как ваши успехи? — прощебетал соловей. — Дело продвигается?

— Да, о Луна Дикой Ночи, о Ярко-Белая Звезда, Освещающая Высокую Тьму. Нам уже известно, какой зверь украл туфли, но мы не уверены, находятся ли они сейчас у него, а также где он или она.

Великий Панголин выпрямился и что-то резко сказал.

Соловей передал тон Панголина, но явно смягчил слова:

— Что это за зверь?! Я уничтожу его и весь его род! Сотру с лица земли! Назовите его имя! У кого сейчас нефритовые туфли зеленого идола Омма? Немедленно отвечайте!

Бриония испугалась и схватила Нюха за переднюю лапу. Нюх понял, о чем она думает: заикнись сейчас Нюх о землеройке, Великий Панголин тотчас же отрядит стражников-леопардов и циветт, чтобы они перебили всех садовников-землероек!

— Мой господин, сначала я должен узнать, во дворце ли графиня Боггински, прибывшая из Слаттленда?

Деспот сообщил Нюху, что Свелтлана сегодня утром неожиданно покинула дворец и направилась к северным горам.

В этот миг в зал вбежал циветта, распростерся перед императором и что-то забормотал. Император отвечал ему пронзительным голосом.

Соловей любезно перевел их разговор ласкам.

Циветта:

— В кустах тутового дерева найден садовник с пробитой головой. Он в бесчувственном состоянии.

Великий Панголин:

— Что, это одна из моих верных землероек?

Циветта:

— Именно так, о Ветер Юга в Теплый День!

Великий Панголин:

— Ну и почему на него напали и пробили голову? У него пропал кошелек? Он с кем-то поссорился? Оставил в туалете крышку поднятой?

Нюх не мог определить, где здесь правда, а где вымысел соловья.

Циветта:

— С него стащили обувь.

Великий Панголин:

— Неужели те самые богатые туфли, которые я выдал всем садовникам-землеройкам?

— Именно так, о Цветок Раннего Утра, о Капля Росы с Неба, Усыпанного Бриллиантами!

Нюх почувствовал, что пора вмешаться:

— Думаю, я смогу все объяснить, о Сияющий! Садовника ударила по голове и стащила с него обувь гостья из Слаттленда. Вчера я заказал точную копию туфель Омма, чтобы заманить ее в ловушку. Разумеется, они не из драгоценного минерала, а из искусственного нефрита. Я подарил эти туфли бедному садовнику, предполагая, что она украдет их, не прибегая к насилию. Мне очень жаль, что она проломила голову садовнику. Приношу извинения за то, что подверг его опасности; надеюсь, он быстро поправится!

Во время всей речи Нюха император крутился на троне то вправо, то влево. Нюх догадался, что столь необычное поведение вызвано гневом. Об этом говорили и глаза Панголина, вращавшиеся в том же ритме. Император все дни проводил в кресле, а ночью спал в постели, крайне редко утомляя себя какими-либо физическими упражнениями. Поэтому в состоянии крайнего возбуждения он не вскакивал с места и не бегал по залу, а вертелся в кресле, ухватившись за подлокотники белыми когтями.

— Мне нет никакого дела до графини Боггински! Садовник меня тоже не волнует! Я хочу одного — чтобы нефритовые туфли вернулись на место!

— Мы стараемся, о Безжалостный к Ворам и Бродягам, — смиренно ответил Нюх.

Праздник явно испорчен. Император пребывал в столь дурном настроении, что все перепугались, прекрасно понимая: в любую минуту он может приказать снести дюжину невинных голов. И действительно, когда один из придворных неожиданно чихнул, Великий Панголин приказал немедленно сжечь его в саду на костре.

Когда несчастного с побелевшей от страха мордой утащили из зала, вмешался визирь, предложивший бросить беднягу в ближайший пруд, потому что разжигать костер в саду, рядом с дворцом, опасно. Император согласился, даже не подумав, что глубина пруда всего три сантиметра! Так визирь спас жизнь придворному и тут же глазами дал знать Нюху, чтобы он со своими ласками убирался подобру-поздорову.

Ласки без лишних слов выскользнули в ближайшую дверь, избежав гнева Великого Панголина.

— Ну и что нам делать теперь? — спросила Бриония. — Версия вора-землеройки, похоже, неверна.

— Не обязательно. Но у меня есть одна идея, я тебе расскажу потом. А сейчас необходимо поймать Свелтлану. Нужно схватить ее прежде, чем она спустится с гор и окажется там, где живут дикие племена!

— Почему? — почти хором спросили трое ласок.

— Ее не удастся долго обманывать поддельными туфлями, а узнав, что ее провели, она немедленно захочет отомстить. Когда мы поедем обратно, она будет ждать на каком-нибудь горном перевале с несколькими сотнями разношерстных воинов.

— Мы с вами, хозяин, — сказал Грязнуля.

— Нет. Вы должны остаться здесь. Дело касается только меня и Свелтланы. Я возьму с собой лишь пару дворцовых стражников. Попрошу главного визиря дать мне двух самых храбрых циветт. Наверняка он мне не откажет. Мы догоним Свелтлану, арестуем ее и передадим в лапы местного правосудия.

— На словах все просто, а как на деле? — мрачно спросила Бриония.

— Посмотрим, — ответил Нюх.

33

На самом деле Нюх ни о чем не стал просить визиря, только взял у него охранную грамоту для беспрепятственного перемещения по территории империи. Убедившись, что ласки заняты делом, он ушел из дворца один. Пройдя по многозвериным улицам города и миновав предместье, он еще до наступления ночи оказался там, где, казалось, не жил ни один зверь. Это не была пустыня в прямом смысле слова, потому что Нюх шел через лес, но на этой земле он не встретил ни одной деревни. Только несколько одиноких путников напоминали о том, что здесь он не один.

В лесу он встретился с сусликом.

— Дорога к северным горам? — спросил Нюх на столичном диалекте. — Сюда?

Его произношение оставляло желать лучшего, но он надеялся, что его все-таки поймут. Чтобы проиллюстрировать свои слова, Нюх набросал веткой на земле приблизительную карту местности, изобразил стрелку компаса и повторил вопрос.

— Кси жи ло ксен, — ответил местный суслик. — Чо ксик хок йен хо. — С этими словами он удалился.

Нюх вздохнул. Насколько он понял, суслик сказал, что мало смыслит в ремесле строителя, особенно если дело касается высоких башен; что же до стрельбы из лука, то она в императорских лесах категорически запрещена. Похоже, с катайским языком Нюх был явно не в ладу.

Он пошел дальше почти наугад, но в конце концов был вознагражден, увидев огромную стену, а за ней величественный горный кряж. Свою охранную грамоту Нюх предъявил часовым. Взглянув в нее, важный панголин распахнул перед Нюхом ворота в стене. Он продолжил свой путь, теперь уже по неприветливым северным землям.

Горы здесь были даже выше тех, что встречались на Кашемировом Пути. И где-то там, наверху, притаилась Свелтлана, чья смелость и изобретательность восхищали Нюха. Она, конечно, злодейка, но отваги ей не занимать!

Наступила ночь, а вместе с ней непроглядная тьма. Однако, как только Нюх развел костер и устроился на ночлег, стало легче. Нюх поужинал твердыми галетами с сушеным мясом. Наконец, завернувшись в толстую накидку, он лег возле костра в надежде, что ночью не ударит мороз.

Но к утру сильно похолодало. Нюх проснулся с заиндевевшей мордой и бакенбардами, блестящими от кристалликов льда. Дрожа, он встал, подбросил в костер веток и вскипятил чай.

— Надо согреться! Нечего впадать в уныние из-за какого-то холода! — уговаривал он себя.

Грея замерзшие лапы о кружку с горячим чаем, Нюх поздравил себя с тем, что ночью его не съели дикие звери. Он знал, что в этой части света водятся не только тигры, но и другие представители кошачьих. Конечно, для тигра он не добыча, тот не станет тратить время на охоту за лаской, но вот для голодной рыси и ласка может оказаться весьма кстати! В этом диком краю нужно смотреть в оба!

Весь день он шел по козьим тропам, по следам газелей и оленей, надеясь обнаружить хоть какие-нибудь признаки присутствия Свелтланы. Уверенность, что Свелтлана где-то здесь, придавала ему сил. Он знал: грозная противница где-то впереди.

Еще одна ночь и еще одно утро. Солнце неспешно поднялось над перевалом и залило ущелья живительным светом. Он немного воспрянул духом и, закинув на спину вещевой мешок, зашагал вперед. В полдень Нюх наткнулся на еще теплые угли чьего-то костра.

Он порыскал вблизи. Сначала ничего не находил, затем наконец обнаружил на колючках ежевики три шерстинки. Неужели она все-таки проявила беспечность? Нюх вынул из мешка лупу и небольшой конверт, в котором хранил несколько шерстинок с шубы Свелтланы. Он тайком снял их с расчески и засунул за отворот штанины во время встречи с ней во дворце Великого Панголина. Нюх сравнил их с теми, что нашел в ежевике.

— Да, — пробормотал он себе под нос. — Она впервые проявила беспечность. Должно быть, холодной ночью поднялась, чтобы подбросить дров в костер, но в темноте оступилась и зацепилась за ежевичный куст. Наверняка утром она осмотрела кусты, собрала с них клочья шерсти, но эти три шерстинки не заметила.

Значит, он идет по верному следу. Даже если теперь Свелтлана попробует обмануть его, заметая свои следы на снегу, он все равно будет знать, что это она!

Однако вскоре началась метель, которая значительно замедлила его движение. И чем выше он поднимался, тем холоднее становилось. Нюх начал побаиваться за лапы. И особенно страдал хвост, то и дело высовывавшийся из-под накидки. Еще до наступления полуночи бакенбарды Нюха обледенели и затвердели. Не подумав, он потер морду лапой и тотчас же лишился их с левой стороны.

«Замечательно! — подумал он. — Теперь, если останусь в живых, стану всеобщим посмешищем!»

Один бакенбард у ласки — это все равно что один ус у мужчины, даже еще хуже, потому что ласки используют бакенбарды в самых различных целях, особенно в темноте. Когда Нюх шел по тропе, тянувшейся вдоль скалы, то, касаясь ее бакенбардами, он безошибочно делал каждый следующий шаг. Теперь этого надежного «проводника» у него нет! Его драгоценные бакенбарды, расколовшись, развеялись по ветру!

Ближе к рассвету шубка Нюха превратилась в ледовый панцирь и заметно потяжелела. С усов свисали сосульки, а многострадальный хвост тащился за ним, как прихваченная морозом мокрая тряпка.

Но Нюх продвигался вперед, обуреваемый одним желанием — догнать врага.

Вот только сможет ли он убить ее?

«Я никогда не убивал зверей, ни хороших, ни плохих, но на этот раз… на этот раз…» — рассуждал он.

Но пока она жива, Нюх не сможет спокойно спать. Слишком уж сильно она ненавидит его. И еще — беспокойство за Брионию. Нет, кто-то из них должен остаться в этих горах навсегда!

И Нюх твердо решил, что это будет не он!

Пробиваясь сквозь буран, он знал, что сейчас она скорее всего укрылась в какой-нибудь пещере или под нависающей скалой и пережидает ненастье. Когда он поднимется на перевал, она будет свежа и готова к решительной схватке с ним. Да и сейчас в голову ему может полететь камень или в сердце угодить пуля. Он уязвим, как детеныш, и почти так же слаб!

Ближе к рассвету Нюх услышал громовые раскаты, но сразу же понял, что это не гроза. Где-то в горах произошел снежный обвал. Он молился, чтобы причиной тому был неосторожный шаг Свелтланы и теперь она лежала бы, похороненная под снегом. О, если бы сама природа наказала ее — и избавила бы его от греха убийства!

«Я меньше всего на свете хочу убивать ее, но я должен быть уверен, что она не уничтожит меня!» — уговаривал себя Нюх.

Когда рассвело, он понял, что обвал случился далеко… Слишком далеко. И значит, Свелтлане придется покинуть этот мир от его лапы! Как он сможет жить после такого?

34

Баламут с Квакваком угодили в ловушку. Ночью намело столько снега, что к утру хижина оказалась засыпанной по самую крышу. Квакваку удалось прокопать туннель из окна, к счастью открывавшегося внутрь, но было ясно, что по такому снегу далеко не уйдешь. Вокруг все было белым-бело, даже горы исчезли под белой пеленой. Сосульки свисали с елей и сосен и казались клыками какого-то ужасного зверя. Дул жестокий ветер.

Немного поспорив с хозяйкой, Баламут согласился остаться в хижине до конца зимы.

— Ну и как же вы тут живете? Как проводите время? — спросил он хозяйку, которую звали Никнак.

— Чтобы прокормиться, мы прорубаем во льду лунки и ловим рыбу, — ответила она. — Когда кончаются дрова, собираем упавшие ветки сосен. Их много ломается под тяжестью снега. Чем мы еще занимаемся? Когда был жив мой дружок, зимой мы обычно делали каноэ и шили мокасины.

— Что ж, начнем с рыбной ловли, — сказал Баламут. — Я уверен, что полюблю рыбу. Кстати, а что случилось с вашим приятелем? — как бы между делом спросил он Никнак. — Уж не подавился ли он рыбьей костью?

— Нет. — Хозяйка сразу погрустнела. — Однажды его увидел человек-охотник.

У Баламута на шее шерсть встала дыбом.

— И?

— И застрелил. Вероятно, он стал воротником на пальто у какого-нибудь состоятельного господина. Или частью его шубы. Мы, соболя, очень высоко ценимся из-за нашего мягкого меха. Людям запретили убивать нас, но среди них попадаются нарушители. Они рискнут чем угодно, только бы заполучить наш мех. — Она погладила свой хвост и горестно вздохнула.

— А мой мех? — спросил Баламут.

Она брезгливо сморщила нос:

— Мех ласки? Вы думаете, хоть кто-нибудь стал бы по своей воле носить эту гадость? Никто его с вас не сдерет, будьте спокойны! На ваш «мех» и смотреть-то противно, не то что притронуться!

— Что ж, премного благодарен! — негодующе ответил Баламут. — Очень вежливо с вашей стороны так отзываться о моем мехе!

— Пожалуйста, — с милой улыбкой ответила она.

Утром гости вышли и сделали прорубь во льду озера. Никнак показала Баламуту, как сделать рыболовный крючок из канцелярской скрепки и привязать его к веревке. Изготовив нехитрое рыболовное снаряжение, все уселись вокруг лунки, опустили крючки в воду и стали ждать. Никнак и Кваквак тотчас же вытащили по рыбке, а приманка Баламута оказалась съеденной, но никакой рыбы на крючке не было. От зависти он чуть не расплакался.

— Почему у вас рыба ловится, а у меня нет? — с обидой спросил Баламут.

— Все дело в сноровке! — объяснила Никнак.

— Надо быть проворнее, — добавил Кваквак.

Баламуту объяснили, когда следует дергать веревку, чтобы крючок впился в губу клюющей рыбы. Баламут последовал совету бывалых рыбаков и вскоре вытащил первую серебристую рыбину.

— Мне это нравится! — возбужденно закричал он. — Эти рыбки очень сильные, правда? Не будешь крепко держать удочку, так они тебя самого затянут в воду! Эй! Эй! Еще одна! Ай да я!

Всю зиму он удил рыбу. Всю зиму он ее ел. Вместе с Квакваком они сделали каноэ из веток и коры и сплели несколько пар мокасин. Когда кончились дрова, Баламут собирал в лесу хворост и отморозил два пальца на задней лапе. Всю зиму он пил какао, запас которого в хижине был, казалось, неисчерпаем. Однако к концу зимы и оно ему смертельно надоело, несмотря на то что Никнак варила его мастерски, с аппетитной пенкой. К весне он уже возненавидел гостеприимную хижину. Баламут начал бредить во сне, днем разражался многословными тирадами по любому случаю, осыпал бранью Никнак и Кваквака, хотя те давно перестали обращать на него внимание, поглощенные друг другом.

С первыми лучами солнца, растопившими снег, однажды утром Баламут оставил их еще спящими и в одиночку ушел в горы.

Квакваку он оставил записку, где, извинившись за неожиданный уход и поблагодарив гарпунера за верную службу, признался, что, как это ни печально, им пора расстаться. Баламут возненавидел своих соседей по хижине. Он изучил малейшие подробности их жизни, начиная с того, как они утром чистят зубы, и кончая тем, как каждый из них подпиливает когти перед сном. Он вздрагивал всякий раз, когда вспоминал о ловле блох втроем. Храп. Чиханье. Сопение. Кашель. Баламут слышал их тысячи раз, и они сводили его с ума. Он знал каждую шерстинку соседей, каждое пятнышко на их носах! Он мог предугадать каждое их движение, каждый жест, каждое словцо, которое они скажут.

«Нет, звери не должны жить в такой тесноте, — размышлял он, с трудом шагая на снегоступах по насту. — Никто не должен до такой степени открываться перед другими. Спасти от этого могут только стены! Стены везде, чтобы не видеть соседей. Вернувшись домой, я предложу запустить в действие программу строительства стен. Чтобы заработать на нее деньги, я организую в Туманном марафон! Я устрою заплыв по реке Бронн. Я проеду на велосипеде весь Поднебесный из конца в конец. Высокие стены — вот спасение! Высокие стены с колючей проволокой наверху. Каждому зверю нужно предоставить отдельное помещение. Раз в месяц, ну может быть, в две недели, каждому будет позволено постучать в дверь соседа и спросить его: „Как поживаешь?“ — но в остальное время все будут держаться особняком и искать счастье в себе самих».

Баламут в одиночку перешел через горы. Он отражал нападения бандитов, пробирался через непроходимые леса и болота, дрался с дикими зверями. Он стал горным лаской, жителем приграничной полосы, охотником (рыбаком, как вы знаете, он уже был), зверем, полагающимся лишь на самого себя, тем, кто может довольствоваться двумя бобами и пятью минутами сна в сутки. К его правой лапе был примотан охотничий нож, глаза превратились в узенькие щелочки, а шерсть огрубела от постоянного пребывания на холоде. Кузен Баламута, достопочтенный Остронюх Серебряк, не узнал бы его.

В конце концов он добрался до золотых приисков. Это был своего рода город, точнее, палаточный лагерь с несколькими деревянными лачугами. Снег уже превратился в грязное месиво, в холодное болото. Обитатели лагеря были в грязи с головы до лап. На всей территории лагеря не оставалось ни одного сухого местечка.

Баламут обратился к первому встречному облезлому, замызганному опоссуму.

— Где я могу найти Джо Уля? — прохрипел он.

Опоссум с уважением посмотрел на грубого горного ласку и указал на одну из лачуг:

— Вон там сидит, сало грызет.

Баламут вошел в хижину. Там вокруг пузатой печки сидела группа зверей. Добрые старые самцы, попивающие нектар и закусывающие салом. В одном из них он узнал горностая Джо Уля.

— Джо! — позвал Баламут. — Я к тебе!

Тот мгновенно выхватил револьвер.

— Нет, не надо, — миролюбиво произнес Баламут. — Я пришел купить у тебя оружие. Но другое.

— Другое оружие? — спросил заинтригованный горностай-изобретатель. — У меня только этот револьвер. Второго нет.

Баламут с недоверием посмотрел на него:

— Но… говорят, ты изобрел чудо-оружие, делающее тысячу выстрелов в минуту. Мне оно нужно, чтобы начать гражданскую войну в Катае. Виверровые рассчитывают на меня, а кроме того, я хочу как следует насолить своему проклятому кузену Нюху. Я хочу, чтобы он подавился собственным хвостом!

Джо Уль сморщил морду в раздумье, и вдруг глаза у него загорелись. Он весело щелкнул зубами.

— Так ты приехал, сюда с Поднебесного? — спросил он.

— Да, проделал огромный путь, — ответил Баламут. — Тысячи километров воды и земли! Посмотри на меня. Я прошел все круги ада. Когда-то я был мягким и добрым. Теперь я сильный, как медведь, и злой, как пума. Я могу одолеть дюжину волков. Я ем сырые яйца со скорлупой. Я сплю в ветвях дерева и зову темноту другом. Все это произошло со мной, потому что я искал тебя здесь, на этой морозной земле.

— Ай да парень! — восхитился один из едоков сала.

Баламут плюнул на лапу и пригладил мех на морде.

— Ну так как насчет оружия?

— Никакого оружия у меня нет, — ответил Джо Уль. — По крайней мере того, о котором ты говоришь. Есть поршневое устройство, приводимое в движение паром. Оно способно крушить скалы, чтобы легче было добыть золотую руду. По крайней мере так я предполагал, но здешнее правительство запретило его использование. — Джо Уль помрачнел. — Сказали, оно вредит окружающей среде, разрушает ландшафты. Хотя кому до этого есть дело? Во всяком случае здесь. Но они пригрозили прислать полицейских и арестовать меня, если я не разберу мои машины. — Он кивнул в сторону окна. — Они там, во дворе, разобранные на части. Обычный лом. Всю груду можешь забрать за сто долларов. Это цена моего билета до Поднебесного. Забирай его или оставь ржаветь здесь.

Баламут не знал, плакать ему или смеяться. Какой путь! Какие испытания! И все зря? Он подошел к окну и выглянул. Так и есть, огромная куча металла, отовсюду торчат поршни. Но кому нужен этот металлолом, даже всего за сто долларов? И вдруг его осенило! Идея, может, и не блестящая, но не такая и плохая.

— Я беру это, — заявил он. — Вот твоя сотня. — Он вынул бумажник и расплатился с обрадованным горностаем. — Погружу это барахло на тележки и отвезу в Сан-Английско, а там буду торговать им на рынке! Секонд-хенд. За этим будущее.

— Ты с ума сошел, — засовывая деньги в карман, сказал Джо Уль. — Лом есть лом, и больше ничего.

Но он ошибся. Баламут стал владельцем лавки на одном из рынков Сан-Английско. Тысячу поршней ему тотчас удалось продать одной быстро развивавшейся стране, в огромном количестве строившей колокольни. Его крик помнили и через много лет, и в конце концов о Баламуте была написана оперетта, стремительно завоевавшая Слоновый Свет:

— Подходите и покупайте! Подходите и покупайте языки для ваших колоколов! Прекрасные, сверкающие языки! Настраиваются на любой тон. Динь-динь, динь-динь. Ваш колокол нем, а его голос — вот он! Нарушьте мертвую тишину. Пробудите мир. Подходите и покупайте языки. Прекрасные сверкающие языки…

Баламут Серебряк построил себе дом без окон и больше никогда не ел рыбу и не пил какао.

35

Они оказались в открытом океане. Сибил судорожно цеплялась за пробковую подушку. Врун тоже крепко впился когтями в свой кусок пробки. Их уносило все дальше и дальше, а раскаленное солнце напекало пушистые головы. В устье реки они не стали добычей крокодилов. Акулы не проглотили их живьем. Только крошечные многоцветные рыбки с наслаждением покусывали их лапы.

— До сих пор не могу поверить, что вы бросились за мной, — сказала Сибил. — Вы, не раздумывая, бросились за борт, чтобы спасти меня. Ах, какой глупый!

— Глупый, конечно глупый, — ответил Врун, не в состоянии даже по-настоящему рассердиться на себя. — Если бы я не прыгнул, то мог бы позвать на помощь матросов и вас бы мигом спасли. А теперь никто не знает, где мы… Что это, корабль?!

Сибил посмотрела на горизонт и действительно увидела какое-то темное пятнышко. У нее затеплилась надежда.

— Я… не знаю. Может быть. Ах, надеюсь, что это судно!

Собрав последние силы, они принялись грести к этому отдаленному пятнышку. Через некоторое время Врун насторожился:

— Если это судно, почему оно не движется? Оно, похоже, стоит на месте.

— Может быть, оно на якоре?

— В открытом океане? Вряд ли.

Вскоре пришло или, вернее сказать, приплыло объяснение: это был остров. Врун предпочел бы корабль, но в сложившихся обстоятельствах остров был лучше, чем ничего.

— Тещин подарок, — сказал он.

— Что?

— Ну, не совсем то, чего хотелось бы, но сойдет и это.

Сибил позволила себе развеселиться:

— Ах, шутник!

Подплыв ближе, они увидели, что остров окружен коралловым рифом. Волны с силой бились о риф, отбрасывая облака пены и брызг. Врун задумался, как перебраться через риф, чтобы их не разодрало в клочья о зазубренные, острые кораллы. Он с тревогой высматривал хоть какую-нибудь брешь, но не нашел ни одной. Когда они подплыли уже совсем близко, у них над головами появился пеликан.

— Эй! — окликнул его Врун.

Пеликан оглянулся и посмотрел вниз:

— И вам тоже «эй!».

Окликая пеликана, Врун хлебнул морской воды.

— Не могли бы вы… Не могли бы вы перенести нас через коралловый риф?

Пеликан снова развернулся:

— Вы, должно быть, шутите?

— Нет, совсем не шутим, — возразила Сибил. — Мы попали в западню.

— Это не западня, а открытый океан!

— Я хотела сказать — мы попали в трудное положение! Нам самим никак не перебраться через риф, не причинив себе увечий. Я знаю, что птицы и звери не особо дружны, но иногда ведь можно и нарушить стереотип поведения, правда?

— Но вы едите птичьи яйца! — возмутился пеликан.

— Да, но больше никогда не будем, обещаю, — простонал Врун.

Пеликан ничего не ответил, но не улетел. Бедных горностаев подносило все ближе и ближе к ревущим бурунам. Столкновение с рифом становилось неизбежным. Нет, не такого конца желал себе Врун! Иногда он представлял, как его убивает преступник, сбивает проходящий кеб или в очередном приступе ярости душит Толстопуз. Но утонуть в тропических водах и быть съеденным рыбами — такое в его планы не входило.

— Ладно, слезайте с ваших пробок, — скомандовал пеликан.

Оба горностая плюхнулись в воду. В следующее мгновение Врун почувствовал, как они с Сибил взмывают ввысь в клюве пеликана. Находиться в мешке пеликаньего клюва было не очень приятно: темно и сыро. О подобных приключениях хочется забыть сразу же, как они заканчиваются.

И оно закончилось. Пеликан выплюнул их на песок и вразвалку поплелся прочь. Проворный и грациозный в воздухе, на земле он оказался довольно неуклюжим. Чтобы взлететь, ему пришлось разбежаться. Когда он взмыл в воздух, Врун окликнул его:

— Эй, прежде всего, спасибо! А вы не могли бы отнести нас на материк? Разумеется, за щедрое вознаграждение.

— Мне до материка не долететь, — отказался пеликан. — Мы живем неподалеку, на скалистом острове, вместе с черепахами и ящерицами. Но у нас вам не понравится. Пустынно, голо, уныло. В море полно рыбы, но нет ни деревьев, ни даже кустиков. Так что лучше оставайтесь здесь. Тут есть кокосовые пальмы и другая растительность!

С этими словами он повернул на юг и в конце концов исчез из виду.

Горностаи лежали на горячем песке и сушили мех. Наконец, седой от соли, Врун принялся собирать ветки и сучья, выброшенные на берег.

— Что вы делаете? — спросила Сибил.

— Надо разжечь костер на тот случай, если мимо пройдет какое-нибудь судно.

— А как вы собираетесь его разжечь?

Врун посмотрел на себя. Его сюртук изорвался в клочья. Он оглядел Сибил. Она тоже была в лохмотьях, словно обитательница работного дома в Туманном. Если прежде у них в карманах что-то и было, то это что-то исчезло вместе с карманами.

Врун пристально вгляделся в глаза принцессы:

— Сибил… Э… А у вас случайно какой-нибудь глаз не стеклянный?

— Разумеется нет! — с негодованием огрызнулась Сибил.

— Жаль, — удрученно произнес он. — А то мы могли бы воспользоваться им как линзой и разжечь костер. — Он снова пристально вгляделся в нее. — Вы могли бы вынуть его, а потом снова вставить. Я отвернусь!

— У… меня… нет… стеклянного… глаза, — многозначительно произнесла она.

Врун вздохнул:

— Ну что ж, может быть, нам удастся найти кремни или что-нибудь в этом роде. Ударить их друг о друга и высечь искру. А тем временем не могли бы вы залезть на пальму и сбросить несколько кокосов?

— Вы хотите, чтобы я лазила по деревьям, как какая-нибудь безмозглая обезьяна?

— Послушайте, мадам, мы здесь одни! — уперев лапы в бока, твердым голосом ответил он. — Нам обоим нужно есть, иначе мы умрем от голода. Вчера вы были принцессой. Сегодня вы — просто потерпевшая кораблекрушение. Это большая разница! Для одной все делают другие, другая все делает для себя сама! Понятно? Давайте-ка шевелите своим пушистым…

Сибил высокомерно поднялась:

— Не грубите!

— Я называю вещи своими именами, только и всего. А я позабочусь о корнях и остальном.

Она встала и, сложив лапки на груди, подумала, что из всех болванов, с которыми она могла оказаться на необитаемом острове, ей повезло очутиться здесь именно с ним, неуклюжим шефом полиции, который не умеет ничего, кроме как дуть в серебряный свисток и защелкивать налапники на запястьях у незаконно арестованных ласок.

— О каких корнях и остальном вы говорите? — насмешливо приподняв бровь, осведомилась она, уверенная, что сейчас уличит его в полном невежестве.

— Ну, в этих краях, уверен, мы сможем найти аронник, дикий картофель и манго, — принюхиваясь к ветру, ответил Врун. — Что касается деревьев, то, если нам повезет, мы найдем хлебное дерево или бананы. А может быть, и то и другое! Вероятно, здесь растут также панданус и батат. Нужно только поискать. Не думаю, что мы умрем от голода, даже дав обещание не есть яиц — обещание, которое я, кстати, намерен сдержать, несмотря на то что здесь, вероятно, водятся буревестники, фрегаты и олуши. Может быть, даже и тропические птицы. Те, кстати, очень красивы.

Сибил с удивлением взглянула на этого простофилю-полицейского:

— Откуда вы все это знаете?

Он шаркнул лапой:

— Ну вы ведь тоже это знаете!

— Нет, я не знаю. Я просто потрясена.

— Все очень просто. Там, в Туманном, по вечерам я сижу дома и читаю. Я знаю, как сделать панданусную муку и испечь из нее хлеб, и мог бы это сделать, будь у меня огонь. Мог бы испечь вам банановый пирог, какого вы никогда не пробовали. А приготовить печеные бататы — и того проще. Я никогда не пробовал строить земляную печь, но, надеюсь, сумею. Во всяком случае знаю, как это делается.

Сибил была поражена. Вот это да! Только подумать, всю жизнь она считала его занудным и недалеким служакой!

— А вы могли бы… соорудить нам жилище?

— Да запросто! — ответил Врун.

До наступления ночи он собрал все, что предполагал, в том числе и дикий миндаль. Из листьев пандануса Врун соорудил навес, который пообещал в течение следующих дней превратить в настоящую хижину. Острым краем скорлупы улитки он вырезал две длинные палки, раздвоенные на конце, которыми можно было ловить рыбу в лагуне. Их питание будут разнообразить моллюски. Моллюски были его коньком! Еще в своей мрачной городской квартире при тусклом свете лампы он прочел о них все, что только мог, и знал, каких можно есть, а каких следует опасаться. Да и правильно приготовленные анемоны, голотурии и водоросли тоже могут быть очень вкусными.

Поскольку остров был гористый, Врун предположил, что с питьевой водой у них тоже не будет проблем.

— Врун, вы — чудо! — похвалила его Сибил. — Жаль, что у меня нет стеклянного глаза, чтобы разжечь костер!

— В этом уже нет необходимости, — протягивая ей найденный под деревом минерал, ответил Врун. — Это вулканическое стекло, обсидиан. Завтра мы поймаем им солнечный луч и разожжем костер!

— О, вы мой герой!

— Ну что вы! Совсем недавно вы утверждали, что не пожелали бы иметь со мной ничего общего, даже если бы я остался последним горностаем на свете! Вы именно так и заявили!

— Тогда я была глупой принцессой, а теперь — другое дело. Интересно, не будет ли безответственным с нашей стороны создать на необитаемом острове семью? Мы могли бы основать колонию. Свое собственное племя. Построить деревянные дома, посадить виноградники, расставить столики для пикников! Как думаете, дорогой Однолюб?

У Сибил разгорелись глаза.

Врун затрепетал от радости.

— Не вижу никаких препятствий! Почему бы нет?

Вдруг Сибил вскочила и указала на море.

— Корабль! — закричала она. — Я вижу корабль!

Радость Вруна улетучилась так же быстро, как возникла «Почему мне всегда так не везет?» — подумал он. Не успел он завоевать сердце прекрасной дамы, как судьба сразу же мстит ему! Только что у него была невеста, а теперь он снова обманут! Снова в отвратительную квартиру, снова тусклая лампа и бессонные одинокие ночи! Почему? За что?

— Очень хорошо, — с притворным оптимизмом, чтобы не испортить ей радость, произнес он. — Вы скоро вернетесь к прежней жизни, будете пить кофе, сплетничать, хвастаться новыми покупками. Неплохо. А я снова стану подчиненным вашего брата.

Врун не мог заставить себя обернуться, чтобы посмотреть на злосчастный корабль. Больше всего на свете ему не хотелось быть спасенным.

Сибил, нахмурив пушистый лобик, внимательно следила за выражением его морды. Вдруг она подскочила к нему и схватила его за лапы.

— Я пошутила! — весело закричала она. — Никакого корабля нет!

Он не мог поверить своим ушам. На душе у него снова стало светло.

— Ax ты, плутовка! — задыхаясь от радости, воскликнул он. — Маленькая плутовка! Ты заслуживаешь, чтобы тебя за это окунули в воду с головой!

Она с пронзительным криком побежала в лес. Врун понесся за ней, догнал и отнес к небольшой бухточке, укрытой деревьями. Они начали брызгаться, прыгать и нырять в теплом море, как детеныши, весело и беззаботно начиная новую жизнь.

Ночью корабль, который видела Сибил, прошел мимо острова, и в ночной тишине гуляющие по палубе вполне могли слышать веселые крики двух горностаев.

36

Буран понемногу начал утихать. Через некоторое время сквозь белую дымку Нюх увидел клочок голубого неба, похожий на отколовшийся от блюдца кусочек фарфора. Перевал был уже совсем рядом. Однако никаких признаков присутствия Свелтланы Нюх не замечал. Должно быть, снег замел ее следы.

Как тяжело далось ему восхождение! В этих краях водятся так называемые горные ласки. Он подумал, как нелегко им живется. Одно дело раз в жизни забраться на такую жуткую высоту, а потом вернуться на «нормальную» плоскую земную поверхность, и совсем другое — совершать такие восхождения ежедневно.

Добравшись до перевала, Нюх достал пистолет. Он надеялся, что смазка не замерзла и механизм работает безупречно. И тут он увидел Свелтлану. Она терпеливо поджидала его, без шапки, но в шубе с капюшоном. Рядом стояли сани. Неужели она сама затащила их на гору? Или их здесь оставили ее сообщники?

— О, вы потеряли половину своих роскошных бакенбард, — спокойно заметила она. — Вид у вас презабавный, должна сказать. А вообще-то я надеялась, что вы замерзнете и избавите нас обоих от неприятной встречи!

— Простите, что разочаровал вас! У меня, кстати, на ваш счет были мысли примерно такого же свойства!

— Какая жалость, что вы родились таким добрячком. Из нас получилась бы великолепная пара злых гениев!

— Какая жалость, что вы родились злой!

— Если бы я не родилась злой, наши пути никогда бы не пересеклись, — сказала она. — А я все равно рада, что мы встретились, Нюх. Это были интересные годы. Без вас мир был бы для меня гораздо скучнее! — Помолчав, она продолжила: — Значит, на вашей стороне ангелы, а на моей — демоны. Полагаю, вы пришли убить меня?

Нюх был настороже. Какой сюрприз приберегла она? Револьвера у нее вроде бы не было, но представить себе, что она на этот раз сдастся без боя, он не мог. Нюх посмотрел по сторонам, желая удостовериться, не притаились ли где-нибудь ее сообщники.

— Я здесь одна, — спокойно сказала Свелтлана. — Вы полагали, что со мной целый отряд горцев?

— Я полагаю, парочка сообщников у вас все-таки есть.

— Так вы собираетесь стрелять? Не надо, я буду вести себя смирно. В данный момент я ваша пленница! Неужели вы способны застрелить безоружного, Нюх? Это же против ваших правил! Это просто убийство!

— Я не верю, что вы так просто сдадитесь!

Свелтлана подняла передние лапы:

— Ну а теперь верите?

Нюх внутренне содрогнулся. Если бы она затеяла драку или просто побежала, он бы застрелил ее. Но можно ли стрелять в зверя, поднявшего лапы? Она права. Можно сколько угодно раз называть это казнью, но все равно это убийство! Однако он должен выстрелить! Обязан! Если он этого не сделает, всю жизнь ему придется жить с оглядкой. Он никогда не будет иметь покоя. А в конце концов она его убьет. Так что нужно все кончить сейчас.

— Отойди от саней! — хриплым голосом приказал он.

Встревоженная Свелтлана сделала два шага влево.

— Но, Остронюх…

Он поднял пистолет.

— Замолчи! Мне и так нелегко! — Нюх прицелился.

— А почему я должна облегчать тебе задачу?! — воскликнула она. — Ты предпочел бы, чтобы я свалилась с этой горы и разбилась о камни? Так этого не будет! Тебе придется нажать на спусковой крючок и хладнокровно убить меня!

— Когда ласке угрожают, кровь у него закипает!

— Разве я, с поднятыми лапами, представляю для тебя угрозу?

Нюх посмотрел в ее большие темные влажные глаза:

— Ты всегда будешь представлять для меня угрозу!

И тут он понял, что не может застрелить ее! Он не палач! Он — достопочтенный Остронюх Серебряк. Достойный и почтенный! А убить беспомощного противника — и недостойно, и непочтенно! Нет, он попробует спуститься с перевала вместе с ней, хотя наверняка по дороге она попытается убить его и сбежать. Но ничего другого не остается!

Нюх сделал шаг к Свелтлане:

— Мне придется связать тебя…

Громкий щелчок — и его левую заднюю лапу пронзила ужасная боль! Перед глазами заплясали яркие огоньки, а мозг словно взорвался. Нюх ничком упал в снег. Тут же к нему подскочила Свелтлана, выхватила из его лапы пистолет и бросила вниз, в пропасть.

Сначала от острой боли Нюх ничего не мог сообразить. Наконец, с огромным трудом приподнявшись, он заставил себя осмыслить случившееся и взглянул на свою лапу. Увидев, что именно защелкнулось на его лапе и раздробило кость, Нюх пришел в неописуемый ужас. Как она могла применить такое варварское приспособление? Все животные давно поклялись не применять его ни к одному живому существу на свете! Самое грязное и отвратительное изобретение человека, и если звери до сих пор не любят людей, то это именно из-за этого устройства.

— Капкан! — чувствуя его холодные челюсти, простонал он. — Не могу поверить…

Острая боль вновь пронзила его, и он упал в снег. В душу проник страх. Если она оставит его здесь, с этим металлическим чудовищем на лапе, смерть его будет долгой и мучительной. Самая худшая смерть для зверя! Дикий зверь, угодив в капкан, перегрызает себе лапу, чтобы не лежать и ждать неминуемой смерти. Капкан хуже ружья. Хуже змеиного укуса!

— Не могу поверить, что ты пала так низко!

— Ну, между нами есть кое-какая разница, правда?

— Не говорю тебе про «Декларацию прав зверей», но даже… даже презренный Тамурлан-Тимяу, один из самых жестоких деспотов на свете, запретил использовать это ужасное приспособление! — преодолевая новый приступ боли, прохрипел он.

— Я знаю, — подойдя к Нюху, ответила Свелтлана. — Он был глупцом, правда? Убивал тысячи своей дурацкой саблей! Думаю, я хуже его, правда?

— Ты мерзкий дьявол! — выпалил Нюх в порыве негодования, отвращения и презрения. — Только подумать…

— Только подумать, что когда-то ты находил меня привлекательной, да? Я помню, как ты смотрел на меня, когда мы впервые встретились в Туманном. — Она щелкнула зубами. — Мои глаза всегда отлично служили мне! Бедный Остронюх! Наконец-то ты утонул в этих глазах, не так ли?

Внезапно, когда она поправляла шубу и накидывала на голову капюшон, ему в голову пришла мысль. В его колчане осталась последняя стрела!

— Они фальшивые. Ты ничего не добилась.

— Что? — отчасти удивленно, отчасти озабоченно спросила она. — О чем это ты?

— Я о туфлях! Это подделка!

— Ты говоришь это мне назло. Но ложь тебе не поможет.

— Я не лгу. Ты… Ты же хорошо меня знаешь, — с трудом произнес он. — Мое имя не Свелтлана Я никогда не лгу врагам, только друзьям — и то очень редко.

Свелтлана достала из кармана шубы туфли и надкусила каблук. От него откололся кусочек. Она выплюнула его себе на лапу и рассмотрела. Да, туфли были сделаны из чего угодно, только не из благородного нефрита. Нюх, как всегда, сказал правду.

Вскрикнув от ярости, она швырнула их в Нюха.

Однако при этом она сама потеряла равновесие. Ее задние лапы скользнули по льду, и она упала на сани. Удар был не такой уж и сильный, но сани тронулись. Свелтлана попыталась встать, но тяжелая шуба мешала ей, а сани все быстрее скользили. Нюх видел, как ужас исказил ее морду. Она поднялась, хватаясь за воздух, как раз тогда, когда сани перевалились через край пропасти…

Несколько секунд Нюх слышал ее пронзительный крик. Потом крик резко оборвался.

Нюх откинулся и набрал в рот снега. Капкан. Чтобы освободить кого-либо от его железной хватки, требуются немалые силы. Нужно всем своим весом навалиться на педаль механизма и одновременно разжать скобы. Ну а зверь, попавший в капкан, даже если он еще не обессилел от боли и потери крови, сделать это вообще не сможет. Нюх понимал, что пролежит тут до ночи, а потом замерзнет.

— Печальный финал! — с горечью прошептал он. — Умереть в капкане! Я представлял свою смерть в разных обличьях, но столь бесславную, как эта, — никогда! Ах, эта дьявольская Свелтлана! Устроила мне последнюю пакость! А сама умерла почти мгновенно! Вот смерть, за которую я не пожалел бы и жизни!

Сквозь боль он осознал иронию этой фразы и по достоинству оценил бы ее, если бы не лишился чувств.

37

Через некоторое время Нюх пришел в себя. Он лежал и смотрел в небо, а над ним кружили пушистые снежные хлопья. Вдруг между ним и небом возникла чья-то морда.

— Бриония! — радостно прошептал он. — Ты потащилась за мной, несмотря на запрет?

— Разумеется! И вообще, кто ты такой, чтобы приказывать мне? Я свободная ласка, да будет вам известно, господин Серебряк! Ай-ай-ай! Где же половина твоих бакенбард? Неужели они замерзли и отвалились?

Бриония была закутана в шарф и несколько накидок, одну из которых она тотчас же сбросила.

— Ну-ка посмотрим, удастся ли нам освободить тебя из этих железных челюстей!

Она наступила на педаль капкана и попыталась когтями разжать скобы. Однако пружина была чересчур тугой, да и на морозе механизм замерз.

— Я попробую подышать на пружину, чтобы она немного согрелась, — сказала Бриония. — Как твоя лапа?

— Совсем онемела. Наверное, отморожена. Во всяком случае, боли я не чувствую.

— Это хорошо.

На самом деле Бриония понимала, что это вовсе не хорошо. Как ветеринар, она знала, что боль имеет одну функцию — сообщать зверю, что лапа по-прежнему связана с его нервной системой и посылает сигналы в мозг. Онемевшая же лапа может никогда не восстановиться. Хватит ли у нее мужества ампутировать лапу своему лучшему другу? Она не была уверена в этом. Вероятно, придется довериться ветеринарам-панголинам, которые, правда, слыли хорошими специалистами.

Целых десять минут она дышала на механизм капкана, потом с силой налегла на педаль. Раздался треск, — похоже, пружина подалась. Бриония нажала еще сильнее, и наконец ей удалось чуть-чуть раздвинуть скобы.

— Ты… можешь… вытащить… лапу? — задыхаясь, спросила она.

— Пока нет. Там зубья… Погоди… Да!

Нюх передними лапами изо всех сил потянул из капкана заднюю. Еще и еще раз он дернул лапу, и наконец она была свободна. Вместе с лапой вернулась и боль. Нюх немного отполз от капкана, бессознательно желая оказаться подальше от этого чудовищного приспособления. Он оказался почти на краю обрыва и не мог удержаться от искушения поглядеть вниз. На дне пропасти что-то темнело.

— Что ж, ей-то больше не больно, — скрипя зубами, произнес он. — Больше ей никогда не будет больно!

Бриония подскочила к нему, чтобы оттащить от обрыва, и тоже взглянула вниз:

— Это она?

— Да.

— Ты убил ее?

— Она упала сама… Несчастный случай.

— Жаль! Я бы предпочла, чтобы ее убил ты и она знала бы это!

— Бриония, месть — это блюдо, которое подают холодным… По правде говоря, лучше его и вовсе не пробовать!

— А я бы не прочь посмотреть на ее страдания!

— Ручаюсь, она пережила лишь мгновенный страх! А это еще кто? Боже правый, я совсем потерял авторитет! Уже никто не подчиняется приказам руководителя экспедиции! Очень мило!

Эта тирада была произнесена, когда на гребне появились Грязнуля с Плаксой. За собой они тащили сани.

Друзья бережно уложили Нюха на сани и начали осторожно спускаться с горы. Чтобы развеселить хозяина, Грязнуля затянул песню.

— Люблю я гулять по узким козьим тропкам, люблю я петь… — выводил он.

— Замолчи! — проворчал Нюх. — Я могу терпеть боль в лапе, но голова моя такого скрежета вынести не в состоянии!

— Вот отблагодарил, называется! — щелкнул зубами Грязнуля. — А моя тетушка очень хвалит мой голос!

— Твоя тетушка, наверное, глуха как пень! Если ты не замолчишь, я тоже оглохну!

Спуск был долгим и трудным, как из-за холода и темноты, так и из-за начавшейся бури. Нюх то приходил в себя, то впадал в беспамятство. Но усилия были вознаграждены, когда ласки увидели наконец огни дворца и, абсолютно изможденные, проползли несколько последних метров, таща сани с Нюхом.

— Положите его в постель! — задыхаясь, приказала Бриония встретившим их слугам. — Его необходимо быстро согреть.

То же требовалось и всем им. Пошатываясь, трое ласок разбрелись по своим комнатам и юркнули в теплые постели.

— Обычно я жаловался, что мне жарко! Больше никогда не скажу такого! — дрожа под несколькими одеялами, заявил Плакса.

— Еще как скажешь! — ответил Грязнуля, хорошо знавший друга. — Я уверен в этом так же, как в том, что меня зовут Грязнуля!

38

Ветеринары-панголины оказались превосходными специалистами по лечению переломов. Панголины, объяснили они, часто падают и ломают лапы. Они вообще не очень-то проворны! Но у почтенного гостя очень сложный случай: множество осколков и порванные связки. Как бы не началась гангрена. Две недели панголины колдовали над лапой Нюха с разными припарками, пока наконец не сообщили, что рана очистилась. Тогда Нюх встал на костыли, чтобы встретиться с императором.

— Мы рады, что вы живы, и нам очень жаль, что вы не совсем здоровы, — пропел соловей-переводчик.

Великий Панголин принимал четырех ласок в домашней обстановке. На огромной кушетке с вышиванием сидела величественная императрица. В углу комнаты принцесса Поппичу играла с куклой. На сей раз это была летучая мышь в проволочных очках и с чернильными пятнами на груди. Она в точности воспроизводила придворного каллиграфа.

— Вы слишком добры, о Восхитительный! — вежливо ответил Нюх.

— А злая умерла?

— Она мертва, как пыль под вашими лапами, о Серебро Сверкающей Чайной Ложки!

— Прекрасно. Но тайна нефритовых туфель зеленого идола Омма осталась неразгаданной! Вы знаете, где они?

— У меня есть некоторые соображения по этому поводу, о Море Спокойствия. — Нюх повернулся и указал на принцессу, играющую в углу. — Могу я узнать, есть ли у принцессы Поппичу большая кукла-землеройка?

Императрица оторвалась от работы.

— Есть, — ответила она через соловья. — А почему вас это интересует?

— А нельзя ли будет нам посмотреть на нее? Прямо сейчас?

— Разумеется! — воскликнул император. — Поппичу, детка, принеси свою любимую куклу!

Принцесса сморщила мордочку и расплакалась. Императрица поднялась, сходила в детскую и вернулась оттуда с тряпичной землеройкой. Разумеется, на ее лапах красовались пропавшие туфли, пришедшиеся кукле как раз по лапе.

— Это что же, нефритовые туфли украла моя дочь?! — воскликнул император. — Как она это сделала?

Нюх заметил, как через заднюю дверь гостиной пытается улизнуть дворцовый шут.

— Не ваша дочь, о Волшебный Червь Святой Земли, а ваш дворцовый шут, мраморный скунс! Он заказал гипсовые барсучьи лапы, послав за ними одного из садовников-землероек. Надев их, он снял с идола нефритовые туфли и отдал их принцессе Поппичу, в которой души не чает. Несомненно, она постоянно просила его достать их, чтобы как следует нарядить свою любимую куклу-землеройку. Я думаю, о Раковина Бескрайних Океанов, что если преступление и имело место, то совершено оно было только во имя любви! Ваш дворцовый шут не замышлял ничего дурного. — Нюх кивнул в сторону дворцового шута, который стоял опустив голову в ожидании самого худшего. — Для него было немыслимо не выполнить просьбу обожаемой принцессы. В результате расследования мы узнали, что однажды, когда вы намеревались казнить его, принцесса спасла ему жизнь. Она просила вас пощадить его?

— Это верно, — подтвердил император.

— И он остался навеки благодарным юной принцессе!

Император повернулся и когтем указал на мраморного скунса.

— Отрубить ему голову! — пронзительно выкрикнул он, а соловей пропел ужасный приговор. — Принесите ее мне в корзине! Да поживей!

Стражники-циветты схватили несчастного скунса за лапы и потащили из комнаты. Принцесса Поппичу расплакалась и запустила в отца куклой-землеройкой. Великий Панголин, удивленный поступком дочери, что-то сказал жене. Она огрызнулась на мужа и оскалила зубы, словно говоря: «Мне наплевать на твое дурное настроение!» Некоторое время в комнате раздавались крики императорской семейки. Стражники метались между ними, не понимая, окончательно ли решение Великого Панголина. В разгар перепалки появился повар-барсук узнать, подавать ли обед или оставить его на плите. Царил полный хаос.

Наконец страсти улеглись, и император велел привести скунса обратно в гостиную. Несчастного заставили лечь ниц у императорских лап. Началась трехсторонняя дискуссия между императрицей, императором и придворным шутом Соловей-переводчик счел лишним переводить ее ласкам. В конце концов принцесса вытерла слезы, а мраморный скунс смиренно отполз в угол и принялся играть со своей любимицей. Императрица вернулась к своему вышиванию, Император все еще выглядел взволнованным, но вскоре успокоился и он.

— Что произошло? — спросил Нюх у соловья.

— Дворцового шута помиловали, — ответил тот. — Он обещал никогда больше не делать такого.

— Правда?! — воскликнул Нюх. — Я рад, что его помиловали, но все равно ничего не понимаю.

— Строго между нами! Императрица имеет большой авторитет! Если расстроена ее дочь, императрица выходит из себя! Скунс преданно служит принцессе. Понимаете, к чему я клоню? — доверительно произнес соловей.

— Пожалуй, да. Что ж, хорошо все, что хорошо кончается! — ответил Нюх.

В это время император что-то сказал, и соловей снова защебетал.

— Великий Панголир благодарит вас за найденные нефритовые туфли зеленого идола Омма. Он выпустил эдикт, по которому все изгнанные виверровые могут возвратиться в Катай. Он очень благодарен и спрашивает, какое вознаграждение вы требуете? В его власти дать вам все, что вы пожелаете. Пожалуйста, передайте мне ваши требования, а я переведу ваши слова императору!

— Деньги, — пробормотал Плакса.

— Лекарства, — робко попросила Бриония.

— Книги, — прошептал Грязнуля.

— Вазы! — произнес Нюх. — Две дюжины ваз династии Кротов! Мы увезем их на Поднебесный и подарим принцессе Сибил!

Соловей перевел все Великому Панголину. Тот согласно кивнул.

Бриония поддержала Нюха.

— Все понятно! Бесценные вазы династии Кротов, которые мы перебили, чтобы сорвать план Баламута усыпить город. Отлично, Нюх! Я бы до этого не додумалась! Какой ты умница! Неудивительно, что я о тебе самого высокого мнения! Неудивительно, что ты свет моей жизни!

— Я? — игриво спросил Нюх. — Вот уж не знал!

— Не прикидывайся, Нюх! Ты всегда это знал! — ответила Бриония.

Плакса с Грязнулей изумленно защелкали зубами. Затем четверо ласок вышли из гостиной, правда, один из них ковылял на костылях.

Впереди их ожидало долгое путешествие, на этот раз по морю, потому что в качестве пешехода Нюх был еще плох. Свою долю приключений они получили сполна. Теперь им предстояло вернуться в Туманный, чтобы снова сидеть у камина и попивать горячий шоколад! Странствия по миру увлекательны, но утомительны, и необходим перерыв на отдых и подведение итогов. А Нюху еще нужно было пососать длинный чубук любимой трубки и помечтать о будущем.

Дорога до Поднебесного заняла несколько месяцев. В Туманном их ожидали новости. Мэр провалился на выборах и теперь живет где-то в деревне под чужим именем. Баламут затерялся в Слоновом Свете и, похоже, больше никому не сможет навредить. Принцесса Сибил с Вруном пропали. Ходили слухи, что в Бегипте они отправились на увеселительную морскую прогулку и упали за борт.

— Не верю я, что эта парочка погибла! — сказал Нюх Брионии однажды вечером, когда все четверо друзей играли в алтейку. — Что-то здесь не так!

— Может быть, они не хотят, чтобы их нашли? — предположила Бриония.

— Может быть, и так, но ты же знаешь Сибил! Если бы она могла вернуться, уверен, она бы вернулась! Что касается Вруна, то от него всего можно ожидать, но Сибил?.. Никогда! Нет, в один прекрасный день я раскрою эту тайну и обязательно найду эту парочку! Кто со мной? — Нюх с надеждой взглянул на друзей.

Грязнуля с Плаксой сидели опустив головы и делая вид, что рассматривают брошенные Брионией зернышки. Бриония же сурово щелкнула зубами.

— Дай нам прийти в себя после последнего путешествия! — попросила она. — Нам так хорошо в этих уютных креслах!

Она сидела возле горящего камина, вспоминая спуск с заснеженного перевала.

— Нет! — взмахнув чубуком, воскликнул Нюх. — Сейчас я расскажу вам кое-что — и ручаюсь, никто из вас не усидит дома!

Приложение

Нижеприводимый список имен и географических названий, без сомнения, поможет читателю-человеку лучше ориентироваться в истории и географии мира куньих, мира, во многом — как заметит проницательный читатель — похожего на наш, человеческий.

В левом столбце — реалии мира ласок и горностаев, в правом — их человеческие аналоги.

Остронюх Серебрян, Детектив — Шерлок Холмс, знаменитый сыщик

Бриония Живорез, ветеринар — доктор Ватсон, друг Ш. Холмса

графиня Боггински (она же Свелтлана) — профессор Мориарти, злейший враг Ш. Холмса

Джо Уль, изобретатель — Д. Джоуль, английский физик

Эдди Сон, изобретатель — Т. А. Эдисон, американский изобретатель

королева Крошка — Виктория, английская королева (годы правления 1837–1901)

Лэмюель Болт, оружейный мастер — Сэмюель Кольт, американский оружейник, конструктор револьвера системы «кольт»

Марло Поко, путешественник — Марко Поло, венецианский путешественник

Ласко да Гама, мореплаватель — Васко да Гама, португальский мореплаватель

Тамурлан-Тимяу, предводитель черных степных мышей — Тамерлан (Тимур), среднеазиатский полководец и завоеватель

царица Ниферштеен — Нифертити, царица Древнего Египта

Великий Панголин, император Катая — Великий Мандарин, шутливый «титул» китайского императора

Шельмонт, поэт — по словам К. Чуковского, так бы следовало именовать английского поэта П. Б. Шелли в переводе К. Бальмонта

Ахкаб, капитан — капитан Ахаб, герой романа «Моби Дик» Г. Мелвилла

Доби Мик. (Моди Бик) — Моби Дик, чудовищный кит из этой же книги

Мыбезтуфель — Мефистофель из «Фауста» И. В. Гёте

Полный Вперед — Понтий Пилат, римский наместник в Иудее, при котором был распят Христос

Никеланжело — Микеланджело, итальянский художник и скульптор

Крейз — Крез, сказочно богатый царь древней Лидии

Мордий — Гордий, мифический фригийский царь

остров Поднебесный — Великобритания

город Туманный — Лондон

Катай — Китай

Утренняя Магнолия — Внутренняя Монголия, область в Китае

река Нал (Черный Нал) — Нил (Белый Нил)

Бегипет — Египет

Кашемировый путь — Великий шелковый путь

призмаида Евопса — пирамида Хеопса

пустыня Губи — пустыня Гоби

Жирафрика — Африка

Старлинград — Сталинград (сейчас Волгоград)

Новоселяндия — Новая Зеландия

Плескайский залив — Бискайский залив

Огибралтар — Гибралтар

пустыня Сахарные Пески — пустыня Сахара

Неживое озеро — Мертвое море

Слоновый Свет (Лимерика) — Новый Свет (Америка)

Нью-Торг — Нью-Йорк

Тихий Запад — Дикий Запад

Эмирфорния — Калифорния

Сан-Английско — Сан-Франциско

Лос-Арханжелос — Лос-Анджелес

Клоундайк — Клондайк

Глюкон — река Юкон в Канаде

Сумерканд — Самарканд

Маусолей — мавзолей

Пьянцзы — река Янцзы в Китае

Слаттленд — Западная Европа

Трансильвладия — Трансильвания и шире — Юго-Восточная Европа

и т. п. — и т. д.

Примечания

1

Знаменитое стихотворение Сэмюеля Колриджа «Кубла Хан» в переводе Константина Бальмонта.

2

Выдуманное автором название растения. Как бы «звериная латынь». — Прим. перев.

3

Выдуманное автором латинское название.

4

Латинское название росомахи.

5

Будь ласка! (укр.) — Будь добр, пожалуйста.

Content

Гарри Килворт
ПОСЛЕДНЯЯ ТАЙНА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Приложение

Примечания