Зайцев Борис Константинович

Ариадна

АРIАДНА

УЧАСТВУЮЩIЕ:

Полежаевъ, Леонидъ Александровичъ.

Арiадна, его жена.

Игумновъ, Сергeй Петровичъ.

Игумнова, Дарья Михайловна.

Таня Лапинская, прiятельница Арiадны,

артистическая дeвушка.

Генералъ, сельскiй хозяинъ, культуртрегеръ.

Саламатинъ, Алексeй Николаевичъ, его пасынокъ,

молодой человeкъ.

Машинъ, Иванъ Иванычъ, дворянинъ, сосeдъ

Полежаевыхъ.

Перелeшинъ, Аркадiй Карповичъ.

Ракитникова, Анна Гавриловна.

ДѢЙСТВIЕ ПЕРВОЕ

Лeтнiй день, очень жаркiй, но облачный, въ концe iюня. Двeнадцатый часъ. Комната съ большими окнами, въ помeщичьемъ домe Полежаевыхъ. Прямо дверь на террасу. Въ окнахъ видъ на рeку — поля и лeса на горизонтe

Посрединe комнаты столъ: на немъ книги, рукодeлья; все въ безпорядкe. Дарья Михайловна сидитъ за столомъ и разсматриваетъ кусокъ старинной парчи. Рядомъ Арiадна, на колeняхъ, съ живостью вытаскиваетъ изъ сундука всякое добро. Она высока и гибка. Одeта изящно, но небрежно

Дарья Михайловна. — Какъ это ты, Арiадночка, все швыряешь… И какъ уложено! Бeлье, чернильница, шали…

Арiадна. — Сунула, и конецъ.

Дарья Михайловна. — Да вeдь жаль. Вещи хорошiя.

Арiадна. — Можетъ быть.

Выбрасываетъ на столъ еще кусокъ парчи.

Дарья Михайловна (сравниваетъ съ другими). — Это мнe больше нравится. По лиловому фону серебряные цвeты.

Арiадна (подымается). — Удивляюсь, какъ еще силъ хватило все это уложить.

Дарья Михайловна. — Почему?

Арiадна (не сразу). — Меня привыкли считать благополучной дрянью и теперь удивляются.

Дарья Михайловна. — Благополучной дрянью… Нeтъ, я этого не знаю. Просто была веселая и живая. Это многимъ нравилось.

Арiадна. — Леонидъ находитъ, что я слишкомъ шумна.

Дарья Михайловна. — Развe?

Арiадна. — То-то вотъ и развe (беретъ кусокъ парчи.) Тебe нравится?

Дарья Михайловна. — Очень. Его можно положить на спинку дивана. Отлично будетъ.

Арiадна. — Возьми его себe.

Дарья Михайловна. — Ну, зачeмъ.

Арiадна. — Затeмъ. У тебя домикъ уютный, чистый, все аккуратно. И Сергeю понравится.

Дарья Михайловна. — Нeтъ… спасибо. Не возьму.

Арiадна. — Почему же?

Дарья Михайловна. — Ты и такъ мнe все даришь.

Арiадна. — Хочу, и дарю. Нeтъ, возьмешь.

Дарья Михайловна. — Выходитъ, что я напросилась.

Арiадна (блeднeя). — А я говорю, что возьмешь. Я говорю, что возьмешь!

Дарья Михайловна (съ удивленiемъ и почти испугомъ). — Да что ты?

Арiадна. — Это свинство. Я тебe дарю, отъ души, а ты брать не хочешь. Это гадость.

Дарья Михайловна. — Какъ ты разволновалась… Ну, если хочешь… Я просто стeснялась, не думала, что такъ…

Арiадна (садится на подоконникъ). — Больше не хочу убираться. Называется — моя комната, а могла бы и гостиной служить, чeмъ угодно. Все навалено. Чужое все. (Въ волненiи отворачивается къ окну. Налетаетъ вeтеръ изъ полей, надулъ занавeси, душитъ.)

Дарья Михайловна (встала). — И правда, какой здeсь безпорядокъ.

Арiадна (вытянулась на подоконникe, положила голову на руки, солнце освeщаетъ ее). — Солнышко меня грeетъ, вeтеръ ласкаетъ. Господи, пожалeй меня.

Дарья Михайловна. — Что ты, Арiадночка? (Подходитъ.)

Арiадна. — За озеромъ ржи, лeса. Вотъ бы встать, руки раскрыть, Божiй свeтъ къ груди прижать. Я такъ и дeлала. Я съ солнцемъ играла. (Обнимаетъ Дарью Михайловну.) А теперь я пропащiй человeкъ.

На террасe шаги. Слышенъ смeхъ Сергeя Петровича.

Дарья Михайловна (выглядывая). — Наши прieхали. Охотнички.

Арiадна. — А-а!

Быстро соскакиваетъ, отходитъ къ сундуку, какъ бы продолжая его разбирать. Входятъ Игумновъ, Полежаевъ и Машинъ — въ высокихъ сапогахъ, съ ружьями, грязные, какъ полагается порядочнымъ охотникамъ. Въ ягдташe у Игумнова нeсколько чирятъ.

Игумновъ (Арiаднe). — Хозяюшкe привeтъ. Вотъ и мы. (Цeлуетъ жену.) Здравствуй, Дашенька. (Садится и снимаетъ ягдташъ. Остальные здороваются. Арiадна молча подаетъ руку мужу.) Фу-у, чортъ, фу-фу-фу, какъ усталъ! Прямо моченьки моей нeтъ.

Машинъ (полный, лысый, полусeдой человeкъ тихаго вида.) — По болотцу-то тово, трудненько.

Игумновъ (хохочетъ.) — Хорошо еще, что я сижу здeсь съ вами, гогочу. Могли меня на носилкахъ приволочь, все изъ-за твоего Леонида, Арiадна.

Арiадна. — Леонидъ — свой собственный.

Игумновъ. — Ну, изъ-за собственнаго.

Полежаевъ (высокiй, худоватый, нeсколько разсeянъ). — Можетъ быть, Сергeй и преувеличиваетъ. Все же я сдeлалъ промахъ… по неосторожности. Говорятъ, даже опасный.

Игумновъ. — Говорятъ! Идемъ мы съ нимъ у мельницы, гдe узкое мeсто, по обоимъ берегамъ. Хорошо-съ. Дiана въ камышахъ шаритъ. Выплываютъ утята, Леонидъ съ того берега цeлитъ, и не понимаетъ, мерзавецъ, что берегъ высокiй, вся дробь какъ въ воду шваркнетъ, такъ отразится, и рикошетомъ мнe въ физiю. Кричу: стой! онъ все цeлитъ. И, слава Богу, пока палить собрался, его Иванъ Иванычъ одернулъ.

Машинъ. — Леонидъ-то Александрычъ… какъ непривычный человeкъ, городской. И до бeды недалеко.

Полежаевъ. — Я прилагалъ всe усилiя…

Дарья Михайловна (разсматривая утятъ въ ягдташe мужа). — Это ты настрeлялъ?

Игумновъ. — Муà.

Полежаевъ. — У меня и ружье дальнобойное, лeвый стволъ чокъ-боръ. Вeроятно, не къ лицу мнe такая стрeльба, что ли…

Игумновъ (хлопаетъ его по плечу). — Ну, чего тамъ. Идемъ переодeваться. А то нагрязнимъ. Да у васъ въ домe и постороннiе.

Полежаевъ. — Можно. Только странно, ты кого за постороннихъ считаешь?

Игумновъ. — Барышня столичная, неудобно. Мы, которые деревенскiе…

Арiадна (подходитъ къ Игумнову). — Передъ Лапинской форснуть хочетъ. Ну, иди. Распускай хвостъ.

Полежаевъ. — Умыться не мeшаетъ.

Уходятъ.

Машинъ. — А ужъ я, если позволите, и такъ посижу. Мнe покамeстъ лошадку запрягаютъ. Домой поспeшаю.

Арiадна. — Оставайтесь обeдать. Обeщалъ нынче генералъ прieхать.

Машинъ. — Занятный человeкъ… оживленный. Да спeшу, вотъ дeло-то какое. Покосъ. Золотое времячко. Жара. (Отираетъ лобъ.) Вы-то какъ разъ въ деревню… къ хорошей погодкe. (Помолчавъ.) А позвольте спросить, Арiадна Николаевна, я слышалъ… будто вы здeсь съ Леонидомъ Александрычемъ на зиму… намeрены поселиться?

Арiадна. — Кто вамъ сказалъ?

Машинъ. — Будто бы… отъ Леонида Александрыча.

Дарья Михайловна. — Я бы рада была!

Арiадна. — Леонидовы вeчныя разглагольствованiя! Деревня, простота жизни, природа… и таетъ. А самъ живо соскучится. (Машину, не безъ рeзкости.) Да, можетъ быть. Можетъ, останемся, можетъ, уeду. Не знаю. О мужe ничего не знаю.

Машинъ. — Конечно, послe столичной тамъ… жизни… театры, и прочее.

Арiадна. — Я ничего не знаю, Иванъ Иванычъ.

Изъ балконной двери входитъ Таня Лапинская, невысокая, худоватая дeвушка. Она съ купанья, въ мохнатомъ халатикe; голова повязана полотенцемъ. Увидeвъ Машина, прiостанавливается.

Лапинская. — Съ утра гости. (Оглядывая свой костюмъ.) Я вонъ въ чемъ. Ар-р-iядна, убираться мнe?

Арiадна. — Иванъ Иванычъ — свой.

Лапинская. — А коли свой, такъ свой. (Длинно протягиваетъ Машину руку.) Мое почтенiе. Нижайшее. Глубокоуважаемому сосeду.

Машинъ. — Да ужъ какъ тово… торжественно.

Лапинская. — Вы хорошiй дяденька. Старичокъ! Вамъ и уваженiе.

Машинъ. — Польщенъ… польщенъ.

Лапинская (Арiаднe). — Писемъ нeтъ?

Арiадна. — А, все любовныя дeла. (Беретъ письмо съ подзеркальника.) Получай.

Лапинская (отходитъ къ окну, рветъ конвертъ). — Ничего не любовныя. Ври на меня.

Арiадна. — Иванъ Иванычъ, а вы часто получаете любовныя письма?

Машинъ (улыбаясь). — Письма… Письма. (Вынимаетъ изъ бокового кармана письмо.) Мнe сосeдъ пишетъ… клевера нeтъ ли на продажу. А ужъ гдe тамъ продажнаго… самому бы убраться, съ покосомъ. Эхе-хе, хозяйство. Тамъ ржи… посeвъ. Время то идетъ… Осенью зайчишекъ пострeляешь.

Дарья Михайловна (улыбаясь). — Съ кeмъ тутъ и романы заводить!

Лапинская дочитала письмо, спрятала его и, мурлыкая, начинаетъ слегка вальсировать. Приблизившись къ Арiаднe,беретъ ее и пробуетъ изобразить danse de l’ours. Входятъ Полежаевъ и Игумновъ, прiодeтые, въ болeе приличномъ видe.

Арiадна (негромко, равнодушно). — Пeтухи пришли.

Лапинская хохочетъ.

Полежаевъ. ‑ Вотъ мы и попали на балетное отдeленiе. Танечкина спецiальность.

Арiадна. — Господинъ Игумновъ, Таня Лапинская, моя прiятельница и гостья, получила сейчасъ подозрительнeйшее письмо, весьма ее развеселившее. Извeщаю васъ.

Игумновъ. — Ну, да чего ужъ тамъ…

Входятъ Генералъ, за нимъ Саламатинъ. Лапинская убeгаетъ. Дарья Михайловна прибираетъ разбросанное, закрываетъ сундукъ.

Арiадна. — А, генералъ. Очень рада. Наконецъ-то, живой человeкъ.

Генералъ (веселый, бодрый, въ тужуркe отставного военнаго). — Не менeе того и я. (Цeлуетъ ей руку.) Какъ изволите здравствовать?

Арiадна. — Благодарю.

Генералъ. — А это, позвольте представить, пасынокъ мой, Алексeй. Алексeй Николаичъ Саламатинъ. (Всe здороваются.) Онъ у меня недавно. Такъ прямо и говоритъ: скучаю, а-ха-ха, вези меня въ гости.

Саламатинъ (молодой человeкъ лeтъ двадцати трехъ, элегантно одeтый). — Да что же мнe, сиднемъ сидeть? Я люблю общество.

Генералъ. — Не договариваетъ, смeю увeрить. Безъ дамъ скучно. Арiадна Николаевна, ручку. (Цeлуетъ ей опять руку). Женщины — лучшее украшенiе вселенной. Леонидъ Александровичъ, не сердитесь. Я въ томъ возрастe, когда не ревнуютъ.

Полежаевъ (улыбаясь). — Все-таки вы не безъ яду, генералъ.

Генералъ. — Мой ядъ выдохся-съ весь, съ годами. Осталось одно доброе расположенiе духа.

Полежаевъ. — У васъ всегда доброе расположенiе. Даже завидно.

Генералъ. — Нормальная, умeренная жизнь, батюшка мой. Mens sana in corpore… а-ха-ха… Деревня, воздухъ, движенiе, хозяйство… хотя, конечно, бываетъ и адски скучно… Рвешься…

Полежаевъ. — Такъ жить — лучше…

Генералъ. — Хозяйничайте! (Беретъ подъ руку и нeсколько отводитъ.) Работайте! Позвольте-съ, да вeдь въ деревнe…

Они разговариваютъ. Съ ними Игумновъ и Машинъ. Дарья Михайловна незамeтно ушла. Арiадна въ креслe. Саламатинъ у стола.

Арiадна (холодно). — Вы студентъ?

Саламатинъ. — Да.

Арiадна. — Учитесь тамъ… чему-нибудь у себя? Ну, въ университетe?

Саламатинъ. — Нeтъ.

Арiадна (нeсколько утомленно). — Да вeдь надо жъ…

Саламатинъ. — Презираю.

Арiадна. — А-а!

Саламатинъ. — Я въ теннисъ играю. И вообще во всякiя игры.

Арiадна. — Блестяще.

Саламатинъ. — Ѣзжу верхомъ, гребу, стрeляю. Хожу пeшкомъ.

Арiадна. — Пeшкомъ. Это здòрово! (Оживляясь.) Взять, и уйти Богъ знаетъ куда.

Саламатинъ. — Не Богъ знаетъ, а куда себe назначу.

Арiадна. — Палку, котомку, да по большакамъ съ богомолками. Куда-нибудь въ монастыри. (Задумчивeе.) Я сама объ этомъ иногда думаю.

Саламатинъ. — Тутъ и думать нечего. Въ монастырь, такъ въ монастырь.

Арiадна (точно не слушая его). — Бываютъ такiя удивительныя утра… По росe далеко можно уйти, и такъ дышаться будетъ легко! Подъ березой на большакe позавтракать. Выложу краюшку хлeба, пару яицъ, луковку… Колокола зазвонятъ въ монастырe… верстъ за десять… Ахъ, ну это все фантазiи.

Игумновъ (хохочетъ). — Леонидъ собрался хозяйничать. Па-атeха! Онъ теперь читаетъ книжку о садоводствe, и на основанiи ученыхъ правилъ обрeзаетъ яблони.

Генералъ. — Великолeпно-съ! Дeло. Обрeзанiе садовъ есть актъ культуры, и слeдуетъ поддерживать пiонера.

Полежаевъ. — Деревенскимъ жителямъ всe мои занятiя кажутся смeшными. Наконецъ-то генералъ меня одобрилъ. Это прiятно.

Генералъ. — Культура, батюшка мой, сельскохозяйственная культура! И надо мной смeялись, когда я — первый, замeтьте — ввелъ здeсь отправку молока въ столицу. Что же мы видимъ? Тe лишь и выдержали, кто перешелъ на молоко.

Игумновъ. — Optime. Все же во время покоса обрeзать сады… это, знаете, все равно, что на колоколахъ въ церкви польку вызванивать.

Генералъ. — Не по сезону немного — не бeда. (Громче.) Арiадна Николаевна, вы благовeрнаго не сбивайте, пусть дeлами своими занимается. Это не завредитъ, какъ говорятъ южане. Нeтъ, матушка, не завредитъ.

Арiадна (оборачиваясь). — Я никого ни съ чего не сбиваю, генералъ.

Саламатинъ. — Арiадна Николаевна, оказывается, тоже любитъ странствовать.

Арiадна (Саламатину, слегка вспыхивая). — Никогда я странствiями не занималась.

Саламатинъ. — Вы же сами…

Арiадна. — Ничего не значитъ. Еще неизвeстно, чтó я сдeлаю… а… а раньше вовсе ни по какимъ большакамъ не ходила.

Саламатинъ. — Вонъ вы какая!

Арiадна (устало). — Никакая. (Откидывается глубже въ креслe.) Плохо васъ занимаю. Какая-то слабость, тяжесть… (Третъ себe виски.)

Генералъ (Полежаеву). — Я утверждаю одно: работайте, организуйте, вносите просвeщенiе, но никакихъ сантиментовъ. Въ деревнe нужна ясная и твердая политика. Если мужикъ воруетъ, я не буду заключать его въ объятiя и взывать: «Другъ, младшiй братъ, тащи еще». Нeтъ-съ! Воруешь — отвeтишь. Законъ-съ! Порядокъ.

Игумновъ (указывая на Полежаева). — Втолкуйте ему это. Обратите его въ сельскаго хозяина.

Полежаевъ. — И ты, Сергeй, не сразу постигъ все. А теперь, однако, добился… сталъ такимъ — небольшимъ помeщикомъ.

Игумновъ (хохочетъ). — «Однодворецъ Овсянниковъ».

Полежаевъ. — У меня же имeнiе большое, но нeту знанiй. Но вeдь и я могу ихъ прiобрeсть.

Игумновъ (хлопаетъ его по плечу). — Я сынъ попа, семинаристъ, пeвчiй, а ты баринъ. Ты — любитель искусствъ, о живописи пишешь, а я — хамъ. (Хохочетъ.)

Полежаевъ. — Только начнешь размышлять объ устройствe жизни — тысячи препятствiй…

Арiадна (Саламатину). — А у васъ не бываетъ желанiя взять да и сдернуть все это… ну, жизнь… какъ скатерть со стола, чтобы вдребезги, вдребезги…

Саламатинъ (закуривая.) — Не бываетъ. Это истерiя.

Арiадна. — Вотъ отлично. А когда тебe скверно? Если человeку такъ ужасно скверно, что хоть топись?

Саламатинъ. — Чепуха. Никакихъ страданiй нeтъ. Играйте въ теннисъ.

Арiадна. — Теннисъ? Все вашъ теннисъ? Ха-ха! (Раздраженно смeется.) Никакихъ страданiй. Ахъ, Боже мой! (громко.) Слышишь, Леонидъ, Алексeй Николаичъ сказалъ: никакихъ страданiй? (Кладетъ голову на столъ, продолжаетъ смeяться.) Э-эхъ! Ничего-то, ничевошеньки… Что жъ, ладно. (Вдругъ блeднeетъ, хватается за ручки стула.) А… да… (Пробуетъ встать.) Какъ въ сердцe больно, Леонидъ, если бы зналъ…

Полежаевъ (подбeгаетъ). — Опять… это?

Арiадна. — Сейчасъ пройдетъ. (Тихо.) Сейчасъ все пройдетъ. (Полежаевъ полуобнялъ ее. Она слабeетъ, голова запрокинулась, блeдна, безжизненна.)

Полежаевъ. — Обморокъ.

Всe встревожены, подходятъ.

Генералъ. — Неожиданно!

Игумновъ. — Ослабла Арiадночка.

Машинъ. — Одеколономъ бы… тово.

Полежаевъ. — Простите, господа, оставьте насъ… на нeсколько минутъ. (Старается посадить Арiадну. Она валится.) Главное, чтобы задышала… это съ ней бываетъ… Ничего. (Разстегиваетъ воротъ платья.) Чтобы задышала…

Игумновъ какъ бы выпроваживаетъ Генерала, Машина и Саламатина, беря ихъ подъ руки.

Игумновъ (вполгоса, успокоительно). — Прой-детъ! Нервности все.

Стараясь не шумeть, выходятъ.

Генералъ (въ дверяхъ). — Но… причина?

Игумновъ пожимаетъ плечами. Арiадна минуту лежитъ недвижно, потомъ глубоко и громко вздыхаетъ. Полежаевъ, сидя рядомъ, гладитъ ей руку.

Арiадна (очень слабо). — Вотъ теперь голова болитъ. (Въ голосe слезы.) Дай понюхать чего-нибудь. (Полежаевъ беретъ со стола флаконъ.) Опусти шторы, пожалуйста.

Пока онъ опускаетъ ихъ, Арiадна мочитъ платокъ духами, третъ виски, прикрываетъ голову платкомъ; въ комнатe стало сумрачно.

Полежаевъ. — Такъ, кажется, хорошо. (Приставляетъ къ дивану ширмочки.)

Арiадна. — Долго я была на томъ свeтe?

Полежаевъ. — Минуту, двe.

Арiадна. — А показалось — долго. Даже будто сонъ видeла. Черныя бабочки летали.

Полежаевъ. — Ты ужъ теперь-то потише, отдохни.

Пауза.

Арiадна. — Такъ бы вотъ лежать и лежать… Долго больной бы быть, потомъ выздоровeть… и все забыть.

Полежаевъ. — Арiадна, дорогая…

Арiадна (жметъ ему руку.) — Не сплю по ночамъ… и ослабeла. При чужихъ… Даже не такъ ночью, а проснешься утромъ, въ пять, и вотъ, бeлая вся лежишь и мучишься. А потомъ, когда умываешься, то плачешь. Это я замeтила. Но бываютъ минуты, какъ сейчасъ… вдругъ отойдетъ, и сердце станетъ чистое, свeтлое, точно сошелъ въ него ангелъ божiй. Сладко станетъ. Все забудешь. Хочется плакать, умереть. Какъ прежде, гладить эти вотъ волосы.

Полежаевъ (положилъ ей голову на колeни.) — Пора, пора… Забыть все, жить начать… какъ прежде.

Арiадна (приподымается). — Какъ прежде. (Лицо ея темнeетъ.) Это ты… какъ сказалъ.

Полежаевъ. — Иначе — гибель.

Арiадна. — Сны! Мечты!

Пауза.

Полежаевъ. — Ты говоришь, бываютъ минуты, когда ангелъ Божiй сходитъ въ сердце.

Арiадна. — Только минуты.

Полежаевъ. — А я вeрю, придетъ часъ, когда совсeмъ раскроется твоя душа… и ты все примешь, все простишь. Моя такъ называемая измeна…

Арiадна. — Это почему же?

Полежаевъ. — Твоя душа горячая, добрая…

Арiадна. — Откуда ты взялъ? Какая добрая?

Полежаевъ. — Арiадна!

Арiадна. — Предатель. Ты меня погубилъ. Лучшее, лучшее, что было… (Полежаевъ закрываетъ лицо руками.) Не могу. Уходи, пожалуйста. Въ этомъ домe я счастлива была… Добрая! А ты обо мнe помнилъ тогда?

Полежаевъ. Зачeмъ?

Арiадна. — Позови генерала, и Саламатина… всeхъ. Чтобы Лапа явилась. Уйди!

Рeзко вскакиваетъ съ дивана. Подходитъ къ окнамъ, подымаетъ шторы.

Полежаевъ (уходя). — Хорошо.

Арiадна. — Полумракъ! Мечтательность! Жалкiя слова.

Припрыгивая, вбeгаетъ Лапинская.

Лапинская (какъ бы слегка балуясь). — Ар-рi-адна, ты чего жъ это, помирать собралась? Мнe горничная говоритъ: «И совсeмъ это барыня бe-eлая лежитъ, и только ножками дрыгаетъ».

Арiадна. — Все вретъ. Ея и не было тутъ.

Лапинская. — Слушай, да ты, дeйствительно, какъ мeлъ. (Всматривается.) Вотъ что: брось ты со своимъ султаномъ возиться. Чортъ знаетъ, нeтъ, это меня возмущаетъ.

Арiадна. — Глупо. Онъ, во-первыхъ, не султанъ.

Лапинская. — Ну, далай-лама, эмиръ бухарскiй…

Арiадна. — Пристаютъ съ чепухой. И главное, у самой какiя-то таинственныя переписки, нынче восторги, завтра слезы…

Лапинская (хлопая платочкомъ по столу). — Эхъ, ты-ы, жизнь наша дeвичья.

Арiадна. — Да еще, между дeломъ, съ Сергeемъ финтишь. (Деретъ ее за ухо.) Щенокъ дрянной!

Лапинская (вертится и выкручивается). — Насчетъ Сергeя Петровича я совсeмъ даже ничего… Ни въ одномъ глазу. Въ немъ и ходы никакого нeтъ.

Арiадна. — Смотри у меня!

Входитъ Игумновъ. Въ рукe у него двe розы.

Игумновъ. — Я говорилъ, что Арiадна очухается. Она живучая! (Беретъ со стола ножницы, аккуратно срeзаетъ стебли розъ.) Ты двужильная, Арiадна?

Арiадна. — Трехжильная.

Игумновъ (Лапинской). — Сiи розы дерзаетъ поднести скромный земледeлецъ.

Лапинская присeдаетъ, дeлаетъ реверансъ и насмeшливую гримасу. Беретъ розы, нюхаетъ.

Лапинская. — Одну дарю Арiаднe. Которая больше. Можно?

Игумновъ. — Ваша воля.

Арiадна. — Спасибо, Лапа. (Лапинская прикалываетъ ей розу.) Къ обeду прифранчусь.

Входитъ Генералъ, за нимъ Саламатинъ.

Генералъ. — И очень радъ видeть вновь… въ состоянiи здравомъ…

Арiадна (преувеличенно-горячо и быстро). — Да! Что жъ это киснуть вeчно… (Открываетъ окно). Благодать, свeтъ. А мы въ обморокахъ валяемся.

Генералъ. — Напрасно-съ.

Саламатинъ. — Я еще давеча говорилъ.

Генералъ. — Между прочимъ, я давно собираюсь васъ позвать, милая хозяюшка, и вашихъ друзей (обращается къ Лапинской и Игумнову; Игумновъ, улыбаясь, что-то говоритъ ей) ко мнe, запросто. En petit comitè. Можно устроить пикникъ, катанье на лодкe. Faute de mieux, поeздку на автомобилe.

Саламатинъ. — Машина новая. Сорокъ силъ.

Лапинская. — Здорово!

Игумновъ. — Бездeльники! Ну, это бездeльники. Кому покосъ, а кому автомобиль.

Лапинская. — И косите, складывайте, пожалуйста, свои копны, стога…

Игумновъ. (отпрядывая). — Виноватъ-съ, виноватъ.

Генералъ. — Покосъ — покосомъ, а развлеченiя — своимъ порядкомъ. У культурнаго человeка развлеченiя чередуются съ трудомъ. Это придаетъ жизни, какъ бы сказать, le goût de bon vin.

Арiадна (со слезами въ голосe). — «О, юность свeтлая моя!» Генералъ, у васъ вино найдется? У васъ-то, да у настоящаго, порядочнаго генерала, чтобы шампанскаго не было?

Генералъ. — Внe спора. Внe спора.

Арiадна. — Чeмъ не жизнь? Прieду, обязательно прieду… Напьюсь.

Горничная (въ дверяхъ). — Барыня, кушать подано.

Арiадна. — А пока что, у меня позавтракаемъ. Пожалуйста. Гдe Иванъ Иванычъ?

Игумновъ. — Удралъ, разумeется!

Арiадна. Кончено. Развеселая жизнь! Генералъ, вашу руку.

Всe идутъ въ столовую.

ДѢЙСТВIЕ ВТОРОЕ

Старинная бесeдка съ колоннами, у пруда, на возвышенiи; холмъ довольно крутъ; въ немъ, ниже бесeдки, нeкогда былъ гротъ; теперь входное отверстiе запирается рeшеткой; слeва родникъ съ каменнымъ водоемомъ; изъ античной маски бeжитъ вода. Золотистый, очень погожiй вечеръ. Надъ прудомъ стрекозы. Иногда проносится низко надъ водой голубая птичка. Въ бесeдкe Игумновъ, красный, разстегнувъ воротъ рубашки, и Полежаевъ

Полежаевъ. — Недавно я всталъ утромъ въ ужасно горькомъ состоянiи. Прямо пошелъ мимо пруда, и думалъ, какъ нерeдко за послeднее время, что погибаю. Вотъ. На пруду камыши есть. Когда я съ ними поравнялся, вдругъ они зашелестeли. Будто нeкоторый слабый, нeжный духъ сказалъ мнe нeчто. Я остановился. Въ горлe слезы. Вдругъ показалось, что не все еще пропало.

Игумновъ. — Ну, конечно, поэзiю развелъ. Нервы ослабeли, и все.

Полежаевъ. — Да, ужъ не очень сильны.

Игумновъ. — А, чор-ртъ. Трудно въ этихъ дeлахъ. Никуда не спрячешься.

Полежаевъ. ‑ Я и не прячусь. Все же голубая бездна надъ нами, благоуханiе покоса, сiянiе солнца передъ вечеромъ даютъ какъ бы мгновенное отдохновенiе… Интервалъ въ тоскe.

Игумновъ. — Ф-ф-у-у! (качаетъ головой).

Полежаевъ. — А иной разъ въ такую минуту взглянешь на крестьянъ, мужиковъ, среди которыхъ мы живемъ, и даже позавидуешь, какъ ясно все, какъ просто. Твердый, прямой путь.

Игумновъ. — Э-э, братецъ ты мой, хитрая штука.

Полежаевъ. — Но когда почва подъ ногами колеблется… все принимаетъ туманно-обманчивый обликъ…

Игумновъ (смeется). — Ты рeжешь свои яблони и думаешь, что нашелъ истину?

Полежаевъ. — Ахъ, ну, гдe же истину? Какiя слова! Но чeмъ-то жить надо…

Игумновъ. — Свой путь! Мнe бы, въ сущности, на покосъ надо, а вотъ сижу тутъ… и чего-то жду.

Полежаевъ. — Ты-то, кажется, крeпко… на ногахъ стоишь.

Игумновъ. — Крeпко… крeпко. Можетъ быть. Былъ я пeвчимъ, мечталъ въ театръ поступить. Собралъ бы пожитки въ кулечекъ, палку въ руки, да въ Москву, по шпаламъ. Однако, это не вышло. А случилось, что вонъ тамъ, за твоимъ паркомъ, пригнeздилась и моя усадебка. Что называется – ближайшій сосeдъ. Ты думаешь, хозяйничать очень весело? (Пауза). Ну, то ушло, какъ юность, глупость. Но одно осталось… (Смeется, какъ бы конфузливо). Въ мужицкой душe осталось желанiе… какой-то красоты, прелести… пожалуй, чего и нeтъ въ жизни.

Изъ парка выбeгаетъ Лапинская.

Лапинская. — Ужасно смeшной дяденька тутъ сейчасъ былъ. Дарья Михайловна косарямъ водки подноситъ, ну, какъ онъ усы обтиралъ, и такiе серьезные-серьезные глаза, закинулъ голову, водка буль-буль, крякнулъ и огурчикомъ заeлъ. Пресмeшной.

Полежаевъ. — Можетъ быть… мнe взглянуть на покосъ?

Лапинская. — Только тебя и недоставало. Да что это, право, здeсь всe работать собираются? Прямо рабочая артель. И мы съ Дарьей Михайловной варенье варили… вонъ тамъ у ней такая печурка устроена на воздухe…

Игумновъ (точно проснулся). — Варенье варили?

Лапинская (взглядываетъ чуть съ усмeшкой). — Да, мой ангелъ. Крыжовенное. Ваше любимое. Дабы зимой доставить вамъ скромное деревенское развлеченiе.

Полежаевъ. — Ты Арiадны не видала?

Лапинская. — Ну, твоя Ар-рiядна… Я ужъ и не знаю, гдe она теперь. Съ полчаса назадъ заeзжалъ этотъ генеральскiй юноша… на автомобилe. И тотчасъ они сцeпились. Ils étaient sur le point de поругаться. Арiадна непремeнно хотeла сама править. А онъ говоритъ: это вздоръ, вы не умeете. Ну, и она ему вдесятеро. Такъ что дeло пошло на ладъ.

Полежаевъ. — Да ужъ она выдумаетъ. (Уходитъ).

Лапинская. — Му-удритъ Арiадна. Послeднiй разъ у генерала бутылку шампанскаго вылакала. Назадъ eдемъ, она говоритъ: «Хочешь, сейчасъ подъ машину выброшусь?»

Игумновъ (какъ бы выходя изъ задумчивости). — Вы сказали: ангелъ мой. Какъ…

Лапинская. — Это я нарочно. Въ шутку, Сергeй Петровичъ.

Игумновъ. — За идiота меня считаете… Разумeется, понимаю. И все же…

Лапинская. — Ахъ, ничего не за идiота. Просто я все острю, острю. И что это, правда, со мной такое?

Игумновъ. — Вамъ захотeлось посмeяться. Больше ничего.

Лапинская (какъ бы про себя). — Да, на самомъ дeлe, чего это я все острю?

Игумновъ (улыбаясь). — Все равно. Разскажите, какъ варенье варили.

Лапинская. — Это глупо. Варили и варили. Ничего интереснаго.

Игумновъ. — Полоумiе! Нeтъ, позвольте, почему же по утрамъ, когда я прохожу подъ окномъ, гдe вы спите, то снимаю шляпу, и кланяюсь, съ идiотическимъ видомъ? И въ душe у меня звонъ въ колокола?

Лапинская (свиститъ, какъ мальчишка, сквозь зубы). — «Честь имeю васъ поздравить со днемъ вашихъ именинъ».

Игумновъ. — Начинаетъ разводить.

Лапинская. — Хорошо, другъ мой, я васъ понимаю. Я сама такая же шальная, когда влюблена.

Игумновъ. — Вы и сейчасъ влюблены. Въ кого? Въ кого вы влюблены?

Лапинская. — Oh-la-la!

Игумновъ. — Свистите, острите, издeвайтесь сколько угодно, запускайте французскiя слова, все равно, вы такъ же очаровательны и знаете это, и, какъ настоящей женщинe, вамъ нравится, что около васъ человeкъ пропадаетъ.

Лапинская. — И вовсе не очень нравится.

Игумновъ (рeзко). — Отъ кого письма получаете? Почему все время…

Лапинская (спокойно). — Отъ друга.

Игумновъ. — Да, ну…

Лапинская. — И какъ допрашиваетъ строго! Прямо помeщикъ съ темпераментомъ.

Игумновъ (глухо). — Глупо, до предeла. Разумeется, какъ болванъ себя веду. (Помолчавъ). Въ Москвe вы будете разсказывать прiятельницамъ, какъ лeтомъ въ васъ влюбился мужланъ и приревновалъ… ха… скажите, пожалуйста, какой чудакъ! Комическая фигура…

Лапинская. — Ничего не буду разсказывать. Совершенно не буду.

Игумновъ. — Во всякомъ случаe, должны. Да и правда, смeшно. Жилъ-былъ человeкъ. Попробовалъ то, другое, женился на скромной дeвушкe, поповнe…

Лапинская. — Только не впадайте въ сантиментальное восхваленiе жены…

Игумновъ. — Получилъ крошечное имeньице, и погрузился въ молочное хозяйство, въ жмыхи, сeялки, клевера.

Лапинская. — И преуспeлъ.

Игумновъ. — Преуспeлъ.

Лапинская. — Нивы его стали тучны, овцы златорунны. Житницы…

Игумновъ. — Все перебиваете.

Лапинская. — И вотъ предстала предъ нимъ дeва изъ земли Ханаанской, собою худа и плясовица, и многимъ прельщенiемъ надeлена. Онъ же захотe преспать съ нею. Однимъ словомъ… ну, дальше я не умeю. Только ничего не вышло. Лишь себe напортилъ.

Игумновъ. — Вотъ именно. А она укатила, все такая же счастливая, веселая.

Лапинская. — Ошибка! Она уeхала, и все попрежнему не знала… одного не знала…

Игумновъ (кротко). — Кого бы еще въ себя влюбить.

Лапинская (смотритъ на него внимательно и какъ бы съ грустью.) — Она не знала, любитъ ее другъ, или не любитъ?

Игумновъ. — Конечно, любитъ.

Лапинская (совсeмъ тихо.) — А она сомнeвалась. И все острила, все дурила…

Игумновъ. — Она была… прелестная.

Входитъ Дарья Михайловна.

Дарья Михайловна (раскраснeлась отъ варки варенья, голова повязана платочкомъ, сверхъ платья передникъ. Въ рукахъ держитъ блюдечко). — А вы-таки сбeжали, Татьяна Андреевна. Не дождались вишенъ, да и крыжовникъ безъ васъ дошелъ. Боялись, что пожелтeетъ. А видите, какъ прелесть. Смотри, Сережа, прямо зеленый, точно сейчасъ съ вeтки. (Протягиваетъ блюдце съ горячимъ еще вареньемъ.)

Игумновъ. — Зам-мeчательно!

Лапинская (беретъ ложечку). — Я люблю сладости. Можно?

Дарья Михайловна. — Пожалуйста.

Лапинская быстро и ловко смахиваетъ въ ротъ все варенье.

Игумновъ (смeется). — Только мы его и видeли. Ничего не оставила?

Лапинская. — Что жъ на него смотрeть.

Игумновъ. — Цо-ппъ! И пустое блюдечко.

Дарья Михайловна. — Какъ ты странно говоришь. Будто упрекаешь Татьяну Андреевну. Я затeмъ и принесла, чтобы пробовали.

Игумновъ. — Да, странно. Конечно, странно. (Смотритъ въ сторону.)

Дарья Михайловна (садится). — Тутъ такое мeсто красивое, посидeла бы, да некогда. Мужики говорятъ, нынче молодого сада не выкосить. Трава буйна. И понятно, просятъ еще водки. (Игумновъ молчитъ.) Да, забыла тебe сказать: заeзжали изъ лавки, отъ Сапожкова, въ среду теленка рeжутъ, предлагаютъ телятины. Что жъ, по-твоему, взять?

Игумновъ (не сразу). — Какъ знаешь.

Дарья Михайловна. — Теленокъ хорошiй, поеный. Это ужъ я знаю. А у Аносова опять Богъ знаетъ что дадутъ. Какъ ты посовeтуешь? (Игумновъ молчитъ.) Сережа, ты слышишь?

Игумновъ. — Слышу.

Лапинская. — Ну что жъ, вамъ русскимъ языкомъ говорятъ, брать у Сапожкова или нeтъ?

Игумновъ (рeзко встаетъ). — Да ну ихъ къ чорту, всeхъ вашихъ Сапожковыхъ, Телятниковыхъ, Собачниковыхъ.

Дарья Михайловна. — Чего же ты…

Игумновъ. — Мнe это надоeло. Понятно? Смертельно надоeло. Покупайте телятину, баранину, свинину, я пальцемъ не пошевельну. (Уходитъ.)

Дарья Михайловна. — Разсердился! Что такое? (Смущенно.) Правда, какой нервный сталъ. Изъ-за пустяка вспыхиваетъ…

Лапинская. — Эти великiе визири всe такiе.

Дарья Михайловна. — Какiе визири?

Лапинская. — Ну, мужья. Воли много забрали.

Дарья Михайловна. — У Сережи, правда, характеръ горячiй, но всегда онъ былъ добръ со мной. А послeднее время… Такъ непрiятно. Ему будто все скучно, апатiя какая-то. Говоритъ, мы здeсь страшно опустились.

Лапинская. — Всe они жалкiя слова говорятъ.

Дарья Михайловна. — Конечно, здeсь не столица… И многаго ему нехватаетъ. Онъ очень музыку любитъ… Теперь его интересуетъ новые танцы, вотъ, какъ вы танцуете.

Лапинская. — Наши танцы всe ф-ф, мыльный пузырь.

Дарья Михайловна. — Я его даже понимаю. Да что подeлать? Мы не можемъ жить въ городe.

Входятъ Машинъ и Полежаевъ.

Машинъ. — Прямо, знаете, Леонидъ Александровичъ… надо бы сказать… посовeтовать. (Кланяется Лапинской, Дарьe Михайловнe.)

Полежаевъ. — Иванъ Иванычъ недоволенъ…

Машинъ (дамамъ). — У меня въ жнеe шестеренька поизмоталась… думаю, у сосeда не нашлось бы. Только, на московское шоссе выeзжаю, изъ-за поворота… да… автомобиль. Вороненькiй мой въ сторону, дрожки совсeмъ было набокъ… я-то удержался, все же. Помиловалъ Богъ.

Дарья Михайловна. — Чей же это автомобиль?

Машинъ. — Генераловъ, какъ есть… генераловъ. И такъ, знаете ли, мчался… просто пыль… тучей. Точно бы мнe показалось — Арiадна Николаевна за управляющаго. Молодой же человeкъ этотъ, господинъ Саламатинъ, сзади, на сидeньe.

Лапинская. — Арiадна покажетъ…

Дарья Михайловна. — Мнe сегодня говоритъ: хочу, говоритъ, попробовать, какъ это сто верстъ въ часъ eздятъ.

Машинъ (Полежаеву). — Да… ну, а насчетъ шестереньки какъ же? У васъ-то, запасная найдется? Машина та же… Адрiансъ-платтъ.

Полежаевъ. — Вeроятно… Конечно. Я думаю, найдется. Хотя, говоря откровенно, и самъ не вполнe знаю, что у насъ есть, чего нeтъ.

Лапинская. — Иванъ Иванычъ, а что вы думаете о любви?

Машинъ (недоумeнно смотритъ не нее). — Я говорю: шестереньки нeтъ ли…

Лапинская. — А я васъ спрашиваю, каковъ вашъ взглядъ на любовь.

Машинъ (Полежаеву). — И номеръ помню: сто семьдесятъ, а.

Лапинская (сбeгаетъ къ водоему). — Прямо, со мной и разговаривать не желаетъ.

Машинъ. — Вы все барышня… а… тово. Я не знаю, какъ отвeчать. (Улыбается.)

Лапинская. — А вотъ я васъ прохвачу за это. (Брызгаетъ водой.) Шестеренька. Разъ! Еще.

Машинъ (смeется добродушно). — Такъ вeдь и выкупаешься, право.

Быстро, въ волненiи, входятъ Арiадна и Саламатинъ.

Саламатинъ. — Нельзя, вы понимаете, нельзя браться за руль, если не умeешь. И пускать машину полнымъ ходомъ.

Арiадна. — Тогда зачeмъ было со мной eхать?

Саламатинъ. — И минуты не думалъ, что вы такъ…

Арiадна. — Хотите сказать, что я сумасшедшая?

Саламатинъ. — Такое слово…

Полежаевъ. — Да позвольте, въ чемъ дeло?

Дарья Михайловна. — Арiадночка, вся бeлая…

Саламатинъ (раздраженно). — А то, что благодаря Арiаднe Николаевнe, мы чуть шею себe не свернули.

Машинъ. — Ужъ очень быстро eздите… господа. Развe же можно?

Саламатинъ. — А вы поговорите съ ней, я васъ очень прошу, убeдите Арiадну Николаевну, что кромe ея причудъ и фантазiй еще кое-что имeется.

Арiадна (Саламатину). — Просто васъ надо было прогнать.

Саламатинъ. — Меня прогнать не такъ-то просто.

Полежаевъ (сидитъ рядомъ съ Арiадной, очень встревоженно). — Да какъ… это все?

Арiадна. — Мы возвращались… совсeмъ и не быстро…

Саламатинъ. — У ней и прiемъ не тотъ, руки не сильны. Машина виляетъ. Чортъ знаетъ что!

Арiадна. — Да вы… вы сами, убирайтесь вы! (Вся дрожитъ отъ гнeва.) Я васъ и не просила со мной eхать. Машина генералова.

Дарья Михайловна. — Что-жъ, наскочили на кого?

Арiадна. — Просто домой возвращались, и на шоссе, на поворотe, я не разсчитала, не успeла. Автомобиль въ канаву… но мы цeлы… только ушиблись.

Саламатинъ (окружающимъ). — Нeтъ, вы понимаете, я, какъ спортсменъ, я долженъ протестовать противъ подобнаго отношенiя къ дeлу.

Лапинская. — Охъ, эти мнe спортсмены.

Дарья Михайловна. — Ну, ну, Арiадночка, ты мнe потомъ спокойнeе разскажешь. А то дeла мои… (Уходитъ.)

Арiадна. — Алексeй Николаевичъ, вы со мной дерзки.

Саламатинъ. — Не знаю, кто дерзокъ…

Арiадна. — А я знаю. И не хочу съ вами разговаривать.

Саламатинъ. — Ахъ, пожалуйста… (Быстро уходитъ.)

Арiадна. — Мальчишка! Туда же!

Лапинская. — Называется, Арiадна распалилась.

Арiадна (вдругъ устало). — Ахъ, оставь, Лапа. Право, ну что это такое…

Машинъ. — Да… ничего. Вотъ и шумъ вышелъ. (Арiаднe.) Хорошо еще, ножку себe не зашибли. А то недeльки бы двe похромали… какъ лошадка закованная. (Полежаеву.) Такъ какъ же насчетъ шестереньки? Стало быть, къ вашему приказчику?

Полежаевъ. — Конечно, конечно.

Машинъ. — Такъ-съ. А засимъ, мое почтенiе. (Подаетъ Арiаднe руку.) Всякихъ благъ. (Отходя, какъ бы про себя.) Я и номерокъ помню… сто семьдесятъ, а…

Арiадна (вполголоса). — Блаженни чистiи сердцемъ. (Минуту сидитъ молча, какъ бы въ глубокомъ утомленiи. Полежаевъ встаетъ, дeлаетъ къ ней шагъ.) Ай, не наступи! Наступишь.

Полежаевъ. — На кого… на что?

Арiадна. — Вонъ Божья коровка ползетъ, по хворостинкe. (Показываетъ пальцемъ.) Дай сюда. (Полежаевъ подаетъ ей прутикъ). Ты бы и раздавилъ. А это, можетъ, у нихъ все равно, что Иванъ Иванычъ. Тоже, можетъ, по прутику ползетъ и про какую-нибудь шестереньку думаетъ. Но не нашу, а какъ у нихъ тамъ полагается.

Полежаевъ (наклоняется, цeлуетъ ея руку). — Все такая же, Арiадна.

Арiадна. — Нeтъ, не такая. Я теперь не такая. Когда мы путешествовали… ну, раньше, ты мнe разъ читалъ, какъ святой Францискъ всeхъ птицъ любилъ, звeрей. И разъ даже пожалeлъ волка, изъ Губбiо. Я вотъ теперь — этотъ самый волкъ. Одичалый. Очень одичалое существо. (Пауза). Божья коровка, божья коровка, гдe мой милый живетъ? Смотри… полетeла. (Съ горечью). Къ нашему дому. Такъ что выходитъ, этотъ милый — ты. (Бросаетъ прутикъ).

Полежаевъ (серьезно). — Да, я.

Арiадна. — Такъ было. Но не теперь.

Полежаевъ. — Ты нарочно… ты… изъ автомобиля… нарочно?

Арiадна молчитъ. Въ пруду гаснетъ розовая заря. Надъ паркомъ, блeдно-фіолетовая, обозначилась огромная луна. Арiадна оперлась подбородкомъ на перила, смотритъ въ прудъ.

Арiадна. — Меня куда-то уноситъ. Я лечу… И все дальше, отъ тебя дальше. (Встаетъ и опускается къ водоему). Мнe самой страшно. Что же мнe дeлать? Пусто очень, холодно. Точно вонъ въ тeхъ небесныхъ пространствахъ я мчусь…

Полежаевъ. — Ты улетаешь? Но тогда, знай…

Арiадна. — Я видeла нынче образъ смерти. Какъ близко! Какъ желанно!

Полежаевъ. — Арiадна, остановись!

Быстро входитъ Игумновъ.

Арiадна. — А, вотъ кто. Поди сюда. (Игумновъ приближается). Далекó идешь?

Игумновъ. — Далéко.

Арiадна. — Ближе стань.

Игумновъ (нетерпeливо). — Да чего тебe? (Подходитъ вплотную. Она смотритъ ему въ глаза внимательно и упорно.)

Арiадна. — У тебя глаза сумасшедшiе. Знакомые.

Игумновъ (свиститъ.) — Э вуаля ту?

Арiадна (зажала въ обeихъ рукахъ по цвeтку). — Вынь, Сергeй.

Игумновъ. — Паче и паче Арiадна бeснуется… (Вынимаетъ оба). Ну, хорошо? (Она молчитъ. Онъ отходитъ). Да, передай женe, что я дня три не вернусь. (Уходитъ.)

Арiадна. — Не захотeлъ гадать. (Луна нeсколько поднялась. Ея лучъ играетъ въ струe, бeгущей изъ античной маски). Въ холодной струe блеститъ луна. Я чувствую смерть. Спокойное, великое ничто.

Полежаевъ. — Но тогда ты — не одна.

Арiадна. — Ахъ, не одна?

Полежаевъ. — Смерть тогда не для тебя одной.

Арiадна (холодно). — Этого я не знаю.

Полежаевъ. — Посмотримъ.

ДѢЙСТВIЕ ТРЕТЬЕ

Кабинетъ Полежаева — большая комната, съ дверью на балконъ. Довольно много книгъ. Письменный столъ посреди. На немъ бронзовый бюстъ Данте. По стeнамъ фотографiи: прямо предъ зрителемъ средина фрески Рафаэля «Аѳинская школа». Позднiй вечеръ. День рожденія Аріадны. Въ домe гости. Дверь на балконъ отворена. На столe небольшая лампа подъ зеленымъ шелковымъ абажуромъ. У пiанино Лапинская (аккомпанируя себe, напeваетъ):

Какъ невозвра-атная струя

Блеститъ, бeжитъ и исчеза-етъ,

Такъ жизнь и юность убeга-етъ…

Входятъ Генералъ и Полежаевъ.

Генералъ. — А-а, мы, кажется, мeшаемъ.

Лапинская (прерывая музыку). — Ничего, п’жжалуйста. Если секреты, я уйду.

Полежаевъ. — Какiе секреты.

Лапинская (продолжая наигрывать):

Въ га-аремe такъ исчезну я-а!

Генералъ. — Стихи, полагаю, Пушкина. Но мотивъ-съ?

Лапинская. — «Такъ жизнь и ю-ность убeгаетъ»… Мотивъ — это просто я запомнила, разъ въ Москвe поэтъ стихи свои читалъ… да онъ ихъ не читалъ, а такъ, знаете, пeлъ и раскачивался. (Встаетъ и изображаетъ, какъ раскачивался). Многiе смeялись, а мнe понравилось. Очень, по-моему, пронзительно.

Генералъ. — Я и говорю: для настоящей русской дeвушки непремeнно надо меланхолическое, изволите ли видeть, пронзающее. Об-бязательно!

Лапинская. — Что-жъ, тогда я пупсика изображу (Играетъ)

Генералъ. — Э-э, я противъ крайностей. Est modus in rebus. А-ха-ха… Золотое правило мeры. Я западникъ. Сторонникъ западной культуры.

Полежаевъ (подаетъ ему книжку). — Вотъ вамъ Западъ. Книга, напечатанная въ Луккe, въ 1788 г. (Со вздохомъ). Да, это я, конечно, тоже люблю.

Генералъ (разсматриваетъ). — Гольдони, мило. (Лапинская встаетъ и подходитъ.) А-а, какъ тогда издавали-съ.

Лапинская. — Переплетъ больно хорошъ.

Генералъ. — Позвольте. Къ печати разрeшилъ «докторъ священной теологiи, Франческо Франчески». А-ха-ха-ха! Да, но я, собственно, не о томъ… а больше о нашей отечественной культурe. Истерiя-съ! Нервозность. Вотъ основа души.

Лапинская (отходитъ, садится на диванъ съ ногами). — Сейчасъ генералъ насъ и прохватитъ. (Вздохнувъ). Что называется, съ перцемъ. По-военному.

Генералъ. — Прохватывать незачeмъ-съ. Я самъ, знаете ли, поклонникъ женщинъ, особенно русскихъ… а-ха-ха… но посудите сами: Арiадна Николаевна, милeйшая, эксцентричная наша хозяйка и нынe именниница…

Лапинская. — Рожденница.

Генералъ. — Виноватъ! Изящнeйшая рожденница… и тeмъ не менeе… я очень извиняюсь передъ Леонидомъ Александрычемъ, но вeдь это фактъ, что тогда, во время пресловутаго катанья на автомобилe, и она, и мой Алексeй были на волоскe… такъ сказать, отъ весьма непрiятныхъ послeдствiй.

Лапинская. — Да ужъ прямо говорите: чуть не расквасились.

Генералъ. — Это называется — быка за рога. Очень мило, романтично, игра съ опасностью, но согласитесь…

Лапинская. — Арiадна возненавидeла вашего пасынка. Говоритъ, что онъ — трусъ.

Генералъ. — И снова ‑ чисто русскiй взглядъ на храбрость. Человeкъ не желаетъ свертывать себe шеи ни съ того ни съ сего — и онъ трусъ. А между тeмъ…

Въ двери съ балкона показывается гость, сосeднiй помeщикъ.

Перелeшинъ (въ бeломъ жилетe, невысокiй, полный. Видимо, выпилъ. Лицо красное, усы нeсколько взбиты). — Кабинетъ! Это хозяинъ, генералъ, барышня… забылъ, какъ звать, но представленъ. (Неожиданно низко кланяется Лапинской.) Еще разъ! На всякiй случай. (Полежаеву.) Въ поискахъ за содовой. Тамъ, это, знаете, бенедиктинчики, мараскинчики… Ну, и Арiадна Николаевна старается — гостепрiимная хозяюшка у васъ, вполнe такая привeтливая. Да. Сейчасъ и всe сюда идутъ, просятъ Анну Гавриловну спeть… а-а… съ гитарой, цыганщину всякую.

Полежаевъ (указывая на дверь). — Пожалуйста въ столовую. Вамъ дадутъ.

Перелeшинъ. — Па-акорнeйше благодарю! Па-акорнeйше. (Идетъ къ двери, про себя вполголоса.) Тамъ, это, мараскинчики, бенедиктинчики…

Генералъ. — Вотъ вамъ и россiйская фигура-съ. Потомъ впадетъ въ умиленiе, будетъ каяться во грeхахъ… и попроситъ взаймы.

Полежаевъ. — Россiйская. Что касается грeховъ, то каяться въ нихъ… разумeется, не въ пьяномъ видe, можетъ быть, и не такъ ужъ плохо.

Изъ той же двери, что и Перелeшинъ, входятъ съ балкона Арiадна, полуобнявъ высокую, сухощавую Анну Гавриловну, въ рукахъ у той гитара; Саламатинъ, Игумновъ, Машинъ.

Анна Гавриловна (Полежаеву.) — Меня пeть просятъ. Да ужъ какой мой голосъ.

Арiадна. — Знаю, какой. Сюда, на диванъ. (Звонитъ.) Дадутъ намъ кофе, вина.

Анна Гавриловна. — Всетаки стeсняюсь. Да, можетъ, и не въ этой комнатe… (Осматривается.) Тутъ кабинетъ. Все книги.

Арiадна. — Нынче мое рожденье. Что хочу, то и дeлаю.

Полежаевъ (Аннe Гавриловнe.) — Нeтъ, пожалуйста. Я очень радъ.

Арiадна. — Вы видите, онъ радъ. Онъ всегда отъ чего-нибудь въ восторгe.

Полежаевъ. — Я, дeйствительно, радъ, что будутъ пeть… но сказать, чтобы я всегда… (Пожимаетъ плечами).

Арiадна. — Виновата!

Всe садятся на огромный диванъ, гдe Лапинская устроилась съ ногами.

Въ центрe Анна Гавриловна.

Игумновъ. — Стоп-пъ! (Дeлаетъ руками рупоръ, кричитъ.) Арiадна, заднiй ходъ!

Арiадна. — Обидeла поэтическую натуру! Par-rdon. (Вносятъ кофе, вино. Арiадна наливаетъ себe.) Я, генералъ, кажется, васъ шокировала тогда… ну, собою, всeмъ своимъ видомъ и дурнымъ поведенiемъ. Пожалуй, и сейчасъ шокирую. Извините. Но, все равно, выпью.

Генералъ. — А-а, кромe удовольствiя ничего мнe не доставляли.

Лапинская (Машину.) — Дяденька, Иванъ Иванычъ, сядьте ко мнe поближе.

Машинъ (беретъ стулъ, придвигаетъ его къ краю дивана). — А вы что же нынче… не тово, не щебечете?

Лапинская. — Это птицы щебечутъ, а ужъ мы просто разговариваемъ.

Машинъ. — Я понимаю, да вeдь такъ… какъ вы барышня… и выразился.

Лапинская. — Голубчикъ, Иванъ Иванычъ. По-старинному, съ изяществомъ!

Саламатинъ. — Вниманiе, господа.

Анна Гавриловна, аккомпанируя себe на гитарe, начинаетъ цыганскiй романсъ. У нея голосъ небольшой, низкiй, но прiятный. Въ срединe романса прiотворяется дверь изъ залы. Тамъ стоитъ Перелeшинъ, слегка дирижируетъ. Онъ очень увлеченъ, и вполнe серьезенъ. По окончанiи — аплодисменты.

Перелeшинъ (тоже аплодируя). — Ручку! (Подходитъ). Старый цыганъ Илья привeтствуетъ. (Цeлуетъ руку Аннe Гавриловнe). Эхъ, Москва, голубушка, Яръ, Стрeльна. Что деньжищъ! ахъ, что деньжищъ!

Анна Гавриловна. — Вы вeдь сами поете?

Перелeшинъ. — Масло, молочишко изъ имeнiя — все тамъ осталось… Векселишки, то-се… А теперь не пою. Былъ голосъ, но до свиданiя. Меццо-сопрано пропит-то… Тамъ мараскинчики, бенедиктинчики…

Арiадна (Аннe Гавриловнe.) — Еще спойте!

Перелeшинъ. — Вотъ, напримeръ: «Мой костеръ въ туманe свeтитъ».

Арiадна. — Гадость!

Перелeшинъ. — Не нравится? Виноватъ. (Наливаетъ себe ликеру.) Своихъ ошибокъ не скрываю. (Пьетъ.) И не стыжусь. Виноватъ.

Анна Гавриловна. — Я спою романсъ. (Задумчиво.) Давно, когда еще я моложе была, меня научилъ, т. е. при мнe пeлъ, одинъ мой знакомый. Тоже помeщикъ.

Беретъ гитару и начинаетъ. Перелeшинъ опять слегка дирижируетъ. Въ комнатe очень тихо. Романсъ кончается словами: «Когда-бъ я смeлъ, когда бы могъ я умереть у милыхъ ногъ». Окончивъ, Анна Гавриловна быстро встаетъ и выпиваетъ рюмку коньяку.

Никто не аплодируетъ.

Генералъ. — Очень мило, хотя и… раздирательно. (Слегка похлопываетъ въ ладоши.)

Анна Гавриловна. — Сказать правду, меня эта вещь волнуетъ.

Лапинская (Машину.) — Дяденька, отчего такъ жалостно?

Машинъ. — А… да… вы, какъ барышня.

Лапинская. — Цыганщина проклятая! (Ударяетъ кулакомъ по ручкe дивана.) Возьму, и зареву сейчасъ. На весь домъ.

Игумновъ. — А! Вотъ мы какъ.

Лапинская. — Да, такъ и такъ, господинъ Игумновъ, Сергeй Петровичъ.

Арiадна. — Чушь это все. (Передразнивая) «И умереть у милыхъ ногъ». Скажите, пожалуйста. (Рeзко). Сказки, басни! Никто ни у чьихъ ногъ не умираетъ. Необыкновенно изящно, поэтически: прiйти — и тутъ же умереть, у самыхъ ногъ. Ахъ, все это вранье. Кто дeйствительно хочетъ умереть… (Замолкаетъ.) Да и чортъ съ ней, съ любовью. Все навыдумали. Ничего нeтъ.

Лапинская. — Ар-рiядна, не завирайся.

Арiадна. — Молчи, Лапа. Ты дeвченка.

Лапинская. — Не такъ, чтобы очень.

Арiадна. — Ничего нeтъ. (Встаетъ. Лицо ея блeдно и измучено.) Когда узнаешь это, страшно станетъ. (Озирается). Все куда-то уходитъ, и вокругъ… призраки. (Приближается къ письменному столу, гдe сидитъ Полежаевъ.)

Полежаевъ. — Арiадна, больна? Что съ тобой?

Арiадна. — Мнe нынче тридцать три года. (Беретъ книгу, которую раньше смотрeлъ генералъ) Старинная книга, въ золоченомъ переплетe… моего ученаго мужа… любителя наукъ и искусствъ, который пишетъ сочиненiе «О ритмe у Рафаэля». (Книга выскальзываетъ и падаетъ.) И еще вокругъ много разныхъ изящныхъ вещей и людей… Но (обращаясь къ генералу), но, но, но…

Игумновъ (Лапинской, указывая на Арiадну). — Неправду говоритъ. (Наливаетъ себe и Лапинской вина. Чокаются.) «И умереть у милыхъ ногъ».

Лапинская (Машину.) — Что надо сдeлать, когда васъ разлюбили?

Машинъ. — Вотъ… вы… барышня… опять.

Лапинская. — Нeтъ, пожалуйста.

Машинъ. — Да ужъ какъ сказать… ежели… да… (Дeлаетъ жестъ рукой, будто кого-то отводя.) Тогда чемоданы… укладывать.

Игумновъ. — А ежели тебя и не любили никогда, ну, а ты самъ… Э-эхъ, жизнь наша малиновая!

Машинъ. — Это ужъ, батюшка… (Улыбается). Что ужъ тутъ! (Разводитъ руками.)

Лапинская (задумчиво). — Если тебя разлюбили, то — чемоданы укладывать.

Саламатинъ (въ балконной двери). — Э, да позвольте…

Арiадна (медленно раздвинула портьеру. Тамъ видно зарево.) — Усачевка горитъ.

Перелeшинъ. — П-жа-р-ръ! И никакихъ рябчиковъ.

Игумновъ (вскакивая и оборачиваясь). — Фу, чортъ. Какъ пóлыхаетъ.

Всe толпятся у оконъ. Слышны возгласы: «А не Гаврюхино?» — «Нeтъ,

Гаврюхино правeй».

Саламатинъ (Арiаднe). — Это далеко?

Арiадна. —Двe версты. Лeтникомъ ближе.

Саламатинъ. — Ѣдемъ.

Арiадна. — Нeтъ. Не хочу.

Лапинская. — Если тебя разлюбили…

Игумновъ (взволнованно). — Тутъ насосишко есть… въ вашъ автомобиль можно?

Саламатинъ. — Есть! Черезъ пять минутъ трогаемся, черезъ десятъ тамъ. (Оборачивается къ Арiаднe.) У руля самъ.

Игумновъ. — Сейчасъ. Переодeнусь только. Леонидъ, твои сапоги надeваю. (Уходитъ).

Арiадна (Саламатину). — Сергeй хоть помогать будетъ… А вы?

Саламатинъ (вспыхивая). — Нынче ваше рожденiе. Не хочу ссориться.

Генералъ (направляясь къ выходу на террасу). — Чисто русская картина. Горитъ деревня, но мы, баре, обязательно должны принять участiе. Ибо и насосы, и таланты, и альтруистическiя чувства — все у насъ. А-ха-ха… Не могу утерпeть. Иду, лeтничкомъ.

Арiадна (садится въ креслe у открытаго окна.) — Идите, друзья, кто куда хочетъ. Я не двинусь.

Одни — чтобы итти, другiе, чтобы удобнeе было глядeть, — всe выходятъ на балконъ. Остается Перелeшинъ у столика съ виномъ.

Перелeшинъ (наливая рюмку). — И пусть волнуются. (Выпиваетъ.) Уд-дивительно, какъ полируетъ кровь.

Арiадна (какъ бы про себя.) — Страшенъ пожаръ въ деревнe. Господи, дeтишки какъ бы не погорeли… (Встаетъ, холодно.) А впрочемъ… не все ли равно? (Перелeшину.) Философъ — знай себe потягиваетъ.

Перелeшинъ. — И правъ. Пожаръ прогоритъ, и никакихъ рябчиковъ.

Арiадна. — Аркадiй Карпычъ, знаете вы, что такое смертная тоска?

Перелeшинъ. — Когда по векселишкe платить нечeмъ.

Арiадна. — Мнe разсказывали, у одного человeка зубъ болeлъ двое сутокъ. Это въ деревнe было, помочь некому. Онъ ходилъ, ходилъ, да изъ револьвера себe въ голову бацъ. И все тутъ.

Перелeшинъ. — Надо было iодомъ.

Арiадна. — Ужъ не знаю. (Минуту полчитъ, потомъ оборачивается на зарево.) Боюсь я пожаровъ.

Перелeшинъ. — Если отъ насъ далеко, то ничего.

Арiадна (вздрагивая, какъ бы отъ воспоминанiя). — Ну, такъ. Налейте рюмку. (Онъ наливаетъ, она беретъ, и съ этой рюмкой медленно, чтобы не расплескать, идетъ къ двери въ свою комнату.)

Перелeшинъ. — Куда-жъ это?

Арiадна (невнятно.) — Ничего… ничего. Простите.

Перелeшинъ. — Ф-ть! Въ одиночествe желаетъ дернуть. (Беретъ бутылку и протягиваетъ. Арiадны уже нeтъ). Могу еще предложить. А… а впрочемъ, нeтъ. (Обнимаетъ бутылку, и гладитъ.) Мам-мочку не от-дамъ! У сердца. (Пробуетъ засунутъ въ жилетный карманъ, не лeзетъ). Ну, ладно. (Встаетъ.) Мы на вольный воздухъ. Тамъ, пожары пожарами, а мы… для полировки крови.

Пошатываясь, идетъ къ выходу, все обнимая бутылку. Ему навстрeчу съ балкона Дарья Михайловна. Она входитъ торопливо, взолнованно.

Дарья Михайловна. — Право, такой ужасъ. Усачевка вся выгоритъ.

Перелeшинъ. — А вы уже… съ п’жа-ра?

Дарья Михайловна. — Нeтъ, дома была. Никого нeтъ? (Оглядывается). Я ложиться ужъ собралась, и вдругъ зарево это, набатъ. Слышите? (Вдали звуки набата.) Вы Сергeя не видeли?

Перелeшинъ. — Им-мeлъ, несравненное удовольствiе. Онъ, кажется, eдетъ на пожаръ. Равно и госпожа Ла. Лап-апинская.

Дарья Михайловна. — Ко мнe не зашелъ…

Перелeшинъ (уходя). — Этого не знаю. Не могу знать. (Уже съ балкона, громко и пьяно.) Не могу знать!

Дарья Михайловна (одна). — Во весь вечеръ не вспомнить… (Опускается къ столику.) Знаетъ, что я одна въ домe…

За дверью въ комнату Арiадны громкiе голоса, какъ бы шумъ борьбы.

Дарья Михайловна настораживается.

Игумновъ спиной распахиваетъ дверь и за руку выволакиваетъ Арiадну.

Другой рукой пытается вырвать у нея коробочку.

Игумновъ. — А я тебe говорю: отдашь.

Арiадна (отбиваясь). — Отстань! Сумасшедшiй!

Игумновъ. — Я? (Разжимаетъ ей пальцы.) Нeтъ-съ, это ужъ… кто-то другой.

Арiадна (бросается на него.) — Какъ ты…

Игумновъ въ раздраженiи отталкиваетъ ее, и такъ сильно, что она падаетъ на диванъ. Самъ онъ разсматриваетъ коробочку. Дарья Михайловна, до сихъ поръ неподвижная, вскакиваетъ и бросается къ нему. Съ балкона вбeгаетъ Полежаевъ.

Полежаевъ. — Сергeй?

Игумновъ (увидeвъ жену). — А, и ты тутъ. (Полежаеву, рeзко.) Вотъ тебe и Сергeй!

Полежаевъ (глядя на Арiадну, лежащую на диванe, головой въ руку.) — А-а!

Игумновъ. — Не зайди я случайно къ ней въ комнату… (Швыряетъ коробочку въ окно.) Черти полоумные! Фу! (Подходитъ къ столику, наливаетъ вина. Руки у него дрожатъ.) Возвышенности! Смерть! Любовь! А, да, можетъ, и правда такъ надо (Пьетъ. Подымаетъ голову на Дарью Михайловну.) И ты пришла. Молчишь, но у тебя въ глазахъ укоръ. Что-жъ, укоряй.

Дарья Михайловна. — Я ничего, Сережа…

Игумновъ. — О, Боже мой! (Слышенъ рожокъ автомобиля. Игумновъ какъ бы сбрасываетъ съ себя нeчто.) Ѣдемъ. Мы — на пожаръ. А тамъ видно будетъ.

Быстро выходитъ. Арiадна лежитъ недвижно. Полежаевъ сeлъ въ кресло, съ ней рядомъ; онъ закрылъ лицо руками.

Такъ продолжается нeкоторое время. Дарья Михайловна встаетъ, подходитъ къ Полежаеву, цeлуетъ его въ лобъ и удаляется. Спустя минуту Арiадна поворачиваетъ голову, приподымается.

Арiадна. — Ушелъ, рыцарь. Что я имъ, право? (Рeзко.) Да не хочу я, чтобъ меня спасали. И все тутъ. Не желаю. (Оглядываясь на Полежаева.) Вотъ, тоже… Благодeтель человeчества. Плачешь?

Полежаевъ. — Нeтъ.

Арiадна. — Угнетаемая невинность.

Полежаевъ (вдругъ встаетъ.) Ну, прощай, Арiадна.

Арiадна. — На пожаръ?

Полежаевъ (какъ бы разсeянно). — Нeтъ… такъ… вообще.

Арiадна. — То-есть какъ же?

Полежаевъ. — Я тоже не хочу, чтобы меня спасали.

Арiадна (удивленно). — Ничего не понимаю.

Полежаевъ. — Ну, и что-жъ? (Онъ теперь задумчивъ, какъ бы во власти какой-то мысли. Очень покойно). — Ненавидишь меня, и ладно.

Арiадна. — Даже радъ!

Полежаевъ. — Выйду, и все буду итти. Зайду въ рeку, и все буду итти, станетъ по горло… а потомъ ничего… И такъ будетъ покойно.

Арiадна. — Зачeмъ же… тебe?

Полежаевъ. — И меня приметъ вeчность. Если ты — и я.

Арiадна. — Погоди, Леонидъ, сядь… (Указываетъ мeсто рядомъ.)

Полежаевъ (садится и смотритъ на нее какимъ-то страннымъ взоромъ). — Ты теперь кажешься мнe очень далекой.

Арiадна (подавленно.) — Раньше ты этого не говорилъ.

Полежаевъ. – Со мной раньше такого не было.

Аріадна. ‑ Это самое и я чувствовала, когда… Да, но ты… тебe.

Полежаевъ. — Что же я? Нeтъ, ничего. (Встаетъ.)

Арiадна. — Постой. (Удерживаетъ его.) Ну вотъ, теперь ты… Ахъ, какая тоска.

Полежаевъ. — Мнe жаль тебя, Арiадна. Тeмъ болeе, что виноватъ я. Но ужъ теперь что же дeлать.

Арiадна. — Ты какъ странно говоришь. Мнe даже страшно. Да позволь… Я никакъ не ожидала. (Беретъ его за руку.) Почему такiя холодныя руки? Ты нездоровъ?

Полежаевъ. — Я — ничего.

Арiадна (взволнованно). — Ты все твердишь: ничего, ничего, а самъ какой-то оледенeлый… (Трясетъ его слегка за плечи, заглядываетъ въ глаза.) Да что съ тобою? Леонидъ? Ты съ ума сходишь? (Полежаевъ склоняетъ голову все ниже, къ колeнямъ, зажимаетъ лицо руками, и вдругъ валится головой впередъ, на коверъ. Съ нимъ истерика. Стоя на колeняхъ, съ головой въ рукахъ на коврe, онъ судорожно рыдаетъ въ этой нелeпой позe.) Леонидъ, ну погоди… Леонидъ, ну что-жъ это такое, я сама сейчасъ зареву! (Пытается его поднять.) Ну, что-жъ ты… (Вдругъ обнимаетъ его голову и тоже рыдаетъ.) Это я тебя замучила! Это я! Ахъ, если бы ты зналъ. Нeтъ, этого ты понять не можешь. (Садится съ нимъ рядомъ на коверъ, кладетъ его голову себe на колeни. Изступленно цeлуетъ его волосы.) Милые мои… волосы, плечики. Ты этого понять не можешь… Я, конечно, сама сумасшедшая. Я вeдь совсeмъ рeшила умереть. Ты очень страдалъ? (Полежаевъ продолжаетъ рыдать.) Даша тебя въ лобъ поцeловала. Значитъ, жалeетъ. Милый, милый!

Полежаевъ. — Арiадна, убей меня.

Арiадна. — Голова моя золотая. Нeтъ, не убей, ты живи, жить долженъ…

Полежаевъ. — Не знаю.

Арiадна. — Я ужасно мучалась все это время. Ну, Господи, какъ ужасно. Но я тебя безумно люблю, и любила… даже когда оскорбляла. Я знаю, что я дрянь.

Полежаевъ беретъ ея руку и цeлуетъ. Молчанiе.

Полежаевъ. — Ахъ, Арiадна…

Арiадна. — Опять плачешь.

Полежаевъ. — Нeтъ, я ничего не понимаю.

Арiадна. — Ну, хорошо. Ну, хорошо. Пройди по мнe.

Полежаевъ. — Что ты говоришь…

Арiадна. — Растопчи. А я умру. Если ты скажешь, я изъ окошка выброшусь.

Полежаевъ. — Эти слова… такiя… (Обнимаетъ ее. Оба плачутъ.)

Арiадна (нeсколько оправившись.) — Легче сейчасъ? Тебe? Легче?

Полежаевъ (тихо). — Да.

Арiадна. — И мнe.

Полежаевъ. — Хорошо, что нeтъ никого.

Арiадна (подымается). — Встань. (Подымаетъ его за руку, полуобнявъ, ведетъ къ дивану.) Лягъ. Ты вeдь мой? Погоди, погоди… Только бы такъ остаться. (Закрываетъ себe голову, точно боясь, что что-нибудь измeнится.) Я тебя опять люблю. Безумно… И ты, ты? Ахъ, а то… А вдругъ все-таки нужно умереть?

Полежаевъ. — И я.

Арiадна. — Такая любовь, какъ у меня, сильнeе… Да, въ головe все путается, плохо говорю. Если бы не Сергeй, я бы выпила. Я, стало быть, жива. Ты бы тоже себя убилъ?

Полежаевъ. —Да.

Арiадна. — Я почувствовала. Но теперь — нeтъ. Ты живъ (Задумалась. Потомъ идетъ къ двери.) Погоди… Я сейчасъ.

Полежаевъ. — Куда ты?

Арiадна. — Нeтъ, ничего. Ты боишься?

Полежаевъ. — Зачeмъ… идешь?

Арiадна. — Можетъ быть, глупо… Я минуту посижу въ своей комнатe, вотъ такъ, одна. Потомъ приду. И вообще все посмотрю… какъ здeсь… будетъ. (Уходитъ.)

Полежаевъ (встаетъ, подходитъ къ окну). — Разсвeтъ! (Отдергиваетъ портьеру. Въ комнатe становится еще свeтлeе.) Какъ пахнетъ!

Входитъ Генералъ.

Генералъ. — Не дошелъ. Не дошелъ-съ, все уже кончилось. Видимо, наши молодцы.

Полежаевъ (растерянно). — А, пожаръ…

Генералъ. — А-ха-ха… маленькое деревенское развлеченiе. Двe риги, солома прогорeла… Но, конечно, наши не дали ходу… ну, я такъ себe представляю… огню. А вы что же-съ? Гдe же супруга?

Полежаевъ. — Я, да… она. Она тутъ.

Генералъ. — А вы немного… не въ себe какъ-то?

Полежаевъ. — Напротивъ, я… Я, она.

Входитъ Арiадна. Вдали слышенъ рожокъ автомобиля.

Арiадна. — Генералъ!

Генералъ. — Все кончилось. Спектакль!

Арiадна (сiяя блестящими отъ слезъ глазами, осматриваетъ комнату). — Здeсь свeтъ, утро.

Полежаевъ (ей). — Ну?

Арiадна (идетъ къ нему). — Какое утро, свeтъ…

Полежаевъ. — И хорошо?

Арiадна. — Здeсь чудно. Здeсь все прекрасно. (Плачетъ.) Все прекрасно.

Входитъ Игумновъ.

Игумновъ (бросаетъ фуражку, садится въ кресло). — Генералъ, васъ Алексeй Николаичъ ждетъ. Ф-фу!

Арiадна (указывая въ окно Полежаеву). — Утренняя звeзда.

Игумновъ (обертываясь къ нимъ). — Арiадна! (Минуту смотритъ молча.) Что же… Да. У васъ другiя лица.

Полежаевъ (Арiаднe). — Помнишь? Эту звeзду я встрeчалъ за книгами.

Игумновъ. — Новыя лица! Новыя лица!

ДѢЙСТВIЕ ЧЕТВЕРТОЕ.

Комната и обстановка предшестующаго акта. Четыре часа дня — блeдно-солнечнаго, безвeтреннаго. Въ окнахъ далекiй пейзажъ — мирный видъ сельской Россiи. На письменномъ столe подносъ со стаканами чая, вареньемъ, медомъ. Сюда перешли изъ столовой — послe затянувшагося деревенскаго обeда — покурить, поболтать Генералъ, Полежаевъ, Машинъ, Дарья Михайловна.

Машинъ(снимаетъ съ роговъ надъ диваномъ небольшую двустволку). — Папашино еще ружьецо?

Полежаевъ. — Да. Остатки прежней воинственности.

Машинъ (прицeливаясь въ окно). — Прикладистое.

Полежаевъ. — Бьетъ далеко, но стрeлять трудно. Калибръ маловатъ.

Машинъ. — А вотъ… лисичекъ скоро… перваго сентября… у насъ открытiе охоты. Тутъ, недалеко.

Полежаевъ. — Милости прошу ко мнe завтракать.

Генералъ. — Для меня, долженъ сказать, весьма прiятно ваше намeренiе… остаться тутъ на зиму. Знаете, у насъ какъ: выборы прошли, а тамъ, къ настоящей-то къ зимe, помeщички кто въ Ниццу, кто въ Каннъ. Я и самъ не прочь, но въ нынeшнемъ году не придется. Да вы вeдь и въ гласные баллотируетесь? А-ха-ха… прокатимъ, прокатимъ.

Полежаевъ. — Мнe такъ совeтовали. Говорятъ, жить въ деревнe, надо общественными дeлами заниматься. Хотя, конечно, я мало въ этомъ свeдущъ.

Генералъ. — Я смeюсь, ну, разумeется, смeюсь. А-ха-ха. (Наставительно.) Въ деревнe нужны культурныя, интеллигентныя силы. Я, напримeръ, занятъ сейчасъ сельскохозяйственными школами. Это, я вамъ доложу, дeло новое, и нашимъ общественнымъ дeятелямъ не такъ-то по плечу.

Разговоръ ведется на-ходу. Генералъ взялъ Полежаева подъ руку и послeднiя слова говоритъ въ дальнемъ углу. Тамъ останавливается, что-то объясняя, хохоча. Машинъ подходитъ къ окну, недалеко отъ Дарьи Михайловны, и, взявъ большой бинокль, всматривается въ горизонтъ. Дарья Михайловна шьетъ.

Машинъ. — А гдe же муженекъ?

Дарья Михайловна. — Пообeдалъ, ушелъ. Гдe-нибудь бродитъ. (Горько.) Богъ его знаетъ, гдe.

Машинъ. — Вонъ она… и Усачевка. Трофимычъ ужъ строиться началъ послe пожара. Мeсяцъ пройдетъ… и какъ не бывало ничего. Вашъ-то, Сергeй Петровъ, очень тогда старался. Молодцомъ. Могъ бы медаль получить.

Дарья Михайловна. — Что ужъ тамъ медаль, Иванъ Иванычъ. Это онъ съ налету, по горячности. А-то мало совсeмъ сталъ работать, хозяйство запустилъ. Говоритъ, скучно здeсь. Все опостылeло. Даже хочетъ въ Москву перебираться; буду, говоритъ, за пятьдесятъ рублей служитъ, такъ хоть въ театръ схожу, музыку послушаю.

Полежаевъ. — Въ Москвe трудно. Въ Москвe… народу много.

Дарья Михайловна. — А мeсто развe найдешь? Да и такъ-то сказать: поглядeлъ онъ на все на это (показываетъ вокругъ), на барскую жизнь. Мы вeдь не тe люди, что они… Леонидъ, Арiадночка. А онъ тянется.

Машинъ. — Наше дeло простое. Знаете. Посeялъ ржицы, овсеца. Убралъ.

Подходятъ Генералъ и Полежаевъ.

Полежаевъ. — Вы мнe говорите о разныхъ умныхъ и серьезныхъ вещахъ. Я слушаю. Но, признаюсь, взглянешь въ окно, на этотъ свeтлый пейзажъ, и мысли отклоняются. Вспомнишь о томъ, что къ дeлу не относится.

Генералъ. — А это, знаете ли, мечтательно-романтическая жилка въ васъ есть… а-ха-ха.

Полежаевъ (останавливается, подходитъ къ окну). — Нeсколько лeтъ назадъ мы жили съ Арiадной въ Ассизи. Тамъ мeсто высокое, видна вся Умбрiя.

Дарья Михайловна. — Гдe это… Ассизи?

Полежаевъ. — Въ Италiи. Городокъ и старинный монастырь. Тамъ, Дашенька, нeкогда подвизался св. Францискъ, великiй милостивецъ. Да. Мнe и вспомнилось. Тамъ видна съ высоты вся долина, полная необыкновенной тишины. Бывали дни именно какъ сейчасъ — опаловые, перламутровые; вдругъ выглянетъ солнышко и заиграетъ гдe-нибудь вдали пятномъ; или за десятки верстъ прольется дождемъ тучка, и этотъ дождь какъ-то виситъ, недвижно, сeроватой сeткой. И такъ же, какъ изъ окна читальни, гдe передъ обeдомъ я читалъ о жизни святого, маячила далекая Перуджiя.

Генералъ. — Весьма поэтически, хотя, конечно… и далеко отъ всякихъ земствъ.

Полежаевъ. — Вeроятно, Душа святого оставила свой слeдъ въ той мeстности. Нигдe не видeлъ я подобной чистоты, безмятежности. Мнe кажется, что всякiй, кто измученъ, обрeлъ бы тамъ миръ.

Дарья Михайловна. — Я нигдe не бывала. Не только въ Италiи, а и въ Москвe-то всего разъ. (Откусывая нитку.) Такъ и проживешь, ничего не зная. Иванъ Иванычъ, вы вeдь тоже рeдко отсюда выeзжали?

Машинъ. — Не часто… Такъ, въ округe приходится, а въ Москву рeдко. (Какъ бы припоминая.) Годковъ, пожалуй… пятнадцать.

Дарья Михайловна. — Живетъ, живетъ человeкъ, да и возропщетъ. Прямо говорю, возропщетъ.

Полежаевъ. — Ахъ, конечно, бываетъ.

Машинъ. — Iовъ-то… возропталъ, а потомъ все же-таки… смирился.

Дарья Михайловна. — Iовъ. Хорошо про Iова говорить, это когда было. А тутъ живешь, трудишься, только и знаешь, что работа да забота, а къ чему все? (Глотая слезы.) И жизни не видишь.

Машинъ. — Богу-то виднeе. По-нашему… по-христіанскому… роптать грeхъ.

Дарья Михайловна. — Это и папаша покойный въ церкви говорилъ. Проповeдь по бумажкe читалъ. Да это-жъ все слова.

Полежаевъ. — Да. Но что скажешь ты лучше этихъ словъ?

Машинъ. — И не слова… ежели мы… вeрующiе.

Генералъ (перелистывая иллюстрированный журналъ). — Une querelle tout à fait théologique. А-а, говоря откровенно, я мало въ этомъ понимаю. Всe эти Iовы и прочее… не по моей части.

Изъ балконной двери входятъ Лапинская, за ней Арiадна и Саламатинъ.

Они съ ракетками въ рукахъ.

Лапинская (представляетъ шансонетную пeвицу, покачивая боками, дeлаетъ полукругъ по комнатe. Напeваетъ):

Je suis une petite cocotte d’Amerique,

Je traverse en bateau L’Atlantique

Дарья Михайловна забираетъ шитье и уходитъ.

Генералъ. — Браво!

Арiадна (Саламатину). — Вы, пожалуй, играете и лучше меня…

Саламатинъ (кладетъ ракетку). — Въ этомъ не можетъ быть сомнeнiй.

Арiадна (горячо). — Положимъ, я-то въ этомъ сомнeваюсь. И если бы не надо было Лапe уeзжать… (Подходитъ къ мужу.) Ты знаешь, мы послeднiй сэтъ шли съ нимъ поровну. У него пять геймовъ, и у меня.

Полежаевъ (отчасти разсeянно, какъ бы думая о другомъ). — Великолeпно, мой другъ. (Цeлуетъ ея руки.)

Арiадна (быстро, негромко). — Какъ себя чувствуешь?

Полежаевъ (не выпуская ея руки). — Очень хорошо. Я сейчасъ только разсказывалъ, какъ мы жили съ тобой въ Ассизи.

Арiадна. — Ахъ, Ассизи! (Тоже задумывается, какъ бы слегка взволнованная.)

Лапинская (генералу.) — Я могу и англiйскую шансонетку представить, и русскую. (Наигрываетъ на пiанино и напeваетъ какую-то чепуху, якобы по англiйски.) Это мой собственный англiйскiй. У меня и польскiй свой.

Арiадна (какъ бы про себя). — Тамъ все чудесно!

Лапинская (генералу). — Бендзе панъ таки ласковъ, возьме меня до станцiи?

Генералъ. — А-ха-ха… хотите сказать — на поeздъ?

Саламатинъ (смотритъ на часы). — Рано. Мы васъ доставимъ въ сорокъ минутъ.

Арiадна (подходитъ къ Лапинской, нeжно). — Ты чего это? Ты чего юродствуешь?

Лапинская. — Воля моя такая.

Арiадна. — Сама ревeла…

Лапинская. — Ревeла, да не про твое дeло.

Полежаевъ. — Ты, Лапа, похожа на какую-то дeвченку, хотя тебe и двадцать пять, которую можно надрать за уши.

Лапинская (беретъ нелeпый аккордъ и заканчиваетъ.) Вотъ я такая и есть. Просто шутенокъ. Смeшная личность.

Полежаевъ. — Оставалась бы у насъ еще. Не горитъ вeдь?

Лапинская. — Благодарствуйте, дяденька. Мнe у васъ очень хорошо… (Задумчиво.) А теперь пора. «Пора, мой другъ, пора, покоя сердце проситъ».

Полежаевъ. — Подумаешь! Будешь танцовать, нервничать, по ресторанамъ ходить.

Лапинская. — Нeтъ, ужъ ладно. Не сбивайте дeвушку.

Генералъ. (Полежаеву). — Если признать, что у насъ есть еще время, то я не прочь бы посмотрeть ваши работы въ саду — на почвe, такъ сказать, внесенiя культуры въ дeло садоводства.

Полежаевъ. — Надо мной всe тогда смeялись, но въ общемъ я научился и обрeзкe, а теперь крашу стволы известью. Если угодно, взглянемъ.

Генералъ. (Саламатину). — А машину пусть подадутъ сюда. И мы… домчимъ мигомъ Татьяну Андреевну. А-ха-ха…

Машинъ (Полежаеву, выходя съ нимъ вмeстe). — Яблоня… уходъ любитъ.

Генералъ. — Посмотримъ, посмотримъ.

Выходятъ.

Лапинская (Арiаднe). — Это Леонидъ твой вретъ. Я по ресторанамъ шляться не буду.

Арiадна (ласково). — Благочестивой стать собираешься?

Саламатинъ. — Какъ вамъ угодно, Арiадна Николаевна, мы съ вами должны сыграть въ биксъ.

Арiадна (смeясь). — Нынче не удастся.

Саламатинъ. — Тeмъ лучше. Я пока поупражняюсь.

Выходитъ.

Арiадна (вслeдъ). — Кiи въ столовой, на буфетe, должно быть. (Смeется.) — Вотъ ужъ не упуститъ минуты.

Лапинская (задумчиво). — Черезъ десять лeтъ этотъ молодой человeкъ будетъ вице-губернаторомъ.

Арiадна (подходитъ и обнимаетъ ее). — Ахъ ты, Лапка ты моя сердешная. Болтунъ мой.

Лапинская. — То болтунъ, то дeвченка. Такъ весь вeкъ щенкомъ и проживешь.

Арiадна. — Ну, я тебя очень люблю.

Лапинская. — Ты теперь счастливая, и всeхъ любишь.

Арiадна. — Не всeхъ. (На минуту задумывается.) Ты это сказала будто съ упрекомъ.

Лапинская (живо). — Нeтъ, нeтъ, безъ всякаго упрека.

Арiадна (горячо, со слезами въ голосe). — А… а я вeдь… совсeмъ было… и какъ это странно, ахъ почти чудо, что меня Богъ спасъ.

Лапинская. — Конечно, Богъ спасъ.

Арiадна. — Нeтъ, пойми: ну на что я годна? Только любить. Но ужъ какъ! На небe остаются знаки такой любви.

Лапинская. — Отравиться хотeла. Я понимаю.

Арiадна. — Да, но и онъ… То-есть меня Сергeй удержалъ, случайно. А потомъ такъ вышло, что я поняла… (конфузливо.) Ну, всетаки, какая-бъ я ни была, и сумасшедшая, и грубая иногда… всетаки Леонидъ тоже… я поняла, что не безразлична ему.

Лапинская (съ улыбкой.) — Твой Леонидъ безъ тебя — нелeпое зрeлище. (Пауза. Арiадна задумалась.) Это великое счастье. (Вздохнувъ.) Вы вмeстe должны быть.

Арiадна. — Я вотъ и живу сейчасъ… Ужъ не знаю, все какое-то особенное.

Лапинская (беретъ отдeльныя ноты на клавiатурe). — А я визиря своего отшила.

Арiадна. — Что-жъ у васъ произошло такое?

Лапинская. – Да то и произошло, я ему все отписала. Нeтъ, будетъ съ меня.

Прiотворяется дверь изъ залы, выглядываетъ голова Саламатина.

Саламатинъ. — Виноватъ, Арiадна Николаевна, вспомнилъ: въ третьемъ геймe вы аутъ сдeлали, а мы засчитали его какъ райтъ.

Арiадна (машетъ на него рукой.) — Какой скучный!

Саламатинъ. — Оттого и вышло, что сэтъ шелъ въ ничью.

Арiадна (вскакиваетъ, рeзко.) — Ну, хорошо, потомъ.

Саламатинъ. — А выиграть долженъ былъ я.

Арiадна. — Никакого аута я не дeлала. (Саламатинъ затворяетъ за собой дверь, но неплотно.) Право, опять было разсердилась. (Лапинской.) Постой, почему-жъ ты ему… отписала?

Лапинская (наигрывая, сквозь слезы.) — Очень просто. Мы такъ и условились — жить лeтомъ порознь. Если это серьезно съ его стороны, то съ нимъ собирались вмeстe поселиться. Но я скоро увидeла… Однимъ словомъ, очень ему нужна такая, какъ я. Мало онъ ихъ зналъ? Такъ, забава, пустякъ.

Арiадна. — Да позволь, можетъ, это фантазіи просто?

Лапинская. – Фантазіи! Мы видeлись. Онъ и самъ не отрицаетъ. Знаешь, то, да се, да это… Нeтъ, я такъ не хочу. (Смахиваетъ слезы.) И вотъ я съ горкимъ чувствомъ уeзжаю. Развe то думала, когда eхала сюда?

Аріадна. ‑ Ахъ, что мы знаемъ… Все тайна, все судьба.

Лапинская (обнимаетъ ее). — Арiадна, милая, ты такая милая! Сумасшедшая моя головушка! (Плачетъ).

Арiадна. — Путь нашей жизни — тайна. Пусть сумасшедшая. Я ужъ такая. (На глазахъ слезы.) Ты къ намъ счастливая прieхала.

Лапинская. — Ну, ты тогда погибала. Теперь наоборотъ.

Арiадна. — И еще Сергeй, Даша…

Лапинская. — Ахъ, это мнe тяжело.

Арiадна. — Все невольно. Все — сплетенiе страданiй, счастья.

На балконe, мимо оконъ, проходитъ Дарья Михайловна. Лапинская видитъ ее.

Лапинская. — Ты замeтила, Дарья Михайловна вышла, когда мы вошли?

Арiадна (тихо). — Да.

Лапинская. — Избeгаеть меня. Я понимаю. Мнe бы хотeлось… я все собиралась до отъeзда съ ней поговорить. (Встаетъ, громко.) Дарья Михайловна!

Дарья Михайловна (входитъ, Арiаднe.) — Леонидъ все генералу свои работы показываетъ.

Арiадна. — Да ужъ пора бы и возвращаться. Скоро Лапe eхать.

Дарья Михайловна. — Это, значитъ, автомобиль…

Лапинская (смущенно). — Вы тутъ на всю зиму?

Дарья Михайловна (съ удивленiемъ). — Мы всегда здeсь живемъ.

Лапинская (Совсeмъ смeшавшись.) — Фу, я какiя глупости говорю. (Быстро подходитъ и жметъ ей руку) — Я просто только хотeла… Я хотeла вамъ сказать, что передъ вами… однимъ словомъ…

Дарья Михайловна. — Что вы, что вы.

Лапинская. — Милая Дарья Михайловна, я могу вамъ прямо въ глаза смотрeть. (Припадаетъ къ ея плечу). Вы какъ будто ко мнe…

Дарья Михайловна (полуобнимаетъ ее, но сдержанно.) — Я ничего противъ васъ не имeю.

Лапинская. — Мнe ужасно непрiятно было-бы, если бы вы… ну, вы могли меня считать за какую-то распущенную дeвченку.

Дарья Михайловна. — И не думала.

Арiадна (Лапинской). — Это все фантазiи.

Лапинская. — Ничего толково не умeю сдeлать.

Саламатинъ (входитъ изъ залы, Лапинской.) — У васъ вещи уложены?

Лапинская. — Не безпокойтесь.

Саламатинъ. — Нисколько не безпокоюсь. Опаздывать будете вы, а не я. (Подходя ближе.) Гдe три женщины, или двe, или одна — обязательно слезы.

Лапинская. — Ош-шибаетесь, молодой человeкъ. (Длинно и дерзко показываетъ ему носъ.) Ни м-малeйшихъ. А? Не можемъ мы поговорить? Слезы! Вы и плакать-то не умeете.

Съ балкона входятъ Генералъ и Полежаевъ.

Генералъ. — Я и тогда говорилъ, что смeяться надъ попытками культурной работы въ деревнe не слeдуетъ. А то, что вы мнe показывали, лишь сильнeй меня убeждаетъ въ этомъ. Значитъ, въ земство? Баллотируемъ?

Полежаевъ (улыбаясь.) — Истина, генералъ, въ земледeльческомъ трудe?

Генералъ. — Истина въ общественности, въ работe для устроенiя человeчества, и — въ разумномъ пользованiи благами… а-ха-ха… благами жизни. Но въ разумномъ, замeтьте! Безъ всякихъ этихъ истерiй и надсадовъ россiйскихъ.

Лапинская (быстро вскакиваетъ и опять дeлаетъ туръ по комнатe).

Je traverse en bateau l’Atlantique!

Генералъ (хохочетъ). — А? Взгляните на эту жизнерадостность!

Лапинская. — Меня сейчасъ вашъ юноша Богъ знаетъ въ чемъ упрекалъ.

Генералъ. — И напрасно-съ. Вполнe напрасно васъ упрекать.

Полежаевъ (вынимая часы.) — Я только не могу понять, почему такъ спeшатъ? Всего половина пятаго.

Саламатинъ. — Ничего подобнаго. Пять.

Полежаевъ (смутившись.) Ахъ, да… у меня по обыкновенiю отстаютъ часы.

Лапинская. — Ну, прощай. (Обнимаетъ его.) Часики остаютъ, это ужъ такъ тебe полагается. Одно слово Полежаевъ, значитъ, на одномъ боку лежитъ. Пиши о своемъ Рафаэлe, да яблони рeжь. А хочешь, я во всеуслышанiе тебя осрамлю?

Полежаевъ (цeлуетъ ее въ лобъ). — То, что моя фамилiя Полежаевъ, еще не столь позорно. Ну, срами.

Лапинская. — Ходили это они разъ, ходили съ Арiадной по музею, кажется, въ Берлинe. Онъ и замучился. Говоритъ: иди одна, я тутъ посижу, у колоны. Хорошо. Она ушла. Съ полчаса одна была. Вернулась — онъ голову къ колоннe — и разводитъ. Прямо похрапываетъ. Ахъ ты, любитель искусствъ!

Полежаевъ (смeясь). — Это доносъ.

Лапинская. — Да ужъ теперь оправдывайся. (Цeлуетъ Арiадну.) Прощай, моя Арiадна. Тебe за все спасибо.

Входитъ Игумновъ съ букетомъ въ рукe.

Игумновъ. — А я думалъ — опаздаю. (Подаетъ ей цвeты). Это вамъ. На дорогу.

Лапинская (серьезно.) — Благодарю васъ, Сергeй Петровичъ. (Жметъ ему руку).

Игумновъ. — Да. (Задумчиво.) Вамъ на дорогу. Лучшее, что могъ я найти.

Саламатинъ (беретъ фуражку.) — Кажется, сантиментальные обряды кончены. Впрочемъ, въ деревнe еще садятся передъ отъeздомъ.

Лапинская (Выходя, подымаетъ надъ головой букетъ, слегка киваетъ имъ оставшимся). — Прощайте, милые, хорошiе, черные и бeлые.

Генералъ (Саламатину). — Надeюсь, что на поворотe, гдe шоссе… а-ха-ха… не вытряхнемъ барышню?

Саламатинъ. — Не безпокойся.

Лапинская. — И вамъ, и вамъ! (Машетъ букетомъ въ четыре угла комнаты). И вамъ!

Всe входятъ, Игумновъ и Дарья Михайловна остались. Нeкоторое время молчатъ. За сценой голоса уeзжающихъ; слышно, какъ спорятъ изъ-за чемодановъ. Автомобиль пробуетъ свой рожокъ.

Дарья Михайловна. — Ты, эти цвeты… гдe…?

Игумновъ. — Зачeмъ?

Дарья Михайловна. — Сергeй, взгляни на меня. Подыми голову.

Игумновъ (подымаетъ.) — Вотъ я какой.

Дарья Михайловна. — Господи!

Закрываетъ лицо. Быстро выходитъ.

Игумновъ (одинъ.) — Мое лицо ее напугало. А всего она еще не знаетъ.

Входятъ Полежаевъ и Арiадна.

Полежаевъ (полуобнимаетъ Игумнова.) — Ну?

Игумновъ. — Та-акъ! (Беретъ его, какъ борецъ, слегка подымаетъ, неестественно улыбаясь. Наконецъ, крeпко ставитъ на землю.) Вотъ.

Арiадна. — Покатила наша Лапка. У самой слезы, а сама все дурачится.

Полежаевъ (отходитъ къ столу, гдe лежатъ книги и снимки). — Туго ей стало что-то, послeднее время.

Игумновъ. — Туго всeмъ.

Полежаевъ. — Да, не особенно легкая штука — то, что называемъ мы жизнью.

Игумновъ. — Меня скоро тоже будете провожать.

Полежаевъ (перебирая гравюры.) — Куда же?

Игумновъ. — Да куда-нибудь далеко.

Арiадна. — Какъ же такъ, Сергeй?

Игумновъ. — Всeхъ я замучилъ — себя, жену. Довольно. А куда — посмотримъ. (Дeлаетъ шагъ къ двери.) Вотъ тебe, Леонидъ, и путь жизни.

Уходитъ.

Арiадна. — О чемъ онъ сказалъ?

Полежаевъ. — У насъ былъ съ нимъ одинъ разговоръ. Тогда я погибалъ, и мнe казалось, что онъ стоитъ твердо. Лапа беззаботно хохотала.

Арiадна. — Господи, Господи!

Полежаевъ. — Но теперь то, что пережили мы съ тобой, имъ предстоитъ, Игумнову и Дашe. Дай Богъ имъ силъ.

Арiадна. — А мы пережили?

Полежаевъ. — Да. Ты сомнeваешься.

Арiадна (улыбаясь взволнованно.) — Но я все что-то плохо понимаю. Какъ послe болeзни.

Полежаевъ продолжаетъ перекладывать снимки. Арiадна подходитъ

къ нему и кладетъ руку на плечо.

Полежаевъ (выбираетъ два снимка и закрываетъ подписи подъ ними.) Двe картины, разныхъ художниковъ. Это «Передача ключей св. Петру», а тутъ «Бракосочетанiе Богородицы». Въ композицiи есть общее. Которая лучше?

Арiадна (внимательно всматривается, какъ бы стeсняясь сказать). — Погоди… сейчасъ. (Робко). По моему, эта. (Указываетъ на «Передачу ключей».)

Полежаевъ. — Ахъ, какъ же ты не видишь? Развe можно равнять композицiю? И какой тутъ ритмъ! И эти арки къ чему? Только глазъ раздражаютъ. Рафаэль и Перуджино!

Арiадна (смущенно). — Конечно, наврала.

Полежаевъ. — Тебe понравилось, что тутъ флорентiйцы наши изображены. (Указываетъ пальцемъ). Да не въ однихъ, братъ, флорентiйцахъ дeло.

Арiадна. — Какъ ты правильно сказалъ, здeсь композицiя… Я этихъ арокъ и не замeтила.

Полежаевъ (беретъ ее за руку.) — Зато я кое-что замeтилъ.

Арiадна. — Что замeтилъ?

Полежаевъ. — Ты теперь прежняя, милая Арiадна Покорная.

Арiадна. — И ты…

Полежаевъ. — То ужасное… Можетъ быть, Богъ испытывалъ насъ. И Ему не было угодно, чтобы мы погибли.

Арiадна. — Я думала тогда — конецъ.

Полежаевъ. — Я доставилъ тебe страшныя мученiя. Ты простила.

Арiадна. — Да.

Полежаевъ. — Потому, что пожалeла. (Молчанiе.) Можетъ быть, какъ и всeхъ пожалeть надо.

Арiадна. — Мнe опять открылась… моя любовь.

Полежаевъ. — Какъ сейчасъ странно!

Арiадна (въ волненiи.) — Очень, очень. Необыкновенно.

Полежаевъ. — Не самую-ль судьбу мы ощущаемъ? Страшное, прекрасное?

Арiадна. — Не знаю. Я сейчасъ заплачу.

Полежаевъ. — Мы не знаемъ нашей жизни. Будущее намъ закрыто, какъ и всeмъ. Что ждетъ близкихъ намъ, какъ и насъ самихъ? Смерть, горе такъ же придутъ въ нежданный часъ.

Арiадна. — Пусть, я готова.

Полежаевъ (покойнeе.) — Но сейчасъ свeтлыя тeни вокругъ. Волшебный вечеръ. Въ золотeющихъ облачкахъ я ощущаю нашу молодость, скитанiя, Италiю. Ну, пускай, пусть былъ я грeшенъ, неправъ… но мы не отреклись отъ лучшаго, что было въ нашей жизни. Я вспоминалъ нынче Ассизи…

Арiадна стоитъ у пiанино. Потомъ садится и слегка наигрываетъ простенькую итальянскую мелодiю. Полежаевъ подходитъ. Она оборачиваетъ къ нему лицо, полное слезъ.

Арiадна. — Вотъ, въ Римe утро, солнце. Тепло, въ тeни влага. Мы подымаемся на Монте-Пинчiо. Тамъ, у ограды нищiе, слeпые сидeли… у одного скрипочка, у другого — въ родe гармонiи. Они это самое играли.

Полежаевъ. — Сны! Золотые! (Арiадна закрываетъ лицо руками.) Ты плачешь?

Арiадна. — Да. Je t’aime.

Content

Зайцев Борис Константинович Ариадна

АРIАДНА

ДѢЙСТВIЕ ПЕРВОЕ

ДѢЙСТВIЕ ВТОРОЕ

ДѢЙСТВIЕ ТРЕТЬЕ

ДѢЙСТВIЕ ЧЕТВЕРТОЕ.