Ольга Арсеньева

Самая желанная

ПРОЛОГ

В телефонной трубке хрипел и задыхался едва слышный мужской голос:

— Помогите, умоляю… Я в машине… Очень много крови. Моя жена… Рита… Ее убили… Не могу говорить… больно…

— Где вы находитесь, синьор? Назовите адрес!

Свистящее дыхание, стон, тишина.

Диспетчер службы происшествий Рима Нина Ламани, вопросительно посмотрев на сидящих за пультами коллег, включила трансляцию. В комнате, украшенной гирляндами серебряной канители и рождественскими бело-красными флагами, повис усиленный динамиками стон.

— М-м… очень больно! Помогите скорее… прошу вас.

Часы под сверкающим пожеланием «Buon Natale!» [Счастливого Рождества (ит.).] показывали 22.00. Младший сержант Дина Корто — с непривычно ярко подведенными глазами и нарядной заколкой в тщательно уложенных волосах — только что сварила кофе и высыпала в вазочки разноцветное печенье. Все это вместе — запах кофе, ванили, искрящиеся гирлянды, пушистые ресницы Дины и цифры на часах — создавало атмосферу праздничной приподнятости, в которой прерывающийся, молящий о помощи голос казался неуместной шуткой из серии радиоужасов.

— Где вы находитесь, синьор? Назовите район, улицу.

— Ничего не вижу. Здесь темно. Дождь… Рита… Рита…

Нина Ламани нажала кнопку вызова начальника смены и машинально поправила пышно взбитые по случаю торжественного дня кудряшки.

Через пару секунд в дверях появился сорокалетний атлет Ферри Джовано. Семеро дежурных диспетчеров повернули к нему встревоженные лица, а Нина нетерпеливо протянула трубку.

— Вас слушает капитан Джовано. Что произошло? — спросил он спокойно и четко.

— Где вы? Как вас зовут? Марка вашей машины? — настойчиво спрашивал капитан, добиваясь хоть какой-то вразумительной информации.

— Элмер… — Мужчина дышал с трудом, собирая силы для каждого слова. — Я свернул с улицы Номентана к шоссе… Хотел сократить путь… Здесь кругом заборы… Помогите, скорее… Прошу вас… Он стрелял в меня и Риту… Она беременна…

Ферри Джовано почувствовал, как мгновенно вспотела его ладонь, сжимавшая трубку, и сердце глухо ударило тревогу.

— Дружище Эл! Потерпи еще немного. Будь молодцом, парень. Ты должен помочь нам и Рите. — Джовано нажал кнопку тревоги: — Дежурную машину «скорой помощи» в переулок Хорке. Двое потерпевших с пулевыми ранениями. Рита и Элмер Вествуд.

— Кто-кто? — оживился дежуривший в эту ночь в диспетчерской корреспондент криминальных новостей Боб Сандрюс. — Элмер? Элмер Вествуд? Ого! Это действительно сенсация, детка! — Он подмигнул Дине и подтолкнул к дверям разомлевшего в тишине оператора. — Живо, Риччи, в машину!

Взглянув на часы, Боб кивнул всем с порога:

— Buon divertimento! Желаю приятно провести время!

Они успели как раз вовремя. Темный переулок забит полицейскими и санитарными машинами. В свете мигалок накрапывающий дождь казался голубым, а все вокруг — глухие заборы, фабричные строения за ними, чавкающая под ногами грязь и приткнувшийся к обочине автомобиль — декорациями мрачного фантастического фильма.

Риччи тут же проводил камерой санитаров, грузивших в медицинский фургон носилки с женщиной, успев скользнуть по ее лицу, скрытому кислородной маской. Затем переметнулся к «ланчиа», из которого осторожно вытаскивали находящегося без сознания мужчину. Он был в черном смокинге и бабочке. Прилипшие к ногам брюки казались мокрыми, а на сиденье, на светлом бархате обивки чернела лужа крови. Риччи, подгоняемый торопливыми комментариями Боба, вещавшего в микрофон, прицелился объективом из-за спин санитаров в лицо раненого. Голова откинулась, вздернув окровавленный подбородок, и густые русые волосы волной легли на голубоватую ткань носилок. Да, это был Вествуд, чье лицо всего час назад улыбалось с экранов миллионам телезрителей.

Боб проводил носилки вплоть до двери фургона с красным крестом. Одна «скорая» увезла женщину в специальный госпиталь для рожениц, другая Вествуда — в клинику экстренной хирургии. Через пять минут на «сцене» трагического спектакля остались лишь полицейские, занятые своим кропотливым делом. Боб, буквально прилипший с расспросами к возглавляющему криминальную группу комиссару Курбе, остался доволен полученной информацией. Найдя выгодный фон, он встал перед камерой:

— Давай, Риччи, чтобы захватить «ланчиа» и снующих копов. Пошел!

«Мне удалось получить кое-какие сведения от комиссара, ведущего расследование на месте ужасающего преступления. Уже известно, что человек в маске Санта-Клауса остановил машину Элмера Вествуда, едущего со своей женой Ритой Гватичелли делла Форте на дружескую вечеринку. Не говоря ни слова, он выстрелил в открытое окно машины: вначале в женщину, а потом в сидящего рядом мужчину. Мотивы преступления пока остаются загадкой. Но мы можем надеяться, что очень скоро злодей попадет в руки правосудия — полицейским удалось обнаружить вещь, дающую возможность установить его личность…»

— Стоп, Риччи. Теперь пройдись еще по машине — там, на кресле, где сидела женщина, и под ним — галлоны крови. Очень эффектно выглядит на светлой обивке…

Боб закурил, затягиваясь с особым удовольствием от сделанного «убойного» репортажа, а еще от того, что его собственная кровь до капельки при нем и жизнь, соприкоснувшаяся с чужой бедой, несказанно сладка.

— Вот так праздничек вышел у Вествуда… — бормотал Риччи, снимая окровавленный «ланчиа» и мрачную панораму вокруг. — Впервые вижу, чтобы мужику так не повезло… Сидел бы сейчас под елочкой с женой, поглаживая ей животик…

— Ну ты романтик, Риччи! Переходи в передачу для домохозяек. — Боб щелчком послал окурок в лужу и ухмыльнулся. — А с точки зрения циника, можно предположить, что везунчику Элу опять подфартило. Ведь его женушка, как известно, владеет огромным капиталом. К тому же крошка — русская моделька, с которой он так скандально расстался, — очень недурна. Может, он и не хотел бросать ее, а? Может, и она пожалеет несчастного вдовца-миллионера? И мы снимем свадебный репортаж… — Боб напел первые такты свадебного марша и задумался. — Дорого я дал бы, чтобы увидеть сейчас лицо этой куколки!

Кристи взяла у Джено протянутый ей бокал вина и села на диван поближе к жарко полыхающему камину, даже не улыбнувшись в знак благодарности. Брови Джено удивленно поднялись: вот уже несколько месяцев он чуть ли не ежедневно встречал синьорину Ларину в съемочных павильонах или в обыденной жизни, но ни разу не приходилось видеть ее такой.

Все было как всегда в порядке — платье, макияж, прическа. Несмотря на то, что Кристина опоздала на званый ужин почти на час и, как говорила, проторчала все это время под дождем возле забарахлившего «фиата», ее лицо поражало свежестью и чистотой линий, а платье из ярко-алого панбархата — безупречностью. Впрочем, это и составляло основной капитал преуспевающей модели: всегда и при любых обстоятельствах, в гриме или после хорошего душа, она выглядела так, будто над ней потрудились опытные визажисты. Напрасно соперницы старались подметить во внешности Кристины доказательства тайных усилий — совершенство досталось ей от природы. Каждое движение, легкий взмах головы, откидывающий длинные светлые пряди, мимолетный взгляд исподлобья, удивленная улыбка, протянутая небрежно узкая кисть, линия длинных ног, нетерпеливо переступающих на месте или расслабленно заброшенных одна на другую, — все так и просилось в объектив.

Эудженио Коруччи, ставший почти что персональным стилистом Кристины и ее близким другом, привык к этому, считая нормой. Поэтому сейчас он внутренне насторожился, обнаружив что-то непонятное: Кристина казалась не только нефотогеничной, но даже не особенно красивой. Так себе, принарядившаяся хорошенькая девчонка.

«У крошки явно нелады с настроением», — подумал Джено, решив призвать на помощь всегда удачно разряжавшую напряженность Ненси.

Семейство Коруччи — Эудженио, его жена Ненси и двое подрастающих сыновей шести и восьми лет — стало близкими друзьями русской девушки, так и не сошедшейся со своими коллегами-манекенщицами. Даже теперь, в Рождество, Кристина приехала именно в их дом — всегда гостеприимный, немного безалаберный и абсолютно не светский. Здесь можно было есть, сидя в кресле, ставить блюдечки и бокалы прямо на ковер, не заботясь о том, что при этом подумают окружающие.

— Фу, убери эту кислятину! — Ненси взяла у Кристины бокал с нетронутым белым вином и, обняв ее за плечи, обратилась к мужу: — Джено, дорогой, нам нужен вкусный глинтвейн со всякими твоими приправами. Девочка, по-моему, все еще не может согреться.

— Прости, Ненси, мне сегодня не везет. И настроение странное — будто я здесь и не здесь… Дрожит что-то внутри, как перед экзаменом по физике.

— Прекрати! — Ненси слегка встряхнула девушку и строго посмотрела ей в глаза. — Сегодня никто ничего не должен бояться. Поняла?

— О'кей. — Кристина расправила плечи и потянулась, закинув голову, так что волна шелковистых волос рассыпалась по спине, золотясь, как крылья ангела. — Джено, давай свое колдовское зелье и включи музыку. Что-нибудь старомодное, сентиментальное — Джо Дассена, Мильву, Кутуньо… Завтра у меня отвратительно шумная тусовка во дворце Тинтури: бал, лотерея, ужин и все такое. Лысины и бриллианты — все сверкает, дамы делают загадочные лица и все про всех знают. Чувствуешь себя как под рентгеном.

— Ты будешь в компании милейшего Стефано Антонелли и твоей забавной подружки? — спросил Джено, подавая дамам бокалы с дымящимся напитком, распространяющим запах гвоздики и апельсина.

— Вот уж нет. Весь город знает, что наш скромный герой проведет праздник в уединении на вилле «Тразименто». Он избегает светских визитов, любит посидеть с удочкой в маленькой лодочке…

— Бог мой, какая идиллия! Король слухов и любимец общественного мнения, «золотой Стефано» прячется от общества в маленькой лодочке! — Ненси всплеснула руками. — А скажи, Кристи, какая часть слухов ближе к истине — он святой или мафиози?

— Я плохо разбираюсь в тех и других. По-моему, он просто невероятно хваткий и способный человек с отличными исходными данными — происхождением, доходным фамильным делом… И удачно приумноженным капиталом. Причем без грязных афер и махинаций. Да, да, не смейтесь! Считаете, что все истории о добреньком Антонелли рекламный трюк? Ничуть. Хотя бы для меня Стефано просто добрый гений. И абсолютно бескорыстный, можете поверить.

Никто не возразил, не зная, стоит ли развивать болезненную для Кристины тему — дружбу с одним из богатейших людей страны, вспыхнувшую внезапно и основанную лишь на симпатии благородного синьора к юной иностранке.

— Ладно, оставим старика в покое. — Кристина поднялась, услышав свое любимое «Tango italiana», бывшее шлягером лет двадцать-тридцать назад.

Выпорхнув в центр комнаты, Кристина сбросила туфли. В пестром блеске елочных огней и мерцающем свете камина ее вытянувшаяся гибкая фигура казалась почти бесплотной, сотканной из той искристой, пьянящей субстанции, которую называют соблазном. «Итальянское танго, это сладкое танго», — пела Мильва. Сквозь летучий флер музыки гулко и мерно пробили большие часы одиннадцать раз. Кристина застыла, будто ее неожиданно окликнули, и выключила магнитофон.

— Все. Представление окончено. Голова идет кругом. Что ты там подмешал в глинтвейн, рыжий кудесник? — бросила она Джено, рухнув в глубокое кресло. И тут же спросила: — Можно включить телек? В этом выпуске новостей должны показать нашу работу.

— Я и сам хотел предложить, — сказал Эудженио, переключая бубнящие на разные голоса программы.

Кристина, сидевшая вполоборота к телевизору, вдруг резко обернулась, выхватила у него из рук дистанционное управление и прибавила звук. Ее округлившиеся немигающие глаза впились в экран.

Ворвавшийся в гостиную шум показался оглушительным — сквозь завывание сирен, окрики полицейских, чьи-то тревожные восклицания звучала торопливая скороговорка комментатора криминальных происшествий Боба Сандрюса: «Остановивший машину человек выстрелил в окно, сначала в женщину, а потом — в сидящего рядом». На экране мелькнули носилки, погружаемые санитарами в распахнутое нутро «скорой помощи». Неловко откинутая лохматая голова, окровавленный подбородок, мученически запавшие глаза. Но даже в синем мертвенном свете мигалок все сразу узнали его.

— Вествуд! Боже, не может быть! — Ненси вплотную придвинулась к экрану. — Точно, это он!

«В эту светлую ночь злой рок настиг одного из самых популярных ведущих и удачливых мужчин нашего экрана, — продолжал Боб полным сострадания голосом. — Врачи оценивают состояние Элмера Вествуда как крайне тяжелое. Еще менее надежд высказали они в отношении его жены, находящейся на четвертом месяце беременности. Женщина пока жива. Ребенка спасти, разумеется, не удастся… Пусть верующие в милосердие Господа помолятся за тех, кто так нуждается сейчас в его помощи. И можно сказать, в чуде».

Когда на экране появился серебристый бархат автомобильных кресел, залитый кровью, Джено и Ненси разом повернулись к Кристине. Ненси выключила телевизор, в комнате воцарилась невероятная, мертвая тишина. Джено открыл рот, соображая, чем успокоить девушку, но так и не нашел нужных слов.

Короткий и бурный роман Элмера и Кристины ни для кого не был секретом. Поговаривали, что даже женитьба Вествуда не прервала эту связь. Но Джено знал, как рождаются сплетни в призрачном мире звезд, и успел понять, что Кристина — не из тех, кто способен на легкие связи. «А ведь она чувствовала беду весь вечер. Вот что значит настоящая любовь…» — пронеслось у него в голове.

Кристина поднялась и решительно направилась к дверям.

— Простите, что испортила вам вечер. Мне пора ехать.

— Постой, я провожу тебя. Ты в госпиталь? — бросился за девушкой Джено.

— Не надо меня провожать. Мне не место у его постели. Я просто хочу побыть одна.

— Дорогая, останься! — Ненси пыталась удержать Кристину. — К тебе сейчас нагрянут репортеры. Может, лучше побыть у нас? — Она вопросительно заглянула в потемневшие глаза Кристины, но не увидела в них ничего, кроме отрешенности.

— Не беспокойтесь. Не следите за мной. Как доберусь домой, сразу позвоню. Вы поняли? — Кристина посмотрела в тревожное лицо Джено и твердо повторила: — Позвоню.

…Она не позвонила. А направившийся, несмотря на запрет, вслед за ее «фиатом» Эудженио потерял машину из вида. Шоссе, танцуя и распевая песни, запрудила костюмированная толпа. Проводив взглядом удаляющийся автомобиль, Джено понял окончательно то, что уже и так было ясно: Кристина не поехала в свой отель. Выжимая предельно допустимую скорость, рискованно лавируя между машинами, она неслась прочь, покидая празднично светящийся Рим.

Часть первая

ПРИНЦЕССА НА ОБОЧИНЕ

1

Почему так часто, получая пинки от жизни, Кристина вспоминала тот случай? Ведь были уже в ее биографии моменты и пострашнее, раны поглубже… Но нет, — подстегивая оборонительный пыл, едкую злость, заставляющую выпустить коготки, она мысленно возвращалась в тихий, майский вечер. В пригород Москвы, где вот уже сорок лет стоял себе на девяти сотках деревянный дом бабушки.

Впереди три праздничных дня, один из которых — «со слезами на глазах», — 9 Мая. Прозрачные сумерки, кажется, застыли, мешая наступлению ночи. В домах не зажигают огней, и лишь яркой лентой уходит к светящейся в дымке Москве вереница украшенных красными лампочками столбов.

У калиток, выходящих к шоссе домов, еще разложены для продажи на табуретках и ящиках пучки редиски, лука и петрушки, стоят банки с тюльпанами и нарциссами, очень в эти дни популярными. Тоненькая девушка Кристина, названная так в результате старинной любви-зависти матери к Алле Пугачевой, сидит на скамейке у забора, провожая взглядом поток уносящихся за город машин. Кроме общепринятого садового ассортимента, на табуретке Кристины стоят букетики гиацинтов, обернутые в хрустящий целлофан. Анастасия Сергеевна очень гордится своими цветами, всего-то двадцать луковиц, а возни с ними не оберешься — уж очень капризное растение этот гиацинт. Говорят, где-то в Средиземноморье они растут сами, покрывая благоухающим ковром прибрежные склоны. А у нас — выхаживай как маленького ребенка. Зато как поднимутся высокие стрелки в лиловых, сиреневых и белых колокольчиках — таких нежных, ароматных, — на сердце радость!

Кристине вся эта продажа ни к чему. Просто нравится смотреть, как проносится мимо чужая «красивая жизнь» — поток иномарок с оранжево-красными полосами габаритных огней и настроением наглой нетерпимости к отечественным развалюхам. Еще бы! Хозяева жизни торопятся в свои коттеджные городки, охраняемые заборами и матерой спецобслугой. Уж Кристина-то знала, что скрывается под черепичными крышами новеньких затейливых домов типа иностранных «шале» или русских «теремков». Там, в обстановке сумасшедшей роскоши, сказочного комфорта и барской вседозволенности, протекает та самая жизнь, о которой без конца талдычит реклама и с завистливым шипением сплетничают журналисты. Среди офигенных ванн-джакузи с золотым напылением, мраморных каминов и колонн в зимних садах с пальмами и фантастическими орхидеями, под звуки высококлассного музыкального центра сонно бродят, накинув на обнаженные плечи соболиный мех, длинноногие девочки. Они томно возлежат на гигантских кроватях от Карло Фортини, заказывая по радиотелефону номер в пятизвездочном отеле Парижа или Монте-Карло, нехотя проглатывают изысканные деликатесы, ублажая время от времени своих богатеньких и чрезвычайно щедрых патронов. Тех, которых катят сейчас мимо нее умопомрачительные автомобили.

Волнующе-греховная и великолепно-беззаботная жизнь — сладкая, благоухающая, шальная — пролетает мимо, обдавая бревенчатые домики клубами пыли и выхлопных газов.

— Тина, неси в дом, что осталось, уже темно, — крикнула с крыльца бабушка, упорно называвшая внучку этим противным, но, по ее убеждению, старорусским именем. Уж чересчур изысканно-иностранно звучало для «училкиной дочки» имя Кристина. Все-таки не чета Пугачевой Алла Владимировна Ларина, хоть и тезка и кончала иняз, а во французскую школу пошла преподавать только, чтобы дочь под присмотром держать. Да и Кристина Ларина своей тезке Орбакайте не ровня: та уже с пеленок звезда, а Тинка все дурью мается, никак за ум не возьмется.

И приклеилось это гадкое «Тина» — и в школе, и в институте, куда Кристина, знавшая два языка чуть не с пеленок вполне прилично, поступила не без протекции. Помогли старые инязовские связи матери, вот только учиться совсем не хотелось. Хоть и вечерний факультет, хоть и отбарабанила уже четыре года, а все мечтала Кристина улизнуть от надоевшей формальности получения высшего образования и необходимости доставать справки о работе. Периодически она, конечно, куда-то под напором близких устраивалась — то в библиотеку, то в ЖЭК, то даже на фирму какую-то ковролин пылесосить. Смех, да и только! Чтобы потом детям рассказывать, какие трудные были у их необыкновенной маман «университеты».

Кристина не сомневалась, что создана для иной — изысканной, шикарной жизни, для удовольствия и радостей, которые дают богатство и власть. Вот только уже двадцать два стукнуло, а даром что «ноги от ушей», глазищи с блюдце, два европейских языка, манеры и бездна вкуса — томится все это богатство невостребованным. На мелочи Кристина размениваться не хотела, все ждала, что подадут к ее подъезду запряженную шестеркой карету, шестисотый «мерседес». Так говорила ее школьная подружка Надя, избравшая в отличие от пустых мечтаний Тины путь активной борьбы за красивую жизнь, за свое женское счастье.

— Ты, Тинка, к тому же чопорная, как старая дева. Только на словах — оторва, а на деле — жертва морального кодекса строителя коммунизма и домостроевских нравов бабуси… Вот и торчи на ее огороде как пугало в своем китайском «адидасе» и пускай слюнки на тех, кто катит мимо в сплошном «Версачи».

Права была Надька — разошлись после школы их пути-дорожки. Только прошлой зимой столкнулись во дворе — Надька в лохматой шубе до пят из автомобиля выскакивает, а Тина в своем линялом пуховике после уборки офиса гребет. Пожалела подругу Надин и однажды прихватила с собой «в гости» на дачу, перед самым Новым годом. Только гостей Кристина так и не увидела — прошлась с пылесосом по трем этажам «шале», да еще на кухне поварихе помогала провизию разбирать. Часов в восемь вечера сунула ей Надька зеленую стодолларовую бумажку и как-то невзначай заметила — шофер в Москву возвращается, обещал тебя до дому подбросить. Тем приключения Кристины и закончились, оставив неизгладимый след в исстрадавшейся по комфорту и роскоши душе. Сумерки вдруг как-то сразу стали лиловыми, опьяняюще сладко, пронзительно запахли гиацинты в трехлитровой банке. Запахли именно так, как должно благоухать что-то очень дорогое, изысканное, сулящее радость.

— Я еще немного, бабушка. Сейчас самый поток пошел, — отклинулась Тина и встала у своего «прилавка», будто позируя для рекламы колготок. Ножки-то совсем неплохие, и загар уже кой-какой взялся. Хоть и не средиземноморский, а так и отливает в сумерках бронзой — не зря же она в огороде с апреля в одних шортах возилась.

Авторека неслась мимо, и где-то в ее волнах затерялась Надька Старицкая, успевшая тогда шепнуть Кристине, что вовсе она не секретарь-переводчик в СП, а «Надин-Белоснежка» — «девушка по вызову». Сколько страшноватой и манящей загадочности в этих словах. Что за жизнь скрывают они — аж голова кружится! Ужины в ночных клубах и невероятно шикарных ресторанах, гулянки в отелях и на роскошных дачах, поездки на Канары или Мальдивы, а шмотки! А магазины! И всего-то делов — «ублажить мальчиков», как сказала Надька, доставив ее тогда на подмосковную дачу. Кристина вытаращила глаза на подругу и оторопело разинула рот:

— Ты что?! Это же… — Не успела она сформулировать свое отношение к профессии путаны, как получила в руки пылесос, а после — пинка под зад: не в свои сани не садись! Вот дура-то старозаветная!

Кристина отшатнулась от затормозившего прямо у ее ног автомобиля. Белый «мерседес», сияющий новеньким шиком, даже не погасил фар, схватив в кольцо ослепительного света табуретку с банками и застывшую рядом девушку. Вышедший из машины молодой мужчина был сногсшибательно красив: рекламный образец светского денди, сошедший с экрана телевизора, показывающего фильм о Голливуде. Гибкий, высокий, поджарый. Легкий белый костюм небрежно измят, кремовая шелковая рубашка расстегнута на груди как знак высшей элегантности — вырезной хомутик черного крепа — небрежно болтающиеся концы развязанной бабочки.

Сердце Тины замерло, а глаза сразу ухватили все — смуглую шею в распахнутом воротничке, твердый подбородок, пересеченный ямочкой, решительное лицо и копну кудрявых, взлохмаченных ветром волос. Темные глаза быстро окинули «прилавок». Не говоря ни слова, он выхватил из банки с водой букет лиловых, почти чернильных гиацинтов и бросил на табуретку стотысячную купюру.

«Пол бабкиной пенсии!» — успела подумать Кристина. А незнакомец уже нырнул в свой сияющий автомобиль, где, откинувшись на высокую спинку сиденья, ждала его дама.

Взвизгнув шинами, «мерседес» рванулся с места, метнув к ногам остолбеневшей девушки придорожный гравий и замигав яркими, желто-красными огнями. Но не успела Кристина перевести дух, как из окна удаляющегося автомобиля вылетели в пыльный бурьян ее нежные, чудесные цветы.

Отметив капризную позу рыжеволосой спутницы великолепного брюнета, ее руку с тонкой сигаретой и равнодушно-презрительный профиль, Кристина сразу представила разыгравшуюся в салоне «мерседеса» сцену. Даму обидели — не преподнесли при встрече цветов. Она молчала и дулась всю дорогу, а когда заикнулась о своей обиде, кавалер мигом ринулся исправлять ошибку. Да что он, издевается, что ли? Притащил букетик огородной бабки в измятом целлофане?! Цветы вылетели в окно, парочка умчалась выяснять свои запутавшиеся отношения, обдав опешившую девушку шрапнелью мелкого гравия.

Кристина хотела подобрать гиацинты, ведь знала, сколько колдовала над ними бабка и как гордилась своим приработком к пенсии, но вдруг отшвырнула шуршащий кулек ногой в канаву и зло сжала кулаки. Не станет она рыдать от обиды над своим деревенским букетом и жалкой, третьесортной судьбой. А постарается устроить ее сама — своей сообразительной головой и не дешевым, что бы ни говорили святоши и завистницы, телом.

Вот, оказывается, как все просто — стоило элегантному кавалеру швырнуть в канаву бедные цветочки, и переворот в мировоззрении свершился. Ведь тогда не гиацинты полетели в придорожную канаву — полетела она, Кристина, выброшенная за борт великолепного стремительного корабля под названием «красивая жизнь». В тот вечер окончательно определилось в ее сознании, что хорошо и что плохо, на что наплевать и забыть, а к чему стремиться изо всех сил, придушив робость, гордость, скрутив комплексы, называемые «моралью» и «хорошим воспитанием».

Права была Надька — с нищенским чистоплюйством теперь далеко не уедешь. Не поняла урок Тинка! И не разобралась, что не так уж они просты — расфуфыренные куколки с уставшими глазами. Вырвали кусок праздничного пирога у таких вот хиленьких цветочниц, которым ничего не остается, как зеленеть от зависти да подбирать из придорожной канавы свои копеечные букеты…

Ах, как трогательно, как победно благоухали в ту ночь гиацинты!

Оказалось, что наплевать на «морально-нравст-венную чушь», которой накачивали тебя с детства люди, погрязшие по уши в своем мизерном, «порядочном» существовании, совсем несложно. Если хорошо знать, что хочешь. Тогда и караулить Надьку у многоэтажной белой башни, где когда-то находилась квартира ее родителей, не зазорно. Пусть блочные пятиэтажки, в которых жила Кристина с матерью, сбились серой стайкой у подножия бывшего ведомственного кооператива «Чайка» — это захоронения тех, кто не сумел проявить инициативу, выдержку, бойцовую хватку. Для Кристины убогий мирок «хрущоб» — лишь стартовая площадка, с которой можно взлететь в головокружительную высоту. Если, конечно, рвануть напролом.

Она накачивала себя дерзкими мечтами, просиживая вечера на детской площадке у чужого подъезда и вспоминая поучительную дружбу с Надюшей Старицкой.

«Номенклатурная семейка», — презрительно отзывалась о Старицких Алла Владимировна Ларина — интеллигентная женщина с несложившейся деловой и личной жизнью. Муж бросил ее, когда Кристине было всего пять, не посчитавшись с уже идущим полным ходом оформлением на выезд семьи за рубеж. Видать, сильно закрутила его полногрудая стерва-любовница. Квартиру Алла Владимировна посчитала справедливым оставить себе (пусть идет к своей шлюхе жить!), а работу гида-переводчика, полученную по протекции мужа, бросила (и сама не лыком шита!). Только не очень-то преуспела. Устроилась учительницей во французскую спецшколу, всячески опекая поступившую туда дочь. В школе завязалась дружба одноклассниц — Старицкой и Лариной, поощряемая родителями с обеих сторон. Номенклатурные родители Надежды зазывали в гости дочку преподавательницы профилирующего предмета, а Ларина-старшая хоть и фыркала презрительно за спиной разряженной в импортные шмотки мадам Старицкой, при встрече ярко улыбалась и мило болтала, хваля успехи ее необыкновенной дочки.

Надька и вправду с пеленок знала что к чему, и если про математику и физику не вспоминала с тоской, языком занялась серьезно: брала дополнительные уроки итальянского у Аллы Владимировны и попутно учила Кристину уму-разуму.

— Ты что, совсем тупая, не видишь, куда жизнь разворачивается? Перестройка! В Москве половина иностранцев браки заключает — никто глазом не моргнет и папашу из КПСС не выпрет. Наши, кто пошустрее, все за кордон смотались… Без иностранного языка теперь только в огороде копаться, как твоей бабке, и деревянненькие на чешскую мебель копить. — Надька оглядела выпуклыми, презрительными глазами «хату» Лариных. — Твоя маман хоть и внешности неплохой, хоть и с языками, а жизнь себе не сделала… Правильная очень… Таких мужики боятся.

— Забываешь, Надь, время другое было. Она за капроновые чулки в девятом классе чуть из комсомола не вылетела.

— Тебя-то никто за внешний вид не преследует, а ходишь, как лимита. — Надя вскользь глянула на совсем новенькие китайские кроссовки Кристины, и та спрятала ноги под стол, не решившись возразить, что деньги они с матерью и на эти еле-еле наскребли.

— Только не говори мне, что «бабок» мало. С такими-то ногами! «Estera c' denaro!» [Внешность — это деньги (ит.).], как говорят итальянцы. — Надежда загадочно улыбнулась, небрежно поправив свой суперклевый костюм из белой кожи. — Chi ha tempo non aspetti tempo, что значит, как я понимаю — не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня.

Тогда, в девятом классе, Тина намека не поняла…

…И вот они снова вместе. Надин, оказывается, провела две недели в круизе на супертеплоходе в «чрезвычайно представительной компании». Нехотя пригласив «случайно» встреченную у подъезда подругу к себе домой (предки вкалывали по контракту где-то в западных странах), она демонстрировала переутомление отдыхом, пресыщенность удовольствиями, а главное — тщетность попытки описать шикарную жизнь девушке в дешевых джинсах и черной футболке с вылинявшей вышивкой «Chanell» на груди.

— Посиди, сейчас раскидаю барахло и кофейком напою. — Надин начала распаковывать чемоданы, вываливая вещи на ковер и раскладывая в разные кучки: стирать, продавать, носить. — Кстати, прикинь это, кажется, твой размер, — бросила на колени Кристине шикарную кружевную блузку. — Мне надо от старого барахла избавиться. Шкафы и так ломятся, а в комки сейчас плохо берут… Витасик меня задарил — камушки, часики — чтобы все тип-топ, по высшему классу. У него мания — таскать меня по кабакам словно витрину: «Надин — выставка достижений Виктора Нового». Это он себе такой псевдоним придумал, так и на визитках сказано — коммерческий директор банка В. Новый. С намеком, мол, я — новый русский…

Глянь, — Надя подтолкнула к ногам Кристины кучу тряпок. — Может, своим подружкам покажешь. Дешево отдам.

Кристина вздохнула, глядя на подругу. В одной крошечной кружевной комбинации Надин крутилась среди зеркальных шкафов, развешивая вещи. Ноги не так уж хороши, рост явно не для фотомодели, и волосики на затылке совсем жиденькие. В школе Надька считалась первой красоткой, а все из-за шмоток и новенькой «волги» отца, заезжавшего за ней после дискотек. К тому же детство, проведенное в Югославии, шлейф взрослых поклонников… А так — ничего особенного, если приглядеться, особенно когда она без косметики, — решила Кристина и отложила в сторону кружевную блузку.

— Надь, мне туалеты пока не нужны, сама знаешь… Хотела после того новогоднего «праздничка», когда ты мне стольник за уборку сунула, никогда с тобой не здороваться, «презреньем наказать»… А вот теперь каюсь, дурой была, многого не понимала. Хочу исправиться. Дай мне шанс еще раз попробовать.

— Ты это про что толкуешь? — Надин присела и закурила, щелкнув позолоченной зажигалкой. — Мне на твое презренье…

— Слушай, ты про свое «бюро» рассказывала, ну, где девушки работают.

Надя недоуменно подняла тоненькие бровки, тараща и без того выпуклые глаза:

— Какое такое? Ты что бормочешь, девушка?

— Брось, Надин-Белоснежка. Я закладывать тебя не собираюсь, хочешь, подписку дам?

— Мне бояться трепливых языков нечего… Здесь одна возле меня крутилась-вертелась, сю-сю, мусю… А потом узнаю, что язык у нее длинный, сказки рассказывать любит… Так знаешь, какие-то ребята подстерегли ее вечером и обрили наголо… Такая вот история… А у тебя коса — настоящий раритет, хорошо, что маман остричь не дала.

— Ладно. Ты предупредила — я поняла. — Кристина встала и стащила через голову майку. Затем сбросила джинсы и, переступив через них, вышла в центр комнаты. Руки, взметнувшись над головой, вытащили из волос заколку, и русые пряди рассыпались по спине до талии. — Я хочу работать с тобой. В «бюро». Язык у меня, сама знаешь, в порядке — французский и итальянский. Вести себя умею. Не пью, не треплюсь, и тебя никогда не подведу. Рост 173, вес 60 кг, 92-60-92. Ну как?

Надин, развалившись на огромной кровати, придирчиво осматривала подругу. Роль эксперта и патронессы ей нравилась.

— Все на месте, подружка. Товар хороший, хотя и малость залежалый… Трудно с нуля начинать в такие годы… Другие с четырнадцати лет опыту набираются. Одевайся. И забирай эту блузку, не могу смотреть на твою «шанель» — за версту барахолкой прет.

Она достала фужеры и выставила на низенький столик красивую коробку конфет.

— Садись, хватай сладенькое. Я эти бутылочки с кокосовым ликером просто обожаю… Мне их ящиками таскают, чтобы тонус поднять. — Надя довольно хихикнула, запахнув длинный атласный пеньюар.

— Вообще ты здорово устроилась. — Кристина обвела взглядом выставочную панораму комнаты с пышными драпировками лиловых тройных штор, царски-нарядной мебелью и разбросанной на перламутрово-сиреневом шелковом китайском ковре одеждой.

— Это-то? Нора среди дерьма. — Надя нахмурила лобик. — Всего лишь пересадка. Я здесь оставаться не собираюсь. Но и уезжать на пустое место не тороплюсь. Посуду в кабаках мыть? На панели за 20 баксов стоять? Да, да, Тинка, для многих — это колоссальная карьера. А вот Люська Богатырева из нашего агентства, между прочим, недавно за иноземного графа выскочила. В «Пенте» два дня гуляли… И укатили, как миленькие, «в фамильное поместье недалеко от Мадрида…». А? Как тебе нравится — графиня?! Да она из Балашихи, по «трем вокзалам» два года ходила. Приводы в милицию были… — Надя отхлебнула «Кампари». Было заметно, что везенье некой Люськи волновало ее. — А граф, думаешь, старый пердун, весь в соплях и геморрое? Ничуть — лощеный жеребец. Все наше «агентство» перетрахал, прежде чем на «Люсиль» остановился. «За скромность, — говорит, — полюбил. Русские девушки вообще очень верные, трудолюбивые и непритязательные». — Надя подмигнула.

— Я согласна на верность, скромность. И на плешивого старика. Черт с ними — с плейбоями. — Кристина зло сжимала губы, припомнив белый «мерседес» и его владельца. — Пусть другие их под красным соусом лопают… Мне бы только из этой помойки вырваться. Я уж, Надька, своего шанса не упущу и тебе всегда благодарна буду.

— Ох, насмешила! Девочку развращают, растлевают, а она о благодарности думает!.. Кроме того, от меня не много зависит — это не рекомендацию для вступления в комсомол дать. И требования, конечно, выше: трудовая дисциплина, профессионализм. Наша директриса женщина очень начитанная, кандидат философских наук к тому же, и в Европе с бывшим мужем-дипработником пятнадцать лет отсидела. Так вот, она все про это дело знает — статистику, экономический, социальный аспект. Деятельностью своею гордится. Любит данные какого-то социологического исследования цитировать. Ученые опрашивали учениц московских школ и училищ: кем хочешь быть? И оказалось, что не академиками, не актрисами, не политиками и не космонавтами больше всего хотят стать наши девочки. Путанами. С хорошим валютным доходом и высокой категорией условий труда… Только вот до этого еще «дослужиться» надо. — Надя раскусила шоколадку с ликером и томно закрыла глаза. — Это я кое-какие вонючие воспоминания кайфом перебиваю… А от тебя мне ничего не надо. Никакой благодарности. Пока. Усвой твердо одно: я тебя привожу, а значит, за тебя отвечаю. Не знаю, как дело пойдет, но что бы там ни было — железно: рот на замке. Поняла?

— Ты что, забыла — я же секретарем комсомола в школе была. Почти Зоя Космодемьянская. Да пусть хоть пытают — у меня ни слова не вытянут. Закалка есть.

— Ну, пытать тебя так сразу вряд ли будут. А вот «поработать» одним местом придется. Не пыльное, между прочим, занятие. А иногда — очень даже увлекательное. Ты смотри, подружка, сразу-то в энтузиазм не впадай. Все с умом… Ну, это я рано загадываю. Давай-ка, примерь что-нибудь из моего тряпья. Чтобы простенько и со вкусом. У Изабеллы Борисовны глаз-алмаз. Вроде в твою сторону и не смотрит, а уже вся «творческая биография» ей известна. И одежда здесь вроде анкеты по учету кадров.

После долгих примерок подруги остановились на строгом красном шерстяном костюме, придав ему пикантность полосатым диоровским шарфиком. Общим видом своей протеже Надин осталась довольна и уже в машине, ловко гоня свою маленькую юркую «хонду» к центру, давала последние наставления:

— Не нагличай, но и не очень заискивай. Никогда не лезь на рожон, но и никому не позволяй наступать на хвост. К делу относись серьезно. Вроде экзамен в аспирантуру сдаешь. У директрисы целая философская теория по поводу нашей профессии есть. Собирается в перспективе отдельную фракцию в Думе организовать. Сидит же эта Чиччолина, порнозвезда, в итальянском парламенте. С голыми сиськами. Может, от этого у них в стране все по-другому идет.

Кристина сосредоточенно молчала, мысленно готовясь к самым разным вопросам. Хуже всего дела обстояли со стажем.

— А ничего, что я совсем из новеньких? Вроде без всякого опыта? — с нарочитой небрежностью спросила подругу.

— Девица, что ли? — усмехнулась та, ругнув нахально обходившую их справа машину.

— Я барышня… — скопировала Кристина интонацию Раневской в популярном эпизоде допроса из какого-то спектакля.

— Ну, это как посмотреть, может, в плюс пойдет, а может, и в минус.

Но разговора с директрисой вообще никакого не вышло. Изабелла Борисовна, закрывшаяся в своем шикарном кабинете маленького особнячка в одном из переулков на Сретенке, заставила долго ждать, ведя с кем-то сугубо приватный телефонный разговор. «Агентство «Стар», как значилось у подъезда, красиво оформленного гранитом и кованым металлом, по-видимому, процветало. Все достоинства евроремонта и оформления, с уклоном на утонченную женственность — то ли дамский клуб, то ли косметический салон, — заявляли о том, что фирма по подготовке и трудоустройству фотомоделей поднялась на серьезный уровень. Не какая-то фиктивная контора, исчезающая через месяц после набора платных абитуриенток.

Когда секретарша наконец распахнула дверь, Кристина увидала яркую блондинку, спешно поправляющую косметику за большим офисным столом с полным набором новейшей техники, как у директора банка или большого предприятия.

— Быстренько, девушки, меня уже шофер заждался. Что за проблемы, Надин? — Дама окинула посетительниц быстрым скользящим взглядом и бросила на стол пачку «Данхила». — Можете затянуться — пять минут у нас еще есть. Коротко сообщаю для твоей подружки…

— Тины, — вставила Надя. — Анкетные данные у нее в порядке.

— Уфф! — Изабелла Борисовна брезгливо повела носом. — Это настоящее имя?

— Полное — Кристина, — робко пояснила несколько оробевшая Тина.

— Значит, Кристи, — Изабелла занялась ресницами. — Красный цвет не твой, детка. И дефиле у тебя явно хромает. Где брала уроки?

— Что? — изумилась Тина.

— Походка. Ну, «выездка» манекенщицы, когда она по подиуму порхает. Этому надо специально учиться, — почти шепотом сказала Надин.

— Подвожу итоги. — Изабелла Борисовна привычным жестом собрала в сумочку разложенные на столе косметические принадлежности. — За включение в банк данных нашего модельного агентства сто долларов, двухмесячные курсы — двести и подготовка «портфолио» — еще столько же.

Она щедро опрыскала духами «Опиум» шею и волосы на затылке:

— Ну, думай, думай, девочка. Мне пора. В «Пенте» вечером весь бомонд на презентацию новой книги Вознесенского собирается. Говорят, Хазанов, Добрынин и все остальные на уровне. Надо заехать домой переодеться.

Уже в дверях, выпроваживая притихших девушек, вдруг сказала:

— А что, Надин, если Кристи на день рождения к Игорьку пригласить? Возьми над ней шефство. Мордашка славная, может, и остальное приложится? А? — Она слегка подмигнула Кристине и упорхнула к ожидавшему ее «вольво».

— Не понравилась я ей, — вздохнула Кристина. — Сразу такую сумму наворотила. Откуда у меня баксы?

Надин вздохнула и с нарочитым терпением стала объяснять:

— Тебя в школе учили, что такое иносказание? Эзопов язык? Она же тебе ясно дала понять, что баксы надо зарабатывать, и подсказала как, балда! Игорек — это тебе, считай, экзамен на аттестат зрелости.

Надя ловко вела свою маленькую, юркую машину по Садовому кольцу:

— Зайдешь ко мне в пятницу, в полвосьмого. Маман скажи, что переночуешь у бабушки… Да не куксись — все будет о'кей! Я тебя у Смоленской выкину. Мне еще кое-куда надо заехать. — Надин интригующе подняла бровки и, высадив подругу, ловко нырнула в зеленый тенистый переулок.

Кристина постояла у киосков, торгующих дешевой бижутерией, косметикой и всякой заграничной соблазнительной мелочью. Приценилась к губной помаде. Дорого. «Дрянь, дешевка», — успокоила она себя и, заплатив все свои деньги за трубочку мороженого, гордо шагнула в метро. «Значит, Кристи. Ну что ж, теперь не зевай, бамбина!»

2

Перед выездом в «свет» Надя не пожалела времени, примеряя на подругу свои ударные туалеты.

Когда радиотелефон заурчал и мужской голос сообщил, что ждет у подъезда, девушки уже были при полном параде. Кристина с удовольствием разглядывала себя в зеркале, ощущая телом нежный трикотаж хорошего белья, тугую скользкость колготок и запах невероятно шикарных духов. Кровь пульсировала с победной скоростью, глаза блестели, ноги в туфельках на высоких шпильках нетерпеливо переступали на месте.

— Не паникуй. Это пока шофер. До Игорька еще час катить, — объяснила Надя, подталкивая Кристину к чернеющему у подъезда автомобилю. — «Мерседес-600» — высший класс, между прочим. Намотай себе на ус, милочка, — Надин-Белоснежка не какая-нибудь блядюшка-м.н.с. На поприще сладчайших наук я уже давно докторскую защитила. А по доходам — бери выше, — директор доходного СП!

Она и вправду выглядела роскошно. Наде исполнилось 23, но вопрос о возрасте отпадал, когда на первый план выступала дивная смесь чистоты и искушенности, бесшабашности и расчета. Она теперь стала светлой блондинкой, гладко зачесав назад подстриженные до мочек ушей волосы. Выпуклый лоб с высоко поднятыми дугами бровей открыт, представляя во всем великолепии прозрачные глаза с фантастически удлинившимися при помощи специальной туши ресницами. Когда эта юная леди поправляла наброшенный на обнаженные плечи мех, мириады искр рассыпал массивный бриллиантовый перстень и нежно позванивали тонкие золотые браслеты. А под черным гладким платьем на тонких бретельках, кажется, вовсе не было белья.

Когда их автомобиль, лихо обгоняя отечественные «тачки», вырулил на шоссе, ведущее за город, Кристина впала в приятное оцепенение. Вдоль дороги мелькали в зацветших садах темные деревянные домики, расходилась толпа от автобусной остановки. Все было как всегда. Только она, Тинка, не на обочине, а в огненном потоке, несущемся к земле обетованной — в ее таинственные и греховные кущи.

Да, греховные. В первый раз она вспомнила двухгодичной давности эпизод своего «падения» с легкостью и некой удовлетворенностью. Хорошо, что тогда подвернулся этот наглый дылда, гонявший по дачным улочкам на мотоцикле. В один прекрасный, очень поздний вечер он затащил Тинку после тусовки у костра к себе в пустой дом. Ей тогда было почти двадцать и сознание непричастности к сексуальной революции, в которую были вовлечены сверстники Тины, начинало угнетать ее. А порой излияния какой-нибудь подружки, переживавшей одурительную страсть, возбуждали зависть. «Недоделанная ты, Тина», — говорила она себе, принимая решение стать менее разборчивой. Ведь донимал же ее серьезными ухаживаниями долговязый сосед Митя, и целая вереница претендентов на «интим» шныряла вокруг, как мартовские коты. Вот только своего принца Тина среди них разглядеть не сумела, а на короткие «спортивно-эротические» разминки у нее энтузиазма не хватало.

Парень с мотоциклом был не лучше и не хуже других — разве что выглядел настоящим «качком» и имел репутацию «донжуана». Тинкина неприступность и длинные загорелые ноги в ободранных джинсовых шортах с бахромой от бывших штанин не давали ему покоя. Кроме того, москвичка-»дачница» не из местных, а потому и смотрит свысока. Он все время крутился рядом, останавливая у Тинкиного забора свою грохочущую железку и упорно предлагал покатать. Тина, не раздумывая, отказывалась до той самой августовской ночи, когда отправилась со знакомыми девчонками на посиделки у костра с гитарами, магнитофонами и, конечно же, со спиртным.

Жаром пылала темная ночь вокруг гигантского костра, Леонтьев пел про Казанову, а в крови гулял выпитый «портвешок». Парочки, хихикая, расходились в чернеющие кусты, Денис смотрел грозно, почти с ненавистью, и было в его смоляных бровях и в смуглых руках, обстругивающих поблескивающим ножом палку, что-то цыганское. Когда он очередной раз, сжимая челюсти от предчувствия очередного отказа, спросил с деланной небрежностью: «Ну что, прокатить?», Тина вдруг согласно кивнула головой.

Предки Дениса куда-то уехали, оставив паек сыну и коту Филе. Парень тут же вложил все материальные средства в покупку «водяры», отварив на закуску и съев Филиного минтая.

На террасе он громко включил магнитофон и без всякого предисловия, сопя и наваливаясь, начал лапать Тинкину грудь. Они немного поборолись на скрипучем диване, и девушка сдалась, в полной уверенности, что совершает что-то греховное, но волнующее. Однако ни того, ни другого не успела почувствовать — ничего, кроме легкой боли и невероятного удивления, заметив в дверях пожилую женщину.

— Ээх-ма! Опять своих поблядушек таскаешь! — прошамкала она и скрылась.

— Катись, старая. Зашибу ненароком, — беззлобно отозвался ей вслед Денис и с силой прижал Тинкины плечи к подушке. — Куда рванула? Бабка это двоюродная, глухая, слепая. Считай — овощ. Хочешь выпить?

— Нет. — Тина села и скривилась от боли. — Не очень-то ты церемонишься с девицами.

— Че? — не понял тот. — Болеешь, что ли? — уставился на темное пятно на одеяле. А когда понял, не поверил — двадцатилетних барышень теперь днем с огнем не сыщешь.

«Да и черт с ним», — думала Тина, поволновавшись после «ночи любви» пару недель — уж не залетела ли? Но все сошло благополучно, только вот охоты к подобным приключениям не прибавилось. Несколько раз пыталась после Тина увлечься вполне интересными мужчинами — сотрудником СП, где работала уборщицей, солидным господином, заходившим в библиотеку за иностранными словарями и все больше беседовавшим с хорошенькой библиотекаршей, и еще какими-то красавчиками, пристававшими на улице. Но дальше поцелуев дело не доходило — красотка исчезала в самый разгар «бала», схлопотав, правда, однажды хорошенький фингал под глазом за «динамо». Так и остался мотоциклист-Денис первым и единственным.

«Вот и этот опыт пригодился, — думала Кристина, сидя рядом с Надин на заднем сиденье «мерседеса» и загадочно улыбаясь. — Главное, никого уже своим целомудрием не испугаю».

Цель вечеринки у Игорька не вызывала у нее сомнений. Только это большая разница — деревенская веранда с полупарализованной бабкой в качестве наблюдателя или «шале» с каминами и «джакузи». Да и джентльмен в белом костюме и бабочке наверняка получше разбирается в этих делах, чем бухой подмосковный лоботряс. Образ рекламного красавца, подкатившего ночью за цветами, не покидал воображение Кристины. Это к нему летела она сейчас на свое первое рабочее, нет, все же — любовное свидание, вглядываясь в освещенную яркими фарами дорогу.

Горизонт впереди потемнел и набух какой-то свинцовой, опасной тяжестью. Гряда низких туч нависла над почерневшим лесом, а в ней зло и отчаянно полыхали зарницы, то ли предостерегая, то ли подстрекая к чему-то…

Когда гости Игорька разбрелись по комнатам необъятного, всеми дарами цивилизации оснащенного дома, хлынул настоящий ливень. Грохотало со всех сторон — и в сосновом леске на пригорке и прямо во дворе. Казалось, некто свирепый и огромный гневно щелкал огромным бичом, а потом полыхал голубым страшным светом. Природа хотела высечь Тинку — длинноногую, робкую дурочку за то, что вообразила себя на все способной «валютной шлюхой», и, вероятно, за нарушение гармонии прежде всего. В роскошной спальне, на огромном ложе, задрапированном белым атласом, Кристи провела ночь со стариком.

Вероятно, Эдику было немногим больше пятидесяти, но его объемный животик, дряблая, свисающая женственная грудь, поросшая седым кудрявым волосом, а главное — прикрытое жидкой прядью лысое темя вопили о старении и увядании. Вначале, будучи представлен в компании гостей — чрезвычайно импозантных, насмешливо-возбужденно окликающих друг друга «господа!», — он даже понравился Кристине. Как понравилось до сердцебиения, до спазмов в животе открывшееся ей наконец царство. Конечно, огромный зал с камином и баром, бассейн внизу, сауна рядом, несколько ванных комнат, зимний сад с накрытым в нем сказочным столом — все вызывало ликование. «Наконец-то прорвалась!» — шептала себе Кристина, воспринимая происходящее как сладкий сон. Кто были эти люди, о чем шла речь, — она не пыталась понять. Кажется, упоминались колоссальные денежные суммы, фирмы и имена, относящиеся к высшему эшелону. Самому высшему.

— Ты в разговоры не вникай, — заранее предупредила Надя. — Девушка — украшение, цветок, дорогая вещь, а значит, глуха и глупа. Это они от нас ждут помимо, конечно, прочего. Ну, мы и рады!

Кристина и не вникала. Достаточно было причастности к происходящему, ощущений, запахов, вкусов, бесшабашной легкости, подаренной шампанским. По мере расцвета пира манеры гостей теряли лоск, воротнички расстегивались, языки заплетались, с трудом выговаривая непривычно громоздкое слово «господа»…

Эдик сидел рядом с Кристиной, наполняя ее тарелку и бокал, но внимания особого не обращал, поглощенный мужским разговором. Кристина удивилась, когда Надин мимоходом шепнула ей: «Борода» — твой кадр». Двойной подбородок Эдика скрывала кудрявая с проседью бородка, придающая благообразность обрюзгшему лицу.

В нижних апартаментах только начался настоящий отдых — погасли люстры, разбрелись по углам пары, прислуга освобождала место для предстоящего стриптиза, а Эдик поманил Кристину на второй этаж.

— Пора бай-бай, киска. Сейчас эти голые парнишки начнут друг о друга тереться. Меня это совершенно не е…т, а кроме того — изжога. — Кристина слышала, что в программе вечера — мужской и женский стриптиз в исполнении приглашенных профессионалов. Она не видела ничего подобного «живьем», лишь по «видаку», и то всего пару раз, приглашенная приятельницей на «порнуху». Но не подала и виду, что новичок, послушно проследовав за кавалером в отведенные им апартаменты. Эдик не был пьян, и все здесь ему было знакомо. Войдя в спальню, он сдернул покрывало с кровати, поставил на тумбочку стакан, бутылку минеральной воды и тяжело опустился на перины. Только потом, словно вспомнив о ней, бросил:

— Ванна за той дверью. Можешь не торопиться. Я посплю. Предупреждаю — буду храпеть. А ты веди себя смирно, как мышка. Фу, черт! Открой окно, несет все еще каким-то строительным дерьмом. Не выношу лаков.

Кристина с недоумением осмотрела раму с затейливыми ручками и что-то сдвинула — стекло повернулось, впустив в комнату сырость и прохладу.

— Гроза, — почти беззвучно сказала она, глядя на хлещущий за окном ливень.

— Ты что такая пуганая? Баптистка, что ли? — Эдик приподнялся, сунул в рот таблетку. — Гастрит замучил. Оставь только щелку вверху, а то сквозит. — И, бухнувшись на кровать, выключил свет.

Приняв душ, Кристина растерянно постояла в шикарно отделанной ванной, прислушиваясь к происходящему в комнате. Эдик храпел. Она увидела в зеркале свои недоуменно распахнутые глаза. Что делать-то? Опустив крышку, Кристина присела на малиновое биде и просидела так долго, охватив руками голые плечи и пытаясь сосредоточиться. Потом решительно вернулась в спальню и тихо, чтобы не потревожить «кадра», залезла под одеяло. Грохотало уже в отдалении, на покрытом лепниной потолке ходили тени от елок, пахло мокрой землей и хвоей. Она лежала без сна, не испытывая ни былого восторга от окружающего комфорта, ни страха, ни сожаления. Только бродило в душе какое-то разочарование. Ага, вот оно что — не оказалось в чудесном доме того самого обидчика, выбросившего цветы. Ведь это только в сказках бывает: запал тебе в душу ясный сокол — и тут как тут. Жизненный реализм куда сложнее.

Кристина посмотрела на сопящего Эдика, который вдруг, не открывая глаз, притянул ее к себе. Она придвинулась вплотную к горячему волосатому телу, почувствовала тяжелый запах изо рта.

— Давай, давай, русалочка, работай. Я весь твой, — сонно просипел он и отбросил одеяло, представляя «товар лицом» — обрюзгшее тело без всяких признаков эротического возбуждения.

Кристина знала, что надо делать, и очень старалась быть «на уровне», без конца повторяя себе, что это именно та «работа», о которой она мечтала, и что главное если не вдохновение, то профессионализм. Когда Эдик, скрипнув зубами, все же пришел к финалу, выражение его лица не порадовало Кристину.

— Откуда взялась? Новенькая? — без удовольствия закуривая сигарету, равнодушно спросил он. И протянул пачку «Мальборо».

— Не курю. То есть умею, но сейчас не хочу, спасибо, — спохватилась она. — У меня сегодня вступительные экзамены. Поставите зачет или пересдавать придется?

Мужчина покосился на ее обнаженный бюст, провел ладонью по маленьким, испуганно напрягшимся грудям:

— Пересдавать. Только давай, крошка, с огоньком, с любовью.

— Как же так сразу — любовь? — пыталась оправдаться Кристина. — Вы очень милый, Эдик, но…

— Кого же это колышет, «милый» я или нет? — взвился Эдик. — Да будь мне все 90 лет и имей я застарелый псориаз — раз я тебе плачу, я для тебя — Сильвестр Сталлоне. А ты просто писаешь кипятком от страсти ко мне! Горишь желанием быть затраханной до смерти!.. Не хлебнула ты, видать, лиха, лапуся, по подъездам смердючим за сигарету юбку не задирала… По подвалам травкой не затягивалась. В групповуху не поиграла, когда вокруг одна рвань и пьянь…

Опустив голову, Кристина молча кивала, осознав бедность своего сексуального опыта.

— Хорошего мужика у тебя не было, — примирительно подытожил Эдик.

— Да сопляк лопоухий, дубина, — подтвердила Кристина, вспоминая Дениса.

— Это ты своего любимого вспоминаешь или мужа?

— Единственного своего. Случайного двадцатилетнего лоботряса на дачном диване.

Эдик даже привстал от удивления и радостно захлопал в ладоши:

— А я верю, верю! Кретинка избалованная, маменькина сюся-муся… Бывает же! — качал головой он, с интересом приглядываясь к девушке.

— Страсти и опыта у меня, может, и не хватает. Зато злости и зависти хоть отбавляй. — У Кристины от волнения перехватило горло. — Комплекс девочки с обочины… Платье и белье — Надькины. Две комнаты в «хрущобе» с одинокой маман… Французский и итальянский — свободный. В истории не попадала, не пью, не колюсь. Здоровье отменное… Мечтаю свалить отсюда куда-нибудь подальше, хоть со столетним язвенником…

— Моральный кодекс оригинальностью не отличается. Социальный статус — тоже… — задумчиво прищурился Эдик. — Нелегко тебе будет, зайка. Не в том месте родилась или не в то время… Как, впрочем, почти все мы — сограждане…

— Включите вторую лампу, Эдик, — попросила Кристина и поднялась. — Я сейчас.

Подхватив свои вещи, она скрылась в ванной и через пару минут появилась полностью одетая.

— Врубите музыку, ту, что вчера была, со стонами и ахами… Подходит.

Кристина встала в центре комнаты, слегка раскачиваясь и опустив веки. Вдохновленная чувственным хриплым голосом, шепчущим по-английски непристойности, она начала медленно раздеваться. Главное — не смотреть на лысого толстяка и забыть о себе. Представлять ту рыженькую стерву, что умчалась с красивым брюнетом, выбросив гиацинты. Уехала в уютное гнездышко, чтобы, пофыркав и покачав права, соблазнить его вот таким страстным танцем…

Приятно удивленный Эдик стал свидетелем вполне возбуждающего стриптиза. Двигалась девушка хорошо, с природной грацией, свидетельствующей о таящемся в ней нераскрепощенном темпераменте.

— Хорошо бы тебе жеребчика, длинноногая кобылка… Эхх! Поздновато ты мне досталась! — вздохнул Эдик, обнимая ее сзади. — Мне теперь только велосипед объезжать… Староват для такого седла…

Он с нежностью ценителя огладил круглые, упругие ягодицы.

Лето пролетело как во сне. Эдуард Анатольевич Цепенев оказался влиятельным человеком в шоу-бизнесе. Его банк или АО (Кристина так и не разобралась) спонсировал какие-то фестивали, конкурсы. Ему ничего не стоило выдвинуть из-за кулис свою пассию в центр конкурентной борьбы конкурса «Мисс Очарование».

— Надин, я совсем закрутилась! Диета, шейпинг, плавание, загар! Буду участвовать в конкурсе, — тараторила Кристина по телефону.

— А я уж думала, он тебя совсем затрахал. Исчезла девочка, все говорят, с Цепеневым в общение ушла, — язвительно заметила Белоснежка. — Ты вот что, держи ухо востро — задарма в этом мире никто подарков не делает… Поскольку как мужичок он не больших запросов (она знающе хмыкнула), зря с тобой валандаться не будет.

— Да какая ему с меня прибыль? Как с козла молока.

— Уж не знаю, не знаю. А голову терять не надо.

Да как уж там не потерять! Гардероб Кристине Эдик закупил лично в таком магазине, что закачаешься! Две красавицы на цыпочках вокруг примерочной кабинки бегали, пока Эдуард Анатольевич не одобрил покупки. Потом отвез девушку к «своим ребятам», которые заставили ее каждый день по нескольку часов потеть в тренажерном зале и в результате заявили: «Дефиле сносное, параметры — стандарт». К этому времени кожа Кристины, принимающей сеансы ультрафиолетового загара, стала темно-медовой, а движения приобрели пружинистую уверенность.

Уже перед самым конкурсом очень волосатый и очень мрачный визажист-американец, хмурясь и брезгливо кривя губы, сделал Кристине «типаж». Оказывается, для фотомодели иметь глаза и волосы одного цвета просто недопустимо. И если уж у девушки карие глаза (что вообще-то не лучший вариант), то следует сильно поднажать на волосы, добиваясь желаемого контраста.

Мрачный американец оказался действительно мастером, как и пообещал Кристине Эдик: «Ты на внешность этого педрилы не реагируй. В своем деле он величина известная: вроде ничего не тронул в облике, а глядишь, словно родилась заново».

Заехавший за Кристиной после четырехчасовой «обработки» Эдуард остался доволен.

— Спасибо, Майкл. Теперь мы имеем настоящий «рашен стайл» — наивную «Машу-несмеяну». — Кристина прохаживалась перед восхищенным Эдиком. — Свежесть и деревенское утро! Реклама «Милки вэй», да и только… А как появились веснушки? Майкл, ты волшебник! Вива, Америка…

Волосы Кристины, искусно окрашенные «под солому» во все оттенки золотистого — от льняного до медного, казались выгоревшими на солнце. Вместе с загаром и макияжем «a натюрель» они создавали образ очаровательной темноглазой простушки, сквозь который загадочно сквозила подлинная индивидуальность Кристины. Веснушки Майкл изобразил при помощи какого-то состава, вызывающего пигментацию, а по контуру губ провел тонкую линию татуировки, подчеркивающую рисунок. Майкл предупредил, что месяца два можно не волноваться — «макияж» сохранится даже после хорошей сауны.

— Ладушки, пока все путем. Теперь бы не потерять скорость на финише… — явно нервничал Эдик, гоня машину к Дворцу молодежи, где должен был происходить заключительный этап конкурса.

На предварительных просмотрах и отборочных показах Кристина не присутствовала. Она появилась лишь накануне, на репетиции, ознакомившись со сценарием «спектакля» и показавшись нужным людям.

— Не трусь. Все знают, что ты от меня, на титулы не претендуешь, выйдешь пару раз в шоу и, конечно, в финале. Платьице, по-моему, сногсшибательное. Я сам у Юдашкина выбирал, — подбадривал ее Эдик, странно вдохновленный своей бескорыстной акцией.

Что ему, собственно, за резон так стараться? Тратить время, нервы и, конечно, деньги? Ведь страстными любовниками они так и не стали. В постели вообще встречались несколько раз, и то ненадолго.

— Эд, все-таки я не понимаю, что тебе дает это участие в конкурсе? — допытывалась Кристина.

— Игра, зайчик, игра! И тебе, и мне в случае удачи крупно перепадет… — темнил Эдик.

…За кулисами, в отведенной девушкам уборной, Кристина быстро переоделась в «русский костюм», успев рассмотреть конкуренток. Четырнадцать красоток разных мастей, искоса поглядывая на «блатную», наряжались в национальные костюмы разных народностей. Со слов Эдика Кристина знала, что места уже заранее распределены, и, наверно, призершам об этом было известно. Уж они-то, ясно, тоже были не «с улицы» — за каждой стоял крепенький патрон.

Как ни странно, Кристина оказалась не в последней пятерке, хотя намеренно не выставлялась на первый план и не мозолила глаза зрителям. Три выхода — в русском сарафане, в купальнике и — под занавес — в вечернем туалете. Платье из черного муара с пышными рукавами, тесным лифом и огромной, шуршащей юбкой выглядело по-королевски. Она подколола на макушке волосы, оставив пару длинных закрученных щипцами прядей. Гримироваться Кристина, соответственно указанию Эдика, не стала, лишь чуть-чуть оттенила глаза и губы.

В финале, после того, как были коронованы три девушки и еще две получили специальный приз зрителей и приз прессы, ведущий торжественно пригласил в центр сцены «Кристину Ларину — студентку института иностранных языков», объявив, что она удостоена чести быть отмеченной итальянской фирмой ювелирных изделий и бижутерии. Солидный синьор в сопровождении переводчицы поднялся на сцену, чтобы преподнести Кристине награду — диадему и колье из стразов, а также зачитать документ, в котором говорилось, что фирма «Карат» заключает с синьориной Лариной контракт на три месяца работы в Риме в качестве фотомодели.

Синьор возложил на голову Кристины сияющую диадему и дрожащими пальцами защелкнул на шее колье.

— Благодарю вас, синьор, я очень рада вашим подаркам и вниманию, — ответила она по-итальянски, заливаясь краской и блестя навернувшимися от волнения слезами. Синьор Руффо Строцци обнял Кристину, прижавшись к щеке влажными губами, а кто-то сбоку передал ей огромный букет белых хризантем.

Ошарашенная девушка искала глазами Эдика, который сидел весь вечер у прохода в третьем ряду. Теперь это место занимала незнакомая дама.

Эдик поджидал Кристину за кулисами с ее сумкой и муаровой пелериной на ярко-малиновой подкладке, прилагавшейся в ансамбль к вечернему туалету.

— Быстренько пошли отсюда. Он ждет в машине.

На площадке полутемной лестницы, по которой они спускались к служебному выходу, Эдик вдруг опомнился:

— Стой! — Поднявшись на пару ступенек, он снял с Кристины подаренную бижутерию и отдал ей: — Спрячь хорошенько. Потеряешь — могут обидеться. Эти фирмачи — народ занудный. Даже итальянцы.

Ужинали они втроем в ресторане гостиницы «Марко Поло», где остановился Руффо Строцци. После нескольких тостов «за дружбу и бизнес», «за красоту и большое искусство» мужчины раскрепостились, наперебой заигрывая со своей прекрасной дамой.

Строцци попросил Кристину называть его отныне запросто по имени и, подняв бокал шампанского, значительно заглянул ей в глаза. Он был как бы иностранным и усовершенствованным «изданием» Эдика — того же типа и тех же, наверно, лет, но массивнее и шикарнее — тем особым шиком лоснящегося благополучия, который отличает иностранцев. К тому же итальянский колорит добавлял его облику аппетитной смачности — улыбки, жесты, взгляды, смех — все было несколько театрально-приподнятым, ярким.

— Руффо теперь твой шеф. С этого вечера переходишь в его полное распоряжение. Чао, бамбина! Добрый дядюшка Эдуард I свое дело сделал. Хотя и без страсти, но, согласись, очень профессионально.

— Не знаю, как благодарить тебя, Эд… До сих пор не верится… Может, это все шутка?

Эдик хмыкнул и сжал ее локоть:

— Ты молодец. Хорошая девочка… Благодарностей не жду — я свой кайф уже словил. Ну а если будет грустно, черкни письмишко «До востребования, «Бороде»…

— Может, приедешь в гости? Рим — это сплошная сказка! — Кристина нежно смотрела на своего благодетеля.

— Куда мне… — шутливо вздохнул Эдик и продекламировал с пафосом, нараспев: — Италия! Еще одна страна, где я не нужен… — Он засмеялся и разлил вино: — Хлопнем за удачу, лапуся!

Бокалы зазвенели рассыпчатым новогодним звоном, предвещая начало чего-то неведомого, снежно-чистого, радостного…

Контракт с фирмой «Карат» вступал в действие с 1 сентября, и уже через три дня после звездного вечера во Дворце молодежи Кристина в сопровождении синьора Строцци заняла свое место в бизнес-классе самолета компании «Alitalia», отправляющегося прямым рейсом в Рим. В Шереметьеве Кристина как в столбняке двигалась за своим шефом, ожидая, что вот-вот что-нибудь произойдет — то ли виза окажется фальшивой, то ли билет не в порядке, а может, и сам Строцци — международный преступник, находящийся в розыске. Но чиновники равнодушно пропускали их все дальше и дальше в недосягаемые большинству граждан недра международного аэропорта. Не считая маленькой заминки: заполняя декларацию, Кристина показала Руффо браслет на руке — бабушкина «фамильная» реликвия, единственное украшение, которое Кристина хотела прихватить с собой. Дутый обруч из потемневшего серебристого металла, усыпанный мелкими, неровно ограненными гранатами разных оттенков.

— Зачем ты это взяла? — всполошился Строцци. — А вдруг вещь имеет антикварную ценность — формальностей не оберешься.

— Это дешевая вещица, даже не знаю, серебро ли, да и камни не представляют ценности. Но лет сто, наверно, ей есть. — Кристина нежно потрогала браслет. — Дорога мне как память, да и по ассоциации с одним классическим литературным произведением. Вроде — любовный талисман.

— Тогда пиши: «мельхиор с гранатами» и не спорь с таможенником, если скажет, оставишь браслет здесь, матери.

Но таможня ценностью Кристины пренебрегла.

Когда самолет набрал высоту и стюардесса предложила пассажирам напитки, Руффо потребовал для своей спутницы двойную порцию коньяка.

— Выпей, бамбина, тебе надо прийти в себя. А то подумают, что я насильно похищаю русскую красавицу! — Он захохотал, поглаживая себя по животу.

Кристину действительно периодически трясло с того самого момента, как она подписала контракт и увидела авиабилет со своей фамилией и датой вылета. Мать только ахала, не решив еще, пугаться внезапной перемены в судьбе дочери или радоваться. То она начинала вспоминать про мафию и пугать Кристину подозрениями насчет чистоты намерений ее патрона, то взахлеб расхваливала страну, в которой так и не побывала.

Надин недовольно пробурчала в трубку:

— Ну, ты шустра, не ожидала! Смотри, чтобы этот «Карат» тебя через неделю на панель не выкинул или не запродал в деревенский бордель. Сейчас везде одни бандиты… Ну а если встретишь графа, в гости зови. Я подарки люблю, особенно от должников.

Руффо, которого в первую же ночь интима, состоявшегося в его номере гостиницы «Марко Поло», Кристина стала звать по-русски «папашка», на бандита похож не был. Смешливый и несколько безалаберный синьор с семейством из пяти человек в пригороде Рима поразил русскую «бамбину» сексуальным потенциалом, намного превосходящим возможности Эдика. К тому же он был по-отечески щедр.

За день до вылета итальянец отвез Кристину в ГУМ, превратившийся теперь в шикарную ярмарку солидных европейских фирм, и подобрал ей кое-какие вещи «для шика», начиная от мехового жакета, парфюмерии, украшений и кончая чемоданом и сумками.

В большущий чемодан-гардероб на колесиках поместилась одежда и обувь, в маленькую кожаную сумочку, висящую на плече, Кристи спрятала билеты и документы. А изящный баульчик фирмы «Карат» с множеством отделений для косметики и украшений хранил набор туалетных принадлежностей и великолепный сафьяновый футляр с полученными в качестве приза колье и диадемой.

— В изделиях нашей фирмы щеголяет Европа и весь Голливуд, начиная от Клеопатры и кончая инопланетянками. Мы выполняем сложнейшие заказы, работаем на массовый рынок и даже с отдельными клиентами, — хвастался Строцци.

— Для меня большая честь поработать у вас, — заверила его Кристина, просмотревшая проспекты и буклеты «Карата». Все было очень серьезно — и с фирмой, имевшей солидное положение и филиалы в Европе, да и с самим полномочным представителем главного менеджера Руффо Строцци, столь серьезно подготовившего визит новой фотомодели.

— Руффо, почему вы все же выбрали меня? Там было полно красивых девушек, — допытывалась Кристина.

— Это же очевидно, детка. У нас в Риме тоже полно красоток: и своих, и приглашенных. Фирме требуется сугубо русский типаж для нового направления изделий. А кроме того, ты была единственная, в чьей анкете указывалось знание итальянского языка. И анкета не солгала! Это просто удивительно — русские так много врут и так редко знают итальянский…

— Я учила его чуть ли не с детства, потому что моя мама была влюблена в вашу страну. Без конца смотрела фильм «Римские каникулы», — ну этот, старый, с Одри Хепберн и Грегори Пеком, и все изучала маршруты по Италии, все собиралась… А поехала я. Может, это судьба?

— Разумеется, судьба. У нас много верующих католиков, которые считают, что без соизволения Господа ничего не происходит на этом свете. — Строцци изобразил на лице выражение благочестия. — И выходит, что мы с тобой, детка, всего лишь исполняем предначертания Всевышнего.

Кристина ухмыльнулась, вспомнив постельные старания Строцци, и с тревогой подумала о том, распространяются ли взятые ею на себя интимные обязательства на все три месяца работы в «Карате».

…Римский аэропорт потряс Кристину обилием по-южному ярких и нарядных людей, разноцветным сиянием всевозможных табло, обилием цветов, стеклянных магазинчиков, шумом многоязычной речи, над которой витали радиообъявления, сделанные ласковым, вкрадчивым голосом. Она вертела головой, вцепившись в рукав своего спутника, ожидавшего прибытие багажа. Строцци любезно поддерживал девушку, прихватив ее жакет и баул. Кристине и в августовском Шереметьеве было как-то неловко носить на себе меха, а здесь они и вовсе казались абсурдом.

Руффо перекладывал вещи из руки в руку, тревожно глядя по сторонам:

— Мне бы тебя посадить в машину — и гора с плеч. Не думал, что русские женщины такие впечатлительные. Словно я тебя из африканских джунглей вывез.

— Именно так, Руффо. Ты не можешь себе представить, какое путешествие я сейчас совершила — в другую цивилизацию, в иное историческое и культурное пространство!

Итальянец с интересом посмотрел на девушку. Она явно не была глупой и не отличалась жадностью. Иногда казалась наивной и ребячливо забавной. Иногда — не по возрасту взрослой и отчаянно решительной. Что же это за явление — «рашен герл», вне себя от счастья покидающая родину с надеждой никогда туда не возвращаться, легко торгующая своим телом и мечтающая приобщиться к культурно-историческим ценностям?!

Багаж задерживался, и, подчиняясь совету Строцци, Кристина присела на кожаный диван, откинув на подголовник тяжелый затылок. В ушах стоял гул моторов, перед глазами кружила пестрая карусель образов нового мира, который предстояло сделать своим, привычным. Кристина улыбнулась — все происходящее вокруг показалось ей веселым карнавалом, фантастическим розыгрышем. У багажного отделения маячит солидный синьор с ее жакетом и сумкой в руках, рядом расположилась компания темнокожих студентов, с интересом поглядывавших на Кристину. Элегантная дама в фирменном костюме какого-то отеля приглашала прибывших остановиться в комфортабельных апартаментах. Юная японка с двумя детьми углубилась в чтение толстой книги. «Франц Кафка. Избранное», — прочла Кристина французский текст на глянцевой обложке. А вот… Откуда появилось знакомое смуглое лицо — из прошлого или будущего? Что это, обман зрения или материализовавшаяся мечта?

Молодой мужчина в распахнутом светлом костюме двигался прямо к ней. Расстегнутый воротничок рубашки, рассеченный ямочкой волевой подбородок — незнакомец из сверкающего автомобиля, бросивший стотысячную купюру за ее жалкий букет… Кристина подалась вперед — их взгляды на секунду встретились… И мужчина тут же растворился в толпе, словно его и не было. Лишь на одно мгновение мелькнула широкая спина в светлом пиджаке и рука, несущая кожаный баул. Точно такой же, какой подарил Кристине в Москве Строцци.

3

— К черту диеты и кофейный ритуал. Заказываю изысканный и питательный завтрак. За твой счет, разумеется! — Карлино решительно взмахнул руками, обозначая неоспоримость своих намерений. Рухнув в плетеное кресло, заскрипевшее под его могучим задом, толстяк принялся бурно обмахиваться салфеткой. Капризно-обиженное выражение обрюзгшего, блестящего потом лица являло красноречивый упрек затащившему его сюда другу.

— Мне не до шуток, дружище. Моего хваленого юмора явно недостает, чтобы сделать спич из собственных похорон. Обжорство — это нечто совсем иное. Учитывая твои габариты, оно почти трагично. — Как всегда небрежно-элегантный, ироничный и чертовски привлекательный, несмотря на свое заявление, Элмер Вествуд взял у официанта объемистое меню. Этот римский ресторан считался прибежищем состоятельных гурманов. А вот богемную публику здесь встретишь редко, тем более в такую рань. Именно из этих соображений тележурналист, шоумен и знаменитый плейбой Вествуд привел в «Розовый фламинго» знатока изысканной кухни Карлино. Он нуждался в совете друга и совсем не хотел, чтобы официанты проявляли чрезмерное старание, вертясь возле столика знаменитости, а смазливые девчонки кидались за автографом. Даже теперь из предосторожности Элмер расположился спиной к пустому залу и распахнутым на зеленую террасу дверям.

— Так, значит, ветреница Лара наконец бросила тебя. Мучимый бессонницей, ты вытащил в девять утра из постельки добренького Карлино, чтобы выплакаться на его мягкой груди? В таком случае закажу что-нибудь траурное, например, черную икру. — Он с интересом изучал обширный список блюд.

— Не угадал. Лара снимается в Монреале. Высокохудожественная лента из спортивной жизни: «Смерть на лыжне», или «Ледяные объятия жюри»… К ее возвращению я, по всей видимости, буду занимать комфортабельный номер в римской тюрьме с обвинением в нарушении долговых обязательств.

— Это действительно так серьезно? Ты пробовал уладить дело мирным путем? — Карлино смягчился, приступив к дегустации принесенных блюд. — О! Великолепно! Настоящий паштет из телячьей печенки — с соблюдением всех необходимых премудростей. И знаешь, недурная икра! Как жаль, что в ней прорва холестерина. Никак не пойму, почему все соблазнительное — вредно, а полезное — непременно противно. Как овсянка и бег по утрам.

— Это дело вкуса. Просто у тебя нет наклонностей к мазохизму. Я люблю поразмяться на тренажерах.

— Да? — Брови Карлино с интересом поднялись. — Это теперь так называется?

— Ах, брось! Я серьезно. — Элмер не притронулся к салату из креветок, и это обстоятельство встревожило Карлино. Не переставая орудовать вилкой, он превратился в слух. — Выкладывай свои проблемы, да побыстрей — остывший соус в артишоках омерзителен.

— …Конечно же, будь я простым смертным, не боящимся огласки, все можно было бы как-то замять, отсрочить кредиты, договориться, но ведь надо мной постоянно кружатся стервятники, подстерегающие любую дурно пахнущую информацию. «Вествуд — банкрот»! Да от одного душка этой сенсации можно застрелиться! — Элмер отбросил нож, которым нервно ковырял филе.

— Перекуси, дорогой, искренне советую. Не уверен, что в тюрьме будет лучший повар. Понимаю, ты привык ужины превращать в завтрак, но вот обратная процедура у тебя пока не получается, — тоном доброго папаши заметил Карлино.

— Нет, ты никак не хочешь врубиться в ситуацию… Разумеется, отличный адвокат, Карло Ницетти, привык справляться с делами и похлеще. Но сейчас переоценивает свои силы… Повторяю, дело в сугубой секретности моих затруднений! Я поддерживал и продолжаю поддерживать слух о своем финансовом преуспевании. Только тебе известно, что я веду жизнь не по карману и при этом — полный кретин в бизнесе! Делаю хорошую мину при плохой игре: звоню на каждом углу, что мне везет и с женщинами, и с акциями, и с лошадками… А при этом вдруг обнаруживаю, что сижу по уши в дерьме… Вчера получил вот это письмо, — Элмер протянул другу конверт.

Карлино пробежал глазами текст официального послания, сообщающего, что в случае непогашения займа, сделанного синьором Вествудом в банке «Кронос», он будет привлечен к уголовной ответственности. На раздумье банк щедро отпускал клиенту 48 часов.

— Да, не похоже на любовную записку. Все же не зря наша математичка называла тебя оболтусом, не способным возвести «x» в простой квадрат. Считать ты так и не научился, зато транжирить мастер. — Карлино примирительно улыбнулся толстыми губами. — Это не упрек, это восхищение! Творческая натура, парящая в фантазиях и грезах… Что ей за дело до каких-то вонючих, пошлых бумажек…

— Зато ты хватал все призы на школьных турнирах, сражаясь с многоэтажными интегралами, а теперь обжираешься икрой за мой счет. — Элмер пододвинул другу вазочку с пышным салатом, увенчанным сбитыми сливками. — «Карлино — золотые мозги», помоги! — Он с мольбой посмотрел на друга голубыми насмешливыми глазами, в которых его поклонники всегда находили отблески самоиронии, чувственности, дерзости и уверенности в себе, составлявшие букет персонального шарма Вествуда. Он всегда чуть-чуть играл, слегка позировал, посмеиваясь над этим. Даже делая исповедальным тоном какие-нибудь суперответственные заявления, Элмер скользил на грани серьеза и шаржа. «Ну и олухи вы, ребята! Все уши в лапше!» — говорила его легкая полуулыбка. И «ребятам» — телезрителям и особенно телезрительницам — это очень нравилось: приятно, когда тебя по-свойски, по-приятельски водит за нос такой славный парень! На шкале рейтинга телепередач «Корабль слухов на эфирной волне», или попросту КСЭВ Вествуда, занимал одно из ведущих мест.

Карлино строго посмотрел в загорелое, мужественное лицо бывшего одноклассника:

— Сколько монет звенит у тебя в карманах?

— Я на нуле. Если принять во внимание это письмо и мое неумение вести дела, то в минусе. Не хватит кругленькой суммы, если даже заложить квартиру, машину и яхту, а у телестудии распродать поклонницам носки и галстуки.

— Хорошая мысль. Заодно освободишь свои шкафы — вредно так уж перегружаться хламом проповеднику возвышенной отрешенности… Не спорь, ты ведь всегда даешь понять, что от буржуазной роскоши, которой ты всей своей душой страждешь, здорово смердит. Любовь-ненависть, как у Хосе и Кармен… Увы, ты создан для роскоши и больших денег, не нуждающихся в счете.

— Да, я не умею и не люблю их считать. Ограничения не для меня. Не пойму до сих пор, почему не родился в семье Рокфеллера! — с обидой заявил Элмер.

— Ну уж хотя бы женился на вдове одного из Ротшильдов. Она была не прочь, как утверждают.

— Перестань повторять дурацкие сплетни. Лара измучила меня подозрениями. Мне не потянуть на жиголо. Староват, скоро сорок пять. Хоть и работаю под мальчика.

— Так и быть — завтрак удался, — Карлино вытащил из-за воротничка салфетку. — Даю совершенно бесплатный и поистине дружеский совет (что, как известно, дороже денег). Сейчас ты позвонишь на виллу Стефано Антонелли и скажешь ему, что принял предложение взять на себя обязанности постановщика и одновременно телеведущего эпохального события. Шестидесятилетний юбилей достойнейшего гражданина, скромного благодетеля калек и святош должен стать национальным праздником. Во всяком случае, событием для элитарной, мыслящей интеллигенции.

— Умоляю, только не это! — Элмер скривился как от зубной боли. — Оставим Антонелли передачам «Духовный пастырь» и «Лицо гражданина» — он просто создан для них. Окажись Стефано ну хоть чуточку мафиози или извращенцем, держащим у себя в подвале молоденьких козочек, мне было бы где разгуляться! Но подобная безупречность — уфф! Аква-дистилата… Представляю это торжество: увенчание ветерана борьбы с фашизмом памятной медалью (ведь он с семилетнего возраста торчал в горах с партизанами), официальные поздравления несгибаемого гуманиста, регулярно помогающего церквам, больницам, приютам, всхлипы по поводу его бескорыстности, отметающей все подозрения в попытках сделать себе рекламу и всплыть на политической волне… Чудесно! Боюсь, моих зрителей начнет тошнить от переедания сладостей. Прости, я вовсе не намекаю на тебя…

— Мне уже начинает нравиться это зрелище, — с энтузиазмом подхватил Карлино. — Монахини, калеки, дети, лысые представители общественности, матроны из благотворительных клубов, собранные за пиршественным столом в старинном поместье… Речи мэра, слезы старого дворецкого, портрет почившей супруги в цветах… — Карлино хитро наблюдал за кислой миной Элмера. Он рассчитывал на дух противоречия, не изменявший ехидному Вествуду.

— Но ведь Стефано — богат и добр. Согласись, это весьма пикантное для наших дней сочетание… Причем никто толком не знает, откуда взялось и как велико его состояние… — начал «заводиться» Элмер.

— Ах, все давно известно — фамильные капиталы, приумноженные честным трудом. Деньги, разумно вложенные в экологические программы, легкую промышленность. Везение, расчет — и никаких махинаций. Как ни крути, чистые руки! — Карлино с грустным наслаждением работал зубочисткой.

— Да плевать мне на его седовласое благонравие! Буду соглашаться и делать по-своему! Я же хитрющий, а? — В глазах Элмера разгорался огонь энтузиазма. — И Лару приглашу, и киношников — сделаю феерию! Как бы сюрприз — бенгальские огни и брызги шампанского!

— А потом мне придется защищать тебя в суде по обвинению Антонелли в надругательстве над его личностью… — Карлино заметил сомнение в глазах Вествуда и спокойно заявил: — Собственно, это неважно, что будет потом. Главное — успеть сорвать куш. Подружиться с ним немедля сегодня же вечером. Стать другом, учеником, сыном… Занять деньги — и рассчитаться с банком. Уж Стефано не станет болтать всем об оказанной тебе любезности.

— Все-таки добродетель на что-то годится! У меня уже чешутся руки сделать подарок старику — заполнить бассейны обнаженными наядами, а парк резвящимися нимфами… Развернуть широкое живописное полотно, позволяющее использовать все жанры — от буффонады до трагедии… — фантазировал Вествуд.

— И к тому же — поиздеваться над всеми сразу, — добавил Карлино. — Над авторитетами (царство им небесное), над телезрителями (дай им Бог терпения) и над щедрым дядюшкой Стефано (да будет он здоров и кредитоспособен)… Прав был наш отец Бартоломео: «От Вествуда толку не жди. Поелику вертляв и неблагонадежен!» — нравоучительно процитировал Карлино школьного пастора.

— А кто спорит? Святые слова! Хорошо, что этого не знает Антонелли. — Вествуд расплатился с официантом и встал, помогая Карлино отодвинуть стул. — Ты действительно думаешь, что его удастся заболтать?

— Ну, это же проще, чем заморочить голову судье. У тебя просто нет выбора. Транжира… Кстати, совершенно неоправданные расходы. — Карлино кивнул на опустевший стол. — То же самое я сказал бы тебе и по телефону.

Элмер позвонил Антонелли из автомобиля и сразу же договорился о встрече. Стефано любезно согласился принять его в тот же вечер, даже не осведомившись о цели визита. Чутье подсказывало Элмеру, что полдела сделано. Он сообщил в банк «Кронос», что намерен выполнить их условия в означенный срок. Потом успел просмотреть материал, отснятый на международной ярмарке «Современный дизайн», и набросать план сценария грандиозного шоу в честь шестидесятилетия Антонелли.

Вырулив на северо-западное шоссе, ведущее к побережью, Элмер постарался представить себе тон разговора с Антонелли. Слова и мысли появятся сами. Главное — правильно найденная интонация: уважительная, но без заискивания, дружески-простая, но с намеком на сдержанное восхищение. Он далеко не глуп, этот шестидесятилетний трудяга, сумевший без помощи искусно организованной кампании заполучить прекрасную репутацию в дополнение к колоссальному состоянию. Элмер, пару раз встречавшийся с Антонелли на каких-то общественных мероприятиях, убедился, что его манера держаться производит впечатление скромности и надежности. Только уж слишком пресновата, с оттенком нарочитой святости.

В имение Антонелли «Старая каменоломня» Вествуд попал впервые. Может, здесь и были гранитные карьеры 200–300 лет назад, в то время, когда предки Антонелли из простых каменотесов вырвались в поставщики стройматериалов по всей Италии, а затем и Европе. Теперь здесь разросся прекрасный парк, переходящий в дикие леса по мере удаления от дома. На уступе холма, среди огромных деревьев, вознесся настоящий замок — очень затейливый и слишком нарядный для аристократического вкуса, но вполне подходящий потомкам простых работяг, стремившихся перещеголять своих клиентов великолепием построек.

Въехав за ограду, Элмер с интересом разглядывал имение, находя в нем все больше и больше достоинств. Этому парку предстояло стать сценой гигантского шоу, и можно было сказать, что с «декорациями» Вествуду повезло. Обилие статуй, цветов, старинных парковых затей — бельведеров, гротов, фонтанов. Среди зелени лужаек поблескивала гладь небольших прудов, отражающих чистейшую небесную синеву.

«Порядок. Обстановка сама работает на мою идею», — подумал Элмер, подъезжая к центральному входу.

Среди кустов великолепных роз возился пожилой человек в вязаном старомодном жилете, по-видимому, садовник. Элмер вышел из автомобиля, намереваясь обратиться к нему с вопросом. Мужчина разогнулся, потирая поясницу, и отбросил пучок выдернутых сорняков. Он с удовольствием выпрямился во весь рост, откинув со лба густые серебристые пряди. Блестящие карие глаза на загорелом лице смотрели приветливо и чуть насмешливо

— Я поджидал вас, синьор Вествуд, прогуливался и, конечно, не мог оставить без внимания вражескую интервенцию на территорию моей королевы. «Эстрелья» — совершенно необычного тона. Посмотрите — в середине цветка будто горит алая лампочка, но к краям лепестки бледнеют, достигая лазурного оттенка! Настоящая звезда!

Стефано поздоровался с гостем и проводил его в свой кабинет, в котором каждому посетителю наверняка хотелось задержаться. Величественно и спокойно выглядели высокие стеллажи мореного дуба, манили к отдыху с книгами в руках мягкие диваны, обитые грубой шерстяной рогожкой. Торжественно пахли розы в резных каменных вазонах, стоящих на толстом песочно-шоколадном ковре, а массивный письменный стол располагал к серьезной работе. И еще запах воска, которым здесь по старинке натирают мебель. Палитре впечатлений он придает оттенок надежности и легкой грусти. «Как жаль, что телевидение не научилось передавать запахи», — подумал, осмотревшись, Вествуд.

Антонелли сел на диван, предложив гостю место напротив.

— Что-нибудь выпьете, синьор Вествуд?

— Совсем немного коньяку, если позволите. Мне кажется, он будет в стиле вашего кабинета.

— Рад видеть вас и, признаюсь, удивлен. Зануда Антонелли находится далеко за чертой ваших интересов. — Стефано разлил в рюмки «Камю».

— И тем не менее легкомысленный болтун Вествуд пришел предложить вам свои услуги. Главный мотив, конечно же, корысть. Мне кажется, я сумею сделать из вашего юбилейного торжества нечто интересное и поучительное для каждого телезрителя, потешив свое профессиональное тщеславие. Сложность задачи и масштаб цели привлекают меня.

Стефано посмотрел на гостя с сомнением, выбирая форму отказа. Но Элмер опередил его.

— Можете не напоминать о своей скромности и неприятии рекламы. В сущности, мой сценарий не о вас. Стефано Антонелли — как личность и общественное явление — лишь повод поразмыслить о достоинстве и лицемерии, о традиционных культурных ценностях и новых идеалах, сквозь них прорастающих, как трава в весеннем лесу.

Элмер положил перед Антонелли папку с набросками сценария. Хозяин улыбнулся, раскрывая листы.

— Я знаю вас, Элмер. Позвольте называть вас попросту? Ведь люди, часто появляющиеся в наших домах на экране телевизора, воспринимаются как хорошие знакомые… Мне кажется, я вас раскусил… — Стефано усмехнулся, просматривая тезисы «театрализованного шоу». — Хотите потоптаться на дорогих моему сердцу святынях?

— …Вы не совсем правильно поняли… — начал было Элмер, но Антонелли, поднявшись, дружески положил руку ему на плечо.

— Пора! Довольно старому петуху притворяться страусом, пряча голову в песок, — делать вид, что музыка не пошла дальше Верди и Доницетти, а с нравами юных особ все обстоит так же, как полвека назад. — Стефано не удержал вздох. — Впрочем, все ностальгические всхлипы по поводу прошлого не что иное, как тоска по ушедшей молодости, ее силе, наивности, азарту… — Он захлопнул папку и вернул ее Вествуду.

— Я откажу Фриконе и преподобному отцу Огюстину, заявившим о желании заняться организацией юбилея. Зеленый свет, Элмер! Забирайте проект. Дадите потом посмотреть текст моей «роли». Ведь я оставлю за собой право заартачиться и дуть в свою дуду. То есть коронная ария — моя, а хор — ваш… Уверяю, что не отниму много времени на «тронную речь».

— А вы не боитесь, Стефано, что мои «штучки» помешают вам выдержать свою мелодию?

— Ничуть! Вот увидите, как ловко я сыграю на вашем цинично-нагловатом фоне, молодой человек. Вы еще подумаете: «Хитер, бестия!» А зрители убедятся, что никакой угрозы «вечным ценностям» со стороны новых кумиров нет. Они просто мимикрируют, подлаживаются к окружающему, как приспосабливаются к окружающей среде разные виды флоры и фауны.

Антонелли подписал контракт с Вествудом, приглашая его в качестве ответственного за организацию и постановку юбилейного торжества. А когда Элмер наконец сказал: «Синьор Антонелли, я приехал к вам еще и потому, что рассчитывал воспользоваться вашей отзывчивостью, ставшей легендой», — понимающе улыбнулся: — Ну, разумеется, человек с вашей фантазией должен испытывать финансовые затруднения. А кроме того, недешево обходится и столь мощное обаяние, — Стефано хитро посмотрел на Вествуда, — я бы сказал, общегосударственного масштаба. Обаяние предполагает долю безалаберности, нарочитого пренебрежения сухой деловитостью и скучнейшей расчетливостью… Сколько? Сколько вам надо, чтобы вернуть свое легкомыслие? Сегодня вы были непривычно серьезны. — Антонелли поднялся и достал из бюро чековую книжку…

…Вернувшись домой, Элмер позвонил Карлино:

— Ваш козырь сыграл, синьор «золотые мозги»! Я получил сполна и впрягся в забавную работу. Не знаю, как благодарить тебя.

— Окажешь мне услугу, если не будешь будить по утрам… И примешь совет… Ты — любимчик Фортуны, Элмер, только не поворачивайся к ней спиной — можешь получить хороший пинок под зад!

По пути в ванную Элмер распечатал розовый бланк ожидавшей его телеграммы. Лара просила встретить ее завтра утром в аэропорту. Она очень соскучилась и потому воспользовалась цветным бланком с венчиками незабудок и целующимися голубками…

…Так и получилось, что в графике творческой бригады Вествуда 15 октября стало днем решающего сражения. Пять дней на монтаж и доделки, и к самому юбилею передача появится в эфире. Всего две недели работы, а выигрыш приличный, если, конечно, все удастся, как задумано.

Вествуд представлял себе развеселый карнавал, собравшийся в саду старого замка, исторических персонажей, реальных представителей современной общественной, культурной и политической жизни, а также героев легенд, классических опер, кинофильмов. В общем, живописная толкучка в эффектно декорированном пространстве и короткие зарисовки: Антонелли с мэром, с учеными, с детьми, инвалидами, кинозвездами, танцовщицами, монашками… Пусть импровизируют, расслабляются, несут всякую ахинею. Отснять побольше и монтировать — Стефано с главой «Козы Ностры» (на роль которого приглашен известный комик), Стефано с Паваротти (запись встречи можно сделать и позже), Стефано с министром общественной безопасности… А в кустах мелькают нимфы, словно сошедшие с полотен старых мастеров, резвятся сатиры и панки, поп-звезды и политиканы…

Лара охотно согласилась стать Джиной Лоллобриджидой. Саму звезду, конечно, на съемки не вытащить, но грех не воспользоваться ее необычайным сходством с Ларой. Молоденькая Джина эпохи ее черно-белых звездных лент в исполнении восходящей звезды Лары Арман будет мелькать в кадре наравне с подлинными знаменитостями, приглашенными на торжество.

Приглашения Вествуда охотно принимались — когда еще выпадет случай повалять дурака в хорошей компании и получить за это приличный гонорар. Стефано Антонелли подписал смету с широким размахом, он, как говорил, «не привык экономить на благотворительных акциях». От желающих попасть в массовку отбоя не было. Помощники Элмера уже собрали кордебалет, достойный самой пышной постановки «Ла Скала».

— Больше никого! Даже если будет проситься Клаудиа Кардинале, — скомандовал Вествуд, пораженный масштабами труппы. — Придется сажать на каждое дерево по три нимфы…

И все-таки он сказал «да» этой едва знакомой русской девчонке. Вествуд обратил на нее внимание на выставке «Современный дизайн», где ювелирная фирма «Карат» демонстрировала новую коллекцию изделий. «Маша», как называл комментатор показа русскую манекенщицу, была одета в колоссальный, напоминающий православный собор, кокошник и пудовое колье, заменявшее мини-майку. Что, по заявлению фирмы, представляло «русский стиль», позволявший мастерам щегольнуть искусной работой с металлом, стразами, жемчугом и поделочными камнями.

После показа Элмер взял у «Маши» коротенькое интервью, выглядевшее на пленке весьма эффектно. Славная мордашка, усыпанная веснушками, орехово-карие глаза и высокие скулы — боярышня, королевна, выглядывающая из горы сверкающих «драгоценностей». Она уже почти месяц работала в Риме по контракту и здорово говорила по-итальянски, хотя и замедляла речь, старалась избегать ошибок. Ее мягкий акцент имел определенный шарм, еще лучше смотрелись обнаженные груди под каскадом фальшивых изумрудов. А текст, собственно, не имел значения. Какая разница? Умного ведь все равно не скажет, а банальности, отлитые в чужие языковые формы, получают порой глубокое значение.

— Я очень полюбила Рим. Мне кажется, что я была здесь и раньше… Долго жила и была счастлива… Этот город останется навсегда в моем сердце. — Она ударила себя кулачком в грудь, и под сверкающей чешуей колыхнулись упругие холмики с забавно торчащими среди камней сосками. И посмотрела на Элмера исподлобья очень женским и притягательным взглядом. Именно так на него обычно смотрели женщины, но далеко не все были столь привлекательны.

В тот же день Элмер вновь увидел русскую «Машу» в гриль-баре на территории выставки, где манекенщицы пили кофе. Он занял столик поблизости в компании с оператором Серджио, намереваясь обсудить дальнейшую работу. Девушка, немного поколебавшись, подошла к ним и прямо сказала:

— Простите за беспокойство. Я хочу попросить вас о помощи. Я здесь совсем новая, имею много свободного времени и желания работать… Фирма разрешает работать в свободное время. Может быть, я смогу быть вам полезной? Вот моя карточка, здесь телефон. Это гостиница «Парма». Мое настоящее имя Кристина Ларина.

Она улыбнулась и откинула на спину длинные волосы. Очень блестящие и тяжелые, как жгуты шелковых кистей. Элмер отметил стройные ноги в тугих, бронзового цвета леггинсах. «И попка аппетитная», — подумал он, протягивая ей бумажку с номером студийного телефона. И тут же забыл об этом разговоре.

Она позвонила через неделю. Достала-таки в аппаратной, хотя пробиться туда было не просто.

— Это Кристина, та, что была на выставке «Машей». Я много смотрела телевизор и поняла — вы замечательный человек, синьор Вествуд. И никогда сами меня не позовете. Вы сразу же забыли про меня. А я уже придумала целую историю, как буду немного для вас работать… — Она тараторила почти без пауз, боясь услышать отказ.

Элмер вздохнул и, чувствуя, что поступает весьма опрометчиво, предложил:

— Заскакивай завтра в студию КСЭВ! Позвони из проходной. Здесь как раз намечается кой-какая работенка.

— Ну что, звонила Клаудиа Кардинале? — язвительно заметил ответственный по набору актеров для массовки, уже неделю отказывавший всем претендентам.

— Это мой личный кадр. Не могу же я противостоять русской мафии… — полушутя ответил Элмер.

Он уже приступил к подготовке юбилея Стефано, обдумывая все новые и новые идеи. Лара, получившая роль Джины и приличный гонорар, демонстрировала чудеса сексуальности, с кредиторами все уладилось. Вествуд пребывал в размягченном, дремотно-ласковом состоянии. «Дремлющий удав» — так называли коллеги это состояние шефа перед ответственным броском.

4

В перерыве между работой девушки из рекламного отдела фирмы «Карат» сидели под зонтиками кафе, подставляя полуденному солнцу очищенные от макияжа лица. Отсюда, из маленького сквера на пересечении улиц, нарядное шестиэтажное здание с сияющим подъездом и массивной эмблемой фирмы было видно как на ладони. В распахнутых балконных дверях кабинета директора можно было различить мелькание белой блузки секретарши и край массивного стола, украшенного позолоченной резьбой. Золотого блеска здесь вообще было предостаточно.

«Рим — золотой город. Солнечный, радостный, теплый», — думала Кристина, сидящая чуть в стороне от громко переговаривающихся девушек. Она прищурилась, и сквозь частокол рыжеватых ресниц игра солнца на золоченых куполах и шпилях, на пышной отделке домов, оград, витрин, на клумбах с ярко-желтыми круглоголовыми цветами казалась поистине сказочной. Который раз всплывала в памяти фраза, завершавшая столь любимый ее матерью старый фильм «Римские каникулы».

«Что Вашему высочеству больше всего понравилось у нас?» — спрашивают журналисты покидающую Италию очаровательную принцессу, юную Одри Хепберн. «Рим, конечно, Рим!» — отвечает она с блеснувшими на глазах слезами.

«Roma, centramente, Roma!» — могла бы сказать и Кристина в любую минуту дня и ночи. Потому что с первого же взгляда, еще с высоты кружащего над столицей «боинга» влюбилась в этот город, так ярко, так щедро воплотивший ее грезы.

Он стал для нее главным призом судьбы, помогающим не замечать обидных мелочей, досадных промахов, не «вписывающихся» в образ мечты. Явление Лариной в «Карат» отнюдь не вызвало бурю восторга, сколь-нибудь похожего на тот, с которым ее приветствовал на московском конкурсе Руффо Строцци. Работой ее здесь не завалили, оговорив, правда, возможность иных «подработок» в свободное от работы время. Гостиница, в которой Лариной предложили снять номер на все время действия контракта, оказалась более чем скромной, с душем в коридоре и маленькой комнаткой, чуть ли не целиком занятой кроватью и крошечным столом. Зато она располагалась в двух автобусных остановках от места работы и славилась строгостью нравов.

— Вы не смотрите, синьорина, что у нас антураж не слишком шикарный. Зато чистота и тишина, — радушно приветствовал ее пожилой хозяин, вручая ключи от номера. — Четырнадцать постояльцев, и всех мы с женой знаем, как родных. Да и поесть у нас можно как дома — сытно, недорого, для желудка полезно. — Хозяин старался угодить приезжей красотке. Откуда ему было знать, что ни гостиничным шиком, ни ресторанной едой девушка не избалована.

Кристина и в самом деле была вполне довольна своим углом, ведь за окном был самый настоящий Рим. Вначале она никак не могла поверить в это, бродя по близлежащим улицам и переулкам с кружащейся от счастья головой, а потом научилась пользоваться метро и наземным транспортом, выискивая на карте самые выдающиеся культурно-исторические объекты. Компании для этого занятия ей не требовалось, напротив, куда приятней бродить одной, не стесняясь своей изумленно отвисшей челюсти. Ни подруг, ни «патронов» Кристина не завела. А Руффо Строцци, пугавший ее перспективой интимных отношений, скончался через пять дней после возвращения из Москвы на родину.

В «Карате» все шушукались, обсуждая жуткую новость — бодренький и веселый помощник главного менеджера покинул сей мир внезапно, в результате разрыва сосуда, обходя с газонокосилкой лужайку своего загородного дома. Подозревали, как бывает в таких случаях, всякое, но зря — врачи установили факт естественной кончины, а священник, служивший панихиду, настаивал на обычной версии — причастности Господа к определению земных сроков каждого смертного.

О Строцци быстро забыли, а Кристина, погрустив и повздыхав над фактом безвозвратного ухода своего благодетеля, человека симпатичного и, в общем-то, близкого, в глубине души вздохнула с облегчением: теперь она была свободна от каких-либо моральных обязательств и могла всецело отдаться Риму, городу, который полюбила с почти физической пылкостью. Рим отвечал ей взаимностью, суля неминуемое счастье. В этом Кристина не позволяла себе сомневаться — как никогда она нравилась себе, отраженная в сверкающих стеклах дорогих витрин, в зеркальцах чудесных автомобилей, в восхищенных темных глазах черноволосых мужчин, словно всегда расположенных к флирту и веселым прогулкам с длинноногой блондинкой. Но Кристине не приходило в голову нарушать пункт контракта, в котором она обязалась соблюдать нормы законности в частной жизни, то есть не подрабатывать на панели. Господи, какая «панель» — она чувствовала себя принцессой, несмотря на скромный номер в отеле, толкучку в неуютном метро, отстраненность от клана фотомоделей, более опытных, снисходительно наблюдавших за первыми шагами замкнутой иностранки, и невзирая на то, что полученной пачки лир с множеством нулей хватало лишь на скромное студенческое житье.

Кристина чувствовала себя преображенной. Бродя как зачарованная по улицам великолепного «города-музея», она ощущала себя иным человеком — прекрасным и сильным. Не какое-нибудь «дитя хрущоб», содрогающееся от омерзения к себе и окружающим. Здесь она поняла, вернее, почувствовала всем своим будто заново родившимся телом, что самое большое преступление и самая страшная жертва — попрание собственной гордости, потеря уважения к себе, к новому образу «я», открытому Римом.

Римлянка Кристина училась жить заново — широко и радостно, ощущая в себе неведомую ранее жажду прекрасной, романтической любви.

…Оставалось всего пять минут до конца перерыва, и эти пять минут под осенним ярким солнцем, среди иноязычной болтовни и щегольской суеты царственного города казались Кристине драгоценными мгновениями.

В поле зрения сиял подъезд «Карата», в который она сейчас легко и радостно устремится. И вот прямо в центре «кадра», схваченного ее прищуренными глазами, мягко затормозила шикарная открытая машина. За рулем черноволосая красотка в темных очках, рядом — элегантный спутник, придерживающий рукой разметанные ветром прямые русые волосы. Они перебросились короткими фразами, красотка, улыбаясь, подняла большие очки и потянулась к спутнику яркими губами, а тот, приняв как печать этот мимолетный поцелуй, быстро обнял девушку и выскочил из машины. «Чао, бамбина!» — «Чао, кара!» Автомобиль умчался, а мужчина, оказавшийся высоким, стройным и очаровательно-небрежным, проверил содержимое кейса, с досадой посмотрел вслед исчезнувшей машине и направился к подъезду. Нескольких секунд Кристине оказалось достаточно, чтобы оценить то, что уже десятилетие с удовольствием смаковали миллионы итальянок — Элмер Вествуд излучал покоряющее обаяние. Конечно, она не имела представления ни о профессии, ни об имени незнакомца. Но его образ сработал как детонатор, провоцирующий взрыв — жажда любви, настоящей, пылкой, огромной любви, вспыхнула в душе Кристины с неведомой силой.

«Любить и быть любимой» — давняя мечта, несбыточный красивый вымысел вдруг обрел реальный, непосредственно ее касающийся смысл. Кристина поняла, почему манили ее, как наивного дикаря, «игрушки» цивилизации, красота богатой жизни — они были лишь условием, декорациями к самому блаженному состоянию на свете — опьянению взаимной любви. Элмер, с его игривой беспечностью, бронзовым загаром, с русоволосой, живописной красотой казался воплощением Рима, его покоряющей солнечной праздничности.

Когда Кристина вновь увидела Элмера на показе коллекции украшений, то уже знала, кто именно подошел к ней за коротким интервью. Рядом маячил с камерой оператор. Огни софитов превращали разноцветные стразы фантастического украшения Кристины в каскады струящихся искр. Она ловила на себе завистливые взгляды коллег и заинтересованный Элмера и чувствовала, что может взлететь от переполнявшего ее счастья. Но вместо этого растеряла итальянские слова и мямлила что-то несуразное о России и своей любви к Риму. Вряд ли он вообще запомнил ее, этот самоуверенный телегерой.

Но в Риме все было необычно. Особое ощущение везения несло Кристину на своей легкой волне, наделяя небывалой смелостью. Она была уверена, что сегодня же встретит своего героя снова, и уже знала, что скажет ему, сочиняя в уме изящные фразы. Она попросит Вествуда занять ее в каких-нибудь съемках, дать хоть крошечный шанс получить другую работу после того, как срок контракта с «Каратом» истечет. Впереди почти два месяца — огромное время! Только Кристина уже знала: чем дороже ценишь минуты, тем быстрее они проскальзывают мимо — как песчинки между пальцами.

Вествуд взял ее координаты и приветливо улыбался, обещая вспомнить о ней! Кристина буквально летала на крыльях целую неделю, пока не сообразила, что права была Бэ-Бэ — Вествуд никогда не позвонит.

Бербера Пьюзо, новенькая, попавшая в «Карат» чуть позже Кристины, сразу же стала ее подружкой. Девушек сблизила инородность среди компании фотомоделей фирмы. Правда, Бэ-Бэ была итальянкой, но что-то в ее внешности вызывало враждебное отношение окружающих. Возможно, она держалась слишком высокомерно и не пыталась скрыть гипертрофированную самовлюбленность. Высокая, яркая брюнетка с избытком макияжа и несколько утрированной царственностью походки и манер сразу обращала на себя внимание низким громким голосом, экзотичностью дорогих туалетов и украшений. Заметив обособленность Кристины, Бэ-Бэ подошла к ней сама:

— Новенькая?

— Да, я получила контракт в Москве.

— Русская? — Бербера смотрела прямо и жестко, как полицейский комиссар на подозреваемого.

— Да, — пролепетала Кристина.

— И эти чертовки не упускают возможности подчеркнуть твою неполноценность: третий сорт, чужачка, дикарка. — Она развернулась в сторону девушек, сделав неожиданно весьма вульгарный жест.

— Да нет… Они меня не трогают. Только я, наверно, плохо говорю по-итальянски. И у меня тут совсем нет друзей, связей… — Кристина тушевалась под взглядом смоляных, густо подведенных глаз.

— Связи появятся. Если не будешь прятаться в норку. Ты ведь, как я уже понимаю, не торопишься домой к мамочке? И жених не ждет в Москве?

— У меня нет жениха. У мамы своя жизнь. А я… Я просто влюбилась в Рим, — выпалила вдруг Кристина, не понимая, почему сразу разоткровенничалась с этой странной незнакомкой.

— Хороший вкус, лапушка. Рим не чета твоей деревне с Кремлем. Язык у тебя приличный. Вполне достаточно, чтобы устраивать свою жизнь… Одеваешься скучно. Да, ведь с твоими доходами и в самом деле лучше изображать студентку, чем дешевую шлюху. — Бэ-Бэ эффектно, как-то подчеркнуто грациозно закурила. — Я не из Армии спасения, но кое-чему могла бы тебя научить. Просто так, по доброте душевной. Запомни, Бербера Пьюзо — очень добрая девушка.

Она значительно посмотрела в глаза Кристины, заронив страшное подозрение. Кристина решила держаться подальше от громоздкой синьорины, возможно, не чуждой лесбийским наклонностям. Но та проявила активность, предложив повозить Кристину по магазинам и «кладбищам старины».

У Берберы оказался чудесный «альфа-ромео» и веселый нрав. Она любила дурачиться, заводя в тупик продавщиц, и громко смеялась своим шуткам. Вечером Бэ-Бэ оставляла Кристину у ее отеля, не делая попыток ее соблазнить. Невероятно, но подозрения Кристины об извращенных наклонностях Бэ-Бэ сами собой рассеялись. Либо она была очень хитра и затеяла с Кристиной сложную игру, либо руководствовалась другими целями, приручая ее. Но затянуть в постель русскую подружку знойная итальянка явно не торопилась.

Когда Кристина рассказала Бэ-Бэ о том, что Вествуд обещал предложить ей какую-нибудь работу, та демонстративно бурно расхохоталась.

— Ну что бы ты делала без меня? Прямо дикарка из африканского племени, не ведающая, что такое ватерклозет! Мне уже двадцать семь. И все последние двенадцать лет я вижу на экране Вествуда. Мне известны детали его карьеры, его причуды, вкусы, доходы. У нас открытая страна — частную жизнь тележурналистов потрошат нещадно, выставляя на обозрение грязное белье. Тем более таких одиозных плейбоев, как Вествуд… Нет, лапуся, он не вспомнит о крошке из России. Красавчик не из тех, кто испытывает недостаток в длинноногих куколках. Тебе нечем ему платить. А Элмер ничего не делает просто так.

Они сидели в ресторанчике, и все мужчины в зале таращились на живописных подружек. К ним пробовали подсесть и завести знакомство, но Бэ-Бэ решительно пресекала эти попытки. «Мелкая рыбешка не для нас, моя сладкая. Как-нибудь я покажу тебе настоящих мужичков».

— Бэ-Бэ, честное слово, мне показалось, Элмер искренне обещал… А вдруг… вдруг я ему действительно понравилась? — выставила Кристина свой единственный аргумент.

— Не мечтай! У него такие, как ты, в очередь пишутся. Да еще с чековыми книжками и влиятельными патронами, имеющими возможность при случае по просьбе своей куколки помочь милейшему Вествуду. Лара Арман — его пассия уже более года. Она стала «девушкой» Вествуда, как только вошла в десятку модных кинодив. Лара — всегда на виду, эффектна и далеко не дура, пробовала сделать имя в журналистике — в общем, такую любовницу можно предъявить «свету» и позволить общественности строить предположения насчет брачных планов.

— Да, они действительно смотрятся великолепно. Я видела по телеку фильм об их поездке в Африку. Очень красиво… — замолчала погрустневшая Кристина.

— А, этот ролик крутили в игре «Угадай адрес». Они вместе ведут телевикторину и постоянно делают вид, что непосредственно после съемок бросятся совокупляться. Такие томные, такие манящие взгляды — прямо половой акт в эфире. — Бэ-Бэ брезгливо поморщилась. — Только не сомневайся, девочка, дни Лары сочтены. Она никогда не будет его женой. Элмер Вествуд задешево себя не продаст!

И вот он все-таки вспомнил ее, предложив эпизодическое участие в юбилее какого-то Стефано Антонелли. Возликовавшая Кристина аккуратно согласовала график с менеджером «Карата» и поторопилась доложить новость Бербере. Та сделала большие глаза — информация сильно удивила ее:

— Антонелли? Наш «золотой теленок»? «Гигантское состояние и чистые руки» — поистине ему место в национальном музее… Поздравляю, цыпленок. Не упусти случая — там будут табуны отменных жеребцов из хороших конюшен.

— Может, мне попросить Элмера за тебя? Похоже, им нужны девушки для массовки.

— Не смеши! — снисходительно промурлыкала Бэ-Бэ. — Моя монументальная фигура не для толпы. К тому же я намереваюсь провести эти дни в любовном экстазе. Уединенное бунгало на Багамских островах… — Бербера томно закатила глаза, давая понять, что имеет свою богатую событиями жизнь, в которой работа для фирмы «Карат» — всего лишь пустяшный эпизод, каприз взбалмошной синьорины.

Бэ-Бэ не скрывала свое превосходство, но Кристина была далека от зависти: ей предстояло целую неделю проработать бок о бок с Элмером! Подумать только — она будет видеть его каждый день! Уничижительная характеристика, данная Вествуду Берберой, не охладила пыл Кристины. Ну и что дурного, если такой мужчина мечтает разбогатеть? Чем он хуже этих вислозадых пузатиков — нефтяных магнатов и королей, ворочающих миллиардами?

Ей искренне хотелось, чтобы случай помог Вествуду стать «золотым теленком». А она — она посчитала бы щедрым подарком судьбы короткий флирт с ним. Пусть только посмотрит призывным взглядом и полюбит — так, мимолетно, — на день, на два. Она обратит эти крупицы в слитки высокопробного счастья, которыми сможет украшать свою память всю жизнь!

Целая неделя на вилле Антонелли — в этом раю, населенном телевизионщиками, актерами, журналистами, — да это счастливый сон, который не может и присниться московской студентке!

Кристина сразу поступила в распоряжение постановщика, заведовавшего «садовыми эффектами». В окружении стайки молоденьких красоток синьор Форсато энергично ходил по угодьям Антонелли, выискивая живописные уголки. Уже были определены места, на которых состоится основное действие: площадь с фонтаном у входа во дворец послужит местом официальной встречи. Здесь, с высоты нарядного постамента, юбиляр произнесет торжественную речь, приветствуя прибывших гостей. Во внутреннем дворике, окруженном колоннадой галереи, будут накрыты гигантские столы для банкета. Здесь суетились светотехники, устанавливая софиты таким образом, чтобы пиршественный «зал» под ночным небом был освещен как днем. Кроме того, скрытые софиты как бы расставляли акценты, подчеркивая живописность обстановки. Когда Кристина впервые увидела «дворик» при полном освещении, то просто обмерла от восторга — огромную сцену бушующего спектакля окружали скалистые «кулисы», подножия которых украшали щиты, обвитые вьющимися розами, и цветущие кусты. Центральное место за столом, поставленным буквой П, светилось в пересечении мягких, но мощных лучей. Старинное кресло, предназначенное для юбиляра, с высокой резной спинкой, ярко алело пустующим пока бархатным сиденьем.

«Девушек Форсато», как называли здесь массовку, поделили на две группы — нимф и наяд. Нимфы должны были недвижно возлежать на ветвях огромных деревьев, наядам же предстояло украсить своими телами близлежащие пруды.

— Девочки мои, поймите, вас не должно быть ни видно, ни слышно. До тех пор, пока не загорятся бенгальские огни и не взлетят фейерверки, а пьяные гости не устремятся под сень листвы! Вот тогда-то они обнаружат, что парк оживает — от стволов в лунном свете отделяются тени, они кружат, манят, исчезают во тьме… — Форсато изобразил грациозный танец. — Этакий «Сон в летнюю ночь», придуманный Шекспиром и Элмером.

— А сколь далеко мы позволим заходить гостям в их «сне», если он окажется эротическим? — раздался чей-то насмешливый голос.

Форсато стал серьезным:

— У меня есть жесткое указание шефа: никаких скандалов. Никаких эксцессов, способных выплыть в прессе. Среди приглашенных будут весьма влиятельные и заметные люди — мэр, конгрессмены, банкиры, аристократы. Блюсти их репутацию — ваша забота. Учтите, за малейшее пятно на биографии наших почтенных гостей будете отвечать лично… Если, конечно, кого и трахнут втихаря, в полном уединении — не моя забота. Вествуд характеризовал мне каждую из вас как надежную и сообразительную исполнительницу… Так, с наядами несколько проще.

Форсато повел девушек к пруду, живописно изгибавшемуся среди зарослей парка и одним, открытым, берегом близко поступающему к стенам дворца. На воде покачивались доставленные сюда с киностудии гигантские «листы кувшинок».

— Вот на этих надувных матрасиках вам и предстоит живописно возлежать, прелестные синьорины. Листики имеют якорь и прикреплены бечевкой к столбам на берегу. Если потребуется выбраться — ни в коем случае не добираться вплавь! Тихонечко перебираете канатик, причаливаете в кусты… и чтоб ни звука! В любой ситуации ведете себя как подлинные наяды! — командным тоном завершил инструкцию Форсато и добавил: — На репетиции уточним мои указания.

Кристину инструктаж развеселил — уж очень напоминал знаменитого персонажа из старой кинокомедии «Карнавальная ночь».

В фургончике с реквизитом девушки переоделись в предложенные костюмы. У Кристины оказались мини-трусики телесного цвета и гирлянда пластиковых лилий, должная опоясывать торс. Кроме того, имелась белая капроновая вуаль, в которую следовало драпироваться, сливаясь с вечерним туманом.

Девушки оглядели друг друга и, прыская от смеха, выскочили во дворик — показаться главному режиссеру. Форсато выстроил как на парад шеренгу полуобнаженных красоток, ожидая появления Элмера. Главный режиссер зрелища был чрезвычайно занят в эти дни, проводя, как командир, смотры своих готовящихся к бою войск. Ищущему взгляду Кристины удалось несколько раз поймать его высокую фигуру в узких вытертых джинсах и белой майке, превращавших сорокапятилетнего Вествуда в юношу. Во всяком случае, издали. Вблизи он выглядел уставшим, серьезным и властным.

Окинув внимательным взглядом строй нимф и наяд, Элмер бросил несколько слов стоящей рядом с ним помощнице. Та живо черкнула что-то в блокноте, который постоянно таскала с собой. Вообще эти две фигуры — высокая юношеская Элмера и приземистая, полнозадая — его помощницы, Риты Тичелли, — казались неразлучными.

Элмер устало погрузил лицо в ладони и на минуту задумался. Затем, подняв глаза на девушек, улыбнулся:

— Отлично, крошки. Целиком придерживайтесь инструкций синьора Форсато. Постарайтесь не простудиться — вода прохладная ночью. Только, пожалуйста, обойдитесь без горячительных напитков. Категорически запрещено употреблять спиртное во время «дежурства». Ну а после «отбоя» — я думаю, часа в 2–3 ночи, — вы полностью свободны. Надеюсь, мы расстанемся друзьями… Удачи!

Он кивнул «актрисам» и поспешно удалился в сторону дворца. Навстречу ему летела высокая брюнетка с невероятным декольте и осиной талией, затянутой корсажем простенького деревенского платья. Смоляные кудри развевались на ветру, огромные глаза горели. Она подхватила Элмера под руку, бедром отстранив Риту, и что-то горячо ему зашептала на ухо. Кристина узнала в красотке Лару Арман и еще поняла, что Лара, несомненно, изображает Джину Лоллобриджиду. Такой, какой она запечатлелась в памяти зрителей незабываемого «Фанфана-Тюльпана».

Кристина немного погрустнела, и ей даже стало казаться, что взгляд Элмера, на секунду выделивший ее в толпе статисток, был случайным. Но нет! Она одиноко стояла в своих гирляндах у фургончика, поджидая очереди переодеться, как кто-то коснулся ее плеча. Элмер! Один, без Риты.

— Привет, русская наяда! У вас это называется по-другому. Я читал. Если девушка утонула, она становится водяной девой. Ты очень подходишь для этой роли — длинные волосы, прозрачная кожа, жаль, что весь вечер придется мерзнуть в темноте. Извини! Зато деньги получишь хорошие. — Он опять улыбнулся чудесными светлыми глазами, окруженными лучиками мелких, веселых, соблазнительных морщинок. И взял из рук подоспевшей Риты бумажный стаканчик с дымящимся кофе.

— Чао! — кивнул он Кристине и, шутливо подхватив одной рукой Риту за необъятную талию, направился к ожидавшим его пиротехникам.

Кристина научилась угадывать в разномастной толпе этих всегда мрачных и что-то перематывающих людей, измученных чувством ответственности. Было очевидно, что им совсем не хотелось подпалить фантастический, набитый сокровищами замок или прожечь какую-нибудь министерскую плешь. Но ведь именно от них, более чем от кого-то другого, зависели главные чудеса этой сказочной ночи.

Забавно, но точно так же думал каждый из участников представления — от синьора Вествуда до безымянного официанта.

И вот наступил день «премьеры». С раннего утра все были на месте, и по крайней мере половина женщин находилась на грани истерики. Время неумолимо двигалось к восьми часам, когда должен был начаться съезд гостей.

— Святая дева Мария! Сколько неожиданных сюрпризов сулит сегодняшнее шоу! Только бы обойтись без судебных разбирательств, — подняв глаза к небу, бормотал Форсато. — Вы, крошки, и не представляете, как дорого обходится иной раз экспромт судьбы самому невиннейшему из смертных!

Сердце Кристины колотилось в предвкушении подобного экспромта и, конечно же, она совершенно не думала о том, что политики могут повздорить во время банкета, что кто-нибудь надерзит юбиляру или во хмелю потонет в пруду. Ее нисколько не смущала мысль о карабинерах, спрятанных в парке и в доме на случай попыток грабежа, потери гостями драгоценностей или, не приведи господи, — убийства.

Но все это держал в голове не спавший уже две ночи подряд Элмер. Разве застрахуешься в такой свалке от конфузов, из которых потом трудно будет выбраться?! Он уже жалел, что взялся режиссировать и снимать шоу. Но деньги Антонелли помогли рассчитаться с банком и вздохнуть свободно. Пока. До следующих неминуемых трат. Отец Элмера — американец, известный в молодости теннисист, стал спортивным комментатором и оставил жену — итальянскую певицу, в юности мелькнувшую на эстрадных подмостках. Когда Элмеру было 12 лет, Джулия вторично вышла замуж за преуспевающего промышленника. Она сумела дать сыну достойное образование и обеспечила ему «старт». Карьеру на телевидении Элмер сделал сам. С 17 лет он жил отдельно, регулярно посещая мать в праздничные дни с букетами цветов. Судьба многое дала Элмеру — обаяние, смекалку, особый многоплановый шарм, позволивший стать кумиром телезрителей независимо от общественного положения. Но финансовой хватки у него не было. Прав Карлино — полный провал в этой сфере деятельности:

— Безупречные герои существуют только в камне у Микеланджело. Живые мужики обязательно имеют «прокол». Вот у меня — пузо и плешь, — Карлино отер платком влажное темя. — А у тебя — дыра в кармане. Врожденная финансовая несостоятельность.

— Слава Богу, не половая, — мрачно пошутил Элмер, не снизивший даже за рубежом сорокалетия интереса к прекрасному полу, а также не терявший надежды хорошенько разбогатеть.

Общение с Антонелли пробудило в нем неожиданную зависть — казалось, Элмер впервые осознал, что такое настоящий размах и настоящие деньги!

Это шоу обошлось юбиляру не дешевле, чем съемки какого-нибудь голливудского триллера. Но Стефано не скупился, не требовал отчета о затратах, легко выписывал счета. Кроме того, Элмер знал, что после завершения торжества всех его организаторов ждут подарки. Непостижимо! Выходит, жмотство и скаредность не обязательный спутник богатства! Стефано транжирит легко, как богемный лоботряс, а зарабатывает не хуже, чем самый прижимистый из «воротил-кровососов». К тому же прошло уже десять лет с тех пор, как он овдовел, а никому из красоток не удалось прибрать столь лакомый кусочек к рукам. Дочка Стефано в 14-летнем возрасте разбилась в собственном спортивном самолете, а сын с рождения находился в клинике для безнадежных детей. Ошибка судьбы, случайность — родовая травма, — и единственный наследник огромного состояния, продолжатель большого семейного дела, пускает слюну в палате со звуконепроницаемыми стенами и мусолит сахарных зайчиков. Жестоко порой играет Фортуна…

…Элмеру удалось передохнуть полчаса перед тем, как включиться в сумасшедший ритм этого вечера. Он был уже одет и причесан с особой тщательностью — ведь ему придется не раз попасть в объектив. Ленту, конечно, еще будут монтировать, и можно кое-что доснять после. Но без участия главных героев. Поэтому лучше сразу работать чисто.

Вествуд на сей раз отказался от привычного стиля небрежной экстравагантности и на этот раз предпочел строгую классику. Черный смокинг, белая рубашка и белая бабочка. Крошечная алая гвоздика в петлице — дань Ларе, пожелавшей отметить возлюбленного своеобразным «знаком собственности». Он будет запечатлен на пленке с этим цветком навеки — ее любовник, ее жених…

5

Кристина, поддавшись общему волнению, плохо соображала, что с ней происходит. Она старалась не упустить из виду синьора Форсато, чтобы ровно в 19.45, погрузившись на резиновый плотик, отчалить от заросшего осокой берега.

Кристине достался удаленный участок пруда, образующий маленькую заводь среди печально склоненных ветвей серебристых ив. Закрепив канатик на берегу, ассистент Форсато — веселый парнишка лет восемнадцати — оттолкнул «ложе» Кристины от берега.

— Эх, жаль, кровать у тебя одноместная. Но я не прочь и подождать. Может, поужинаем после работы, крошка? Тебя придется хорошенько отогреть, если, конечно, не сожрут комары.

— Ничего, вода совсем теплая, — тихо сказала отчалившая Кристина. — А комаров здесь вообще нет. У таких богачей они не водятся.

— Ты полька? Я работал там как-то на ярмарке, — старался парень завязать знакомство.

— Нет, русская. Не забудь вытащить меня отсюда, когда все кончится. Я, кажется, хорошенько высплюсь.

Растянувшись на «листе», она сделала вид, что собирается вздремнуть. Но спать Кристине совсем не хотелось. Стрессовая заторможенность перешла в возбуждение — ей хотелось двигаться, говорить, встречать гостей, сновать среди букетов и лакеев с подносами. Среди знаменитостей, роскошных дам — в свете прожекторов, блеске и грохоте праздника. Ах, как хотелось на бал оставленной в парковой глуши Золушке! Тем более ее принц был там — в самом центре невиданного веселья! Кристина прислушалась — башенные часы пробили восемь раз, зазвучала тихая музыка, над дворцом разлили сияние — это включилось полное праздничное освещение. Праздник начался.

В парке было тихо. Ничто не выдавало присутствия замерших на деревьях нимф и дриад. Да и вряд ли они были в этой отдаленной части парка. Кристине казалось, что она совершенно одна, брошенная, забытая. Обидно, до слез обидно чувствовать свою ненужность, когда в каждой клеточке зудит желание нравиться, покорять, вызывать завистливые взгляды, вздохи, полные любовного томления… Кристина опустила ладони в воду, коснулась белеющей в темноте лилии. Она оказалась настоящей, прохладной, нежной. Кристина оборвала плотный стебель и вплела цветок в распущенные волосы. Потом легла на спину, закинув за голову руки. Огни праздника словно раскинули над дворцом светящийся купол, но дальше, над лесом, небо казалось бархатисто-черным, и в этой черноте мерцали россыпи ярких звезд. «Как в Сочи», — подумала Кристина, отдыхавшая однажды на юге с матерью. В жалком кемпинге, пропахшем тушеной капустой. Но звезды и море — они были великолепны, обещали нечто огромное, прекрасное. И вот оно явилось. Но не для Кристины. Ей стало грустно и тяжело, как ни разу еще не было в Риме. Отчетливо всплыл в памяти подмеченный сегодня эпизод: ослепительно нарядный Элмер обнимает свою Лару. А та, заметив, что она в центре внимания, впивается в губы любовника долгим, интимным поцелуем. Похоже, Бербера ошибается — парочка скоро объявит о помолвке.

И зачем только Кристина придумала эту влюбленность? Зачем распаляла себя пустыми надеждами? Похоже, итальянцы здорово разбираются в иерархии. Вон, карточки для гостей Рита целый день у приборов раскладывала, чтобы никого не обидеть за пиршественным столом…

Со стороны замка доносились звуки оркестра, знаменующие начало застолья. В животе заурчало от голода, и Кристина крепко зажмурилась, почувствовав навернувшиеся слезы. Она видела сегодня серебристые рефрижераторы, из которых служащие доставали упакованные коробки со всяческой снедью, бутыли и бочки, ящики с винами. А потом деликатесы, превращенные руками многочисленных поваров в произведения искусства, стали появляться на столах. Такого Кристине еще не приходилось видеть. Даже сюда, казалось, долетали запахи жареной дичи, невероятных соусов и аппетитнейших пирожков… Чтобы не заплакать, она снова уставилась на звезды, стараясь понять, где же находится ее, путеводная. И выбрала самую яркую, красноватую, висящую прямо над головой. А потом из-за верхушек деревьев медленно стал выплывать зеркальный диск луны. Как завороженная, следила девушка за торжественным явлением ночного светила и, наверно, задремала.

Ее разбудил холод — от воды пахло сыростью, резиновый матрац леденил спину, по коже побежали мурашки. Оркестр играл вальс совсем рядом, и звуки, доносящиеся из недосягаемого мира, казались особенно заманчивыми. Вот он, грандиозный праздник, здесь, близко, наяву, в нескольких сотнях метров. Все то, что не могло и присниться московской школьнице. А она мерзнет в темной заводи, прелестная, соблазнительная, никому не нужная. Слезы хлынули градом. Она упивалась рыданиями, чувствуя, как отпускает стиснувшая сердце обида. «А, плевать на этот чертов макияж!» Склонив лицо над водой, Кристина с наслаждением стала смывать грим, так старательно, так долго наносимый накануне. Никто теперь ее не увидит, разве что парень, привязавший ее плотик… «Вот эта компания как раз по мне!» — подумала Кристина, со злостью глянув на «свою» звезду и громко шмыгнув носом.

— Buonasera, signorina! Вы не простудились? — раздался на берегу тихий мужской голос.

Кристина замерла.

— Вы спите, прелестная наяда? — Мужчина выступил из-за дерева.

Кристина увидела белеющую на груди рубашку и светлый ореол вокруг головы.

— Добрый вечер, — откликнулась она. — Прекрасный праздник, не правда ли?

— Мне кажется, у вас стучат зубы и сильный насморк. — Мужчина присел и, быстро нащупав канат, стал быстро притягивать к берегу плотик.

— Простите, синьор, наяды принадлежат водной стихии, а не земле, — попыталась остановить его Кристина в полном замешательстве. Она не представляла, как следует вести себя с незнакомцем, если он окажется излишне настойчив. А вдруг это какой-нибудь именитый гость — как не обидеть его отказом и, главное, избежать возможного скандала?

— Ну выходите же, детка! Здесь совсем мелко. Вам не придется плыть, — скомандовал мужчина, подтянув «лист» к заросшему травой берегу. Кристина привстала, закутавшись в капроновую вуаль, и ловко соскользнула в воду. Здесь и было-то всего по колено! Незнакомец протянул ей руку, помогая выбраться на сушу. Кристина в два прыжка оказалась рядом с ним на тропинке и, подняв глаза, ахнула. Она сразу узнала его: в безупречном смокинге, сияя белизной нарядной сорочки и серебром густой седой шевелюры, стоял виновник торжества — сам Стефано Антонелли.

— Ну зачем так пугаться, словно я привидение! Просто удрал с собственного юбилея. 60 лет — это не так уж весело. А празднество напоказ — и вовсе скучно. Ведь я — это только повод. Повод позабавиться, позубоскалить, для кого-то — блеснуть или отомстить. Здесь у каждого свои игры, детка… Да вы дрожите!

Стефано не колеблясь набросил на плечи девушки свой благоухающий чудесным парфюмом смокинг. И, придерживая ее за руку, повел по тропинке в глубину парка.

— Не бойтесь. Это мое любимое место в саду. Здесь озеро делает петлю, и мне всегда нравилось уединяться в зарослях. К тому же отсюда ведет тайная тропинка к дому. Не к тому подъезду, перед которым сейчас танцуют, а секретному, личному! — Он с улыбкой прижал палец к губам, и в этот момент в небо взвилась очередная порция фейерверков. На минуту сад осветился фантастическим трепетным светом. Кристина увидела, что глаза ее спутника добрые и насмешливые, а он довольно заметил: — Кажется, и мне наконец повезло. Я заполучил прекраснейшую даму на этом празднике. Неплохой улов для неудачливого рыбака!

— Я так много слышала о вас лестного, что теперь очень смущаюсь, — призналась Кристина. — А когда я смущаюсь, то забываю итальянские слова.

— Вы славянка, не правда ли? Или шведка?

— Я русская. Меня пригласил сюда Элмер Вествуд. Вообще я — сотрудница фирмы «Карат». Работаю моделью по контракту на три месяца. А живу в Москве. Осталось еще сорок пять дней!

— Вот видите, напрасно грустили, скоро вернетесь к своему жениху, — подбодрил ее добрый синьор, и Кристина едва сдержалась, чтобы не оспаривать этот невинный тезис, страшно ее бесивший. Что они все тут придумывают для нее какого-то жениха — дачного кавалера или, может, бородатого Эдика?

Никого не встретив, они прошли по темной аллее к дому, и Стефано вдруг распахнул совсем незаметную среди колонн дверь:

— Не робейте. Вам действительно надо срочно согреться. Гвидо, — обратился Антонелли к кому-то в темноте, — проводи синьорину в голубую спальню и напои горячим шоколадом. Пусть согреется и поспит.

— Нет-нет! — испугалась Кристина. — Элмер Вествуд будет искать меня после завершения праздника! Я и так нарушила инструкции… И мне надо вернуться в отель… — Стефано погладил ее по голове.

— Детка, поверьте, Элмеру будет не до вас… Но если вы так ответственны, я непременно предупрежу его, что вы остались ночевать у меня… Боже, как очарователен этот цветок в волосах! Гвидо, не правда ли, наша гостья похожа на русалку? Милая девочка, она может получить воспаление легких… Позаботься об этой наяде, мой друг. Мне необходимо проводить гостей.

Антонелли скрылся. В сопровождении величественного слуги, не менее нарядного, чем хозяин, Кристина прибыла в спальню. От вида этой комнаты у нее закружилась голова — царское ложе под балдахином лазурного шелка, створчатые окна за воздушными, изысканно драпированными шторами, старинная мебель с позолоченной резьбой, картины и всюду — вазы с цветами!

— Синьорина, пожалуйте в ванну, — Гвидо открыл перед ней дверь. — Вы найдете там все необходимое. Я прикажу затопить камин и согреть молоко.

Отвесив поклон, слуга удалился, а Кристина первым делом кинулась к зеркалу. Ну и ну! Что за чучело! А ее убеждали, что это — несмываемая косметика. Тушь от ресниц расплылась по щекам, помада размазана до ушей, а голубые тени, окружавшие глаза, отпечатались даже на лбу! И Антонелли еще сделал ей комплимент! Он просто посмеялся над жалкой замерзшей девчонкой…

Но что бы тогда все это значило? Кристина терялась в догадках — почтеннейший синьор привел ее в спальню и заявил, что оставляет до утра. Это звучало совершенно определенно. Но почему среди фей этого ночного бала он выбрал ее — девочку из массовки, дрожавщую среди озера, со смехотворно размалеванным лицом?..

Волнение не помешало Кристине насладиться великолепием ванной комнаты, представлявшей миниатюрные дворцовые покои — с колоннами, изящным диваном, зеркалами, пальмами, цветами и огромной ванной на возвышении, повторяющей очертания какой-то древней ладьи.

Кристина решила не углубляться в размышления и, наскоро приняв душ, укуталась в темно-синий длинный халат, обнаруженный в шкафу среди других абсолютно новых банных принадлежностей. В спальне уже потрескивали дрова в камине, а на столике, придвинутом к ложу, стоял серебряный поднос с хрустальным бокалом, маленький серебряный чайничек, наполненный горячим молоком, вазочка с крохотным печеньем. Кристина вновь почувствовала, как голодна — лишь утром ей удалось перехватить чашку кофе с бисквитом. Она достала печенье, когда вновь появился Стефано.

— Ну как, бамбина, все в порядке? — Он окинул взглядом гостью и столик с пустой вазочкой. — Ах, я старый олух! Не сообразил, вы ведь голодны! Не спорьте! Наяда резвилась в пруду, пока сотни ртов с удовольствием уничтожали шедевры пиршественного стола.

Стефано достал из кармана радиотелефон и отдал короткие распоряжения на кухню. Он уже успел переодеться в домашний костюм — мягкая шерсть свободного пиджака выглядела уютно, а в распахнутом вороте трикотажной рубашки виднелась смуглая шея и часть груди с серебристыми волосками.

— Я испортила ваш парадный костюм?

— Девочка, теперь до семидесятилетнего юбилея он мне не понадобится. А за это время я подберу себе новый.

— Вы все время подшучиваете надо мной. Наверно, считаете, что я приехала из слаборазвитой страны и плохо ориентируюсь в этой жизни. Многое мне, конечно, кажется непонятным. Но я убеждена, что в вашем шкафу найдется еще дюжина смокингов, — выпалила Кристина. — И комплимент вы мне сделали нечестно — я была вся испачкана косметикой, которая, как говорят, не растекается в воде.

— А в слезах — очень даже! Вы же плакали, малышка, горько плакали. Я довольно долго наблюдал за вами — любовался. Под луной ваше тело на серебристой воде действительно выглядело как мраморное. И эти чудные волосы… — Стефано кончиками пальцев коснулся длинных светлых прядей.

Дверь распахнулась. Официанты вкатили двухэтажный столик, уставленный разнообразными деликатесами.

— Это все вам. И чтобы крошки на тарелках не осталось. Жуйте. А я расскажу вам вашу историю. — Стефано сел в глубокое кресло, придвинув его к кровати, на которой полулежа ужинала Кристина.

Она вначале сделала попытку переместиться в кресло, но Стефано остановил ее:

— Уставшие красивые девочки у нас в стране обычно ужинают в постели. Если, конечно, они мои гостьи.

Кристине пришлось остаться в кровати и, укутавшись в голубые атласные пуховики, позволить разместить над своим животом специальный столик. Вот это ситуация! Есть полулежа тремя вилками в присутствии настоящего аристократа, да еще нечто такое, что и видишь в первый раз!

Она робко коснулась ножом затейливого блюда, не зная, как положено по этикету расправляться с такой едой.

— Забудьте условности, девочка. Забудьте все — вы юны, здоровы, голодны, в конце концов, вы отлично поработали — так ешьте! Рвите перепелок руками, вгрызайтесь в ананас! Не бойтесь смутить меня. Я не ударю лицом в грязь на королевском приеме, но могу разделить трапезу и с портовыми грузчиками. Всякое пришлось повидать в жизни. Но больше всего я ценю естественность.

Со вздохом Кристина приступила к выполнению указаний хозяина дома и через пару минут действительно забыла о всяких условностях. Яства были столь вкусны, а ее собеседник столь добр и прост, что в этой прекрасной спальне она почувствовала себя как дома.

— Итак, я начинаю свой рассказ? — Антонелли внимательно посмотрел на гостью — она одобрительно кивнула. — Вы из Москвы… Семья средняя, интеллигентная, бедная. Простите — это по нашим меркам. Умненькой красивой девочке очень нравились иностранные кинофильмы-сказочки о красивой жизни, вроде «Римских каникул». Впрочем, это старый фильм, вы, наверно, его не видели…

— Видела! — с полным ртом буркнула Кристина.

— Девочка носит дешевую одежду, заглядывается на красивые витрины… Она мечтает о шикарном автомобиле, уютном доме и благородном юном кавалере, способном дать ей счастье…

Кристина искоса поглядывала на сочиняющего ей «биографию» итальянского богача, удивляясь тому, насколько банальными и примитивными оказывались при взгляде со стороны ее самые заветные желания.

— Хорошенькая девушка вправе мечтать о роскоши, удовольствиях, празднике, — продолжал Стефано, — а жизнь скудна, тосклива, бесперспективна… Девочка рискует — и как-то проскакивает на «передовую», чтобы ее заметили, дали шанс… Пришлось, наверно, поступиться принципами, внушаемыми семьей, но она выиграла! Ее заметили, пригласили работать в Рим!.. Грезы стали реальностью. И вот уже скоро умненькая наблюдательная девочка начинает замечать, что рекламный блеск «вечного города» — обманчивая шелуха. А за ней корысть, расчет, эгоизм… Гостья оказывается в стороне, на обочине чужого праздника. И тогда она горько плачет о своей загубленной юности, об увядающей мечте…

Стефано, закончив свое печальное повествование, с интересом присматривался к гостье. Отложив вилку и нож, Кристина, казалось, раздумывала, стоит ли затевать дискуссию или принять версию гостеприимного хозяина без дополнений.

— Ведь вас, синьорина, на самом деле не ожидает на родине любящий жених? — задал провокационный вопрос Антонелли.

— Увы, мое сердце свободно, если вас интересует этот аспект проблемы. — Кристина смутилась. — Смешно делать заявления, лежа в постели… но вы немного ошиблись, синьор Стефано… Да, я плакала сегодня, впервые за время, проведенное в Риме. И плакала не от того, что разочаровалась в «мишурном блеске красивой жизни»… Я размазывала злые слезы от обиды и зависти. Да, зависти! К тем, кто веселился, ел, танцевал… И мне так хотелось доказать всем, что я не хуже!.. Не хуже звезд и графинь, не хуже этой Лары, что все время виснет на Вествуде… А Рим не может разочаровать меня. Я полюбила его и буду любить, что бы со мной ни произошло… Дома, в Москве, я буду грустить о нем и плакать по ночам. Вот… Я же предупреждала, что совсем плохо говорю по-итальянски, когда волнуюсь. — Кристина нахмурилась. Она совсем не была уверена, что поступила правильно, пустившись в откровения.

— Говорите вы прелестно. Не знаю, то ли пикантный акцент украшает вас, то ли благодаря юному очарованию ваш итальянский так забавен… Впрочем, это не меняет сути: моя гостья прекрасна, как наяда, и свободна от любовных чар. — Антонелли смотрел подозрительно и насмешливо на хмурящуюся все больше Кристину. — Но признайтесь, детка, разве в мире ваших грез, полном всяческого бренного великолепия, нет места для «бессмертной любви», о которой тысячелетия твердят поэты и мечтают романтические барышни?

— Идея любви, весьма абстрактная, конечно, существовала. Русские девушки буквально заражаются ею, читая классическую литературу. — Кристина подтянула одеяло до подбородка и строго добавила: — У нас много читают, синьор Антонелли. Вероятно, из-за скудных возможностей иного времяпрепровождения… Так вот, моя абстрактная влюбленность получила конкретные очертания, реализовалась в образе Рима и… (она помедлила) — Элмера Вествуда… Ведь в него невозможно не влюбиться, правда? Даже если заведомо безнадежно.

Стефано засмеялся:

— Я не женщина, но думаю, этот господин — весьма привлекательный объект для флирта. Однако в качестве претендента на роль Ромео я бы его не рекомендовал.

Кристина смутилась, ей показалось, что она обидела Стефано, говоря об увлечении другим мужчиной. И вспомнила наставления Эдика: «Никого не волнует, что у тебя в душе. Тебе платят, а значит, вправе считать себя Шварценеггером, Бельмондо или там Ромео. И ждать «любви» на полную катушку».

Да разве можно сравнить московского «патрона» с синьором Антонелли? Значительное, по-мужски привлекательное лицо, проницательность и мягкость в шутливом взгляде… Этот человек привык подчинять. Он умеет быть щедрым и властным. Он любит жизнь и знает, как получать от нее удовольствие.

— Здесь стало жарко. — Кристина откинулась на подушки и сбросила одеяло. Халат распахнулся, открывая обнаженные стройные ноги, светлые волосы рассыпались по плечам.

Стефано поднялся и, стоя у кровати, наблюдал за девушкой с видом знатока.

— Поверьте, синьорина, Антонелли редко ошибается в оценке капитала. Ваши достоинства огромны, но, увы, бренны. Как бренно все в этой жизни — красота, молодость, страсть и даже… аппетит… — Он с улыбкой посмотрел в расширившиеся глаза Кристины.

— Действительно, мне кажется, я никогда больше не захочу есть… — охотно согласилась она.

— А как же с остальными желаниями? Вы больше не захотите Вествуда?

— Нет, — ответила Кристина, не отводя от него взгляда. — Я теперь буду мечтать о другом. — Ее голос перешел на шепот, руки распахнулись, готовясь заключить Стефано в объятия.

— Вот и помечтайте, дорогая. Хорошее занятие на полный желудок, — посоветовал Антонелли, потрепав ее по щеке, и направился к выходу. — Спокойной ночи! — пожелал он уже в дверях и, заметив недоумение на лице девушки, добавил: — А завтра, если не возражаете, синьорина, мы позавтракаем вместе. По-домашнему, на садовой террасе. Вы не против омлета с помидорами?

6

Бэ-Бэ никак не могла поверить, что Стефано так и не навестил юную гостью в роскошной спальне.

— Может, у него в штанах не все на месте? Или ты, лапуся, морочишь мне голову? — Бэ-Бэ коснулась пышных волос и томным кивком головы отбросила назад длинные пряди, скрученные в блестящие смоляные пружинки.

В этот вечер она оделась особенно вызывающе — яркие шелка кое-как держались на монументальном торсе. То одно, то другое смуглое плечо оказывалось обнаженным, и Бэ-Бэ с наигранным смущением поправляла слишком свободное декольте, не обращая внимания на обнажавшуюся на мгновение грудь. Было очевидно, что ее бы ничуть не смутила прогулка нагишом. «Шмотки нужны только для того, чтобы их срывали с тебя — натурально или в воображении, — говорила Бэ-Бэ. — В этом смысле понятна страсть мужиков украшать свою куколку, словно рождественскую елку: что наденешь, то и сорвешь».

Когда приятельница пригласила Кристину поужинать и посплетничать в уютном уголке, та решила, что они нагрянут в какой-нибудь шикарный ресторан. Но, погнав свой «альфа-ромео» по невзрачным улочкам римской окраины, Бэ-Бэ остановилась возле мерцающего зеленым неоном бара «Фокстрот с лягушкой» — местечка далеко не фешенебельного. Обшарпанные дома, грохот проносящихся рядом железнодорожных составов, сомнительные типы, слоняющиеся возле популярного в этих местах увеселительного заведения.

Бэ-Бэ весело подмигнула помрачневшей Кристине и смело подтолкнула ее вперед:

— У меня здесь полно дружков, да и дельце одно есть. Потом смотаемся в «Тихий ангел». Не робей, дуреха.

Действительно, завидев Бэ-Бэ, к ним выскочил хозяин бара и провел сквозь толпу танцующих к свободному столику в углу, недалеко от эстрады. Клубы сигаретного дыма, запах пота и перегара, липкий пластик на круглом столике — все это не столько пугало, сколько удивляло Кристину. Поистине Бэ-Бэ непредсказуема — она и выглядела всегда по-разному, словно одевалась и гримировалась для разных ролей. Бербере Пьюзо удавалось эффектно «подать» себя в светском кругу, отличаясь изысканной элегантностью и несколько эксцентричными манерами. А иной раз Бэ-Бэ, используя соответствующие наряды и лексикон, с успехом сошла бы за портовую шлюху.

— Колись, цыпка, что там у вас вышло на самом деле с этим благонравным мудаком? — рассеянно бросила она Кристине, как только им принесли заказ — два фирменных коктейля.

— Нет, Бэ-Бэ, клянусь, он не прикоснулся ко мне пальцем! — воскликнула Кристина не то с восторгом, не то с возмущением.

Она до сих пор не могла разобраться в своей оценке Антонелли. Пожелав ей спокойной ночи, Стефано удалился, но Кристина не стала запирать дверь, хоть сразу заметила торчащий изнутри ключ, огромный, бронзовый, как в музеях. Спала она урывками, прислушиваясь к шагам в коридоре. А когда начало светать, наконец крепко уснула. И тут ее потревожил звонок. Не в силах открыть глаза, Кристина нащупала телефонную трубку, плохо соображая, где она и что происходит.

— Доброе утро, наяда! Через пять минут Гвидо проводит вас к завтраку. Я уже успел посетить спортивный зал и ответить на дюжину поздравлений. — Стефано говорил с ней, как с милой крошкой — племянницей или даже дочкой, заглянувшей к папаше погостить на студенческие каникулы. Вот только это официально-отстраненное «вы»…

Быстро приняв душ, Кристина раздумывала, что надеть — не появляться же на завтрак в гирлянде пластиковых водорослей или в банном халате?! В дверь тихо постучали, и на пороге появился Гвидо с каким-то шелковым покрывалом на вытянутой руке.

— Хозяин прислал вам тогу из своей коллекции. Надеюсь, вы разберетесь в фасоне?

Кристина поблагодарила и, не слишком раздумывая, накинула на голое тело мягкую голубую ткань, сколотую на левом плече крупной металлической пряжкой.

— Браво, браво, вы очаровательны! — приветствовал ее появление на террасе Стефано и кивнул Гвидо. — Скажи Фабине, что она может подавать завтрак.

Терраса с мраморными колоннами, увитыми плющом, с каменными вазонами на балюстраде, переполненными цветами, как пивная кружка пеной, с мягким ковром, покрывающим каменные плиты, и столиком, сервированным зеркально блестящими серебряными приборами, была как на картинке. А вот сам завтрак… Омлет с помидорами, подсушенные тосты, немного икры, масла и джема — трудно представить, куда делась аппетитная еда, доставленная вчера тяжеловесными трейлерами.

Стефано улыбнулся, заметив припухшие сонные глаза гостьи.

— Не выспались — ждали визита. Ах, детка… Вам, наверно, нелегко достался итальянский контракт? Что, приставали с нежностями важные «папаши»?

Кристина выдержала насмешливый взгляд:

— Пару раз. Мне, видимо, повезло. Не пришлось торговать своими прелестями на каждом углу. Хотя, не скрою, я могла зайти гораздо дальше, добиваясь цели. На войне как на войне!

— Спасибо за откровенность. А цель — блистать на обложках?

— До этого мне было слишком высоко. Я бы не допрыгнула… Ведь у меня нет ни денег, ни влиятельной семьи… — Кристина хлебнула горячий кофе и вздохнула с облегчением. Потом, откинувшись на спинку плетеного кресла, обвела взглядом открывающийся с террасы ландшафт.

Покрытые лесами холмы, блестящие поверхности прудов и озер среди деревень, купола и башенки собора вдалеке, а внизу, в окружающем замок парке, — лестницы и фонтаны, цветники и статуи: все как в кино про миллионеров.

— Мне просто хотелось красиво жить, — с вызовом призналась Кристина. — Хотя для владельца всего этого мое заявление звучит глупо.

— Нисколько. Вы очень красивая девушка и, кажется, сильная. Вы просто обязаны не только предаваться грезам, а делать свою жизнь комфортабельной и красивой. Роскошь — это не излишества, детка. Это способ существования утонченных, возвышенных натур. Ну и, конечно, возможность помочь тем, кто менее жизнеспособен в этом мире: сирым и убогим.

— Благодарю вас, синьор Антонелли, за изящное оправдание того, что называется распутством и грехом… Все же мне жаль, что я не дождалась вас ночью. — Кристина, прищурившись, посмотрела на своего собеседника, который ей явно нравился.

— Но вы же признались, что влюблены в Элмера. Я старомоден и способен понять это чувство. Ведь для вас на самом деле не существует никого другого?

Кристина покачала головой:

— Я просто свихнулась на своих новых кумирах: Элмер и Рим — самое прекрасное, что есть сейчас в моей жизни.

— А я так надеялся, что хоть с краю, бочком, примкну к этой блестящей компании, — вздохнул Стефано. — Видать, поторопился с выводами, старый сентиментальный фавн. Вытащил продрогшую девочку из воды и уже решил, что имею право на покровительство и дружбу.

— Синьор Стефано, серьезно! — Кристина с мольбой протянула ему ладошку. — Прошу вас, не выбрасывайте меня совсем из своей памяти, своего сердца… Мне так нужен… — Она смутилась и покраснела.

— Друг и защитник, девочка, — договорил Стефано. — В этом совсем не стыдно признаваться, когда тебе всего двадцать, ты живешь в чужой стране и зарабатываешь гроши. Не сомневайся, Стефано Антонелли всегда протянет тебе руку помощи. Вот видишь, я уже перешел на «ты». И прошу называть меня просто Стефано.

— Спасибо. — Кристина смотрела очень серьезно. — Это большой подарок для меня, синьор Стефано… Мне опять хочется плакать, только на этот раз от радости… Я верю, что ваши слова не формальность и не кокетство перед наивной глупышкой.

— Но мне бы не хотелось, чтобы доверчивая девочка тут же ринулась проверять серьезность моих заверений. Надеюсь, ты не натворишь глупостей. Не станешь бегать с пистолетом за неверным возлюбленным и не попросишь у меня миллион лир?!

— Я постараюсь вести себя достойно столь высокому покровительству, — заверила Кристина, смутно ощущая, что в ее римской жизни открывается новая, увлекательная глава.

— Забавный хрыч. И что ему в самом деле надо — быть добрым папочкой? А знаешь, бывает и такое извращение, — прокомментировала рассказ Кристины Бэ-Бэ, не отрывая глаз от сцены. — Вот, сейчас появится мое солнышко! Смотри внимательней — сногсшибательное зрелище! С самками в зрительном зале творится нечто невероятное!

На сцене погас свет, в темноте с треском взвилось пламя факелов, покрывая отблесками лоснящийся обнаженный торс огромного негра. Едва перепоясанный на бедрах узким жгутом ткани, атлет играл огненными палицами, извиваясь в любовном танце.

— Половой акт с огнем! Это бешенство, эти судороги — экстаз! — Бэ-Бэ, подавшись вперед, жадно следила за каждым его движением, а когда номер кончился и сцену залил свет, протиснулась вперед, посылая негру воздушные поцелуи и делая какие-то знаки.

— О, Джекки! — простонала она, вернувшись к столику, и скомандовала: — Пошли быстрей, крошка.

Они вышли на улицу и, обогнув дом, проникли в тесный, смердящий помойкой двор. Здесь, среди горы ящиков и металлических баков с отбросами, притаилась дверь, ведущая в хозяйственные помещения бара. Вскоре она отворилась, и Бэ-Бэ кинулась навстречу своему дружку, переодевшемуся в джинсовую пару, состоящую из разодранных брюк и жилета с обтрепанными краями, надетого прямо на голое тело.

Последующие события разворачивались так быстро, что Кристина не успела понять, откуда взялась темнокожая женщина, пантерой метнувшаяся к Бэ-Бэ и вцепившаяся ей в волосы. Противницы упали на грязный, покрытый зловонными лужами булыжник и стали кататься у ног растерявшихся зрителей. Впрочем, Джек не долго оставался наблюдателем. Его тело напряглось, а в руке блеснуло лезвие ножа. «Как в кино», — подумала Кристина, прижимаясь спиной к холодной кирпичной стене.

Тем временем дерущиеся уже были на ногах, подобно боксерам на ринге, они разошлись, готовясь к новой схватке. Темнокожая женщина с изодранным в кровь лицом пятилась в сторону Кристины, не замечая ее, а Бэ-Бэ в лохмотьях развевающегося шелка приближалась к Джеку, ища у него защиты. И вдруг лезвие мелькнуло в воздухе, негритянка победно взвизгнула, поймав нож, а Джек нырнул за дверь и держал ее изнутри, не пуская рванувшуюся за ним вслед Бэ-Бэ. Она прижалась к двери с посеревшим лицом, следя за приближающейся с ножом противницей. Намерения у негритянки были, по-видимому, самые серьезные — с воинственным воплем «Прощайся с жизнью, ублюдок!» — она метнулась к своей жертве, и Кристина не поняла сама, как рванулась вперед, сбив с ног не ожидавшую нападения женщину.

В следующую секунду Бэ-Бэ уже сидела верхом на своей сопернице, скрутив ей руки и вдавливая лицом в грязь. Почти тут же взвыла на улице сирена полицейской машины. Очевидно, кто-то из жителей дома, привыкших к подобным потасовкам, вызвал карабинеров. Бэ-Бэ бросила соперницу, смачно двинув ей напоследок острым носком туфли в ребра, и, схватив за руку остолбеневшую Кристину, метнулась прочь:

— Бежим! Не стоит попадаться к копам!

Чудом разминувшись с полицейскими, они сели в машину, и Бэ-Бэ, включив мотор, резко нажала на газ. «Альфа-ромео» понесся по темным улочкам, взвизгивая шинами на поворотах, а вместо объяснений из кривившихся злобой уст Бэ-Бэ вырывался поток ругательств. Кристина поняла совсем немного. Очевидно, это был отборный лексикон, не входящий в словари.

— Сукин сын, мразь, — уловила Кристина обвинения в адрес Джека. — Так меня подставить! Отдать меня на растерзание своей сучке! Подонок — ты еще откусишь свой… черномазая свинья!

Вдруг Бэ-Бэ резко затормозила и вопросительно уставилась на Кристину:

— Куда мне деваться? Домой нельзя. Он прирежет меня… Он достанет меня из-под земли!.. — Бэ-Бэ уронила всклокоченную голову на руль и зарыдала. — Послушай! — Она заискивающе схватила Кристину за руку. — Едем к твоему защитнику! Подружка, мне может помочь только всемогущий синьор Антонелли. Ты не представляешь, в какое грязное дело втянули меня эти черномазые!

— Наркотики! — ужаснулась Кристина, и Бэ-Бэ виновато опустила глаза.

Через час обе девушки сидели в кабинете Стефано, ожидая появления хозяина, которого Кристина предупредила о визите телефонным звонком.

— Ну что произошло, детка? Ты вытащила меня из постели! — торопливо вошел он в комнату и, увидев Бэ-Бэ, недоуменно замолчал.

— Это моя подруга Бербера. Ей нужна помощь… — пролепетала Кристина, не уверенная в том, можно ли называть малосимпатичную ей особу подругой, да и стоит ли втягивать Стефано в неприглядную историю… Не с такой просьбой предпочла бы она обратиться к этому человеку.

— Стефано, вы оказались провидцем: у нас с Берберой действительно плохие дела. Правда, я толком не поняла, что произошло. Лучше она сама все вам расскажет.

Чтобы не мешать разговору, Кристина вышла на балкон. В воздухе замерла предгрозовая тревога. По всему горизонту беззвучно мерцали зарницы, кроны деревьев в парке казались высеченными из камня — ни дуновения, ни трепета листьев. А ведь через полчаса здесь, вероятно, будет свирепствовать ливень, ломая ветки и бросая в стекло водяные потоки. Как тогда, на подмосковной даче, где начала свое восхождение к успеху неопытная, жадно рвущаяся к пиршеству жизни девчонка. До чего же хотелось ей угодить толстобрюхому Эдику, будто у него хранились ключи от рая!

Срок контракта Лариной с «Каратом» подходил к концу. Как Золушка на балу, ожидающая удара часов, Кристина все время помнила об этом. Но не одна она.

Менеджер рекламного отдела фирмы, синьор Марджоне, — щеголеватый, очень полный и совершенно лысый человек, ведающий подбором кадров, пригласил Кристину к себе в кабинет. Предложив ей сесть, он недвусмысленно дал понять, что, если синьорина Ларина окажет ему внимание, он постарается сделать все возможное не только для продления срока контракта, но и для повышения гонорара.

— Малышка, мне не терпится узнать, какова в работе русская лошадка! Будь покладистей, детка! — Он широко улыбнулся, показав прекрасный зубной протез, особенно ослепительный в соседстве тщательно подкрашенных усиков.

— Благодарю за совет. К сожалению, не вижу возможностей им воспользоваться. — Кристина изобразила кривую улыбку и поспешно удалилась.

Всего полгода назад предложение влиятельного итальянца показалось бы девочке «с обочины» даже лестным, а в его блестящих под оплывшими веками глазах и аккуратных усиках, возможно, обнаружилось бы нечто привлекательное. Но нынешней Кристине перспектива интима с Марджоне казалась омерзительной.

Дело даже не в том, что о Марджоне ходили нелестные слухи. Девушки говорили, что лучше вываляться в дерьме, чем побывать в постели извращенного, сладострастно-жестокого типа. «Гнусная скотина, ему бы в гестапо служить», — сказала как-то молоденькая шведка, вылетевшая с работы якобы по причине несоблюдения условий контракта, а на самом деле — не выдержавшая интима с Марджоне. Ей удалось расцарапать менеджеру лицо, но дело замяли, не прибегая к судебному следствию. Значит, пострадавшему было чего бояться.

Заручившись поддержкой Антонелли, Кристина решила, что в критический момент попросит его о защите. Но теперь шанс обращения с просьбой был использован на вздорную Бэ-Бэ, которую Стефано, возможно, придется вытаскивать из какой-то неприглядной истории. Скорее всего он просто пошлет их обеих к черту. Что за святая благотворительность?!

Резкий порыв ветра, превративший парк в бушующее море, принес первые тяжелые капли дождя, и почти сразу же по тенту над балконом забарабанил ливень.

— Иди-ка к нам, девочка! — тронул ее за локоть неслышно подошедший Стефано.

Бэ-Бэ, очевидно, только что обливавшаяся слезами, со знанием дела поправляла макияж. Вид у нее был победный.

— Мы обстоятельно поговорили с синьориной Пьюзо. Несомненно, она особа эмоциональная и очень экстравагантная, но довольно наивная. Красивая женщина часто становится добычей негодяев. — Стефано достал из бара пузатую, словно покрытую пылью бутылку вина и бокалы. — Есть повод отведать очень старый и чрезвычайно редкий сорт «сабли».

Он налил в бокалы мерцающее темным гранатом вино и заговорщически посмотрел на девушек:

— Предлагаю с сегодняшнего дня заключить между нами тройственный союз, каждый из участников которого обязуется соблюдать законы чести и взаимовыручки — быть откровенным, не врать, — да, да, милые дамы, это относится в первую очередь к вам, и не отказывать в помощи попавшим в беду. Эта заповедь скорее касается меня. Вследствие сказанного мы переходим на дружески-простое обращение. Я для вас — Стефано, вы для меня — Кристина и Бэ-Бэ. Таков мой первый тост. — Гостьи переглянулись и пригубили вино.

— Оно действительно великолепно! — воскликнула Бэ-Бэ и осушила свой бокал.

— А теперь я хотел бы выпить за отважную москвичку, благодаря которой я сижу сейчас в приятной компании, а вы, милые воительницы, не беседуете сейчас с полицейским комиссаром. Если, конечно, не предположить вариант похуже…

— Да! Она хотела убить меня, эта черномазая дрянь! Кристи спасла мою жизнь, рискуя собой, — горячо поддержала Стефано Бэ-Бэ.

Кристина смутилась. Она никак не чувствовала себя героиней, и было бы нелепо утверждать, что она безоглядно рисковала жизнью из-за взбалмошной, наглой особы.

— Ой, нет же! Я не успела даже подумать… честное слово… Просто рефлекс — невозможно стоять в стороне, когда кто-то замахивается ножом на живого человека… Или даже на животное… Я убегала из дома, когда бабушка собиралась резать курицу…

— Браво! Эта девочка еще и скромна, — улыбнулся Стефано. — Хотя то, что приветствуется в мирной жизни, очень мешает в бою. А мне думается, карьера хорошенькой девушке в мире рекламы — борьба не на жизнь, а на смерть.

— Конечно, Стефано. Я старше Кристи и успела наточить коготки. А эту голубку готов ощипать каждый стервятник… — начала Бэ-Бэ, очевидно, собираясь перейти к рассказу о неприятностях Кристи на фирме и приставаниях Марджоне. Но Кристина строго посмотрела на нее, остановив повествование.

— Ты ошибаешься, Бэ-Бэ. Я могу проиграть, но вряд ли кому-то удастся свалить меня в грязь. Этот город, этот ваш гордый и такой всемогущий Рим научил меня быть ответственной не только за свою внешность, но еще и за то, что верующие называют душой, а японцы «лицом». Я пока еще не знаю, каково мое настоящее «лицо», но постараюсь не ударить им в грязь.

Хорошо ей было декларировать несгибаемые принципы, сидя в уютном кабинете надежного, могущественного Стефано.

— Браво! Браво! Это монолог благородной героини из классического спектакля! — захлопал он в ладоши и поцеловал Кристине руку. — Буду молиться святым угодникам, чтобы твои слова не повисли в воздухе.

Теперь в кабинете Марджоне, потерявшего после отпора Кристины свою мягкость и обольстительность, она похолодела от страха. «Вот сейчас он сообщит мне дату отъезда и выдаст билет в Москву». Толстяк копался в папках, не поднимая глаз на посетительницу и даже не предлагая ей сесть. Затем нашел какую-то бумагу и холодно произнес:

— Контракт, подписанный фирмой с синьориной Лариной, истекает через 20 дней. В соответствии с пунктом «в» в параграфе III, говорящем о том, что в случае отсутствия необходимости в услугах нанимаемого лица, последнему выплачивается неустойка в размерах гонорара плюс выходное пособие в одну треть месячного заработка, соблаговолите принять эту сумму… Со следующего понедельника синьорина может считать себя свободной и должна возвратиться на родину не позже указанного в визе срока.

— Но ведь со вторника начинаются съемки коллекции мастера Гварди. Я занята в четырех показах… — попыталась возразить Кристина.

— Фирма сочла более выгодным для себя заменить вас Луизой Кампо. Прошу прощения, я очень занят.

Отважная Кристина, три дня назад произносившая высокопарную речь у Антонелли, сейчас с трудом сдерживала слезы. Сделай он сейчас еще одну попытку пригласить девушку «поужинать», она, возможно, согласилась бы. А может, все же — нет? Конечно, необходимо чем-то расплачиваться за жизнь в этом городе, за карьеру, которая только началась, маня будущей известностью, высокими гонорарами, преуспеванием… Но как же наслаждаться потом всем этим, как объясняться в любви гордому Риму, зная о своем ничтожестве? «Шлюшка, грязная шлюшка» — не так уж оскорбительно звучит в заплеванном московском дворике. А здесь, где на каждом шагу — свидетельства величия человека, где сам он — творение Всевышнего… здесь просто нельзя стать ничтожеством, дрянью…

Кристина долго стояла у витрины салона «Версачи», делая вид, что рассматривает выставленные вещи, а на самом деле — старалась удержать слезы. Все, никогда теперь она не сможет одеваться тут, а ведь была так наивно уверена, что главные подарки судьбы еще впереди. Не шиковала, не транжирила деньги, собирая небольшие остатки от гонораров на подарки матери и бабушке.

Сквозь повисшие на ресницах слезы она увидела чудесное черное платье, поблескивающее золотыми пряжками. Множество затейливых крючочков стягивало смелые прорези на бедрах и рукавах. Вызывающе и элегантно. Манекен будто повторял саму Кристину — сплошь позолоченная, вытянутая фигура, золотая солома длинных волос, падающих на плечи и спину.

Она достала конверт, выданный Марджоне. Прощальный гонорар был не маленьким, но у платья на витрине не стояла бирка. Это означало, что количество нулей в его цене могло напугать слабонервных покупательниц. С отчаянной решительностью Кристина шагнула в бархатно-нежащее нутро салона, окунулась в блаженную атмосферу изысканных ароматов и тихой музыки…

Она вышла из магазина с большой фирменной коробкой в руках и улыбкой самоубийцы, приобретшего пистолет в оружейной лавке. «Это будет прощальный подарок Рима. Стану хранить платье в шкафу, показывать детям и внукам, как воспоминание о победах и поражениях юности», — решила Кристина с горькой издевкой над своими обманутыми иллюзиями и неутоленным тщеславием.

В гостинице портье протянул ожидавший синьорину конверт. Рекламное агентство «Стиль» приглашало Кристину Ларину на собеседование. С личным досье и всеми необходимыми для заключения контракта документами. Она не верила своим глазам, крутя в руках элегантный бланк. Одно из лучших агентств страны приглашает ее, Кристину?! Розыгрыш, ошибка?

— Синьорине что-то непонятно? Может быть, я могу быть полезен? — осведомился портье.

— Непонятно, совершенно непонятно… То есть — нет. Спасибо. Я разберусь сама.

…Элегантная дама неопределенного возраста — агент по работе с новыми кадрами — была предельно любезна с Кристиной. Предложив ей кофе, она быстро ввела в компьютер данные синьорины Лариной, включающие обширную анкету биографических и физических данных.

— Все в порядке. Синьорина могла бы прийти в два часа для работы с визажистом и пробных съемок? После этого мы сможем принять окончательное решение.

Кристина явилась в съемочный павильон за пять минут до назначенного срока. Эудженио Коруччи, стилист фирмы, вместе с фотографом заканчивал съемки загорелой молодой пары, изображающей утомленных туристов. На помосте, закамуфлированном бутафорскими валунами, валялись рюкзаки и альпенштоки.

Но ровно в положенный срок коренастый широкоплечий шатен, похожий на боксера, глянув на часы, обратился к ожидавшей Кристине:

— Вы — синьорина из Москвы?

Нос у него оказался слегка приплюснутым, рыжеватые волосы всклокочены, а надбровные дуги угрожающе выступали — трудно было представить, что этот крепыш работает над тончайшим материалом — женской красотой.

— Иди-ка сюда, на свет, крошка. — Он развернул к девушке яркий софит. — Проходи, посиди, покури…

— Я не курю.

— Ну, тогда Раф предложит тебе выпить. Минералки, конечно.

Пока она со стаканом воды ходила по студии, рассматривая висящие на стенах фотографии, Эудженио курил, беседуя с осветителем и, казалось, не обращал на девушку внимания.

— Достаточно! — Он загасил сигарету и махнул рукой Кристине. — Пожалуйте, крошка, в мои владения. Попробуем немного поколдовать.

В кабинете Эудженио, похожем на актерскую уборную, Кристина, переодетая в легкое синее хлопчатобумажное кимоно, подверглась длительной и захватывающей процедуре. Эудженио проделывал сложные манипуляции с ее волосами, лицом, кожей, не позволяя смотреться в зеркало. Она видела только его лицо и внимательно присматривающиеся, сверлящие голубые глаза, которые выражали сосредоточенность и увлеченность.

— Финиш. Нокаут. Все на лопатках. — Эудженио сдернул с плеч Кристины покрывало и бросил ей на колени черное бикини. — Быстро переоденься и под объектив. Кстати, можешь звать меня Джено, когда будешь рыдать от благодарности. Маэстро Джено. О'кей?

— А я Кристина, просто — Кристи, — сказала она, натягивая за ширмой купальник. Здесь не было зеркал, лишь любопытным рукам, ощупавшим голову, удалось обнаружить пышную копну взбитых волос.

Босая, хмурая от волнения девушка вышла на обозрение стилиста, и он, криво усмехнувшись, подтолкнул ее к большому, занимавшему всю стену зеркалу.

Кристина не узнавала себя, но незнакомка в зеркале ей понравилась: растрепанные пряди слегка вьющихся золотисто-русых волос, темные брови над серьезными, глубокими, густо очерченными глазами. Рот неузнаваемо изменился. Она даже коснулась губ кончиками пальцев.

— Кто-то уже пытался заняться твоими губами, но не слишком удачно. Мне удалось вытравить татуировку, подчеркивающую контуры. Тебе нужны расплывчатые, припухло-наивные линии, — заметил Джено, с удовольствием наблюдая замешательство девушки.

В павильоне фотограф с интересом посмотрел на обновленную Кристину.

— Тебе не кажется, Эудженио, что ты влюбился в Клаудию Шиффер? Боюсь, ты на опасном пути — так и лепишь «близняшек».

— Ну уж нет! На этот раз — ничего общего. Разве что волосы и этот взгляд… Извини — это ее собственные глаза и собственная манера глядеть исподлобья — затравленное дитя посткоммунистического рая.

— И при этом улыбка шкодливого ребенка. Я же вижу, это твоя улыбка, Джено, твои «фирменные» губы, — не сдавался фотограф.

— Мне пока еще не удалось улыбнуться. Слишком волнуюсь, — призналась Кристина, входя в теплый свет софитов.

— Конечно, крошка, это за тебя улыбается наш кудесник Коруччи. Черт его знает, как ему это удается, но уж если удается — полный триумф!

— В данном случае я превзошел самого себя. Еще бы, в кои веки шеф лично просил меня заняться этой крошкой, — ответил Эудженио, вопросительно посмотрев на Кристину. — Уж не дядюшка ли он тебе?

— А как фамилия вашего шефа? — живо поинтересовалась она.

Мужчины разом засмеялись.

— Может, ты знакома с кем-то другим, или шеф не успел тебе представиться, но директора «Стиля», проявившего такую трогательную заботу о русской девочке, зовут сеньор Бертрано. Анджело Бертрано. Надеюсь, наша работа ему понравится.

Кристина никогда не встречалась с этим человеком, во всяком случае, названное имя ей ни о чем не говорило.

— А как он выглядит? — задала она нелепый вопрос, поскольку никто здесь не сомневался, что девушка разыгрывает неведение.

— Послезавтра ты, вероятно, увидишь синьора Бертрано. Познакомишься, и я надеюсь, вы оба не будете разочарованы, — подмигнул растерянной девушке Эудженио.

Кристина была озадачена. Анджело Бертрано, принявший ее у себя в кабинете, действительно оказался совершенно не знаком ей. Он извлек из толстой папки сделанные накануне фотографии и тихо сказал:

— Хорошо. Действительно, совсем неплохо. Слишком похоже на Клаудию Шиффер, но это — почерк наших ребят. На самом деле вы, синьорина, — он окинул Кристину профессиональным взглядом, — не имеете с одиозной звездой столь разительного сходства. Избави Бог! Я не хочу принижать ваших достоинств! Да и Клаудию лично я не считаю настоящей красавицей. В ней есть целый букет качеств, делающий вполне заурядную красотку поистине «возлюбленной объектива». Свет софитов преображает ее — легкость, игривость, противоборство кокетства и насмешки над ним, — это талант, редкое дарование. Хм… У вас все еще впереди, Кристина. И вовсе не обязательно становиться тенью знаменитости. Я поговорю с Эудженио Коруччи. А это — контракт, который мы готовы заключить с вами. Внимательно ознакомьтесь. Предупреждаю: о твердом гонораре пока спорить не имеет смысла. Три месяца вы будете как бы экзаменоваться, а дальше — будем думать об иных формах сотрудничества. Если, конечно, не расстанемся. — Анджело Бертрано внимательно посмотрел на нее, но в этом взгляде не было и намека на приглашение в постель.

Опытный открыватель рекламных звезд, он уже составил для себя прогноз карьеры синьорины Лариной и не хотел бы в нем ошибиться.

7

Через две недели фотография Кристины появилась на обложке престижного дамского журнала. Визажисту удалось добиться редкого эффекта — девушка в серых кружевах была очень хороша, вызывая ассоциации с целой вереницей изысканных красоток, от Брижит Бардо до Клаудии Шиффер, и в то же время — она была сама собой, оставляя в памяти ощущение своеобразной наивной свежести.

С номером журнала Кристина словно на крыльях летела по улицам Рима, чувствуя себя победительницей. Середина ноября здесь напоминала российское «бабье лето» — буйство бронзово-алых тонов, потоки солнечного света, веселящего душу, — все подыгрывало победному настроению.

Кристину тепло поздравили в агентстве, и теперь она чувствовала себя именинницей. Хотелось, чтобы праздник длился вечно. Она позвонила Бэ-Бэ, но не застала ее дома — непоседливая красавица, видимо, отправилась в очередные «гастроли». В гостиницу идти не хотелось. Кристина решила остаться в этот вечер в одиночестве, почти уверенная, что где-нибудь на улицах города затормозит рядышком белая «ланчиа» и улыбающийся Элмер распахнет перед ней дверь автомобиля. Свое невероятное везение с агентством «Стиль» Кристина адресовала купленному у «Версачи» платью. На пороге расставания с Римом она шагнула в роскошный салон, загадав: если хватит денег на покупку — удача на ее стороне, если не хватит — надо смириться с поражением. Кристина попросила примерить выставленную на витрине модель, даже не осведомившись о цене. А когда увидела себя в этом туалете, то поняла, что сделала опасный ход: вызов, брошенный Фортуне, не был обычной игрой в «орел или решку». Платье, без сомнения, создавалось для нее и только ее одну дожидалось на сияющей витрине. Да и она сама, казалось, росла и хорошела для этого шелковистого шедевра, любовно и откровенно подчеркивающего ее красоту. Не снимая платья, Кристина попросила выписать чек и дрожащей рукой протянула имеющиеся купюры. Она не стала смотреть на цифру, выскочившую в окошечке кассового аппарата — это был не обычный риск транжиры, а опасная игра в рулетку. Продавщица, сосчитав деньги, улыбнулась и вернула 1500 лир. Кристина, едва не расплакавшись от волнения, постановила, что с этого момента обязательно будет счастлива, в Москве или в Риме — где угодно и несмотря ни на что.

Как она могла забыть о чудесном платье? В такой день? Заскочить в отель, приодеться и отправиться на встречу со своим везением! — решила Кристина. Празднично одетая и причесанная, она была уже готова покинуть номер, когда зазвонил телефон.

— Кристина, как хорошо, что я застал тебя, уже потерял надежду дозвониться. У меня сегодня маленький праздник. Будут только близкие друзья. Мне бы хотелось увидеть тебя, — сказал Стефано и, не дожидаясь ответа, добавил: — Мой шофер будет у отеля через двадцать минут.

— Спасибо, Стефано, — только и смогла проговорить опешившая девушка.

Ее вез за город роскошный «кадиллак», она чувствовала себя принцессой в новом платье, а на сумочке лежал журнал, означавший победу. Ну как не одуреть от счастья? И только на самом донышке души тоскливо подвывал жалобный голосок: ты хороша, ты почти знаменита, ты фантастически удачлива — и ты одна. А не позавидовать ли тебе влюбленным парочкам, ужинающим сейчас вдвоем при свечах в предвкушении долгой пылкой ночи… Элмер, что за манящий соблазн в звучании этого имени. Элмер — это бархатистая вкрадчивость насмешливого голоса, небрежная легкость движений, захватывающая дух глубина.

…Дворецкий проводил Кристину в каминный зал, освещаемый лишь вспышками разгоравшегося пламени камина. Щелкнул выключатель, налилась мерцающим светом огромная хрустальная люстра, и Кристина увидела идущего к ней с восхищенной улыбкой Антонелли.

— Ты просто великолепна, девочка! — Он и сам был очень живописен в черном смокинге, с серебряным ореолом волнистых волос над высоким лбом.

— Закрой глаза! Храбрым девочкам старые джентльмены должны делать веселые сюрпризы. — Он взял зажмурившуюся Кристину за руку и осторожно провел несколько шагов.

— Теперь открывай! — На мольберте стоял большой фотопортрет Кристины — увеличенный кадр из серии отснятых в первый день в агентстве «Стиль». Сопровождаемый недоуменным взглядом девушки, Стефано снял телефонную трубку:

— Анджело? Это я. Моя подопечная здесь, и мы вместе благодарим тебя за поддержку. — Положив трубку, Антонелли подмигнул Кристине:

— Анджело Бертрано сказал, что я подсунул ему настоящее сокровище.

— Так это вы, Стефано? Вы устроили мое фантастическое «везение»? Значит, я действительно «девочка по протекции», или, как у нас говорят, «блатная»? — Кристина не знала, радоваться ей или обижаться.

— Кажется, ты уже почти римлянка и должна уяснить себе, что никакие связи и протекции не помогут здесь заполучить власть тому, кто не заслужил ее сам. Ты бриллиант, Кристина, а я только помог подобрать ему надлежащую оправу.

— Спасибо! — Она обняла Стефано. — Печально сознавать, что немало «драгоценностей» гниют на помойках. Не всем удается заполучить в покровители такого умелого ювелира, как синьор Антонелли!

— И таких друзей, как наш герой. Синьор Вествуд оторвался от своих невероятно важных и бесконечно напряженных эфирных проблем специально, чтобы поздравить тебя. — Стефано отступил, представляя вошедшего Элмера. В руках Вествуд держал журнал с портретом Кристины.

— Автограф, пожалуйста, синьорина Звезда.

Их взгляды встретились, и Кристина подумала, что никогда в жизни уже не будет так счастлива, никогда реальность не расщедрится на такой невероятно дорогой подарок…

— А я теперь в стороне? — Кристина попала в крепкие объятья Бэ-Бэ, которая бесцеремонно оттолкнула Элмера, захватила подружку, чтобы рассказать о произведенной ею в «Карате» сенсации!

— Свинья Марджоне чуть не лопнул, когда ему показали обложку с твоим фейсом! А все наши лапушки позеленели от зависти…

…Они ужинали вчетвером за большим овальным столом в чудесной комнате, декорированной в стиле «ренессанс» с соответствующими музейными реликвиями — вазами, картинами, бронзовыми подсвечниками, создающими загадочное «рембрандтовское» освещение. Лица в теплом трепетном свете свечей казались немного таинственными, а появляющиеся на столе блюда — фрагментами натюрмортов старинных мастеров.

Ужин отличался обилием и изысканностью, что всегда удивляло Кристину — итальянцы способны были в 9 часов вечера наедаться так, словно впереди тяжелый трудовой день. Антонелли комментировал приносимые яства, которые повар изготовлял по старинным ломбардским рецептам. Но Кристина лишь краем глаза видела, как с аппетитом поглощает еду Бэ-Бэ на радость гостеприимному хозяину. Элмер ел совсем мало, рассеянно глядя в тарелку. Он был задумчив, и Кристине не осталось ничего другого, как объяснить его состояние влюбленностью. По-видимому, вынужденный принять приглашение Антонелли, Элмер отменил свидание с Ларой. Стефано же вытащил Элмера специально для Кристины, зная о ее чувствах к недосягаемому кумиру толпы.

Но после ужина, когда все вновь переместились в каминный зал, Вествуд заметно оживился. Он сел на диван рядом с Кристиной и то и дело касался своим бедром ее длинных, высоко открытых коротким платьем ног. Пока Бэ-Бэ вновь пересказывала случай с дракой, превознося героизм подруги, спасшей ей жизнь, Кристина предавалась грезам. Она пыталась представить себе, что значит настоящая страсть, чувственная любовь, соединяющая мужчину и женщину. Скользящие прикосновения Элмера помогали ей разобраться в этой проблеме — каждый раз сердце ее сладко замирало и голова шла кругом. Это от такого пустяка, а если поцелуй или…

— Теперь я могу признаться, что рассказала Стефано о домогательствах Марджоне. Он и ко мне приставал. Когда же на этого развратника найдется управа? Противно пересказывать, что он делает с женщинами. Если они, конечно, не такие воительницы, как я, и не столь несгибаемы, как наша славяночка, — горячилась раскрасневшаяся от вина Бэ-Бэ.

— Действительно, — вступил в разговор Вествуд, — русская бамбина недавно возникла на нашем горизонте, и вдруг — она уже в центре кадра! По своему опыту я знаю, что такие вещи не бывают случайными. Кристина — не ординарное явление. И об этом явлении я хочу сделать короткий сюжет в своей передаче. Речь пойдет о жизни в Италии представителей русской интеллигенции. От Достоевского и Гоголя! Поэтому рассказ о синьорине Лариной пока будет коротким. Но миллионы итальянцев запомнят ее славную мордашку. Согласна, детка? Ну, с тебя причитается! — Кристина изумленно смотрела на Элмера, сомневаясь, что правильно поняла смысл его слов. Но он вполне определенно обнял ее за плечи со словами:

— За тобой поцелуй, малышка! — и притянул к себе. Кристине казалось, что в воздухе грянуло русское «горько!» — таким долгим и прекрасным, поистине свадебным показался ей этот поцелуй.

— Ну вот, смутил девочку, плейбой! Похоже, она у нас недотрога… Маленькая недотрога!.. Так звали в нашем городке Ненси, в которую я был влюблен с десяти лет. Она была на пару лет старше. — Стефано пустился в воспоминания, задумчиво глядя в огонь, и гости почтительно приумолкли. — Когда началась война, мне было двенадцать и оказалось, что мой отец — каменотес до четвертого колена и преуспевающий владелец строительных предприятий в разных странах Европы — убежденный коммунист, а отец Ненси — известный в наших краях адвокат — фашист… Это все звучит для вас как древнейшая история. Однако идейные разногласия семей навсегда разлучили нас — я ушел с отцом и группой его единомышленников в горы. Это называлось партизанской войной — кучки беспомощных людей, за которыми охотились местные фашисты, из числа их бывших друзей и даже родственников. А потом — и немцы, представленные у нас «ограниченным контингентом», чтобы поддерживать «законную власть». Так вот, однажды в нашем горном лагере был очень печальный вечер. Прибывший из родного городка разведчик доложил что-то отцу, бывшему у нас командиром. Все шептались и старались не попадаться мне на глаза. Даже придумали отослать меня на рыбную ловлю к дальнему озеру: пусть, мол, парень пополнит продовольственные запасы. Но я, забросив удочки в кусты, рванул в городок. Рано утром выследил у леса местного пастушка дурачка Мучо с вывернутыми расхлябанными коленками и дергающимся лицом. Он, конечно, не мог знать, чем была для меня Ненси, и весело так, заикаясь, брызгая слюной, рассказал, что «маленькую недотрогу» — дочку адвоката — изнасиловали немецкие солдатики, когда она со своей патронессой-гувернанткой отправилась к морю… «Папаша-то, гад вонючий, застрелился!» — победно завершил он рассказ, рассчитывая меня порадовать… Я тогда впервые напился, украв в лавчонке бутылку спирта. Очень сильно, до полусмерти. Мне не хотелось жить. — Стефано резко поднялся, прерывая свои воспоминания, и добавил совсем другим тоном: — С тех пор я не ворую, не пью, люблю удить рыбу и не пропускаю случая уберечь от беды очередную «маленькую недотрогу».

— Кажется, Стефано, мы имеем еще один сюжет для следующего юбилея. Ведь я, надеюсь, могу рассчитывать на должность штатного постановщика семейных торжеств? — Элмер поднялся, и все стали благодарить хозяина за прекрасный ужин.

— Я предлагаю всем желающим остаться ночевать в моем доме. Прогулку по ночному парку и надлежащий комфорт гарантирую, — сказал Стефано, с надеждой глядя на Бэ-Бэ.

— Сожалею. У меня с утра назначены две деловые встречи, а потом бесконечная круговерть. Придется отсыпаться дома вместо того, чтобы гулять с очаровательными наядами по лунному саду. — Элмер собрался уходить, и Кристина сразу поняла, что за «деловые встречи» мешают ему продлить этот вечер. Наверняка в холостяцком доме Вествуда уже заждалась любовника Лара.

— Не беспокойтесь, Стефано, я пил немного и даже могу подбросить героиню сегодняшнего вечера в отель. — Вествуд вопросительно посмотрел на Кристину, и она согласно кивнула, не веря своим ушам.

— А я, пожалуй, приму любезное приглашение хозяина. Напилась, как ребенок. Тянет в постельку. — Бэ-Бэ изобразила капризное дитя, что при ее сложении и зычном голосе выглядело весьма комично.

Стефано пожал плечами:

— Ты не стеснишь меня, детка. И я могу прислать Гвидо почитать тебе на ночь сказки.

Все окружающее Элмера казалось Кристине необычным. Салон автомобиля, пропахший его сигаретами и одеколоном, какие-то папки и кассеты, сваленные на заднем сиденье, видеокамера, которую он быстро убрал, освобождая переднее кресло Кристине, — это был мир Вествуда, от счастливой причастности к которому Кристине хотелось плакать. Всего какой-нибудь час пути в элегантной «ланчии», и она снова исчезнет из его жизни. Элмер небрежно сбросил пиджак и, не подумав нацепить его на вешалку, развязал бабочку и расстегнул воротничок рубашки:

— Леди позволит? — Он привычно закурил. — Сегодня должны сообщить о переговорах в Югославии… А куда мы, собственно, едем? «Риц», «Плаза», «Гранд-отель»?

— К сожалению, не так шикарно и не так близко. Но я могу взять такси, — отозвалась Кристина.

— Ты в самом деле такая глупышка? Неужели думаешь, что синьор Вествуд не покажет гостье ночной Рим? Пьяцца дель Пополо, Капитолий, Колизей, Пантеон, Фонтан, Треви…

— Правда?! — Кристина засияла от радости. — Конечно, я там была не один раз. Но… с таким гидом экскурсия будет незабываемой.

— Ох, с тобой не просто, — вздохнул Элмер. — Какого черта мы потащимся к Пантеону, если моя вполне комфортабельная квартира пустует? — Он обнял правой рукой Кристину, и его пальцы пробрались в вырез ее платья, устремляясь к груди. Девушка хотела высвободиться, но рука Элмера была у цели, гладя и сжимая ее грудь. Кристина откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Не стоило разбираться в происходящем, не стоило портить это мгновение — так хорошо ей еще никогда не было.

— Пьяная свинья! — Элмер вцепился в руль, успев увернуться от огромного трейлера, выскочившего с боковой дороги. — На этих загородных трассах ездят сломя голову. Мерзавец оторвал меня от такого приятного занятия. Ты как? — Элмер насмешливо посмотрел на притихшую Кристину. — Испугалась, что о нашем путешествии узнает славный патрон Антонелли?

— При чем здесь Стефано?

— Хочешь сказать, рыцарь без страха и упрека осыпает тебя благодеяниями совершенно бескорыстно?

— Как ни странно — я ничуточки не интересую Стефано как женщина. Это скорее что-то вроде отеческой симпатии.

— Хм… Приятно узнавать о жизни что-то новенькое. С таким романтическим вариантом взаимоотношений длинноногой красотки и престарелого благодетеля я встречаюсь впервые.

— Стефано — необыкновенный человек! — горячо вступилась за Антонелли Кристина. — И не стоит мерить всех одной меркой, многоопытный жизневед Вествуд.

— Поживем — увидим, — пробурчал Элмер. — Ну вот, через пять минут мы будем распивать «Амаретто» за нашу дружбу. Я ведь тоже (Элмер вздохнул) абсолютно бескорыстен.

Вдоль улицы, по которой они ехали, стояли комфортабельные особняки, окруженные небольшими садами.

— Это район нашей творческой элиты. Противно, куда ни глянь — знакомые лица.

— Ага, как в коммунальной квартире или в подмосковном поселке Переделкине, где живут литераторы. А Лара тоже твоя соседка?

— Лара? Она вообще живет в Милане и бывает здесь не так часто.

— Но все болтают, что вы скоро поженитесь, — настаивала Кристина, истолковав намек о бескорыстном отношении к ней Вествуда как намерение сохранить верность невесте.

— Поженимся? — Он расхохотался как мальчишка. — Детка, если бы я женился на всех своих подружках, у меня не осталось бы времени ни на что другое… Не забудь — ты в католической стране, а я хоть и не ортодоксальный католик, становиться брачным авантюристом не собираюсь. У меня другое хобби. Лет с семнадцати я вел специальный дневник, вроде журнала отзывов, где расписывались с краткими комментариями все знаменитости, попадавшие в мою постель. Тогда я еще жил с отцом в Голливуде и метил в актеры. Занимался спортом, накачивал мышцы и вообще был в полной силе.

— И Лара Арман понадобилась для альбома? Там, наверно, ее рукой уже написан целый эротический роман?

— Выходи. Я загоню машину в гараж. — Вествуд распахнул дверцу и насмешливо посмотрел на застывшую в нерешительности девушку. — Пошли. Не собираешься же ты ночевать в машине?

«Квартирка» Вествуда оказалась двухэтажным домом с мансардой для мастерской и подземными хозяйственными помещениями.

— Наверх не пойдем — там страшный бедлам. Я не пускаю в свою «творческую лабораторию» уборщицу с тех пор, как она попыталась оттереть пятна масляной краски со скульптур. Я ведь иногда самовыражаюсь в пластических искусствах и сочиняю музыку. Гениальность — она, как правило, выпирает со всех сторон.

Элмер снял с плеч Кристины наброшенный плащ.

— Для такого платья нужны меха, детка. Намекни своему «папаше», что у него не все в порядке со вкусом. — Кристина гневно сверкнула глазами, но Элмер крепко сжал ее в объятьях, с улыбкой глядя в лицо.

— Я сегодня молол выспреннюю чушь про твою «редкую» индивидуальность. Хотел подыграть Антонелли. Не верь — ты обыкновенная провинциальная искательница приключений. — Кристина хотела вырваться, но Элмер крепко сжал ее руки и добавил: — В которой есть нечто особенное.

— Пусти, я хочу домой.

— Не хочешь. — Продолжая удерживать девушку, Элмер начал расстегивать на ее спине платье. — Сейчас тебе больше всего необходимо, чтобы мое заявление о «бескорыстии» не оправдалось. Ты хочешь меня и всегда хотела, с той первой встречи на выставке. — Он продолжал освобождать ее от платья. — Можешь говорить что угодно, но твоя торчащая из-под стекляшек грудь вела себя вполне красноречиво, она тянулась ко мне, молила о близости. — Кристина перестала сопротивляться, позволив отнести себя в большую, очень низкую постель. Он бросил ее на матрацы. — Тяжелая наяда. У тебя, наверное, очень плотные кости. Ага, и мышцы тоже — просто не ягодицы, а баскетбольные мячи. И грудь как литая.

Раздевая ее, Элмер продолжал комментарий, казавшийся Кристине издевательским.

— Ну что смотришь на меня как дикая кошка? Не любишь «голый секс», нуждаешься в романтических декорациях? В цветах, осыпающих ложе любви, коленопреклоненных признаниях. Может быть, в стихах?

В любой строке к своей прекрасной даме

Поэт мечтал тебя предугадать.

Но всю тебя не мог он передать.

Впиваясь в даль влюбленными глазами, —

продекламировал Элмер взволнованным голосом.

— Не стоит рукоплескать мне. Это Шекспир. — Элмер опустился на колени возле лежащей на атласном покрывале Кристины и коснулся губами ее стопы. — Перестань психовать, детка. Я не маньяк, не садист. Но, увы, и не Ромео. Не могу обещать, что отравлюсь от любви к тебе. Очень опытный и весьма пресыщенный мужик… Ты пуглива, как лань, и свежа, как бутон лилии. Так и хочется сорвать и измять. — Подстрелить. Лань хочется подстрелить, — прошептала Кристина пересохшими губами. — И ты прав, я давно ждала этого.

…Рано утром Элмер отвез Кристину в отель — ему на самом деле предстоял тяжелый рабочий день. — Чао, крошка! Я позвоню насчет съемок. Не забудь передать привет Стефано. — Белая «ланчиа» влилась в поток машин. Кристине показалось на мгновение, что она вновь стоит у обочины подмосковного шоссе, а в придорожной пыли валяется букет нежных гиацинтов.

Что же случилось? Случилось очень многое и, в сущности, не произошло ничего. Если бы еще вчера кто-то сказал Кристине, что она проведет ночь с Вествудом, она, наверно, потеряла бы голову от волнения и радости. Ведь она знала, что только с ним сможет испытать то, что называют «плотскими радостями». Да что там, она должна была изведать «безумную страсть». И это на самом деле произошло — впервые Кристина получила физическое удовольствие от близости с мужчиной. Элмер Вествуд стал, по существу, ее первым настоящим любовником, она принадлежала ему вся, до последней клеточки тела, до самых потаенных уголков души — и осталась, по существу, чужой и ненужной. Забава на одну ночь, проходной эпизод.

— Ведь у меня еще не было русских. Китаянки, негритянки, филиппинки, одна эскимоска… А с русскими — пробел, — объяснил он, закуривая в то время, как Кристина, испытав только что неведомый ранее восторг, изнемогала от любви и нежности к этому великолепному, единственному мужчине.

— Теперь — полный этнографический набор. — Элмер провел рукой по обнаженному телу девушки, окидывая его довольным взглядом.

— И как? Что-нибудь новое? — еле нашла в себе силы шутить Кристина.

Хотелось рассказать ему о своем первом ухажере, по существу, изнасиловавшем ее на холодной дачной веранде, об Эдике и о том, как мечтала она всю свою девичью жизнь о таком свидании. О любви с лучшим мужчиной на свете. Только вот слово «любовь» не имело к этой истории с Вествудом никакого отношения.

— Тебя интересуют мои впечатления? Может, ты тоже начнешь вести журнал отзывов? — Элмер прищурился, глядя на цветные блики, пляшущие на потолке от световой установки, работающей в унисон с музыкальным центром. Звучал тихий блюз, и редкие всхлипы саксофона взрывались оранжевыми звездами в лиловом дрожащем сумраке.

— Хорошо: отзыв генерала интимных баталий о сексуальной партнерше из России. Кристина Ларина проявила себя в интимной близости как отзывчивая, нежная, но сдержанная партнерша. Синьор Вествуд далеко не убежден, что сумел извлечь из этого инструмента наслаждений всю гамму страстей… А в общем, знаешь — национальные особенности, исключая внешние различия, не играют в этом деле ведущего значения. Конечно, темперамент, изысканность, изощренность — как-то связаны с расой, но это — в массе. Индивидуальности попадаются самые разные. Однажды у меня была очень крупная, жаркая, потная, но, увы, холодная негритянка. Она, конечно, вопила что есть мочи и дрыгала тяжеловесным задом… Но меня трудно провести… А был и противоположный случай. За мной как тень ходила бледненькая француженка-студентка, проходившая на студии стажировку звукооператора. Ножки тоненькие, как у воробья, глаза опущены от смущения, а губы бескровные, совсем без помады… У нас была какая-то крупная коллективная пьянка — юбилей выхода в эфир программы, что ли. Эта крошка, кажется, ее звали Сьюзи, привела меня в звукомонтажную студию показать какой-то новый клип.

Темнота, полно пультов, приборов, ящиков, столов. Она тянет меня куда-то и, вдруг взвизгнув: «Мышь!» — прижимается ко мне. Голая, абсолютно голая… Боже, что мы творили! Устроили настоящий погром, и я буквально валился с ног от изнеможения, а эта чертовка преследовала меня, седлая, как жеребца, или сама превращалась в пантеру… Гибкая, хищная… Уфф! Мы не расставались потом два месяца. Слава Господу, что ей надо было уезжать домой, а то я, возможно, не дожил бы до этого дня. Похудел на пятнадцать килограммов, шатался. Пришлось взять творческий отпуск.

Кристина притихла, почувствовав в рассказе Элмера восхищение и явный упрек. Увы, ей было далеко до Сьюзи.

— Ты северная красавица. Тебе необходим рядом пылающий вулкан, чтобы растапливать льды. Как арап Пушкин со своей Натали. — Элмер ободряюще поцеловал ее в пупок. — Я бы не прочь продолжить. Но мне сегодня предстоит поработать с Джузи Ковачеком. Это он на вид звезда и разбитной парень. А на деле — зануда и жмот. — Элмер удалился в ванную. — Кофе и все необходимое на кухне. Покопайся в холодильнике, — крикнул он сквозь шум воды.

…Кристина глубоко вдохнула утренний воздух и вошла в холл своего отеля, сознавая, что выглядит чересчур уставшей и нарядной для столь раннего часа.

— Доброе утро, синьорина! — Портье на секунду задержал в руке ключ и, кажется, даже чуть-чуть подмигнул. Ясно, откуда возвращаются утром измотанные девицы с тенями вокруг сонных глаз.

Вскоре она попала на студию Вествуда, где было отснято большое интервью с русской девушкой, сделавшей блестящую карьеру фотомодели в Риме. Элмер вел себя как ни в чем не бывало — ни намека на случившееся, ни попытки продолжить роман. А может, он действительно уже забыл ту ночь, перевернувшую жизнь Кристины?

— Не пугайся, из всего отснятого сегодня останется сюжет минут на пять. Это на самом деле не мало. И ого-го-го сколько звездочек мечтают хотя бы о минуте в моей передаче, — сказал он Кристине.

— Значит, я уже достаточно заметная величина, чтобы расписаться в твоей книге?

— В какой? — удивился Вествуд и вдруг расхохотался: — Глупышка, ты неисправимая глупышка. Я просто по-шу-тил.

— Жаль, — серьезно заметила Кристина, протягивая руку на прощание. — Я бы написала: «Моему первому любовнику, который не стал единственным возлюбленным».

— Простите, синьорина Ларина, Элмера срочно просит к телефону шеф, — подошла к ним, завершив тем самым многозначительный диалог, Рита Тичелли. Ее смуглое лицо, как всегда, выражало деловую озабоченность, подчеркивающую неуместность всяческих флиртов и лирических настроений.

8

Рите Тичелли — помощнице и секретарю Элмера Вествуда — исполнилось тридцать два. Уже почти два года она была рядом с Элмером, отбив это место в горячей конкурентной борьбе, и не собиралась сдавать позиции. Более того, к тридцатитрехлетнему юбилею Рита намеревалась приурочить свадьбу. Она не на шутку собиралась стать женой Вествуда.

Скромная, нарочито избегающая попыток приукрасить себя, Рита проявляла недюжинный темперамент и напористость, когда дело касалось ее интересов. А все они, какую бы форму ни принимали, на самом деле вращались вокруг Элмера. Удивившись вначале неприглядной внешности новой секретарши, рекомендованной ему шефом по подбору кадров на телевидении, Элмер скоро убедился, что с появлением синьорины Тичелли многие рабочие проблемы стали решаться сами собой. Необходимые ему для выпуска передач люди появлялись в нужное время, эфирные часы легко вписывались в график работы студии, экономические вопросы утрясались без волокиты и весьма выгодным образом и так далее, и так далее — вплоть до появляющейся в нужный момент чашки кофе. В короткий срок Рита стала незаменима. Это заметили на студии и стали относиться к ней уважительно, называя в шутку «шефом Вествуда». Но никому не пришло бы в голову, что Элмер способен влюбиться в Риту.

Она и сама так не думала. Выпускницу Сорбонны, имеющую диплом финансовой академии и курсов по менеджменту, компьютерному программированию и даже кулинарному мастерству, Риту Тичелли никак нельзя было назвать наивной.

Правда, еще лет пять-шесть назад, изучая себя в зеркале, она тешилась надеждой, что с помощью воли и современной медицины сумеет придать своему нескладному телу и малозаметному лицу некую привлекательность. Достаточную, чтобы прилично выйти замуж.

Тогда она еще не заглядывалась на красавчика тележурналиста. Под руководством опытных тренеров и специалистов-диетологов Рите удалось согнать лишний вес, а хирург-косметолог укоротил ее длинный, нависающий над губой нос. Килограммы убавились, но мощные плечи, прочная талия классической статуи и короткие, чересчур развитые в икрах ноги изменить было невозможно, а лицо, лишившись явной некрасивости, все-таки не привлекало взгляд. Вот и весь результат. Умные проницательные глаза интеллектуалки смотрели с лица заурядной итальянской матроны. Замечательная густота пышно вьющихся темных волос и прекрасные кисти рук с тонкими изящными пальцами и проникновенный голос составляли главный капитал женской привлекательности Риты. Когда она начинала говорить, собеседник не мог не заметить, что в этой женщине есть какое-то особое обаяние.

В двадцатипятилетнюю Риту влюбился молодой перспективный химик, рано вступивший на научную стезю. Они поженились и уже были готовы выполнить пожелания родителей и родственников — нарожать кучу детишек, как вдруг Рита прозрела. Она увидела, что у Касмо кривые тонкие ноги, длинная верхняя губа и маленький вдавленный подбородок, придающий лицу что-то ублюдочно-незавершенное. К тому же он не был героем в постели, а вечерами с ним можно было помереть от скуки — ничего, кроме формул, молодого ученого не интересовало.

Касмо делал громадные научные успехи, обещавшие быструю блестящую карьеру. Но что с того?

Как-то на одном из благотворительных приемов Рита столкнулась с Элмером. Вернее, не столкнулась, а лишь увидела издалека сыплющего остротами с эстрады — он представлял участников благотворительного концерта. Но впечатление было такое, что она врезалась лбом в стену. Все встало на свои места, выступив в истинном свете: жалкая ничтожность мужа и покоряющая значительность Вествуда — мужчины, которого Рите необходимо было заполучить.

Последовал срочный развод, три месяца, проведенные в клинике по корректировке фигуры, где врачи-чародеи шприцами высасывали жир из ее живота, бедер и ягодиц, еще месяц хорошего отдыха на Гавайях в компании спортивного тренера — и Рита как военный крейсер врезалась в коллектив телестудии.

Она поменяла портниху, врача-диетолога и еще убрала совсем малость в своих документах — три начальные буквы фамилии. Конечно, не сама, а при помощи хорошо оплаченных специалистов. Маргарита Гватичелли делла Форте, дочь известного аристократа и богача, стала Ритой Тичелли — «секретарем-менеджером с возможностями компьютерного программиста».

Знаменитое семейство, проживающее в поместье у подножия Апеннин, тяжело вздохнуло. Вот уж истинно — никому не дается все сразу. Супругам Гватичелли, имевшим все, о чем может мечтать смертный, не повезло с детьми. Первый сын скончался в младенчестве.

Рита в годы учебы радовала родителей — тщеславная и способная девочка легко лидировала среди сверстников, получая отличные оценки и аттестации. И брак с подающим надежды ученым можно было признать весьма пристойным.

Но затем дочь словно сглазили. Синьора Паола Гватичелли делла Форте зачастила в собор, одаряя святых отцов крупными пожертвованиями и вымаливая у Девы Марии кротости и смирения для неукротимой Риты. Паола сама никогда не была красавицей и считала яркую красоту чем-то вульгарным, свойственным низкому сословию.

Утонченность, ум, манеры — вот главные козыри аристократки. С их помощью Паоле — наследнице обедневшего рода Гватичелли — удалось заполучить представительного, сильного, породистого и очень богатого мужа — Франко делла Форте. Да и прожили они большую жизнь душа в душу.

Второй сын, Леонардо, родившийся через пять лет после дочери, был главной болью родителей. Леонардо внешне пошел в отца — высокий, поджарый, с огненными глазами и бурным темпераментом. Уже в школьные годы отцу приходилось вытаскивать его из бесконечных передряг, связанных то с пьянками, то с наркотиками, а в двадцать один год, крупно повздорив с родителями, Леонардо ушел из дома, демонстративно разорвав все связи «со своим прошлым». Он увлекся коммунистическими идеями, а позже Франко удалось разузнать, что его сын состоит в одной из террористических организаций. Вдобавок нанятый Франко детектив предъявил неопровержимые доказательства, что парень, замеченный еще в школе в порочных наклонностях, окончательно стал гомосексуалистом, причем весьма разнузданного нрава.

После очередного взрыва, устроенного бандой террористов, к которой принадлежал Леонардо, Франко возмущенно отшвырнул газету с фотографиями жертв и объявил жене: «Все, Паола, мое терпение лопнуло. У нас больше нет сына». Это означало не только эмоциональное проявление родительского гнева. Франко делла Форте лишал сына имени и наследства.

— Что же, что же теперь будет с «Голубым принцем»? — дрожащим голосом спросила Паола.

— После моей смерти «Голубой принц» перейдет Рите, а затем ее сыну. Я изменю пункт завещания, где говорится, что бриллиант наследуется только по мужской линии.

— Но ведь остался еще сын Федерико… — робко напомнила Паола.

— Мой младший брат никогда не был достойным продолжателем рода. Он запятнал свою кровь браком с безродной цыганкой… Да, мы живем не в средние века, Паола, но такая вещь, как ответственность перед кровью предков, является непреложным законом для тех, кто считает себя корнем и столпом нации. Аристократизм — это не звучная фамилия и хорошие манеры. Это прежде всего ответственность. Мой племянник не может стать обладателем реликвии древнего рода. — Франко принял скульптурную позу, в которой стал очень похож на портрет своего знаменитого прадеда, висевший в галерее замка. В такие мгновения Паола наглядно убеждалась, что подлинный аристократизм — плод долгих селективных усилий нации.

Итак, претендент на бриллиант — сын младшего брата Франко и цыганки — был отстранен, а Рита узнала, что, помимо половинной доли фамильного наследства, после кончины отца ее ждет и «Голубой принц».

Определить подлинную стоимость квадратного голубого бриллианта в двадцать шесть каратов с длинной «биографией», описанной в толстом альбоме, эксперты затруднялись. Цена раритета такого масштаба намного превышает его фактическую стоимость. А «Голубой принц», по преданию, украшавший шлем Александра Великого, и без того тянул на десяток миллионов долларов.

Рита даже не нашла нужным делать вид, что смущена лишением наследства родного брата.

— Правильный поступок, отец. Леонардо не сумеет распорядиться ни духовными ценностями рода, состоящими в непоколебимой порядочности и неподкупности его представителей, ни материальными. Маловероятно, что «Голубой принц» смог бы изменить пристрастия моего «голубого братца». — Рита не сомневалась в своих словах. Дело в том, что ей было известно о жизни Леонардо куда больше, чем отцу, запретившему себе и близким вспоминать сына.

Рита Гватичелли делла Форте, лишенная женской привлекательности, старательно скрывала от окружающих, а прежде всего от Эмлера, свои главные козыри — богатство и происхождение.

Проницательная женщина с первых же минут поняла, что ее избранник корыстен и способен на двойную игру. Ей вовсе не хотелось иметь «чужого мужа», вечно пропадающего у очередной Лары Арман. Он должен любить ее такой как есть — за беспредельную преданность, терпение, способности, за ее великолепный голос, в конце концов!

Элмер любил слушать, как Рита диктует какой-нибудь текст или ведет беседу. Он намеренно поворачивал свое кресло спинкой к секретарше, наслаждаясь ее речью.

— У тебя удивительно умный и завораживающий голос, Рита! Как жаль, что у нас телевидение, а не радио. В качестве ведущей какой-нибудь интеллектуально-светской программы ты бы имела потрясающий успех!

— И кучу поклонников. — Рита насмешливо посмотрела на Элмера. «А ты бы мог полюбить меня?» — спрашивал ее взгляд. И зачастую получал утвердительный ответ. «Элмер, считающий себя поверхностным ловеласом, просто-напросто не встретил еще «своей» женщины, той, что сумеет завладеть его сердцем. Он уверен, что ценит в партнерше длинные ноги и смазливую мордашку, а жаждет взаимопонимания и упоительного интеллектуального партнерства», — думала она, проявляя чудеса сообразительности и выдающиеся организаторские способности.

Во время подготовки юбилея Антонелли Рита с незаурядной женской проницательностью поняла: дни Лары как любовницы Элмера сочтены. И хотя актриска старалась публично продемонстрировать их близость, намекая чуть ли не на помолвку, Элмер больше не пылал. Это было ясно как божий день! Рита воспрянула духом и на следующий день после завершения съемок предложила утомленному шефу сбежать с ней на побережье.

— Ты просто будешь отсыпаться, а я поддерживать связь с миром, сторожить у порога как верная собака.

— Только никаких визитеров и телефонных звонков! — легко согласился Элмер, которому очень хотелось после напряженной работы «залечь на дно».

Они остановились в маленькой гостинице под чужими именами, рассчитывая на то, что ни Лара, ни поклонницы Вествуда не потревожат его покой.

Рита вела себя предельно тактично, ухаживая за боссом как преданный друг. Два дня она позволила ему отсыпаться, делать уединенные пробежки по берегу моря, сидеть в одиночестве на террасе с бокалом вина и диктофоном. Вествуд должен был почувствовать, каким ненавязчивым и полезным может оказаться присутствие женщины.

Все это время Рита была начеку: вела телефонные переговоры со студией, подготавливая необходимый фронт работ к возвращению Вествуда в Рим.

Она точно рассчитала время, когда должна была появиться в «кадре» его внимания как субъект сексуальной притягательности. Утром четвертого дня беззаботного отдыха в дверь Элмера тихо постучали и вместо официанта появилась Рита. На тележке стояло все необходимое для завтрака на двоих — изысканного завтрака с учетом пристрастий Вествуда. Сама она выглядела почти очаровательно — в свободном шелковом хитоне ручной африканской росписи сине-голубых и бежевых тонов с крупными браслетами «туземной работы». Рита казалась совсем другой женщиной: легкий загар освежил ее кожу, на скулах темнел румянец волнения, от нее пахло морем и свежескошенной травой. Элмер удивленно сел на кровати:

— Уже тысячу раз имел возможность убедиться в том, как изменяют женщину тряпки, но не перестаю удивляться этому. Я с трудом узнал тебя, крошка. Честное слово, ты похудела на 20 кг и выросла! Да и вообще какой-то шальной блеск в глазах — признавайся, эти три дня ты провела с хорошим кавалером!

— Клянусь, мой кавалер лучше всех! — Рита подняла руку как для присяги и мысленно поблагодарила бога, что не вырядилась в шорты. Выбор между хитоном, скрывающим недостатки фигуры, и шортами с блузкой, придающими спортивную молодцеватость, стоял перед ней в течение целого часа.

— Я сидела на берегу там в бухточке, потом плавала в полном одиночестве в прохладной зеркально-спокойной воде и благодарила судьбу за эти дни. Когда можно почувствовать себя женщиной, а не рабочей лошадкой. — Рита ловко сервировала для завтрака столик на балконе, замечая краем глаза, что Элмер не стал одеваться, а лишь набросил халат.

— Я плыла к горизонту, а море ласкало мое тело. Кажется, я даже пела… Вот это… — Зная, что у нее мелодичный голос, Рита напела куплет старинного ломбардского романса. — И знаешь, чувствовала себя Афродитой… — Она вытащила из вазы яркую камелию и воткнула в распущенные кудрявые пряди.

— Никогда не подумал бы, что у тебя такие чудные волосы. — Элмер стоял рядом, положив ей руки на плечи и поглаживая блестящие густые завитки. Затем он поцеловал ее! Сердце Риты возликовало. О, если бы можно было бы выразить этот счастливый вопль в звуках — над утренним морем грянуло бы крещендо великолепного оркестра.

Рита ликовала. Ее не огорчило даже то, что в постели Элмер оказался далеко не таким, как рисовало воображение. Его вспыхнувшая внезапно страсть вдруг резко угасла.

— Прости, детка, я все еще в шоке от этих юбилейных торжеств. Ты же знаешь лучше всех — не мое это дело в чужой шкуре добиваться совершенства. — Он быстро оделся и закурил.

— Элмер Вествуд всегда на высоте, — жестко сказала Рита. — В своей шкуре или чужой. Со своей возлюбленной или случайной партнершей… Я вырву язык каждому, кто осмелится заявить другое. С растрепанными волосами, пылающими щеками и пышным бюстом, она была похожа на валькирию, рвущуюся в бой. И Элмер благодарно поцеловал ее в щеку.

— Спасибо, дорогая. Я благодарю небо, что оно послало мне в твоем лице преданного друга.

Весь следующий день «друзья» не раз пытались обогатить свои отношения физической близостью и, покидая побережье, могли бы сказать, что теперь знают друг о друге едва ли не все.

Очень скоро после возвращения в Рим Рита, ничем не напоминавшая об эпизодах в гостинице, вдруг попросила отпуск на неделю по семейным причинам. Объяснять она ничего не стала, пробурчав что-то о своих стариках, живущих где-то на юге.

На Элмера сразу обрушилась лавина какой-то мелкой организационной работы, появлялись люди и дела, о наличии которых он и не подозревал. «Разумнее будет дождаться Риты», — решил он, собираясь взять пару дней на творческие разработки. Тем более что Лара как раз была в Риме и отказывать ей во встрече было уже просто неприлично. Это означало бы окончательный разрыв.

Элмер глубоко вздохнул и, выпуская со свистом воздух из надутых щек, в раздумье снял телефонную трубку: в конце концов Лара великолепная любовница, а потянуть с решением «серьезных вопросов» еще немного можно. У него это всегда здорово получалось с чрезмерно резвыми подружками — делаешь крошке потрясающий подарок и деликатно уходишь в тень. Ни сцен, ни врагов, ни брачных уз.

Он вздрогнул от телефонного звонка, показавшегося неожиданным, — ведь рука Элмера нажимала рычаг, а в голове крутились начальные фразы небрежно-веселого разговора с Ларой.

— Старик! Отлично, что я тебя застал. Видишь ли, ты мне очень нужен. Срочно. — Голос Карлино звучал с небывалой, даже угрожающей серьезностью.

— Поймал должника, пройдоха, — улыбнулся Элмер. — Помню, помню, и готов с лихвой расплатиться за твой совет насчет юбилея Антонелли. Дело в шляпе. Как насчет шикарного ужина у «Пьетро» в среду?

— Я же сказал — срочно. Через пятнадцать минут жду тебя в конторе. — Карлино, не дожидаясь возражений, повесил трубку.

Элмер пожал плечами, ну, что же, беседу с Ларой придется отложить. И вздохнул с облегчением.

Через полчаса он сидел в мягком кресле кабинета адвокатского офиса Карло Ниццети, с трудом переваривая информацию, полученную от друга. В руках Элмера подрагивала газета «Вести Фемиды», развернутая на странице с небольшой фотографией: две дамы под темными вуалями стояли у гроба Франко делла Форто, скончавшегося в результате разрыва сердечной мышцы. В сообщении также указывалось, что человек, владевший одним из самых значительных состояний в Италии, незадолго до кончины переписал завещание, в соответствии с которым половина всех принадлежавших ему богатств — в ценных бумагах, недвижимости, денежных вкладах, а также знаменитый бриллиант «Голубой принц» — переходит к дочери — Маргарите Гватичелли делла Форте.

— Не надо быть Эркюлем Пуаро, чтобы догадаться: твоя верная Рита Тичелли не кто иная, как несчастная дочь покойного. — В глазах Карлино сверкали искры удачливого кладоискателя.

— Но почему она не афишировала то, что придает привлекательность любой женщине — свое громкое имя? — искренне изумился Элмер.

— Рита боялась искателей богатых наследниц. Ведь она не слишком красива. Но умна и очень целеустремленна. Марго Гватичелли рассчитывала пробудить в тебе, несравненный Элмер, ответное чувство, а затем уже бросить к ногам возлюбленного свое недюжинное состояние. Нет, я даже огорчен. Ума не приложу, что содрать с тебя в результате столь блистательного сводничества?! — насупился Карлино.

— До брака далеко. Ведь я не влюблен, увы. И теперь все мои попытки проявить внимание богатая наследница будет воспринимать как фальшивую игру рыскающего вокруг добычи хищника.

— А ты не играй фальшиво, милый. Ты же ас в своем деле. Она скрывает, значит, тебе не следует знать. Она хочет иметь бескорыстную любовь — следовательно, охаживай Риту Тичелли, забыв про Марго и «Голубого принца». Только подсуетись, друг мой, — здесь все дело в темпе. Пока у вас на студии не растрезвонили новость и не раскрыли инкогнито Риты, она должна получить от тебя самое пылкое и самое бескорыстное предложение супружеских уз.

У Элмера никогда еще так не шумело в голове от предчувствия большой игры. Уж очень велика была ставка! К тому же, удача сама плыла в руки. «Святые спасители! Кто же из вас надоумил меня затащить ее в постель там, в гостинице? Я поставлю самую толстую свечу! Ведь мои хиленькие сексуальные подвиги — самый крупный козырь во всей этой истории!

Я и вообразить не мог, что предмет моего пылкого вожделения — черноокая секретарша Рита — невеста с фантастическим приданым», — думал Элмер, направляясь домой. Он решил не появляться в этот день на студии, где любой идиот может ткнуть ему под нос газету со счастливым возгласом: «А наша-то Рита не так проста!» Нет, он должен оставаться «в неведении» как можно дольше.

Из дома Элмер позвонил на работу и, зажав нос платком, сообщил, что сильно простудился и намерен проваляться в постели ближайшую неделю. За это время Рита непременно объявится и сделает какой-то шаг.

Телефон требовательно заверещал.

— Я звонила на студию и все поняла, радость моя! Лечу к тебе с полной аптечкой! Какой ты милый, мне просто не терпится поставить тебе горчичники! — колокольчиком разливалась Лара.

— Постой, постой… — старательно загнусавил Элмер. — Что поняла? Я не симулирую, дорогая. Совершенно разбит и высокая температура… Самое ужасное — у меня все губы обметаны лихорадкой, доктор говорит, что это какой-то бразильский вирус. И страшно заразный…

— А у меня как раз три дня — полная свобода. Боже, какое невезение, дорогой… Может, все же не так страшно, если хорошенько предохраняться… надеть марлевую маску и прочее… — засомневалась Лара, решившая в этот визит в Рим добиться от Вествуда брачного предложения.

— Ну, что ты, я и руки поднять не могу. И говорю с трудом — от таблеток страшно мутит. Боюсь, эти три дня я проведу в обнимку с унитазом — рвотные спазмы даже от телерекламы «Рафаэлло».

— Ну, раз так — буду оплакивать твои страдания в гордом одиночестве, — пообещала Лара, не скрывая иронический подтекст своего заявления.

Элмер с облегчением повесил трубку. «Вряд ли Лара поверила, — подумал он. — Может нагрянуть с проверкой. Буду названивать ей каждые два часа и расписывать болячки».

Сутки, проведенные в запертой квартире, показались Элмеру бесконечными. Он боялся визитов и звонков по телефону — а вдруг какой-нибудь доброжелатель заявится с сенсационной вестью и все испортит: ведь сохранить иллюзию неведения было важно не только ради красивой игры с Ритой, но прежде всего из-за своего общественного реноме. Хорошенькое будет известие — «знаменитый плейбой Вествуд продал свой потрепанный шарм «золотой невесте». Элмер не знал, как подстроить встречу с Ритой, вынашивая разные хитрые планы, но случай помог ему — все произошло очень просто.

Теперь он не откликался на звонок сразу, а, включив микрофон автоответчика, определял звонившего. Для всех его хриплый голос сообщал: «Я болен, прошу извинить и оставить сообщение». И вдруг после этих слов раздался единственно нужный ему сейчас грудной женский голос: «Элмер, это Рита. Я звоню с вокзала. На студии мне сообщили, что тебе совсем худо. Может, скажешь пару слов?» Она чуть не плакала.

— Да, я слушаю тебя, милая! — радостно воскликнул Элмер и тут же спохватился, перейдя на вялое лепетание. — Действительно, без тебя все пошло наперекосяк. С передачей полный завал, и эта болезнь так некстати… — Он закашлялся и тяжело задышал.

— Молчи, молчи, не напрягай горло. Я через полчаса буду у тебя!

Рита явилась с огромным пакетом лекарств и продуктов, которые положено есть обессиленному, истощенному доходяге. Элмер, живописно разметавший по ковру в спальне мятые майки, журналы, чашки с остывшим чаем и упаковки лекарств, возлежал на высоких подушках. Его мужественное лицо сохраняло следы борьбы с недугом.

— У тебя упадок сил, дорогой, — постановила Рита от порога, отметив вялость и всклокоченные волосы. — Вероятно, ночью был сильный жар. — Она положила горячую ладонь на его влажный лоб, и он с волнением вдохнул аромат горьких духов. Так пахнут старинные аристократические дома, так пахнет дорогая печаль и скорбящие женщины, входящие в книгу «Кто есть кто».

Он устало опустил веки, чувствуя, как колотится сердце — неужели Рита в самом деле волновала его?

— Как твои дела, Рита? Все в порядке? — спросил он, не открывая глаз и замирая от того, что она может сказать.

Рита присела на край постели и взяла его за руку:

— Мне надо тебе кое-что сообщить, Элмер.

— Нет-нет, не сейчас. Никаких дел — у меня в голове сплошная муть! — поспешно остановил он признание.

— Это не о работе… Я не молода и не так хороша, как Лара… Но это, к сожалению, не мешает мечтать. И мечтать смело…

Элмер затих, с нетерпением ожидая дальнейших слов. Он смотрел в посеревшее лицо своей секретарши, в ее скорбные ввалившиеся глаза, окруженные коричневыми тенями, на сухие, бледные губы, которые она нервно облизывала, и думал, что никогда еще так не волновался от близости женщины, которая могла стать его женой.

— Элмер, те наши объятия в гостинице не были случайными. Я охотилась за тобой, как кошка… Мне стыдно, но… но мне показалось, ты так смотрел на меня… Ты ведь, правда, хотел меня?.. Я люблю тебя, Элмер! — Она вдруг бурно зарыдала, припав лицом к его животу и увлажняя слезами простыни. А пресыщенный вниманием сексапильных красоток Вествуд почувствовал, что часть его тела, находящаяся возле подбородка дамы, превращается в угрожающий холм.

Рита отпрянула, глядя на него сквозь мокрые ресницы горящими счастьем глазами.

— О, милый, если бы ты знал, как я тебя люблю!

На этот раз страсть Элмера была неутомимой. Для изнемогающего от вируса больного это были потрясающие успехи, объяснимые только присутствием настоящего чувства.

— Я завтра подам заявку в Книгу рекордов Гиннесса, — шептала на его плече разомлевшая Рита. — Думаю, ты переплюнул все рекорды среди перенесших бразильский грипп, а также нападение всех иных вирусов.

— До твоего прихода я не мог пошевелить и пальцем. А сейчас я чувствую зверский аппетит!

— Слава Деве Марии! Возлюбленный спасен и сейчас получит царский обед! — Рита вскочила, рванувшись на кухню, а Элмер потихоньку отключил начавший звонить телефон…

На следующий день Элмер позвонил своему приятелю — оператору Серджио Каро и попросил подготовить коллектив к ошеломляющему сюрпризу. Когда они с Ритой явились на студию, рабочая группа Вествуда выстроилась в ряд, недоуменно притихнув. Серджио держал в руках бутылку шампанского, а звукооператор Софа Виченце прятала за спиной цветы.

Рита в строгом английском костюме жемчужно-серого цвета держала под руку исхудавшего, но явно счастливого шефа, преданно заглядывая ему в лицо снизу вверх.

— Мы обручились. Рита Тичелли согласна стать спутницей жизни измотанного старого хрыча, доставившего массу неприятностей женскому полу, — объявил Элмер.

Шампанское выстрелило, Рита получила пышный букет, все завопили, перебивая друг друга.

— После рабочего марафона у Антонелли мы с Ритой, как известно, сбежали на побережье, — обрисовал ситуацию жених, — и там я уже никак не мог устоять! Собственно, мы с синьориной Тичелли уже два года неразлучны, как добропорядочные супруги.

— Вот что может произойти, милые девушки, если регулярно подавать своему шефу кофе в постель, — пошутила Рита.

Ей тоже хотелось поддержать иллюзию давнишнего романа с Элмером. Эти сплетники непременно станут говорить, что Вествуд клюнул на деньги. А ведь он пока еще ничего не знает! «Как же не вовремя ушел дорогой папа… — подумала Рита. — Танцевать бы ему с дочерью главный вальс на нашей свадьбе… А теперь даже неизвестно, как воспримет мое признание Элмер».

Накануне Рита несколько раз пыталась заговорить с ним о некоем важном деле, но Элмер поспешно закрывал ее рот поцелуем, не желая портить ночь любви.

Он действительно боялся, что признание Риты прозвучит слишком рано, прежде чем он успеет стать ее бескорыстным женихом. И вот — общественность в курсе. Что знают коллеги? Элмер заметил некоторое замешательство в компании.

— Мы должны уехать на пару дней к родителям Риты. Я обязан просить руки почтеннейшего синьора Тичелли. — Он улыбнулся невесте и церемонно поцеловал ее руку.

Рита опустила глаза. В комнате стало тихо. Серджио, поперхнувшись сандвичем, бурно закашлялся.

— Милый, я все время хотела сказать тебе… И всем вам, друзья… — Рита повернулась к коллегам. — Мои родители не хотели, чтобы я работала на телевидении, они готовили для своей любимой дочери другое будущее… Да и мне было бы не просто претендовать на место секретарши, назвав свое настоящее имя… Три дня назад мы с матерью похоронили отца. Боюсь, моя тайна теперь не имеет смысла! — Рита повернулась к Элмеру и взяла его за руки. — Тебе, наверно, будет тяжело узнать, что твоя маленькая Рита на самом деле — Маргарита Гватичелли делла Форте…

Она опустила глаза и почти шепотом, как что-то очень постыдное, произнесла свое последнее признание.

— Отец оставил мне половину состояния. Это очень, очень много…

Элмер рухнул в кресло и спрятал лицо в ладонях. Его фигура выражала растерянность и страдание. Но как боялся он, что сквозь сомкнутые пальцы сверкнет победная улыбка — улыбка, которую Элмер Вествуд никак не мог удержать.

9

Кристина услышала новость о помолвке Элмера с Ритой по радио в автомобиле. От неожиданности она вместо тормоза нажала газ, и Санчо Петито — инструктору школы автовождения — пришлось чуть ли не вырвать у нее руль. Он бранился, грозя перенести на две недели сроки экзаменов.

В качестве поощрения за хорошую работу «Стиль» оплатил русской стажерке занятия в автошколе, поскольку отсутствие водительских прав у юной красотки считалось здесь просто нонсенсом. Работа в студии часто затягивалась за полночь, а ездить в ночном метро было небезопасно. Такси же ей было не по карману.

— Получишь права, возьмешь напрокат какую-нибудь дешевую колымагу, чтобы не платить больших штрафов за поломки, — и катай себе, сколько хочешь, — уговаривал ее Эудженио.

Пару раз после затянувшихся съемок он подвозил ее в отель и однажды пригласил заехать к себе домой. Оказалось, что у жены Эудженио день рождения. Ненси — врач-педиатр, приняла Кристину с распростертыми объятиями. Она уже знала, что девушка одинока в Риме, и всей душой хотела помочь гостье найти тепло и уют в своем доме.

Они и не заметили, как подружились — рассудительная, добродушная, легко управлявшаяся с двумя бойкими сыновьями Ненси, и русская «моделька», которой Эудженио дал самые лестные характеристики.

— Через неделю получу водительские права и буду частой гостьей в вашем доме, — пообещала Кристина.

Она успешно овладевала навыками вождения, уже свободно разъезжала с инструктором по улицам Рима и вот — полный провал. Они чуть не врезались в автобус. Санчо Петито, поменявшись местами с девушкой, молча вел машину в гараж.

— Простите меня… Меня сбило радио… — пролепетала побледневшая Кристина.

Санчо продолжал сосредоточенно смотреть перед собой.

— Синьор Петито, Санчо, я услышала сообщение, которое просто оглушило меня, как взорвавшаяся граната… Я исправлюсь, не отмечайте мой промах в анкете.

— Понятно. Куда ни ткни — везде поклонницы Вествуда. Сейчас, наверно, полгорода рыдает — такого жениха увели из-под носа! Напыщенный хам, марионетка, но моя Анита за него горло перегрызет! — неожиданно завелся Санчо.

— Я плохо знаю Вествуда, но очень удивлена, что Рита Тичелли оказалась миллионершей, — робко заметила Кристина.

— Да, это действительно финт! Только что похоронили старика, и разбогатевшая дочь чуть ли не у могилы выскакивает замуж! Что делают деньги — покупай кого хочешь, хоть плейбоя, хоть президента…

Кристина не стала возражать, она поняла, что насчет ее промаха Санчо смолчит и что версию о продажной любви Вествуда ей придется слышать еще много раз.

…Успешно сдав экзамены, Кристина взяла напрокат малолитражный «фиатик» и отправилась на нем к Антонелли. Хотя за ее плечами уже был опыт трех самостоятельных поездок, выезжать за город ей еще не приходилось.

Осенний вечер был так прекрасен, а потоки машин на автостраде столь разумно отрегулированы, что Кристине удалось расслабиться. Мимо проносились залитые теплыми лучами заходящего солнца холмы, ослепительно сияли окна коттеджей, на автозаправочных станциях «Agip» светился оранжевым неоном изрыгающий пламя лев. Все казалось великолепным и в то же время привычным. Даже уютные виллы, словно сошедшие с рекламного плаката строительной компании, вместо бревенчатых домиков под прогнившим шифером вдоль подмосковного шоссе. Правда, и здесь возле рабочих пригородов можно было увидеть огородные хибары, сбитые из старых досок, и палисадники, окруженные вкопанными в землю автомобильными покрышками.

Но шоссе, ведущее к владениям Антонелли, сияло благополучием комфортабельной жизни. Кристина старалась не думать о том, что ее пребывание в Италии — всего лишь эпизод, затянувшаяся деловая поездка, которой рано или поздно придет конец.

…У Стефано, как всегда, гостила Бэ-Бэ. Похоже, ей понравилась беззаботная жизнь под крылышком могущественного покровителя. А может быть, она просто отсиживалась здесь, скрываясь от опасных любовных приключений.

— Ах, крошка, если бы ты знала, сколько глупостей успела наделать в своей короткой, блистательной жизни малютка Бэ-Бэ. — Встретив Кристину, она вертелась перед зеркалом, демонстрируя новую шубу. Голубая норка падала почти до пят, создавая ощущение изнеженной роскоши. — Подарок Стефано. Да не смотри так — я оказала ему одну деловую услугу.

Кристина пожала плечами и не стала углубляться в эту тему. Ей хотелось поговорить совсем о другом.

— Ты слышала о Вествуде?

— Малый не промах. И еще упорно делает вид, что узнал о миллионах после того, как всей душой влюбился в это чучело и попросил ее руки!

— Простите, синьорины. Я, кажется, подслушал. — В комнату вошел Стефано. — Рад видеть тебя, детка. Ты примчалась со своей печалью; пожалуй, это известие действительно стоит обсудить.

Стефано казался озабоченным и грустным, что было для него довольно необычно.

— Присядьте, девочки, я должен кое-что рассказать вам.

После того, как слуга доставил поднос с вином, фруктами и орешками, которые, как было известно Антонелли, Кристина очень любила, Стефано приступил к делу.

— Не в моей привычке осуждать ближнего. Тем более что Элмер Вествуд стал за последние месяцы довольно близок мне. Меня притягивает талант, жизненная энергия, да и вообще — красота. Красивый человек — большая ценность в этом мире. И особенно обидно, когда в безупречном творении высшего мастера обнаруживаются изъяны… Я, конечно, старомоден, но способен понять, что кодекс чести и идеалы поколения Элмера значительно отличаются от моих. Я не склонен предавать анафеме тщеславие, стремление к удовольствиям, неспособность к глубоким чувствам… То есть некоторую поверхностность и цинизм, которыми, по мнению большинства, грешит Элмер… Но этот последний шаг серьезно озадачил меня. — Стефано словно думал вслух, тщательно взвешивая свои слова. — Дело в том, что лет тридцать назад я был хорошо знаком с Франко делла Форте и дружен с его семьей. Непутевый сын Леонардо, которого отец выгнал из дома, еще не появился на свет, а Рита, как говорят, пешком под стол ходила. Франко был моим компаньоном, очень порядочным и щепетильным в делах, а Паола дружила с моей покойной супругой… Потом мы как-то разошлись. Болезнь нашего сына, родившегося с мозговой травмой, и неприятности семейства делла Форте, связанные с подрастающим Леонардо, разлучили нас. Схожие беды вместо того, чтобы сблизить, приглушили нашу дружбу. Мы стали видеться реже, хотя и оставались добрыми приятелями.

Так вот, род делла Форте — очень древний, берущий свое начало чуть ли не от основателей Рима. И символом величия этого рода испокон веков считался «Голубой принц», приносящий удачу и наделяющий его владельца властью. Это очень крупный, редкой формы бриллиант, магическая сила которого, по преданию, сохраняется только в том случае, если его наследует представитель этого рода. Человек, укравший камень или присвоивший его каким-то иным путем, обречен на несчастье. Так, во всяком случае, гласит легенда.

В роду делла Форте камень передавался по мужской линии и по закону должен был после смерти отца перейти к Леонардо. Но Франко, получив сразившие его сведения о сыне, переписал завещание, оставив Рите половину своего имущества и «Голубого принца». Половиной наследства владеет Паола. — Стефано задумался, словно колеблясь, стоит ли продолжать, и наконец решился.

— Мне показалось странным стечение обстоятельств: переписанное завещание, внезапная кончина Франко и вспыхнувшая любовь Элмера к Рите… Мне бы не хотелось, чтобы дочь Франко и Паолы оказалась жертвой расчетливого мошенника.

— Ты предполагаешь, что Элмер убил Франко? — охнула, схватившись за сердце, Бэ-Бэ.

— У тебя пристрастие к детективам, детка. Я был на похоронах Франко, говорил с врачами, адвокатом и полицией — нет сомнений, что смерть произошла вследствие естественной причины — разрыва сердечной мышцы. Да и Элмер, как бы мы его сейчас ни топтали ногами, не злодей. Я не могу представить его в качестве убийцы, зато в роли мужчины, клюнувшего на приданое, — очень даже просто. Дело в том, что шикарный Вествуд долгие годы жил не по средствам. У него были долги, а привычка швырять деньгами вошла в плоть и кровь.

— Вы думаете, Стефано, что он не влюбился в преданную ему Риту и что вся история с переменой имени не была для него тайной? То есть Элмер действительно охотился за приданым, а после смерти синьора Форте немедля предложил его дочери замужество? — спросила Кристина, втайне радуясь этой версии. Она могла бы простить Вествуду все, кроме влюбленности в другую женщину. Любви, на которую он считал себя неспособным.

— Ты верно сформулировала мою версию, детка. Хотя, может быть, все обстоит по-иному, так, как старается доказать нам новоиспеченный жених — он впервые в жизни сражен любовью и любовью скорее духовной, чем физической. В данном случае вполне можно говорить об уме Риты, ее образованности, тонкости, аристократизме… В конце концов, это куда важнее, чем отвислый зад.

— Значит, Элмер способен оставить красавицу Лару ради аристократического шарма и ума Риты? — саркастически кривя рот, воскликнула Бэ-Бэ. — Хоть зарежьте меня, не поверю!

— Мне тоже кажется, что Вествуд никогда не знал и не узнает, что такое любовь, — уверенно заявила Кристина.

Стефано и Бэ-Бэ с интересом посмотрели на нее.

— Ты убедилась в этом на собственном опыте? У тебя был с ним роман? — накинулась Бэ-Бэ, не знавшая о короткой связи подруги с Вествудом.

Кристина опустила глаза:

— Да, если так можно назвать мимолетный эпизод, о котором он, по-видимому, забыл на следующее утро.

— А ты? Ты же давно вопишь, что сохнешь от страсти! — Глаза Бэ-Бэ горели неподдельным интересом.

— Это было глупое, детское увлечение. Но что бы ни случилось в моей жизни, я не забуду о нем. И буду помнить пренебрегшего мной Элмера Вествуда, — насупившись, заявила Кристина, словно поставив точку под некрологом.

Вероятно, серьезность переживаний Кристины произвела впечатление. Стефано и Бэ-Бэ стали уговаривать ее, пока не поздно, попытаться серьезно поговорить с Элмером, рассказать о своей любви.

— И вот что, детка, скажи ему, что в случае вашей свадьбы я даю тебе приличное приданое. Это Вествуд может обсудить лично со мной. Нуждаться и считать гроши вы уж наверняка не будете, — пообещал Антонелли.

— Ты чудо, чудо, просто чудо! — бросилась на шею Стефано Бэ-Бэ. — Прекрасная идея!

— У меня свой расчет и долг чести, — остановил ее порыв Стефано. — Во-первых, на правах друга покойного Франко я должен уберечь Риту от несчастного брака и в случае развода потери части состояния. Во-вторых, я хочу пристроить Кристину и нянчить ее детей. — Он погладил ее по голове и грустно добавил: — Сегодня у меня был тяжелый день, я навещал в клинике своего сына. Несчастный мальчик — ему уже тридцать пять, а он так обрадовался привезенной мной игрушечной лошадке… Он не играет с оружием, как современные дети, не любит заводные машинки… И ложится спать с плюшевым медведем. Развитие Тано остановилось где-то в пятилетнем возрасте… Я сидел у его постели и гладил по голове, пока мой мальчик не засопел, улыбаясь во сне новой игрушке… И все держал меня за руку, шепча сквозь сон: «Не уходи, папочка».

На глазах Стефано блеснули слезы. Он отошел к окну, рассматривая усыпанный звездами небосвод.

Да, сегодня он действительно посетил клинику для душевнобольных, где находился Гаэтано Антонелли. Последний раз он был там три месяца назад, объяснив медсестре свое долгое отсутствие неотложными делами.

Пожилая женщина проводила синьора Антонелли в комнату сына и тихонько удалилась за свой столик в холле. Ее сердце всегда разрывалось от этих сцен — благородный, седовласый синьор и его несчастный сын, пытающийся залезть на колени к отцу, целующий его слюнявыми губами…

Через пару минут из комнаты Тано донеслись страшные вопли. Прибежавшие санитары не могли оттащить вцепившегося в горло отцу великовозрастного дебила. А когда умалишенного удалось привязать к кровати, он шипел и плевался в сторону Антонелли, пока ему не сделали успокоительный укол.

— Бедный малыш, — сказал отец, опустив искаженное страданием лицо.

— У Тано, вероятно, рецидив. То же самое было три месяца назад… — как бы извиняясь, напомнил врач. — Встречи с вами слишком возбуждают его.

Стефано помнил. Именно поэтому он старался теперь наносить визиты в клинику как можно реже: бедный сумасшедший уже третий раз пытался перегрызть ему горло…

— Милый, перестань впадать в транс. В конце концов мальчик не догадывается о своем несчастье. — Бэ-Бэ усадила Антонелли на диван и протянула ему бокал с вином. — Посмотри, какие у тебя послушные, красивые и умненькие девочки. Мы нарожаем тебе кучу внучат! — Бэ-Бэ подмигнула Кристине и захохотала, как от щекотки.

— Стефано, я очень благодарна вам за идею с приданым. Мне вряд ли придется ею воспользоваться. Я не нужна Вествуду — с деньгами или без.

— Вот это мы и проверим, — сказала Бэ-Бэ.

После долгих уговоров Кристина согласилась на составленный Берберой план. Через два дня состоится большой благотворительный бал во дворце Тинтури. Стефано отправится туда с Берберой и Кристиной, а Вествуд по долгу службы непременно явится снимать это замечательное событие. Позже, когда торжественная часть будет завершена, начнется ужин и танцы, Кристина, улучив момент, поговорит с Элмером. И тот, приглашенный за столик Антонелли, узнает от Стефано о приданом и получит почти отеческое благословение.

Кристина смотрела на заговорщиков скептически. Она пообещала явиться на бал и подумать еще о разговоре с Вествудом, хотя в душе знала, что ни за что на свете не станет прельщать Элмера собой и обещанным приданым.

— За полчаса до начала будь, пожалуйста, здесь. Мы явимся во дворец все вместе на моем «кадиллаке». Пусть ребята Элмера снимут нашу компанию. Не робей, детка. Попытка не пытка! — потрепал Кристину на прощанье по щеке Антонелли.

…Синьорина Ларина получила разрешение надеть на бал вечерний туалет из коллекции высокой моды Живанши, в котором она была запечатлена на афишах осеннего показа. В данном случае это рассматривалось как реклама фирмы и кутюрье. Нечто шуршащее, переливающееся из голубой тонкой тафты с необъятно-пышной юбкой и узеньким открытым корсажем, усыпанным незабудками из стразовых сапфиров. Эудженио собственноручно соорудил из волос Кристины небрежно-роскошную гриву, падающую крупными завитками на плечи и спину. Она еле втиснула пышную юбку в свою малолитражку, пожалев, что не попросила Стефано заехать за ней. Действительно, к чему делать такой крюк?

Прибыв к Антонелли, она обнаружила в холле полностью готового к выходу хозяина и Бэ-Бэ в обтягивающем, сверкающем подобно чешуе платье. Она обмахивалась веером из черных страусовых перьев, а на спинке кресла лежало ее новое норковое манто.

— Веера — гвоздь этого сезона, — вместо приветствия доложила она и, оглядев Кристину, добавила: — Ты выглядишь сногсшибательно. Уж если там окажется Рита, то непременно лопнет от зависти.

— Убийство не входит в наши планы, — остановил Бэ-Бэ Стефано и открыл огромную коробку, лежавшую на диване. — Оставь свою накидку, девочка. Эти меха как раз для твоих нежных плечиков. Между прочим, русская серебристая лиса. — Антонелли накинул на плечи Кристины нежный, пушистый палантин, пахнущий не дубленой кожей, как это положено в московских магазинах «Меха», а чем-то изысканно-пряным. Богатством, наверное.

— Я… я не могу… Это очень дорого, — испугалась Кристина.

— В счет приданого, девочка. И потом — ведь я до противного богат, могу доставить себе маленькое удовольствие. — Антонелли с гордой улыбкой подвел Кристину к большому венецианскому зеркалу. — С такими спутницами меня просто не смогут не заметить!

Несмотря на обилие автомобилей, толчею любопытных и полицейский кордон, окружавший вход во дворец, Кристина сразу заметила автобус с эмблемой телестудии и похолодела. Она надеялась, что Вествуд не будет снимать празднество, что его заменит кто-то другой и разговор не состоится. Но русая голова Элмера маячила над толпой телегруппы, выгружавшей оборудование, и уж совсем не сложно было угадать, что приземистая фигура рядом с ним в темно-лиловом костюме принадлежит Рите.

Собираясь на бал, Кристина решила, что разговора с Элмером не будет. Она лишь покажется ему во всем блеске и исчезнет, как Золушка, в самый разгар веселья. Однако Бэ-Бэ тоже заметила Вествуда и толкнула подругу:

— Ну, все участники представления на месте. Кажется, нам предстоит стать свидетелями знаменательного события. Ты наточила коготки?

— Перестань накалять страсти, Бэ-Бэ. Девочка и так дрожит. — Взяв спутниц под руки, Антонелли направился по ковровой дорожке к распахнутым дверям дворца.

Они шли по ярко освещенному коридору мимо шеренг фоторепортеров и теснившейся за ними толпы любопытных, с завистью и восхищением наблюдавших феерическое зрелище. Пара метров, а на самом деле — непреодолимая пропасть разделяла тех, кто, вынырнув из роскошного автомобиля, направлялся в сияющие недра праздничного дворца, и прохожих, случайно заглянувших за приоткрывшиеся дверцы сказочной жизни высшего общества.

Кристина заметила в толпе озябшую девушку, уткнувшую покрасневший нос в воротник дешевой куртки. Ее восторженно блестевшие глаза впились в проходящую красавицу, в ее платье, небрежно накинутые меха, искрящиеся капельками специального лака разметанные волосы. Вот так, на обочине сияющего потока, стояла Тинка, пожирая взглядом чужое великолепие. Чужое. Платье, меха, да и вся эта роль — чужие. Где-нибудь в московской библиотеке просиживает потертые джинсы ее законный суженый — очкастый паренек «из интеллигентной семьи»…

Сознание ворованного, случайного счастья еще больше будоражило Кристину. Да плевала бы она на великосветские сборища, родись в одной из роскошных вилл этого города. Не многим веселее, наверно, чем школьные дискотеки. Если привыкнуть. А привыкнуть просто невозможно. В банкетном зале все сияет от пышных гирлянд серебряного и золотого «дождя», от игры света, превращенного умельцами в волшебные переливы северного сияния. Будто расплавленные изумруды, сапфиры, рубины насыщают воздух радужным мерцанием, бурлят в пенящихся струях небольших фонтанов, окрашивают все вокруг феерической радостью детской сказки. А цветов, бриллиантов, великолепных нарядов!..

Превратившись в наблюдательницу, Кристина старалась запомнить все, чтобы потом «вешать лапшу на уши» московским знакомым. Жаль только — никто не поверит, да и кому это вообще интересно, — как говорят, в чужом пиру похмелье… Ну, улыбнулся и поцеловал руку синьорине Лариной мэр Рима, ну, отвесил ей комплимент сам хозяин дворца, ну, провожали ее восхищенными взглядами графы, парламентарии, художники, банкиры… И что? Суета сует… Исчезающая, как мираж, блестящая шелуха…

— Ты, детка, имеешь сегодня колоссальный успех. Я только и успеваю объяснять, что ты моя гостья из России, работающая в Риме фотомоделью. Бьюсь об заклад, что танцоры просто не дадут тебе ни минуты отдыха.

— Танцоры? — Кристина не сразу сообразила, что речь идет о развлечениях после ужина. Ведь она попала на бал!

— Ты очень рассеянна. Спящая красавица. Не волнуйся, я подмечаю всех, кто положил на тебя глаз. В случае неудачи с Вествудом мы толкнем тебя в объятия вон того красавчика, что смотрит сюда. — Бэ-Бэ, очаровательно улыбаясь из-за веера, кивнула высокому брюнету в монокле. — Несколько экстравагантен, но зато именит, как черт, и, кажется, богат. Если не делает вид, пройдоха.

— Не пойдет. Мне больше по душе мэр.

— Хороший вкус, но, увы, он занят. У него трое детей, двое внуков и, кажется, четыре любовницы. Кроме того, он очень верный муж и, кажется, импотент.

— А грустный певец, тот, что похож на Пьеро?

— Гомик. И зануда. Строит из себя скорбного недотрогу, да так и высматривает среди толстосумов, кто бы его трахнул.

— Небогатый выбор для ищущей большого чувства девушки! — вздохнула Кристина. Она пыталась шутить, чувствуя, как от самого присутствия Элмера где-то рядом, в шумной толпе, у нее начинают леденеть пальцы, а в душе пронзительной сиреной завывает тревога.

…Столик Антонелли оказался на почетном месте, недалеко от эстрады. Кристина имела возможность наблюдать, как ловко перехватывает Вествуд покидающих сцену знаменитостей, чтобы перекинуться парой слов перед камерой.

— Добрый вечер, Стефано, и дорогие синьорины! Разрешите, я подсяду к вам на минуту, после того как отсниму бомонд? Да, кстати, Кристина, ты сегодня настолько блистательна, что я просто не могу пропустить эффектные кадры. — Элмер подозвал оператора, и не успела девушка моргнуть глазом, как оказалась под внимательным оком камеры. — А вот и наша восходящая звезда из Москвы. Стремительная карьера не случайность для Кристины Лариной. Взгляните сами, и вы убедитесь, что слухи о красоте русских девушек не преувеличены. — Элмер обратился к зардевшейся от неожиданности Кристине: — Вы уже несколько месяцев живете в Италии. Что вам понравилось у нас больше всего?

Она недоуменно пожала плечами, ни секунды не задумываясь над столь очевидным ответом:

— Рим, конечно, Рим!

— Я думаю, многие узнали цитату из знаменитого американского фильма «Римские каникулы», — обрадовался Элмер. — Ну, что же, слова принцессы, сыгранной блистательной Одри Хепберн, стали поистине формулой любви наших гостей к «вечному городу».

Кристина не вникала в треп Элмера. Она знала, что из отснятого на балу сохраняются мизерные лоскуты, а она скорее всего вообще исчезнет из этого репортажа.

— Дорогой, мы ждем тебя после завершения трудового дежурства. Хотелось бы кое с чем тебя поздравить, — ехидно напомнила Бэ-Бэ убегающему к новым собеседникам Элмеру.

Когда заиграл оркестр и пары потянулись в освещенный круг, у Кристины действительно не было отбоя от кавалеров. Она не запоминала их лица, титулы, имена. Она просто неслась по волнам музыки, чувствуя, как кружится голова от волнения и шампанского.

В этот вечер она выпила непривычно много — нельзя было пропускать тосты Стефано и его друзей. Настроение резко поднялось, и в какой-то момент, пошатнувшись в объятиях очередного кавалера, Кристина поняла, что невероятно пьяна.

— Тебе достаточно, девочка, — остановил ее руку с бокалом Стефано. — Перекинемся парой слов с Элмером — и домой. Ведь ты не станешь сегодня затевать с ним эту беседу?

— Напротив. Сегодня или никогда. Мне кажется, сегодня — мой день, и этот парень мне очень нравится. — Кристина призывно смотрела на стоявшего поблизости со своей съемочной группой Элмера.

Черт с ней, с любовью, она хотела просто повторить ту ночь. И разрушить легенду о ледяной деве. «Он запомнит меня получше, чем французскую нимфоманку Сьюзи», — думала она с пьяной самоуверенностью.

Выйдя из-за стола, Кристина подошла к компании телевизионщиков и, слегка отстранив Риту, потянула Элмера за руку:

— Прошу тебя, один танец с «восходящей звездой».

— Извини, дорогая. — Он слегка обнял за плечи Риту и пошел за Кристиной в светящийся круг.

— Да ты сегодня «тепленькая». Наваливайся на меня, не стесняйся. А то сломаешь каблук. — Он крепко прижал ее к себе.

Его одеколон, его сигареты, его руки! Шлюзы распахнулись — поток радости и желания смыл все преграды, Кристина прильнула к широкому плечу, тепло дыша полураскрытыми губами в шею:

— Я хочу тебя. Сейчас же. Сегодня.

Ему, казалось, передалось ее волнение:

— Прекрати. Я не каменный, все заметят. Не могу огорчать Риту.

— При чем здесь она? Тебе нужны деньги? Стефано дает мне приданое. Он хочет, чтобы мы были счастливы.

— Не говори глупости! — взорвался Элмер. — Я люблю эту женщину. — В голосе Элмера была внушительная вескость.

— Нет, не любишь. Ты не умеешь любить. Ты можешь только хотеть. А хочешь сейчас меня! — завопила Кристина и, оттолкнув от себя Элмера, показала на его вздувшиеся в паху брюки.

Танцующие останавливались, чтобы понаблюдать забавную сцену.

— Ты пьяна. Я отведу тебя в машину, — прошипел Элмер, железной хваткой обняв ее за талию и потащив к столику Стефано.

Но Кристине удалось вывернуться.

— Врешь, врешь, все врешь!

Она еще продолжала что-то кричать, но Бэ-Бэ, подхватив ее под руку, резко ударила по щеке:

— Прекрати. Замолчи. Успокойся. — Взгляд у нее был жесткий, а руки сильные, как у борца. — Я провожу малышку в туалет. Мы приведем себя в порядок и будем ждать тебя у выхода, — небрежно, словно ничего не произошло, бросила она Антонелли, уводя Кристину подальше от любопытных взглядов.

— Извини, Элмер. Извини, Рита. — Стефано, откланявшись спутникам Вествуда, отвел его в сторону. — Видимо, я виноват в случившемся. Я взял на себя ответственность за эту девочку. И не заметил, как она потеряла голову — ведь Кристина почти не пьет, а сегодня шампанское здесь льется рекой.

— Все в порядке, Стефано. Общество уже привыкло видеть меня героем скандальных любовных историй. — Элмер был явно встревожен случившимся.

— Послушай, Кристина безумно влюблена в тебя. По-настоящему, как героиня литературы XIX века. Я сватал ей женихов, назначил приданое. Но она, видимо, однолюбка, ей нужен ты. Прости за прямоту: эти вести о помолвке действительно серьезны. Вижу, вижу! И все-таки… — Стефано пристально посмотрел на Элмера. — Я с детства знаю Риту — она умница и чудный человек. Но… Элмер, может, тебе стоит еще подумать?

— Стефано, благодарю за совет и откровенность. Отвечу тем же: я женат, а Рита ждет ребенка. Моего ребенка. Как видите, я не ловец миллионов. Наша связь началась раньше, до того, как умер Франко делла Форте и я узнал настоящее имя Риты. Прошу вас, Стефано, сохраните пока известие о нашем бракосочетании в тайне. Ведь еще не окончен траур. И если бы не беременность жены, нам не пришлось бы торопиться и комкать празднество.

— А Паола? Она в курсе? Это замечательная женщина, Элмер, я знаю ее несколько десятилетий! — нахмурился Антонелли.

— Паола на нашей стороне. — Элмер замялся. — Если позволите, совет? Не задерживайте эту русскую красавицу в Италии. Ей пора вернуться на родину… Она способна наделать глупостей, Стефано. Русские непредсказуемы.

Мужчины настороженно посмотрели друг другу в глаза, и Антонелли с улыбкой откланялся:

— Желаю всего доброго, мой друг.

Проводив взглядом удаляющегося Стефано, Вествуд некоторое время пребывал в глубокой задумчивости: какую карту вытащит из колоды в следующий раз этот загадочный синьор Антонелли?

10

Проснувшись, Кристина долго рассматривала складки голубого балдахина над головой, кружево незнакомой ночной сорочки. Сквозь задернутые на высоких окнах шторы едва пробивался свет, образуя таинственный полумрак. В голубой дымке парили золоченые рамы картин, очертания старинной мебели и лазурный ворох чего-то бесформенно-нежного, брошенного в кресле. Тафта! Вечернее платье из коллекции Дживанши! Кристина вспомнила сразу все, сжимая ладонями ноющую голову. Но еще сильнее болела душа — что натворила она вчера во дворце! Позор, настоящий позор! Девчонка-парвеню из дикой страны устраивает пьяный дебош… Господи, она кричала непристойности Элмеру! От этих воспоминаний Кристина застонала, и в комнату тихо вошел Стефано.

— Я караулю под дверью битый час. Выпей-ка вот это. — Он бросил в бокал с водой шипучую таблетку и протянул его девушке.

— Стефано, мне надо уезжать. Нет, не в гостиницу. В Москву. Вчера произошло нечто ужасное, простите. Я не умею себя вести. Дура, ужасная дура!

— Ты просто не умеешь пить, детка. — Он присел на кровать и взял Кристину за руку. — К тому же выбрала, как оказалось, совсем неподходящий объект для любовных грез…

— Ой, мне противно вспоминать об этом… — По щекам Кристины покатились слезы, и Стефано протянул ей носовой платок.

— Ничего страшного не произошло. Только в детстве нам кажется, что обиду невозможно пережить… Но через полчаса у дитяти высыхают слезы и он улыбается новой игрушке…

— Я не смогу забыть этот позор. Мне надо уезжать, — упрямо хмурилась Кристина.

— Ты просто не хочешь признаться, что еще дитя. А я берусь доказать противное. Поэтому после завтрака мы втроем уезжаем в сказочные края. Конечно, не в Москву, а гораздо ближе. У хитренького Антонелли припрятаны забавные игрушки!

…Вилла «Тразименто», принадлежащая Антонелли, находилась на берегу прекрасного озера, раскинувшегося среди поросших лесами холмов. Пустынно и тихо, как на краю земли.

— Это одно из самых модных курортных мест в Италии, как раз на полпути от Рима до Флоренции. Только сейчас не сезон, да и владения мои находятся в укромном месте — прекрасные буковые и дубовые рощи, в которых водятся кабаны и лани. Хотите поохотиться?

— Предпочитаю дичь после того, как она побывала в руках у повара, — сказала Бэ-Бэ, тоскливо озирая лесную глушь.

— Здесь действительно чудно. Как на озере Рица. Это у нас есть такое синее-синее и очень холодное озеро в горах Кавказа. Там была дача Сталина, а потом в ней устроили ресторан, — объяснила Кристина.

— То есть место общественного питания для всего народа. А предприниматель-капиталист Антонелли владеет всей этой роскошью в одиночку. Хотя его отец и был коммунистом. Только у нас все по-другому. Итальянский коммунист — антифашист. А советский — почти то же самое, что немецкий фашист. — Антонелли покачивался в кресле-качалке на террасе, откуда вся компания осматривала окрестности.

— Ну, ты как в парламенте. Такую речь толкнул! — заметила Бэ-Бэ. — А еще твердишь о своей аполитичности.

— Все никак не могу забыть партизанское прошлое. Юность — чудесное время. В преклонных летах его вспоминаешь с удовольствием, даже если пришлось претерпеть отчаянные лишения… Мы часто голодали… Нас было в отряде двое — самых молодых, почти мальчишек. Мне 13, а моему дружку Альберто — 15. Но выглядел я лет на десять, не больше — тогда акселератов еще не было. Я мог пробираться в деревни или городки, занятые фашистами, собирая подаяние или подбирая отбросы. Мы с Альберто называли это «продовольственными походами». Кто обратит внимание на мальчишек…

Однажды нам удалось получить у булочника полмешка испорченного хлеба. Сказали, что живем в деревне, мама больна, что-то еще жалостливое и, подхватив добычу, рванули к своим. Мой отец чуть не заплакал, когда мы вывалили на стол в землянке наше сокровище. В тот вечер в отряде устроили настоящий пир… Это было под самое Рождество… — Стефано улыбнулся. — И, честно говоря, никогда после я не ел такого вкусного хлеба!

— Мне не приходилось голодать. Совершенно не выношу этого чувства. Вообще каких-то ограничений. Просто с ума схожу, если чего-то не хватает! — Бербера настойчиво и как-то значительно посмотрела на Стефано.

— Счастливая женщина! Ты почти всегда в прекрасном расположении духа, а значит, имеешь все, что только можешь пожелать, — вздохнула Кристина.

— Вот уж нет. — Бербера саркастически хмыкнула. — У меня всегда есть о чем попросить судьбу. Здесь, например, чудесная глушь. Вода, леса и даже кабаны. И компания сносная. — Бэ-Бэ неслышно подкралась к Стефано, с отстраненным спокойствием слушавшему дамскую болтовню. Закрыв глаза, он покачивался в кресле, наслаждаясь воздухом и тишиной. Бэ-Бэ положила руки ему на плечи и, склонив к седой макушке свою кудрявую голову, страстно прошептала:

— Мне так хочется… милый, стыдно признаться, но я бы с удовольствием посетила «Ла Скала». Сегодня там, кажется, венецианский мавр душит белокурую невинность!

— Я к вашим услугам, прекрасная синьорина, — не открывая глаз, заявил Стефано. — Готовьте вечерний туалет.

— Вы действительно собираетесь лететь в Милан? — встревожилась Кристина, которую порадовала перспектива провести уик-энд в «глуши», покататься на лодке по синему озеру, побродить в осеннем лесу.

— Это, пожалуй, чересчур утомительно. Но кое-что в этом роде на сегодняшний вечер я вам гарантирую. — Стефано решительно поднялся и потрепал Бэ-Бэ по щеке. — Слышу бой часов в столовой, это значит, что обед уже ждет нас! За трапезой и обсудим перспективу на вечер.

В этом доме Антонелли Кристина не раз вспоминала сказку про аленький цветочек. Присутствие слуг было почти незаметно, но вилла и усадьба содержались в образцовом порядке. Никаких следов заброшенности, а ведь Стефано наведывался сюда последний раз несколько месяцев назад.

— Не понимаю, Стефано, как вам удается быть таким хорошим хозяином на расстоянии. Этот дом совершенно живой, будто в нем постоянно присутствует большая семья, — заметила Кристина.

— Виллу «Тразименто» очень любила моя жена. Я сохраняю здесь порядок и покой в ее память.

За обедом Стефано объявил, что к вечеру ожидается маленький банкет, и просил прекрасных синьорин не ударить в грязь лицом:

— Вы будете представлены моим здешним друзьям. А поскольку Антонелли никогда еще не видели в окружении юных дев, не станем разочаровывать публику: девы должны выглядеть первоклассно, а наши отношения — идиллически… Собственно, так оно и есть.

Кристина не раз задумывалась о том, что же связывает их странную троицу? Стефано не проявлял себя искателем плотских радостей с юными красотками. Его отношение к Кристине можно было бы назвать родственным — добрый дядюшка, наставник. Бэ-Бэ кокетничала с Антонелли напропалую, но это вообще был ее стиль. Ей удавалось строить глазки даже шоферу, что не означало легкодоступность. Впрочем, Кристина знала о приятельнице немного.

Болтливая и временами не в меру откровенная, Бэ-Бэ никогда не касалась прошлого. Даже свой возраст она умышленно путала: то ей хотелось быть двадцатитрехлетней, то допускался тридцатилетний рубеж. Русская «малышка» была посвящена в подробности двух-трех любовных приключений последних лет, над большей же частью биографии Бэ-Бэ нависала таинственность. Она любила намеки, шутливую полуправду, позволявшую предполагать самые разные варианты ее жизни. Происхождение — от аристократического до плебейского, профессия — от шпионки до проститутки.

Бэ-Бэ могла быть изысканной и вульгарной, наглой и тактичной. Но она никогда не упоминала о материальных затруднениях, щеголяя новыми автомобилями и первоклассными туалетами. Неизменным в этой женщине можно было признать лишь бурный темперамент и барственное мироощущение, свойственное хозяевам жизни. Похоже, властность и бесцеремонность Бэ-Бэ импонировали деликатному Стефано. Кристина не раз замечала в его глазах, смотрящих на пылкую, жизнелюбивую, громогласную особу, искорки восхищения. Возможно, он увлекся ею, не отдавая себе в этом отчета, а может быть, старался удержать рядом, рассчитывая на какое-то развитие отношений… Что и говорить, многое в этом мире пока оставалось для Кристины загадкой.

Мысли о скандале, затеянном ею на балу, продолжали мучить, подводя лишь к одному решению проблемы: история с Вествудом доказала, что Кристине Лариной пора возвращаться домой. Покрутившись на чужом празднике, Золушка, увы, не стала принцессой. «Ну что же, такова уж твоя стезя, Тинка…» — вспоминала она обидные бабкины вздохи, со злобой на себя и на кого-то еще, поманившего и обманувшего.

Присутствовать вечером на приеме, затеянном Антонелли, Кристине не хотелось. Ей казалось, что трудно найти в Италии человека, не знавшего о вчерашнем скандале, и лишь это событие способно занимать внимание светских сплетников.

— Мне просто необходимо побыть одной, Стефано, — взмолилась она. — Веселитесь без меня, я должна все хорошенько обдумать.

— Значит, у моей русской гостьи мигрень?

— Вполне приличная официальная версия… Кроме того, мне было бы жалко покидать эти места, не побродив по лесу. Здесь, случаем, нет разбойников?

— В пределах моих владений ни разбойников, ни ведьм, ни привидений. Только, Кристина, планируя будущее, не руби сплеча. И не забывай, что твой контракт действителен до конца этого года, если ты не соблаговолишь его продлить.

— Значит, отъезд в Москву надо отложить на полтора месяца? Хитрый Стефано! Рассчитываете, что за это время полностью оправдается ваша теория — ребенок забудет обиду, увлеченный новой игрушкой?

— Как знать… Возможно, я полный олух в вопросах современной молодежи. Буду готов признать этот факт через месяц и позаботиться о хорошем прощальном ужине.

— Не обижайтесь. Вы были для меня здесь добрым волшебником. Только я оказалась плохой ученицей.

— Оденься потеплее, у озера вечерами прохладно. — Стефано ушел, оставив Кристину с горьким ощущением собственной неблагодарности.

Уединившись в отведенной ей комнате, Кристина слышала, как съезжались гости. Спальня на втором этаже выходила окнами на озеро, но даже сюда доносились оживленные голоса, мягкое шуршание подъезжающих машин и музыка, звучавшая в гостиной. Стефано любил Верди и Беллини и создавал в комнатах во время приемов тихий музыкальный фон.

Интересно, как прореагировала бы «бывшая» Тинка, если бы год назад кто-то из подруг сказал, что поленился спуститься в гостиную, где собралось изысканное общество, сплошь состоящее из титулованных особ? Скорее всего она бы не поверила. Девочка, провожавшая завистливым взглядом красивые иномарки на подмосковном шоссе, она готова была претерпеть любые лишения, лишь бы слегка прикоснуться к неведомому, манящему миру. Оказывается, «не в деньгах счастье», как ни наивно звучит этот девиз лодырей и бездарей, не умевших сделать свою жизнь богатой.

Кристина не переставала удивляться сообщениям о самоубийствах, случавшихся в самых «золотых» слоях молодежи, об увлечении наркотиками, пьянстве, неоправданном риске. Они стремились «убежать от действительности» — пресыщенные благами с пеленок дети толстосумов. Они лезли из кожи вон, эпатируя своим поведением «почтеннейшее общество», и лихо рисковали жизнью — в собственных самолетах, гоночных автомобилях, быстроходных яхтах. Жизнью, которая была слишком щедра, чтобы оценить ее дары. Когда-то советские критики «капиталистических джунглей» называли это явление бездуховностью. Похоже, что так. Хотя почему духовным может быть только нищий голодранец? Да и не замечала Кристина особой высоты помыслов у своих московских сверстников. Запершись в комнате, похожей на музей или декорации к историческому спектаклю, она чувствовала, что продолжает злиться — на себя, не сумевшую распорядиться привалившим везением, на тех, кто разбрасывается дарами благосклонной судьбы, и на других, смирившихся со своей убогой участью.

Найдя в старинном бюро бумагу и ручку, она начала писать прощальное письмо Стефано, в котором хотела излить свою «загадочную русскую душу». Но письменный итальянский давался с трудом. Порвав листки, Кристина вышла на балкон, с наслаждением вдыхая пахнущий озерной сыростью и палой листвой воздух. Сквозь торопливо идущие рваные тучи пробивался рожок месяца. И стоило ему лишь взглянуть на землю со своей высоты, как на темной поверхности озера вспыхивала серебристая чешуя, а очертания холмов становились выпуклыми, подвижными. Холодный воздушный поток, напоминавший о приближении зимы, рывками шел прямо с севера, словно пугая свирепостью влажную и теплую, по московским меркам, ноябрьскую ночь.

Кроны деревьев шелестели в резких порывах ветра, а когда волна шелеста, скрипа, беспокойного трепетания проходила мимо, тишина казалась особенно глубокой и нежной, как бархат. И в этой бархатной тишине появился голос. Кристина прислушалась: кто-то пел под гитару, грустно и переливчато. Она тихонько вышла в коридор и приблизилась к широкой, ведущей вниз лестнице. Пел кто-то из гостей. Печальная, мелодичная песня, относящаяся, вероятно, к жанру «слезных» романсов, неизменно рассказывающих о несчастной любви. Певец закончил на очень высокой чистой ноте, всхлипнув, замолкли струны, дружно посыпались аплодисменты и восторженное «браво!». После короткой паузы мужчина вновь запел — на этот раз застольную арию из «Травиаты» под аккомпанемент рояля.

Сомнений не оставалось — пел профессионал, причем высокого класса. Вот в чем заключался сюрприз Стефано — для взгрустнувшей о «Ла Скала» Бэ-Бэ он устроил домашний концерт.

Кристина села на покрытую ковром ступеньку и, прижавшись щекой к резному мрамору балясины, тихо и сладко заплакала. Что за чудесная сила заключена в этих звуках — прозрачный и звонкий голос улетал ввысь, моля о радости для всех — и для нее — чужой, потерявшейся в жизненном лабиринте. Кристина вдруг поняла, что невероятно одинока в римском раю. Милый Стефано, взбалмошная Бэ-Бэ, и даже славное семейство Эудженио — всего лишь приятельская поддержка. Ах, как хотелось почувствовать себя защищенной и любимой в крепком кольце сильных, надежных рук… Прощай, Элмер, прощай, прекрасный мираж «вечного города»…

— Я так и рассчитывал выманить зверька из норы прекрасной музыкой. — На ступеньку рядом с Кристиной присел Стефано. — Ну, что, девочка, стало легче? Давай-ка, умойся, надень хорошенькое платьице и спускайся к нам. Тебя все ждут. В сущности, милые старики — чета графа Фабелли и супруги Ровена с сыном и невесткой. Сыну сорок пять, он самый известный невропатолог в Италии.

— Мне не нужен врач. Я действительно в полном порядке, Стефано. — Кристина поднялась, изображая бодрую улыбку. — Но позвольте мне сегодня отсидеться в одиночестве.

— Твоя воля, наяда. Отсыпайся, а завтра мы совершим прогулку на лодках к водопаду. Такое тебе и не снилось.

Кристина чмокнула Стефано в щеку:

— Спасибо… А кто это пел?

— Понравилось? Все гости в восторге, Бэ-Бэ прямо не отходит от него.

— Это граф или невропатолог?

— Пел наемный тенор, детка. Правда, он не актер и подрабатывает этим ремеслом редко. Сегодня выступил здесь по моей просьбе.

Стефано ушел, пожелав ей спокойной ночи.

Но Кристине уже не сиделось в комнате. Накинув поверх свитера и брюк свой новый меховой жакет, она по боковой лестнице спустилась в холл и, не замеченная никем, выскользнула в парк. Миновав освещенную фонарями площадку у подъезда, девушка скрылась в аллее, ведущей к озеру. Прохладный воздух бодрил, и ощущение осенней свежести, печальной и возвышенной как звучание органа, придало ее шагу летучую легкость.

Однажды, еще пятнадцатилетней комсомолкой, Кристина посетила с группой школьников Ригу. Латвия была союзной республикой, а проезд учеников в дни осенних каникул стоил совсем недорого. Они гуляли по старому городу, кормили с рук белок в парке на холме, а потом как-то вдруг — смеющиеся и разгоряченные — попали в собор, полный торжественно замерших в сумраке людей. От впервые услышанных звуков органа у Кристины перехватило дух, а в тайных летописях души навсегда остались вместе прощальная грусть засыпающего до весны парка и величественные аккорды, рвущиеся в небо. Смертное и вечное, великая печаль и бессмертная надежда — рука об руку, в непостижимом, томящем душу единстве…

Аллея упиралась в каменную беседку, окруженную колоннами, а от нее три узких лесенки веером сбегали с обрыва к самой воде. Кристина постояла у балюстрады, подставляя лицо ветру и чувствуя себя на капитанском мостике летящей по волнам шхуны. Что-то важное происходило с ней, что-то значительное. Может быть, именно в эти минуты она взрослела, черпая силы и уверенность у природы — у ночного воздуха, воды, земли?

Впервые в жизни ей захотелось извлечь из своей груди мощный, прекрасный, послушный ее воле звук… Хотя бы один-единственный раз вот в эту глухую темную полночь запеть как Монтсеррат Кабалье… Боже, один только раз, а потом до самой смерти помнить об этом мгновении и беречь в себе, подобно тайному сокровищу.

Увы, не стоило и пробовать. Кристина сбежала к озеру и, присев на последней, омываемой волнами ступеньке, опустила руки в воду. Упругая, гонимая ветром волна шлепнулась о ее сапожки, обдав брызгами лицо. Отскочив, девушка засмеялась и пошла вдоль берега по вьющейся среди кустов дорожке. Куда — неважно.

Среди деревьев засветился огонек, потом показались очертания деревянного дома под островерхой крышей. «Охотничья хижина» в лесу с манящим теплым светом в полуоткрытых ставнях, окруженная могучими кленами и стайкой низеньких елок, словно пытающихся заглянуть в окна, казалась совершенно сказочной. Обитель доброй колдуньи или веселых гномов. Не думать же, в самом деле, что в теплой комнате сидит пузатый садовник Антонелли, похрапывая у телевизора. Кристина постояла, придумывая предлог, чтобы постучать в массивную дубовую дверь, прихваченную металлическими скобами. Тускло поблескивал круглый медный шар ручки, предназначенный, видимо, для великана, но звонка не было видно. Кристина вытащила из кармана озябший кулачок и постучала. Никакого движения за дверью, тишина, лишь шумит в кронах деревьев ветер, кружа сорванные листья. Она протянула руку, и кленовый лист, скользнув с высоты, лег прямо на раскрытую ладонь. В мерцающем свете, идущем из окна, отчетливо вырисовывался его зубчатый контур с торчащим восковым черенком.

«Все, что сбыться могло, мне, как лист пятипалый, прямо в руки легло. Только этого мало…» — тут же зазвенела в голове строка Тарковского. И впервые Кристина, слышавшая эти слова много раз в песенном исполнении Ротару, поняла, о чем они. И зашептала весь стих сначала, забыв про гремучую оркестровку, удивляясь точности и красоте смысла.

Дверь домика отворилась, темный мужской силуэт на фоне светлеющего прямоугольника казался огромным.

— Да заходите же, синьорина! Я едва согрел дом, не хочу напускать холода, — окликнул ее незнакомый голос так, будто уже с полчаса уговаривал принять приглашение. — Вы что, заколдованы или замерзли?

Он соскочил со ступенек и, подхватив Кристину под руку, чуть ли не силой затащил ее в дверь:

— Вот еще, любительница ночных прогулок под дождем… — Хозяин удивленно окинул взглядом девушку, оторопело сжимавшую кленовый лист и глядящую на него широко раскрытыми, полными восторженного удивления глазами.

— Вы?! Это вы?! — Кристина замотала головой, сообразив, что говорит по-русски и, переведя дух, сказала по-итальянски: — Простите. Я задумалась. И приняла вас за другого.

Конечно, трудно было не обомлеть: в лесной избушке обитал не садовник и не людоед. В двух шагах от Кристины стоял высокий брюнет в шикарном белом костюме. Ворот рубашки под упрямым, пересеченным ямочкой, подбородком был распахнут, концы развязанного галстука-бабочки небрежно свисали, будто демонстрируя высшую элегантность. Это он, темноглазый, смуглый, с падающими на лоб завитками цыганских волос поразил ее воображение там, на подмосковном шоссе.

— Меня зовут Санта. А вы иностранка? — Хозяин домика снял с ее плеч жакет и встряхнул мех, усыпанный водяным бисером.

— Я даже не заметила, что идет дождь. — Кристина закинула на спину мокрые волосы. — Да… я иностранка.

— Хм… — Человек, назвавший себя Сантой, внимательно посмотрел ей в глаза. — Ты чего-то наглоталась, крошка?

— Н-нет. Я просто немного удивлена. Я испугалась. Я гуляю здесь первый раз.

— Ну, тогда ты свалилась с Луны. На прислугу не похожа, да и среди гостей Антонелли я тебя не заметил. — Парень взял ее руки в свои. — Совершенно окоченела. Наверно, плавала в озере. Ну-ка, скорее к огню, а я согрею вино.

Он усадил Кристину в низкое кресло, подвинул его прямо к жарко пылающему камину и, повозившись в глубине комнаты, протянул девушке чашку с горячим напитком.

— Пей смело. Это чинзано, немного корицы, мускатный орех… А я пока утеплюсь.

Кристина, приблизив лицо к огню, так, что коже стало горячо, медленно глотала ароматный глинтвейн. В голове было пусто и торжественно, как в соборе перед мессой.

— Санта — это святой? — спросила она, не оглядываясь.

— Да. Вообще-то Санта — это детское прозвище. Я всегда изображал в праздники Санта-Клауса и пел на Рождество всякие церковные гимны. — Бухнувшись в кресло напротив, парень нагнулся, шнуруя спортивные ботинки. Он уже успел переодеться в толстый свитер и джинсы.

— А меня зовут Кристина Ларина. Я русская, живу у Стефано Антонелли. Мы приехали сюда на уик-энд.

Бросив незавязанный шнурок, Санта с удивлением уставился на Кристину.

— Значит, это у тебя болела голова и ты валялась в постели, пока все объедались, а я надрывал горло, услаждая слух почтеннейшего общества?

— Так это пел ты?! — Кристина чуть не уронила чашку и только тут заметила, что все еще сжимает в кулаке кленовый лист.

Она посмотрела на предвестник чудесной встречи с суеверным трепетом и спрятала его в карман.

— Я никогда так не волновалась от музыки. Мне хотелось плакать…

— Все старушки на нашей улице лили слезы, когда пел Санта. А позже удавалось растрогать и более юных синьорин. — Он подбросил в камин поленья. — Слушай, у меня идея: спать уже все равно поздно. Давай устроим вечеринку. Поболтаем, выпьем, а? Я могу тебе спеть.

— Спасибо. Но Стефано будет волноваться… — Кристина даже испугалась столь неожиданного предложения.

— Звони быстро, пока не разъехались гости. — Он протянул Кристине радиотелефон. — Этот охотничий домик Стефано отдал в мое распоряжение на уик-энд. Здесь вполне хватит места для двоих. Я не маньяк и не насильник. Просто неохота сидеть одному. Да и ты, кажется, интересный собеседник. Расскажешь про Москву.

Кристина механически набрала названные Сантой цифры и произнесла подсказанный им текст: «Я останусь поболтать с певцом в охотничьем домике. Он обещает петь до утра».

— Вот видишь, ты свободна. Что он сказал?

— Что очень рад за меня… Ведь я хандрю.

— Вот и отлично. Представь, что ты у доброго исповедника, и рассказывай все начистоту. Обожаю романтические истории! Ведь это несчастная любовь, да? Мне нужен опыт для исполнения «слезных арий». Самому-то мне всегда везет. — Санта ловко жонглировал апельсинами. Поймав один из них ртом, другой бросил Кристине. — Ешь, ты, наверно, голодная. У меня здесь шоколад и всякое вино в холодильнике. Протянем до утра.

Он закинул ноги на подлокотник кресла и запросто, без ножа, очистив свой апельсин, смачно вгрызся в сочную мякоть.

— Давай без церемоний. Это охотничьи апартаменты. Видишь — вокруг рога и шкуры. А на этом медведе у камина, думаю, отдыхала не одна парочка… Так что там, в Москве? Перестройка?

— В общем-то, да. Только я не интересуюсь политикой. Правда, не люблю коммунистов, устроивших у нас «застой» на семьдесят лет. А Стефано, оказывается, сын коммуниста-капиталиста. Странно у вас…

— Я тоже не очень сведущ в политических играх. Знаю, кто приличный человек, а кто сволочь. И это, думаю, главное. Так твой московский жених сбежал, пока ты здесь вертелась перед объективами?

— Откуда ты знаешь, кем я работаю?

— Видел портрет на обложке. Но, честно говоря, не подумал бы, что это ты. Стефано сказал, что его русская гостья звезда агентства «Стиль». Это совсем неплохо. Ты и в России блистала в журналах?

— Ой, что ты! В России я была обычной девчонкой, на которую никто и внимания не обращал. Все произошло, как в сказке… Моя школьная подружка познакомила меня с человеком, который имеет большое влияние на конкурсах красоты. Ну, он как-то сразу ввел меня в состав претенденток…

— Понятно. И ты стала «Мисс Россия»!

— Да нет же! Я не заняла никакого места, только почему-то очень понравилась итальянцам. Может, слышал про фирму «Карат»? Они заключили со мной контракт на три месяца и подарили свои изделия и в качестве приза — колье и диадему.

— И ты упорхнула в Рим, а твой парень, сделавший девочке карьеру, остался ни с чем. Печально.

— Он не парень, а толстый пожилой дядя. В меня не влюблялся, но очень помогал… Если честно, до сих пор не понимаю, почему он со мной возился. Вот как Стефано — он ни разу даже не пытался меня соблазнить. Но все время помогает и мне, и Бэ-Бэ.

— Эта чертовка — твоя подружка? Горячая особа!

— Да нет! У меня здесь мало друзей, а Бэ-Бэ меня опекает, что ли. Ведь я однажды помогла ей сбежать от бандитов.

— В Риме бандитов полно… Только сейчас не убегай — я не из них! — Санта кинул Кристине половину шоколадки.

Кристина поймала, расплескав при этом красное вино на свои белые брюки. Парень вскочил и тут же принес в горсти что-то белое.

— Кажется, это соль, надо быстро посыпать. А то подумают, что мы дрались.

Он стал втирать соль в пятно на бедре, и Кристина замерла, чувствуя, что их беседа может перейти в нечто другое. Он, видимо, почувствовал то же самое. На секунду их взгляды встретились и Санта быстро вернулся в свое кресло.

— От тебя лучше держаться подальше, прекрасная блондинка. Погибель страстным макаронникам. Скажи честно, скольким моим соотечественникам ты разбила сердце?

— Никому. Честное слово, никому. Хотя очень старалась. — Кристине почему-то захотелось рассказать о себе все этому совсем незнакомому парню. — Ладно, ты узнаешь про меня самое страшное. А в награду споешь. И расскажешь, откуда ты такой взялся. О'кей?

— Идет. Святой дядюшка тебя внимательно слушает. Только давай что-нибудь повеселее, а то я усну. — Он свернулся клубком, подложив под щеку ладонь.

— Ты наверняка слышал про Элмера Вествуда? Он устраивал юбилей Антонелли и пригласил меня принять участие в массовке. Я плавала на каком-то резиновом листе, изображая не то наяду, не то лягушку… Там, в озере, меня и нашел Антонелли. Отогрел, приютил… и даже не покушался на мою честь…

— Угу… Давай дальше. Про добропорядочность Стефано я и сам знаю. А вот что натворил Вествуд — этот малый не промах!

— Он мне понравился. Как тысячам других таких же глупышек. Я просто решила, что влюбилась в него. Понимаешь, кажется, что первая любовь должна быть непременно какой-то сказочной…

— Первая?! — Санта изумленно приподнялся. — Прости, тебе сколько лет?

— Скоро будет двадцать три. Но в школе я была какая-то заторможенная, мечтала о принце. А потом решила, раз принцев не бывает, сойдут и старые влиятельные дядечки. Как этот Эдик, что устроил меня на конкурс.

— Ну и дела! Поистине Россия — дикая страна. Девятнадцатый век. У нас, правда, в патриархальной провинции тоже весьма строгие нравы… Но… ты меня не дуришь?

— Если так, вообще не буду рассказывать. Ты что, ждал «исповедь проститутки»? — Кристина насупилась. — Ладно, дальше интереснее.

— Значит, Элмер соблазнил тебя… бедняжка! Иди ко мне, я тебя утешу… — Санта распахнул объятия, но, заметив испуг Кристины, возмущенно всплеснул руками. — Ты что, совсем дикая? Я же шучу!

Санта вскочил, чмокнул Кристину в щеку и вернулся на место, изображая шоковое состояние. А она почувствовала, как запылало ее лицо. Если бы этот красивый парень, которого она так долго воображала в своих мечтах, сейчас бы вдруг обнял ее, она не стала бы сопротивляться.

— Элмера соблазнила я. Один-единственный раз. После этого он влюбился в Риту Тичелли, они объявили о помолвке, а Тичелли оказалась богатой невестой. Стефано сказал мне, что боится за Риту. Он знает ее семью очень давно, а про Элмера думает не совсем лестно… В общем, что он польстился на деньги. Вчера был роскошный бал… господи, только вчера! Я думала, что не переживу этот позор, а сейчас уже сижу и спокойно болтаю с тобой…

— Не забывай, я не обычный человек! Я — Санта! Двое мальчишек в нашем квартале перестали воровать, когда я побил их по рукам и обещал, что прокляну. И никто! — Санта поучительно погрозил ей пальцем. — Никогда! Никто и никогда не отважился соврать мне!

— Я вообще вру очень редко. И неудачно. Ты бы сразу догадался. Даже моя маман всегда меня ловила… Так вот — чистая правда: Стефано и Бэ-Бэ уговорили меня объясниться с Элмером, сказать, что я люблю его и что Антонелли даст мне приданое… Глупости, конечно. Я не собиралась заманивать его и вообще уговаривать… Но так вышло, сама не пойму, почему… Почему я вдруг стала кричать на Элмера, обвинять в корысти, измене… — Слезы вновь навернулись на глаза Кристины. — Знаешь, мы танцевали, и я поняла… в общем, поняла, что он ко мне неравнодушен… И я была очень пьяна… Вообще-то я пью совсем мало. Честное слово! — Она сквозь слезы с мольбой посмотрела на собеседника.

Он сидел в кресле, сосредоточенно слушал.

— Не понимаю, — задумчиво заключил он.

— Что здесь непонятного? Элмер сказал, что любит Риту и ни за что не оставит ее.

Санта пожал плечами:

— Бывает… — Он замолчал, став вдруг серьезным и грустным. В темных глазах, смотрящих в огонь, плясали отблески пламени.

— Ты, наверно, устал? Мне лучше тоже пойти поспать. Где здесь спят незваные гости? — Кристина поняла, что разговор внезапно иссяк.

— Я заметил тебя сегодня ночью, выскальзывающей из подъезда виллы, — вдруг сказал Санта. — Подумал, что за прекрасная незнакомка удирает в разгар бала? Мое выступление триумфально завершилось, и я поспешил удалиться в эту хижину… Пошел за тобой — белые брюки светятся в темноте, в волосах сверкают капли дождика… Санта ведь в сущности очень сентиментальный малый. Сама понимаешь — с пеленок работать святым, а потом петь про «великую любовь»… Профессиональные издержки… Пошел за красоткой, а она — к воде! Думаю: решила утопиться. Постоял за кустами, приготовившись спасать. А русалочка умылась озерной водой и устремилась прямо в лесные дебри. Я едва успел спрятаться. Так и шли мы почти рядом — ты по дорожке, я — по лесу. Шмыгнул в свой домик и стал ждать. Решил, что ты сюда дорогу знаешь и меня для чего-то ищешь.

— Нет, я не подозревала ни о тебе, ни об этом домике. Вообще никогда здесь раньше не была… Сидела у себя в комнате, оплакивала неудачную любовь, а когда ты запел, почему-то повеселела. Мои переживания показались глупыми, ничтожными по сравнению с этой музыкой, ночью, озером… Брела куда глаза глядят, смотрю — окошко светится так тепло и заманчиво, как в сказке…

— И ты долго раздумывала у дверей. Боялась, что тут живет разбойник?

— Да, людоед или ведьма. Или просто садовник.

— Прости, что разочаровал.

— Очаровал. Я и не думала, что найду Санта-Клауса.

— Ты здорово говоришь по-итальянски. И акцент такой загадочный, придающий шарм. Только как-то литературно.

— Спасибо. Обмен комплиментами удался. Я учу итальянский уже лет восемь. Моя мама — учительница, знает французский и итальянский. Я тоже вначале учила французский, а потом взялась за итальянский. Уж очень красиво. Когда я была маленькая, у нас были в моде итальянские певцы — Кутуньо, Челентано… И оперные, конечно. В общем, я — италофилка.

— Значит, тебе повезло неспроста. С детства любила эту страну и прямо в нее попала, да еще покорила своей красотой… Я всегда на Рождество сочинял детям такие сказки… — Санта вопросительно посмотрел на Кристину, и в его взгляде ей почудилось недоверие.

Она вздохнула, поднимаясь с кресла:

— Пожалуй, мне все же лучше уйти. Хочется проститься с этим местом. Ведь я здесь никогда больше не буду. Четвертого января уезжаю домой.

— Разве «Стиль» не заинтересован в продлении контракта?

— Конечно, они предложили мне увеличить срок и гонорар. Еще бы! Кажется, Антонелли дружит с моим боссом. И, наверно, просил за меня. Но я решила — довольно сказок. Особенно таких, оставляющих кучу загадок. Глупеньким девочкам лучше сидеть дома. И ждать, когда поумнеют.

Санта помог ей надеть меховой жакет и, задержав руки на плечах девушки, сказал:

— А могла бы ты, загадочная незнакомка, сделать для меня — случайного, в общем-то, встречного — одну вещь? — Он сделал паузу и серьезно посмотрел ей в глаза. — Дай мне свою диадему, полученную от «Карата».

Кристина от недоумения открыла рот:

— Т-тебе? Диадему?

— Да, поносить. Дня на два. Не спрашивай, зачем. Просто ответь — да или нет? — Когда?

Санта набросил кожаную куртку и, вернувшись в комнату, залил огонь водой.

— Мы поедем сейчас. Для Антонелли оставим записку у охранника.

И они, захлопнув дверь, вышли в моросящую дождем ночь.

Старенький «фиат» Санты пропах сосновой смолой.

— Ты и вправду развозишь елки? Только еще далеко до Рождества, — сказала Кристина, заметив на заднем сиденье охапку свежих сосновых веток, завернутых в целлофан.

— Не всем. Только очень послушным детям… Ты что, не куришь?

— Вообще-то, курю. Но редко, после хорошего ужина или…

— После хорошей любви… — добавил Санта.

— Нет. После работы. Девчонки в перерыве закуривали в скверике так аппетитно. Невозможно было удержаться.

— А как все же с любовью?

— Элмер закурил, и я тоже.

— Ты все-таки настаиваешь на версии: Вествуд — единственный мужчина на свете.

— Так и есть. Вернее, было. Не нравится — не лезь с дурацкими вопросами. С какой стати тебя волнуют мои любовники?

— Ну, если мужчина мечтает стать одним из них, его, естественно, волнует компания…

— Пусть не волнует. Ты не в моем вкусе…

— А говорила, что чуть не плакала от моего пения.

— Если честно — плакала. Когда ты поешь, то нравишься мне гораздо больше.

— Понял. — Санта, глядя на темную дорогу, начал напевать куплеты герцога из «Риголетто».

— Давай, давай, не халтурь. Для графа — в полный голос, а для русской пролетарки — еле-еле?

Санта включился на полную мощь, и Кристине пришлось зажимать уши. Ей казалось, что вот-вот от мощи его голоса вылетят стекла.

— Ага. Я же не в «Ла Скала». Мой микрокадиллак выносит только камерное пение. И нечего меня подначивать.

Санта что-то тихонько замурлыкал. Забыв о слушательнице, он пел, вероятно, свои любимые романсы и арии вполголоса, с явным удовольствием. Кристина мечтала о том, чтобы эта музыка никогда не кончалась.

На востоке небо уже посветлело и предутренний туман залег в лощинах и оврагах. Холмы словно парили над белыми облаками, в деревеньках кое-где начали зажигаться огни, а подсвеченные соборы казались миражами, готовыми вот-вот раствориться в первых лучах солнца.

Ветер согнал тучи к западу, где они и залегли черной грядой — отступившая под натиском нового утра армия мрака.

— Ой, смотри! Вон между теми холмами! Опять, опять. — Кристина схватила Санту за руку, и машина резко вильнула.

— Сумасшедшая! Никогда не видела летающих тарелок?

— Санта, там солнце! Лучи прорываются между холмов, где мы поворачиваем. И они тянутся прямо к нам.

Он посмотрел на нее и усмехнулся:

— Поздно встаешь, городская пташка. Труженики полей встречают восход каждый день. И не находят в нем ничего удивительного.

— Я действительно редко видела восход… А может быть, просто сегодня впервые заметила, как это прекрасно… Ведь когда едешь на машине, все вокруг как на гигантской выставке — кружит перед тобой, показывая самое лучшее, открывая потаенные уголки… Мир словно хвастается: смотрите, какой я! Люби меня, человек!

— Мне нравится петь, когда я езжу один ночью или вот так — на рассвете. Я думаю тогда, что мой голос звучит божественно, под стать этой красоте вокруг. Что мы заодно — и на равных.

— Это так и есть, — серьезно сказала Кристина. — До сегодняшнего дня Италия для меня воплощалась в Риме. Я навсегда отдала ему мое сердце. И вот, оказывается, в нем есть место и для твоего голоса. Санта и Рим… Я увезу вас с собой… — Кристина опустила глаза, боясь показать навернувшиеся слезы.

В груди мучительно щемило от одного только слова «разлука». Да еще теперь, когда на ее пути появился этот парень. «Эх, Кристина, довольно иллюзий. Парень не твой, как Элмер и Рим. Все, к чему ты привязываешься, приносит тебе боль… Прокатилась, послушала песни, слегка пококетничала — и спасибо. Точка. Чао, мой дорогой!»

…Санта остался в машине, а Кристина, сбегав к себе в номер, вынесла фирменный саквояж «Карата».

— Вот. Я только вынула отсюда косметику, которую мне купил синьор Руффо перед отлетом из Москвы. А драгоценности так и не доставала.

— Как не доставала? Ты что, не носила эти украшения?

— Помилуй! Они годятся лишь для карнавала. К тому же Руффо так неожиданно скончался. А эти вещи связаны с ним. — Она протянула Санте ключик.

Сумка распахнулась, обнаружив бархатное нутро — отделения для флакончиков и баночек были пусты. Санта взял длинную коробку, обтянутую тисненым сафьяном. Нажал на кнопку — в замшевых углублениях покоились диадема и колье, усыпанные «драгоценными камнями».

— Хорошая работа. Почти как настоящие, — сказал Санта дрогнувшим голосом. — Спасибо.

Поспешно закрыв коробку, он сунул ее за пазуху.

— Саквояж забирай, пригодится. Какой у тебя телефон? Я позвоню. Наверно, скоро. И верну все это.

— Не стоит. Дарю. Мне эти камушки не принесли удачи, может, пригодятся какой-нибудь твоей подружке. Скажи — подарок от Кристины. К Рождеству.

— Забавно! Я только сейчас обратил внимание — твое имя — это тоже от Христа. Значит, мы оба святые, но ты важнее. — Санта наклонился к ней, и губы их слились.

Самый долгий, пылкий и нежный поцелуй в жизни Кристины. Но парень не узнает об этом.

— Не пойму, кого я поцеловал сейчас — святую или грешницу, но… у меня что-то взорвалось в груди. — Он шутливо положил ладонь на сердце.

— Я буду помнить тебя, Санта. Чао… — ответила Кристина, изо всех сил стараясь не показать свое волнение. Она опять провожала уезжающий автомобиль. Но из его окошка не вылетел в пыль букет, а на губах сохранился вкус, разлившийся хмельным теплом по всему телу…

«Может, он не исчезнет, не обманет, как все…Ведь он показал на сердце… На сердце? А если на карман, в который сунул ее «бриллианты»? Если все это — только насмешка?» Кристина зябко съежилась и, сунув руки в карманы, сжала кулачки. В шелковой подкладке что-то лежало — багряный с плотными золотистыми прожилками кленовый листок:

«Мне и вправду везло, только этого мало…»

11

Декабрь — беспокойный месяц для рекламного агентства «Cтиль». Предпраздничная суета, бесконечные выставки, показы, презентации, банкеты. Такое впечатление, что ведущие фирмы стараются превзойти друг друга на финишной прямой супер-экстравагантными затеями. В это время в Книгу рекордов Гиннесса попадает всякая чепуха — многоэтажные торты, нескончаемые фейерверки, гигантские елки, вечерние туалеты из денежных купюр и танцевальные марафоны.

И везде требуются красотки, наравне с елочными украшениями, бенгальскими огнями, бриллиантами, оркестрами и хорошими поварами. На Кристину Ларину в агентство поступило несколько заявок: русская модель с обложки понадобилась для концерта интернационального клуба, ею заинтересовалась компания «Бизнес-Шоу-Карусель», проводившая двухнедельный вояж на теплоходе с участием финансовых воротил, поп-звезд и рекламных мордашек. Но Кристина предпочла принять участие в показе коллекции клуба «Малина со сливками». Это аристократическое кабаре уже самим названием давало понять, что способствует сближению богемных знаменитостей с деловыми слоями высшего общества.

Авангардную коллекцию одежды подготовила супружеская пара молодых архитекторов, прославившихся своими головоломными сооружениями гостиничных комплексов на европейских курортах. Авторы требовали профессиональных манекенщиц — ведь их показ был скорее шуткой, чем заявкой на серьезное участие в «высокой моде». Среди костюмов была Эйфелева башня, статуя Свободы и, конечно, московский Кремль, для которого потребовалась русская девушка. После показа Этель и Джереми Рокки любезно приглашали пятерых манекенщиц, избранных для демонстрации моделей, принять участие в праздничном банкете.

Кристину не интересовал банкет, но ей предстояло выйти на сцену всего два раза, получив за это столь приличный гонорар, достаточный для покупки подержанной машины в Москве. Она воображала, как с помощью сэкономленных гонораров перестроит бабушкин садовый домик в маленькое «шале». И пусть на него заглядываются проезжающие мимо пижоны. Парник будет стеклянный, а в нем с апреля — гиацинты. Не для продажи — для себя!

Прошла неделя с тех пор, как она рассталась у дверей своего отеля с забавным Сантой. Он не появился больше и не позвонил. Стефано лишь коротко осведомился после возвращения домой:

— Тебя не обидел мой юный друг? Я удивился, получив ваше сообщение о ночном побеге, и подумал, уж не напророчил ли я шутя новое увлечение?

— Нет. Просто ему срочно понадобилось в Рим, и я согласилась составить компанию. Ведь Санта всю дорогу пел. Мы больше не встречались. — Кристина решила не рассказывать о странном эпизоде с бижутерией. Стефано обеспокоится, да и не хотелось ставить певца в неловкое положение.

Она так и не нашла приемлемого ответа на смущавший ее вопрос: как толковать просьбу Санты? Допустим, парню понадобился праздничный подарок для девушки, но что за странный способ его приобретения? Здесь что-то скрывалось, но что? Голова шла кругом, когда она сопоставляла отдельные факты, и уж совсем сумасшедшей казалась мысль о том, что никаких фантомов разыгравшегося воображения не было: и у бабушкиного дома, и в римском аэропорту она видела этого человека, веселого вруна, называющего себя Сантой. Кристине начинали мерещиться заговоры, подвохи, обманы.

Не проще ли забыть все это и сбежать в знакомую, понятную Москву, где бескорыстные Эдики вытаскивают малоинтересных им девушек на престижные конкурсы… Да, цепь вопросов тянется в Москву. Ах, как необходим рядом умный, надежный друг! Может, удалось бы разгадать шараду… Кристина вспомнила про Эудженио и решила, что в первый же уик-энд навестит семейство Коруччи и выложит друзьям свои сомнения.

…Клуб «Малина со сливками» сиял предрождественским великолепием — гирлянды хвои, цветных огней, неестественно огромные букеты живых цветов и водопады сверкающей мишуры превратили уютный зал в сокровищницу Али-Бабы. Маленькая сцена, пятачком возвышающаяся среди накрытых столиков, служила, как правило, для показа веселых шоу, в которых принимали участие сами завсегдатаи клуба и заезжие знаменитости.

Этель Рокки расцеловала Кристину в обе щеки, как добрую знакомую, для чего ей пришлось подняться на цыпочки. Невозможно было представить, что образы гигантских творений из стекла, металла и камня рождались в головке этой маленькой, быстрой, как воробей, женщины. Ее супруг, Джереми, напротив, производил впечатление сонного добродушного толстяка. Авторы совместными усилиями водрузили на одетую в обтягивающее трико телесного цвета девушку Спасскую башню с часами, пришедшимися как раз на грудь. Голову Кристины украсила рубиновая пятиконечная звезда. Собственно, столь прямые ассоциации могли прийти в голову лишь человеку, знакомому с прообразом костюма — Московским Кремлем. Зрителю же непосвященному виделась полуголая девица в лоскутах алого атласа, с циферблатом на груди и светящимся остроконечным шлемом на голове. Скорее всего инопланетянка. Второй костюм, ожидавший Кристину, выглядел не лучше — она еще могла угадать в летящих пестрых лохмотьях, прикрепленных к металлическому каркасу-обручу, обрывки карты бывшего СССР, но что касается зрителей…

Показ коллекции Рокки, занимавший всего 15 минут, проходил в середине шоу. Кристина убедилась, что к моменту ее выхода зал был переполнен гостями. Этель с блестящими от возбуждения глазами высматривала в щелку занавеса именитых персон. Но девушку мало интересовали люди, ничего не значащие в ее жизни. Вдруг подвижное лицо Этель замерло, глаза округлились.

— Не может быть! Джереми! — испуганно позвала она мужа. — Взгляни… Это он?

Джереми, посмотрев на указанного женой человека, пожал плечами:

— Рино частенько бывает здесь. Человек разносторонних эстетических наклонностей. Хор мальчиков «Капелло» существует на его счет, в собственной студии грамзаписи Рино открыто благотворительное производство дисков для тех, кому не светит признание публики…

— Не думаю, что мы могли бы принять заказ на проектирование у этого человека, — категорически перебила пространный доклад мужа Этель.

— Согласен без обсуждений, — сразу же сдался тот и невозмутимо удалился за кулисы.

Следуя за встревоженным взглядом Этель, Кристина увидела в прорези занавеса элегантного мулата, возвышавшегося за одним из центральных столиков. Два его белых спутника, несмотря на атлетические плечи и бычьи шеи, казались мелкими и темными, — так ярко и мощно выделялся в полутемном зале Рино: светлый костюм, ослепительно-белая рубашка, крупное красивое лицо и радужные искорки, сыплющиеся от бриллиантов, украшавших запонки, заколку у воротничка, перстни на смуглых пальцах.

— Акула теневого бизнеса? — спросила Кристина, уже привыкшая, что Рим кишмя кишит мафиози.

— Еще какая! Конечно, все шито-крыто, а возможно, половину и присочинили, но достаточно и цитаты из его лучшей характеристики, чтобы держаться от этого человека подальше. Рино Бронзато — правая рука крестного отца одного из мафиозных кланов. Кличку «Бронзато», что значит «Бронзовый», этот парень ввел в употребление своих подчиненных приказным порядком. Его не устроило прозвище Потрошитель, возникшее стихийно в соответствии с истинной сущностью кровавого садиста, ублюдка.

Этель сделала испуганное лицо, а Кристина рассмеялась:

— Мне уже раз двадцать представляли здесь «крестных отцов» и прочих «кровавых сынков». Похоже, у вас мода на эти звания. Так у нас раньше про всех говорили «гэбэшник». Что значило — агент тайной государственной полиции.

…Выходы Кристины в фантастических костюмах сопровождались свистом, аплодисментами, топотом. Возможно, произвел впечатление комментарий Этель о «русской манекенщице Кристи Лари, представляющей Россию и Кремль», а скорее всего зал уже был изрядно взбодрен горячительными напитками.

Показ коллекции завершил первую часть шоу, дальше программа вечера предполагала свободный отдых. Этель и Джереми пригласили Кристину поужинать за их столиком, но она деликатно отказалась. Переодевшись в свой повседневный костюм, девушка уже собралась уходить, когда в дверях появилась массивная фигура архитектора. Он успел выпить и заметно повеселел.

— Синьорина Ларина, мы с женой и наши друзья просим вас присоединиться к застолью всего на пять минут — мы хотим поднять бокалы за новую Россию и за дружбу наших народов. Ростропович и Вишневская — это очень хорошо.

Кристина не могла отказаться. В веселой компании, состоявшей в основном из художников, ее спрашивали о московских выставках, называли имена известных здесь российских авангардистов. Кристина призналась, что совершенно далека от этой сферы, и охотно подхватила тост за дружбу. В какой-то момент галдеж за столиком внезапно затих и все лица повернулись в одну сторону: за креслом Джереми стоял один из спутников Рино, шепча ему что-то на ухо. На лице толстяка отразилась растерянность, даже кончик рыжей бороды встал дыбом, как хвост испуганной кошки.

Посланец Рино удалился, а Джереми направился к русской гостье.

— Можно тебя на минуту, детка.

Отведя ее в сторону, к возвышавшемуся у стойки бара колоссальному букету, Джереми с наигранной непринужденной улыбкой выпалил свистящим шепотом:

— Он хочет, чтобы ты присела за его столик.

Кристина спокойно пожала плечами:

— И не подумаю. Мне пора уходить.

Букет состоял из хризантем разных оттенков, от бордо до золотисто-желтого, и еловых веток с продолговатыми смолистыми шишками. «Как те, что были в машине у Санты», — вздохнула Кристина и снова почему-то разозлилась на себя. Так было каждый раз, когда она вспоминала о веселом певце. Симпатяга — душа нараспашку! Вызвал на откровенность болтливую глупышку, подхватил стекляшки — и скрылся! «Чего ради ты выложила чуть ли не всю биографию едва знакомому человеку? Из-за его красивых глаз? Конечно же, именно потому, что он понравился тебе, дурочка», — укоряла она себя тем сильнее, чем яснее становилось, что Санта обманул ее.

— Не имею ни малейшего желания знакомиться с этим бандитом! — повторила она Джереми.

— Тише, тише! Господи, ты не понимаешь, что этому человеку нельзя отказывать!

— Я гражданка России. И живу по своим правилам. — Ты в Италии, детка. — Он посмотрел на Кристину умоляющими глазами. — Прошу тебя, присядь к ним за столик минут на пять. Мы все здесь. Ничего плохого произойти не может. А дома будешь рассказывать, что заимела знакомство с «Козой Нострой»… Это я в шутку, конечно…

Кристина улыбнулась, заметив, что лоб добродушного толстяка покрылся испариной. Рыжие кудряшки прилипли к вискам. Наверно, в детстве его дразнили «жирнягой» и «краснорожим», а он взял да и переплюнул всех «красивых и стройных» своими смелыми, выходящими за рамки принятой нормы проектами. Кристина положила руку на покатое плечо Джереми:

— Я благодарна вам за опеку и беспокойство, Джереми. Вам и Этель. Но, простите меня, я не могу прислушаться к вашему совету. — Она уверенно направилась к столику художников и, попрощавшись со всеми, пошла к выходу из зала.

Подхватив ее жакет, за девушкой последовал Джереми и двое мужчин из числа гостей. Они проводили Кристину до ее машины, продолжая твердить о дружбе и передавать приветы неведомым ей московским художникам.

— Уфф! — Кристина с облегчением захлопнула дверцу своего старичка-»фиата» и быстро представила дорогу в отель. Всякий раз, выезжая на машине в новые места, она заранее продумывала маршрут над картой Рима, выбирая менее напряженные трассы, отмечая, где развернуться и в каком направлении следовать.

Сопровождающий ее «фиат» шикарный черный автомобиль Кристина заметила довольно скоро, когда углубилась в спокойные переулки фешенебельного жилого квартала. В большинстве домов уже спали, редкие машины не нарушали ночной тишины. Преследователь Кристины двигался почти бесшумно. Она увидела его в зеркальце и, сделав пару попыток улизнуть, поняла — черная машина не была случайным спутником. Кристина убавила скорость, незнакомая машина подала сигнал и, обогнав «фиат», преградила ему путь.

Кристина надеялась, что ее сопровождает Джереми или кто-то из его друзей, но вышедший из лимузина человек оказался дружком Рино.

— Добрый вечер, синьорина. Меня зовут Квази Сото, — представился он в открытое окно. — Я друг и компаньон Рино Морелли. Синьор Морелли просит прощения за беспокойство, ему необходимо поговорить с вами. Буквально пару слов.

Кристина попыталась закрыть окно, но тяжелая рука мужчины удержала стекло и, быстро скользнув вниз, нажала на ручку, открывающую дверцу.

— Прошу, синьорина. Не стоит отказываться от нашего приглашения. Уверяю вас — я бегаю быстрее. И крикнуть вы тоже не успеете — у Квази мгновенная реакция. — Он провел рукой возле шеи Кристины и протянул девушке ее гранатовые бусы, покачивающиеся на толстом указательном пальце. — Мы не грабители.

Он ухмыльнулся, подбросив на ладони украшения Кристины.

— Забирайте свои драгоценности. Здесь, кстати, плохой замок.

Кристине пришлось выйти и тут же нырнуть на заднее сиденье черного лимузина.

— Прекрасная ночь, Кристи Лари! — Мулат широко улыбнулся. — Меня зовут Рино, Бронзовый Рино. — Дверца захлопнулась, машина, мягко тронувшись, сорвалась с места.

— А мой «фиат»? — встрепенулась Кристина.

— Он окажется там, где вы пожелаете. Как в сказке.

— Значит, вы меня похитили? Я гражданка России и заявляю протест. Я не могу принять ваше предложение сегодня. Возможно, завтра. — Злость и страх захлестывали Кристину. Ей хотелось ударить наглеца, но чувство опасности подсказывало, что лучше следовать мирной тактике, чем затевать войну с «превосходящими силами противника».

— Значит, синьорина найдет возможность уделить мне время завтра? — Рино захохотал. — Это так лестно для меня! Только познакомились и уже свидание на завтра!

Он продолжал смеяться и вдруг, замолчав, стиснул запястье Кристины:

— Никто никогда не распоряжается моим временем и не диктует мне расписание, даже Аэрофлот. — Огромные выпуклые глаза Рино с фосфоресцирующими в полутьме белками выглядели устрашающе.

Кристина сжалась, не пытаясь освободить до боли зажатую руку.

— Даже такая нежная киска, как ты, такая храбрая и хитрая киска — очень хрупкое изделие. Чуть тронешь, и нет его… — Рино выпятил губы, словно сдувал со своей ладони руку девушки.

Кристина закрыла глаза, потирая запястье. Весь опыт поведения в подобных ситуациях, почерпнутый из фильмов и жутких слухов, говорил о том, что сопротивляться или пытаться звать на помощь бесполезно. Надо просто понять, кому понадобилась она — Рино-мафиози или Рино-самцу? Но какой прок в ней для мафии? Она молчала, боясь спровоцировать мулата на жестокость.

— Уснула, киска? — Он провел ладонью по ее лицу и груди. — Скоро приедем и ты все узнаешь. — В хриплом голосе не было угрозы — в нем звучало предвкушение удовольствия.

Квази вывел Кристину из машины и, крепко придерживая за локоть, повел в дом. Глаза гостье не завязывали, да ее и не мучило любопытство. «Только бы вырваться отсюда живой и четвертого января сесть в самолет!» — взмолилась Кристина, ощущая небывалую тоску по дому. Каким недостижимо-счастливым сейчас казался ей этот день — день прощания с Римом.

Она смогла осмотреться, лишь будучи усаженной на диван, вернее, брошенной коротким толчком в спину. Большая комната, декорированная, вероятно, дизайнером-авангардистом, напоминала одновременно первобытную пещеру и авторемонтную мастерскую. Каменные стены украшены оружием — пиками, стрелами, дротиками, кинжалами, масками неизвестных божеств. На полу разбросаны шкуры диких животных. В центре помещения конусообразной формы камин — просто огромный костер, прикрытый сверху черным раструбом. И повсюду — куски зеркально отполированного металла, нарезанного автогеном, искореженного какой-то могучей силой. Они свисали с высокого потолка, образуя движущиеся сталактиты, сверкающие как лезвия, пересекающие пространство тут и там — ширмы или скульптуры?

— Нравится? — Из поблескивающей металлом темноты появился Рино. На нем был длинный халат из отливающей серебром ткани. Кожа цвета сильно разбавленного молоком кофе матово лоснилась на широкой груди, открытой свободным одеянием.

Он любовно погладил край стального, измятого, как бумага, листа, закрепленного на штативе.

— Это экспонаты исторического музея. Музея «истории опасных игр». Здесь кусок крыла пассажирского самолета, сгоревшего над Тихим океаном, там остатки бронированного кузова одного очень важного автомобиля, взорванного неизвестными, вверху — целая коллекция останков машин, поездов, домов, погибших при невыясненных обстоятельствах. Видишь, они горели, плавились, их разрывали на части страшные силы… Они стали кладбищем для тех, кого уже никогда не найдут среди живых или мертвых…

— Вы хотите меня испугать или удивить, Рино? Вы забыли, что я родилась в государстве, пережившем самые страшные мировые войны. Я живу в стране, где и сегодня продолжают стрелять, убивать, воевать, а количество уничтоженных врагами и своими же согражданами исчисляется миллионами… — Кристина вздохнула и посмотрела в фанатично блестящие глаза. — Да, я боюсь. Я всего лишь слабая женщина. Я боюсь крови, боли, зубных врачей, пауков. Дрожу, когда при мне бьют собаку или потрошат живую рыбу. Я не достойная противница для вас, могущественного, сильного, бесстрашного человека… Мне стыдно за ваше представление, Рино Морелли.

— Киска, ты о чем? Это музейная экскурсия, не больше. Я еще не подставил под твою попку зажженный фитиль… И не размахивал раскаленными щипцами. — Он присел рядом с ней на черный кожаный диван, халат распахнулся, обнажая атлетически мускулистые ноги. — Ты у меня в гостях, я представляю тебе мой дом и себя… Я соблазняю тебя, детка!

Кристина не могла не признаться, что у этого омерзительного типа красивое лицо — лицо древнего божества, соединившего четкость классических европейских линий с масштабностью и рельефностью черт негроидной расы: огромные, мрачные глаза, тонкий, с горбинкой, нос, крупные, сладострастно вывернутые губы. Очень коротко подстриженные дегтярно-черные волосы шапкой покрывали мастерски вылепленный череп. Ногти и ладони казались совсем светлыми, а крупные зубы, обнажавшиеся в хищной улыбке, — ослепительно-белыми. Тонкие усики делали его похожим на Фреди Меркьюри, загримированного для роли безумного злодея.

— Не думаю, Рино, что вам приходится добиваться женщин подобным способом. Я имею в виду — против их воли, — подвела она итог своим наблюдениям.

— Даже мальчишкам известно, что иметь женщин против их воли забавней. Особенно когда они сыпятся в твою постель, как переспевшие сливы… У моего отца был большой сад, из которого угощалась вся округа. И огромный член, которым он перетрахал всех угостившихся! — Рино улыбнулся своей шутке, но Кристина решила ее «не заметить».

— У моей бабушки в саду под Москвой тоже растут сливы. Желтые и черные. Когда я была маленькая, то надевала на голову таз и трясла дерево… А теперь не надеваю — ведь это совсем не больно.

Рино приблизился и взял ее за руки — ему нравилось изображать наручники, сомкнув на запястьях стальное кольцо сильных пальцев. Кристина встрепенулась и напряглась, как попавший в капкан зверек.

— Вот так ты выглядишь очень соблазнительно, — притянув пленницу к себе, Рино присосался губами к ее горлу.

Кристина вскрикнула, дернула головой — зубы Рино впились в ее шею.

— Прежде, чем я перекушу сонную артерию и полакомлюсь твоей славянской кровью, скажи, сладкая птичка, а где наша маленькая игрушка? — Рино, хищно блестя зубами, выдыхал слова прямо в лицо Кристине. Она поняла, о чем идет речь, и взмолилась о том, чтобы потерять сознание прежде, чем эта скотина навалится на нее.

— Где «Голубой принц», идиотка?

— Что-о-о? — Удивление девушки было столь глубоким, что Рино счел его наигранным:

— Ты плохая актриса, бэби. И никудышная воровка.

Кристина лихорадочно вспоминала, где слышала это название.

— А! Вспомнила! Наследство Тичелли, то есть Гватичелли, которое перешло Рите? — спросила она.

— Дальше, дальше, пропустим предисловие.

— Когда они поженятся с Вествудом, камень перейдет в собственность семьи. А потом наследнику мужского пола… Ведь отец лишил права наследования своего сына… Не помню, как его звали…

— Так ты утверждаешь, что камушек припрятан у красотки Риты Вествуд?

— Вествуд? Они уже поженились?

— Давным-давно. Поскольку невеста вынашивает трехмесячный живот.

Кристина молниеносно сообразила, что на злополучном балу во дворце Тинтури она требовала любви у женатого Элмера!

— Очнись! Я тебя еще, кажется, не очень помял. Если вздумаешь хитрить — лишь затянешь удовольствие. Я буду срывать с тебя одежду по кусочку за каждый лживый ответ. А когда тряпки кончатся, примусь за кожу. Ты видела, как обдирают после охоты еще теплые туши?

— Мне нечего скрывать. Клянусь, я не собираюсь врать. — Пользуясь тем, что Рино отпустил ее руки, она инстинктивно зажала у горла широкий ворот шелковой блузки.

— У Риты фальшивка. «Голубой ублюдок» — стекло. Значит, камень остался у тебя.

— Ради Бога, Рино, объясните, где он — и я отдам немедля. Мне не нужны чужие сокровища. Да и вообще… любые.

— Ты коммунистка? Против частной собственности? Тогда расскажи про подарки фирмы «Карат». Меня интересует, что с ними произошло после того, как вы с Руффо покинули самолет. Если не ошибаюсь, саквояж для косметики и бижутерии ты несла в руке?

— Да, он был со мной в салоне самолета. Там лежал набор косметики, купленный синьором Руффо, и бижутерия «Карата» — колье и диадема. Пока мы ожидали багаж, я сидела в зале аэропорта, а синьор Строцци караулил чемоданы… — Кристина старалась точно припомнить подробности своего первого прибытия в Рим.

— Значит, Руффо остался поджидать чемоданы, а ты ушла со своим саквояжем в другой зал?

— Нет, я сидела рядом и все время видела его… Мне было страшно потеряться в незнакомом городе. Руффо держал мой жакет и саквояж. Да, верно, там было жарко.

— А потом ты взяла свои вещи у него? — В голосе Рино звучало бешенство.

— Да. Надела жакет, взяла интересующую вас сумку, и мы сели в машину.

Кристина не успела отпрянуть — молниеносным жестом Рино рванул рукав ее блузки. Кусок шелка, затрещав, повис на нитках.

— Какую сумку ты взяла?! — Он поднял руку, угрожающе сверкая глазами.

— Ту, что держал Руффо! — На глазах Кристины блеснули слезы. — Клянусь! У меня больше ничего не было…

— Кто еще был с вами?

— Никого. То есть вокруг была огромная толпа, но это — незнакомые люди… Хотя… — Кристина отчетливо вспомнила спину незнакомца в светлом пиджаке, скрывающуюся в толчее. — Мне показалось… Лишь на секунду я увидела спину мужчины, высокого, кудрявого… Он быстро шел к выходу, а у него в руке была точно такая же сумка… Может, их много таких?

— Хорошо. Вы приехали в отель и сумка осталась у тебя? — Рино закатил глаза, сверкнув белками: он еле сдерживал ярость.

— Конечно. Зачем Руффо женские вещи, — быстро пролепетала Кристина.

Затрещав, отлетел в сторону воротничок. Блузка упала, держась на одном рукаве. Кристина не носила бюстгальтера и теперь предстала перед своим мучителем полуобнаженной.

— Первый раз я согласен с тем, что ложь приносит пользу. Так интересней беседовать. К тому же, когда ты замерзнешь, я начну тебя согревать, — мрачно предупредил Рино. — Все осталось у меня! Я не могу придумать другого ответа, даже если вы начнете сдирать с меня кожу.

— И все это время «стекляшки» оставались в твоей комнатенке в «Парме»?

— Да. Я использовала косметику, а бижутерию ни разу не надевала. Я же не работаю на панели… Она слишком…

Рино с улыбкой нагнулся к ней и, схватив двумя руками пояс юбки, легко разорвал ее пополам:

— Чемоданчик стоит в шкафу. Но футляра с бижутерией там нет. Куда ты его дела, стерва?

— Подарила. Вернее, отдала одному знакомому. — Кристина, прикрытая теперь лишь тонкими колготками, крепко стиснула колени.

Теперь она хоть что-то поняла про этого чудака Санту. Два бандита — Рино и парень, назвавший себя Святым, охотятся за «Голубым принцем», предполагая, что он спрятан в ее бижутерии.

— Когда? — Рино с трудом сдерживался, чтобы не наброситься на дрожащую жертву.

— С неделю назад… Точно — в прошлую субботу. Он ждал меня в машине, а я вынесла ему сумку. Он взял только футляр и обещал вскоре вернуть украшения мне. А я сказала, что дарю ему их…

— Кому? Кто это был? — Рино крепко тряхнул ее за плечи. Светлые волосы рассыпались, скрыв лицо девушки.

— Не знаю! — с ожесточением сквозь слезы выкрикнула Кристина. — Я познакомилась с ним в ту же ночь на вилле Антонелли. Этот парень там пел. Он сказал, что зовут его Санта. Вернее, это прозвище, а имени он не назвал.

Рино поднялся и, взяв телефон, быстро заговорил на каком-то диалекте, в котором Кристине было понятно лишь слово «Санта» и еще «скорее». Вернувшись к ней, он провел ладонью по обнаженной груди.

— Отлично. Сейчас ребята проверят твои слова. А поскольку я уже знаю, что это ложь… — Рино сбросил свой серебристый халат, представив обозрению могучее обнаженное тело.

Кристина не успела испугаться, как уже лежала на полу, на толстой меховой шкуре, подмятая возбужденным самцом. До сих пор она знала, что изнасилование — нечто ужасное и постыдное, чего следовало бояться пуще смерти. Кусаться, царапаться, вопить, бить ногами в пах нападающего… Из всех рекомендаций ей не удалось осуществить ни одной — распластанная под могучим телом, она лишь вскрикнула от боли, когда Рино яростно овладел ею. Но тут же, сжав зубы, перестала стонать, сообразив, что ее муки еще сильнее возбуждают звереющего мужчину. Нет, она не станет рыдать и молить о пощаде. Смирение жертвы не успокаивало насильника, он входил в раж, причиняя ей сильную боль. Это было практическое доказательство того, что физические данные мужчины — фактор вполне объективный. Одно дело быть изнасилованной пузатым Эдиком, и совсем другое — лежать под этим обвитым стальными мышцами гигантом, орудовавшим как тараном своим стальным жезлом.

Кристине показалось, что еще мгновение, и он убьет ее. Зубы сами впились в смуглое, мокрое от пота плечо. Тут же Рино резко ударил ее головой в лицо. Кровь из разбитых губ залила подбородок, насильник взревел, стараясь пронзить ее насквозь, и девушка потеряла сознание…

— …Его нет в Риме. Никаких следов. Старуха ничего не может добавить, хотя Квази едва не свернул ей цыплячью шею. Она действительно не в курсе. Птичка выпорхнула, — услышала, приходя в себя, Кристина незнакомый голос.

Сквозь приоткрытые ресницы она увидела второго дружка, бывшего с Рино в клубе. Он стоял навытяжку перед развалившимся в кресле хозяином. Набросив халат, Бронзато курил длинную трубку, источавшую сладковато-едкий дым, похожий на запах камфары. Кристину затошнило, но она не шевельнулась, боясь привлечь к себе внимание.

— Что будем делать с этим? — Мужчина постоял над ней, ткнув ботинком в ребра. — Хорошая работа, шеф…

— Ты помешал мне. Я еще не завершил беседу, — ухмыльнулся Рино. — Дай-ка ей воды.

Волосатый прыснул на Кристину холодной водой, а затем, присев, приподнял ее голову к краю стакана. Она прильнула горячими губами к прохладному стеклу.

— Порядок, шеф. Можете продолжить тренировку. — Криво улыбнувшись, он поспешно удалился.

— Я вижу, у малышки не было настоящего мужчины. Что же твои Вествуд, Санта? Чему они научили тебя? Ну-ка, покажи… — Рино снова обнажился, приближаясь к сжавшейся в комок Кристине. — Твой ход, бэби. С чего начнем: «французская любовь», «грязная любовь»? Чему удивляетесь, синьорина иностранка? Объяснить понятней? Я готов. — Он возвышался над ней, как башня, готовая рухнуть и раздавить.

И в этот момент что-то тревожно загудело. Кристина не сразу поняла, что слышит телефонный звонок — протяжные позывные аппарата были похожи на завывание сирены. Бронзато взял трубку и повернулся спиной к свой жертве, чтобы она не заметила, как изменилось выражение его лица.

Последовал короткий разговор на диалекте, и Рино куда-то исчез. Через пару минут он появился полностью одетый для выхода. Постоял над Кристиной, ухмыляясь:

— До следующего свидания, киска. Разучивай пока сегодняшний урок. Только поищи мужичка покрепче, а то в следующий раз придется туго. Семь с половиной дюймов. И работает как отбойный молоток. Такую «пушку», как моя, тебе, конечно, не достать. Заходи как-нибудь вечерком, может, я выкрою для тебя полчаса. — Он швырнул Кристине плед. — Квази доставит тебя в апартаменты.

«Значит, жива! Неужели я спасена?» — думала Кристина, и хотя каждый шаг давался с трудом, неожиданное освобождение переполняло ее радостью. Наверно, так чувствует себя на эшафоте смертник, услышав о помиловании. Она даже не удивилась, увидев свой «фиат». Квази, толкнув ее на заднее сиденье, сел за руль.

— Там твои туфли и шуба. Завернись-ка получше, нам ни к чему лишний шум… А теперь — пей! — Не оборачиваясь, он протянул ей откупоренную бутылку виски.

— Не надо… — взмолилась Кристина.

Квази затормозил и, подсев к девушке, влил ей в горло обжигающую разбитые губы жидкость. Очень скоро в голове Кристины зашумело, мысли разлетелись и боль отступила. Сквозь дремоту она слышала, как Квази шутливо объяснил портье:

— Маленько перегрузилась куколка. В какой номер доставить эту синьорину? — И, получив ключи от комнаты Кристины, чуть ли не волоком поднял ее на второй этаж.

Бросив девушку на диван, довольно расправил плечи:

— Запомнила? Все запомнила? А теперь забудь. Одно слово кому-нибудь, и останешься без языка. Это в прямом смысле.

Он вышел, щелкнув замком. Кристина погрузилась в сон. Самый тяжелый и страшный, какой только можно было вообразить. Ей снилось, что она распростерта на каменном полу страшной комнаты, под стопудовой глыбой Бронзато-Потрошителя, а чьи-то глумливые голоса шепчут со всех сторон: «Ты никогда не выйдешь отсюда, никогда…» — «Никогда, никогда…» вторит эхо, заблудившееся в дебрях искореженного металла.

12

Все последующие дни Кристина не переставала думать о случившемся. От мрачных мыслей, одолевающих и днем и ночью, раскалывалась голова, мучая неразрешимыми вопросами. Кто и когда втянул ее в эту опасную, жестокую игру? Возможно, история брала свое начало от Эдика-Бороды, а может, и от Надин-Белоснежки, устроившей своей приятельнице стремительный взлет в «высшее общество». Очевидно, что «мисс Карат» понадобилась только для того, чтобы вывезти из России вместе с подаренными ей стекляшками этот чертов камень. В то время как Руффо Строцци демонстрировал чиновникам аэропорта кучу бумаг, сопровождавших визит в Италию русской девушки, она смущенно топталась рядом, держа в руках свой чемоданчик. А в нем среди косметики и побрякушек, разноцветных стразов и сусального золота притаился «Голубой принц».

Затем следовала цепь странных совпадений: внезапная кончина Строцци, приглашение Элмера поработать в массовке, дружба с Антонелли, встреча с Сантой. Но самое удивительное то, что женой Вествуда стала Рита — законная владелица переправленного Кристиной бриллианта!

…Закутавшись до глаз теплым шарфом, Кристина в раздумье бродила по праздничному Риму. В этот день, предшествующий светлой рождественской ночи, город охватила невероятная горячка: одни торопились заработать деньги, другие — их потратить. Мириады разноцветных огней освещали площади, скверы, здания. Потоки сверкающей, грохочущей, бегущей, поющей рекламы обрушивались со всех сторон, от больших универмагов и крошечных магазинчиков, от многочисленных базарчиков, ресторанов, кафе и просто уличных торговцев, наряженных в карнавальные костюмы, вооруженных хлопушками, бенгальскими огнями. Несколько Санта-Клаусов, собрав толпу, пытались просто распродать по дешевке залежавшийся шампунь, а подростки предлагали все что угодно — от музыкальных дисков до сигарет «с травкой». Кристине казалось, что в этой шумной, возбужденной толчее кружат, ухмыляясь под масками, все действующие лица этого загадочного спектакля, включая бесшабашную Бэ-Бэ и гиганта Рино. Вот громогласно захохотала вслед Кристине огромная синьора, одетая цыганкой, а полуобнаженный мулат, глотающий шпаги на перекрестке, заглянул через головы зевак прямо на нее страшными выпученными глазами.

Сжавшись от ужаса, Кристина поспешно свернула на тихую улицу, в конце которой возвышался католический собор. По мере того как приближалась к нему Кристина, не отрывая взгляда от узких, светящихся цветными витражами окон, собор из белого камня с уходящим в небо, позеленевшим от влаги, остроконечным шпилем, казалось, все выше поднимал над крышами домов свой золотой крест.

Девушка вошла внутрь, ступив под высокий свод в особый воздух, розоватый от горящих свечей, напоенный запахом воска, ладана и белых лилий, стоящих в больших серябряных вазах. Здесь все уже было готово к праздничной службе. Два монаха поправляли белые крахмальные кружева, украсившие каменные постаменты статуй, опрыскивали водой цветы, только что расставленные возле алтаря.

Кристина никогда не задумывалась о вере. В школе во времена атеизма ей нравилось носить нательный крестик, виднеющийся под форменной блузкой, — бабушка призналась, что в детстве крестила внучку якобы без ведения родителей. А потом, уже после перестройки, поднявшей волну моды на церковные ритуалы и атрибуты, Кристина пару раз побывала в церкви на бракосочетании своих подружек. Церемония венчания вначале глубоко тронула ее, так, что было неловко за навернувшиеся слезы, но потом измучила затянутостью и непонятностью. Празднично облаченный священник что-то упорно бубнил по-старославянски, нисколько не заботясь о том, чтобы его слова запали в душу «бракосочетающихся». Они и не запали — все, кто переженился после школы, на памяти Кристины, вскоре развелись. Так и осталось в ее душе чувство неопределенности в отношении к вере и церкви да смутная обида на несостоявшуюся, возможно, очень важную встречу.

Сейчас в пустом католическом соборе она с волнением перекрестилась на икону Божьей Матери, увитую гирляндами белых хризантем. Толстый малыш на руках мадонны смотрел перед собой строгими, взрослыми глазами.

«А у меня сегодня именины! День рождения моего Небесного покровителя, самого главного среди святых», — с гордостью подумала вдруг Кристина и присела на скамью у входа. Служка, раскладывавший на ряды длинных парт пухлые томики церковных гимнов, что-то пробормотал, проходя мимо посетительницы. Кристина вздрогнула от неожиданности, услышав свое имя, но тут же сообразила и ответила тем же «Ave Christus». В этот момент ей показалось, что она отнюдь не одинока — кто-то, самый Высший и Главный, любит и прощает ее. Тот, кто обронил на ее ладонь пятипалый листок, кто спас от озверевшего громилы и теперь, посылая теплые, сладкие слезы, ждал от нее какого-то ответа. «Я непременно буду венчаться в соборе. Я стану сильной и доброй и обязательно, несмотря ни на что, буду счастливой», — решила она, почувствовав с облегчением, что именно ради этого просветления души теплятся огоньки свечей, благоухают лилии и взирает на нее мудрый мальчик на руках Девы Марии.

Выйдя из храма, Кристина уже знала, что должна сделать: позвонить Элмеру и попросить прощения за свою злую выходку. Позвонить домой, сообщить о приезде и поздравить с праздником, а потом — порадовать семейство Коруччи решением провести с ними праздничную ночь.

Уличные телефоны в Риме, как правило, работают исправно, но сегодня почти все были заняты. Найдя свободный автомат, Кристина на секунду задумалась и набрала московский код. Мать вроде обрадовалась, узнав о скором возвращении дочери, но настороженно спросила:

— А почему так неожиданно? У тебя неприятности?

Заверив, что все в порядке, Кристина приступила к праздничным поздравлениям.

— Ты что, Новый год через неделю! — удивилась, как видно, оторванная от чего-то важного, Алла Владимировна. — Ах, Рождество! Так это католическое. У нас все тихо.

— А здесь все сверкает и гремит. Слышишь? Тут проходит оркестр каких-то гномов. Наверно, дети из музыкальной студии.

— Рада, что у тебя там праздник. Повеселись и за нас, — попросила мать с заметной иронией, словно находилась не в столице огромного государства, а в магаданской тюрьме.

У Элмера после шестого сигнала подключился автоответчик и веселый голос Риты сообщил: «Мы проводим праздник у друзей. Если хотите сказать что-то важное, пожалуйста, не сдерживайтесь. Мы с радостью примем ваши поздравления». У нее явно было хорошее настроение — еще бы! Записала этот текст, собираясь в гости с обожаемым мужем, предполагая, сколько праздничных телефонных поздравлений получит сегодня их автоответчик.

Кристина хотела нажать на рычаг, но вместо этого крепко вцепилась в трубку: «Элмер, это Кристина. Сегодня праздник, и я хочу, чтобы ты понял меня и простил. Ты и Рита. Я от всей души желаю вам счастья!» Уфф! Завтра он услышит эту запись и, вероятно, досадливо поморщится. Конец, завершающая точка «блистательного» романа, вернее — наивного самообмана.

Ненси Коруччи, услышав голос Кристины, без предисловий заявила:

— Приезжай скорее, мы ждем! Перестань, мне некогда уговаривать — я священнодействую с индейкой. И нашим рыцарям нужна дама.

Кристина накупила подарков мальчикам — Биму и Бому. Так они звали себя, подражая клоунской паре, да еще потому, что маленький был шустрый и темно-рыжий, унаследовав от матери полноту и неиссякаемый аппетит, а старший — темноволосый и задумчивый худышка, тратящий карманные деньги на компьютерные игры.

В начале девятого Кристина заехала к себе переодеться — нельзя же отмечать такой праздник в свитере и джинсах. В шкафу висело ни разу не надетое красное платье. Соблазнившись необычно насыщенным глубоким оттенком панбархата, Кристина приобрела его для особо торжественных случаев, когда шеф агентства сообщил ей, что после стажировки он намерен пролонгировать ее контракт на более выгодных условиях. Ее ждала хорошая работа и приличная зарплата. Но после скандала во дворце Тинтури синьорина Ларина, ссылаясь на необходимость возвращения в Москву, от предложения отказалась. Кристина боялась последствий бурной сцены с Вествудом, случившейся на глазах самой что ни на есть жадной до сенсаций публики. Однако скандал заглох, имя Лариной не трепали в светской хронике — сработала «защитная реакция» Элмера, имевшего опыт перекрытия неугодной информации. Но необходимость в отъезде не отпала. Причины, еще более серьезные, заставляли Кристину торопиться с отъездом.

Она с некоторым сожалением достала платье, в котором ей не суждено было блеснуть на каком-нибудь шикарном приеме. Завтра, по приглашению мэра, она должна присутствовать на торжественном обеде самого высокого ранга. Тщеславие праздновало маленькую победу, но Кристина уже почти решила, что проведет оставшиеся до отъезда дни в стороне от шикарных тусовок. А значит, красное платье не пригодится. В Москве в таком вообще делать нечего. Во всяком случае, Кристине, решившей «взяться за ум», а значит — за преподавание языка. Уроками итальянского и французского она сможет заработать себе на жизнь, но не на посещение валютных ресторанов.

Длинное узкое платье из прозрачного шифона, густо усеянного панбархатными листьями, не имело подкладки. Предполагалось, что его следует надевать на голое тело. Так Кристина и поступила, ограничившись колготками. Увидев себя в зеркале, она слегка взгрустнула, что отправляется не на любовное свидание в один из шикарных ресторанов, где уже светились елки, а столики, предназначенные для двоих, украшали горящие свечи и красно-белые рождественские букеты. «Ладно, — сказала она себе, — добрая тетушка Кристина просто везет подарки Биму и Бому, а также славным ребятам — Ненси и Джено, к которым по-настоящему привязалась».

— Ну, детка, покажись. Выглядишь божественно! Последнюю неделю, если честно, вид у тебя был неважный. Я уж боялся, не стряслось ли чего… — восхищался Эудженио, суетясь вокруг сбросившей меховой жакет Кристины. — Черт! Я просто маньяк, так чешутся руки поставить тебя под камеру. Пошуровать в волосах, заняться губками — и новый стиль «Кристи Лари»!

— Я и так, кажется, чересчур накрасилась, — вывалила на свое лицо целую коробку грима. — Обнявшись с Эудженио, Кристина шепнула: — Позже расскажу тебе кое-что и попрошу совета. Только, умоляю, никому! Даже жене.

Ненси появилась, как вчера, из кухни, снимая на ходу хорошенький передник с новогодним ярким рисунком.

— Ого! Ты у нас просто Санта-Клаус! Завалила подарками. — Ненси взяла из рук Кристины часть нарядно упакованных коробок.

— Пустяки. Это в основном для наших клоунов.

— Только пока спрячем! Они должны получить все сюрпризы утром. Из чулка! — В глазах Ненси светилась детская радость.

Как всегда, в этом доме было тепло и уютно. Вкусно пахло приготовленными к праздничному столу блюдами. В гостиной сверкала бело-красным убранством натуральная елка, а в камине потрескивали поленья. Коруччи жили в старом особняке, принадлежавшем прадедушке Ненси. С тех пор интерьер лишь подновляли, не нарушая первозданного стиля.

— У вас здесь — как в сказках Андерсена. Правда, я всегда ощущаю в вашем доме эту особую патриархально-сказочную атмосферу. — Кристина устроилась возле камина.

— Ах, что тебе далась скандинавская старина! Так и не изучила итальянских сказочников, Кристина… А скажи, — взгляд Эудженио стал серьезным, — твой отъезд действительно нельзя отменить?

Кристина отрицательно покачала головой и глубоко вздохнула. Эудженио присел рядом на корточки и взял ее за руку:

— Только помни, когда захочешь вернуться, а ты обязательно захочешь, — мы здесь и мы ждем тебя… Это не пустые слова, детка, — я так привык делать на тебе славу… Мы будем здорово работать!

— Спасибо, я запомню… Если бы ты знал… Я сама ничего не понимаю, Джено… — Голос Кристины задрожал.

— Успокойся, детка! У тебя совсем холодная рука. На-ка, согрейся, — Эудженио протянул Кристине бокал глинтвейна, пахнущего корицей и апельсином. — Ты что, меняла под дождем колесо? Задержалась на целый час.

— Нет, мотор заглох. Оказалась маленькая неисправность в зажигании. И знаешь, такой любезный карабинер! И красавец к тому же. Все исправил и еще смотрел — как Хосе на Кармен. Я уж серьезно подумывала, а не спросить ли, когда у него заканчивается дежурство.

— Куда уж там! От тебя дождешься! В легкомыслии Кристину Ларину никто бы упрекнуть не смог. — Эудженио сделал кислую мину. — Только в нашей группе по тебе таких два мужика сохли! Теперь не скажу, раз решила нас покинуть.

— И не надо! Зови-ка Ненси, пора веселиться, а то мне все время плакать хочется. Будто уже проводы, а мне еще гулять здесь с вами целых две недели. Причем сплошные празднества и развлечения.

— За это время премьер-министр предложит тебе руку и сердце, и ты, как девушка серьезная, не сумеешь ему отказать. — Джено ободряюще сжал ее локоть, скрывая озабоченность: с гостьей творилось что-то неладное.

Кристина чувствовала, что нервы истерически взвинчены — ей то хотелось смеяться, то в горле застревал ком и подступали рыдания. Она то чувствовала себя на пороге новой жизни, то ощущала печаль неизбежной разлуки со всем, что успела полюбить и что так и не свершилось с ней в этом прекрасном, так многое обещавшем городе.

Она танцевала одна, под «Итальянское танго», не замечая, как завороженно следят за ней выпущенные из детской мальчики, и как тревожно переглядываются супруги.

«Девочка прекрасна, но она на грани срыва. Как царственная роза, развернувшая лепестки, чтобы сразу же за пышным расцветом уронить их на землю», — думал Эудженио.

«Что-то случилось с ней, что-то случилось. Или вот-вот случится», — решила Ненси, интуитивно угадывая состояние «пациента».

Когда на экране возник тележурналист, сообщивший о несчастье с супругами Вествуд, Ненси и Джено посмотрели на Кристину. Ее лицо казалось алебастровой маской, а бархатные листья на красном шифоне — пятнами запекшейся крови.

Дальнейшее предотвратить было невозможно. Девушка собралась уезжать. Она не обращала внимания на уговоры, отталкивала стакан с успокоительными каплями и наотрез отказалась от сопровождения Эудженио.

— Мне надо быть там одной… — упорно твердила она, одеваясь.

— Где «там», детка? Они уже в больнице. Ведь все это произошло два часа назад. И пострадавшие наверняка еще в операционной или в палате интенсивной терапии, куда тебя все равно не пустят, — пыталась остановить девушку Ненси.

— Мне не место у его постели. Я просто должна побыть одна. — Кристина упрямо направилась к двери. — Позвоню, как доберусь к себе в отель.

— Поезжай за ней, — шепнула Ненси мужу. — Ее нельзя отпускать в таком состоянии.

Джено, схитрив, незаметно догнал серый «фиат» в конце переулка. Ненси видела в окно, как автомобиль мужа повис «на хвосте» беглянки. Но через полчаса Эудженио вернулся ни с чем.

— Кристина не поехала домой. Я потерял ее из вида — целый пляшущий табор вывалил на шоссе… Кристина неслась в северном направлении и сейчас уже, наверно, далеко от Рима… Эх, черт! — В сердцах Эудженио хватил по столу кулаком и тут же спохватился:

— Прости меня, пресвятая Дева Мария, и присмотри за той, которая сегодня нуждается в твоей защите и помощи.

Не замечая дороги, она неслась к знакомому дому. Совсем недавно, ранним ноябрьским утром Кристина проезжала здесь с веселым голосистым Сантой-авантюристом, толкнувшим ее в стальные объятия Рино… А как чудесно рождалось из-за холмов солнце, как чисто и трепетно звучал его голос!

Теперь ночь — светлая рождественская ночь — Nativita. Мелкий дождь покрывает стекла сверкающим бисером. Капли наливаются дрожащим светом от пролетающих мимо рекламных щитов и водопадом драгоценных камней скатываются вниз. Тихо и пустынно на дороге. Зря светят неоновые фонари у полицейских постов и подмигивают пестрыми лампами рождественские поздравления: граждане Итальянской республики сидят сейчас в своих домах, вокруг празднично накрытых столов, преисполненные простой радости семейного очага. В доме Коруччи праздник испорчен. А бедного Элмера — самоуверенного, жизнерадостного плейбоя, возможно, уже нет на этом свете. «Господи! — взмолилась Кристина. — Сегодня твой день. Помоги ему. Пусть живет, радуется полученным миллионам и будущему ребенку… О Боже!» Кристину обожгла мысль о Рите. Впервые она подумала о ней и о том, как тяжело пришлось этой женщине. А ведь несколько часов назад она весело собиралась в гости, подключив автоответчик к лавине праздничных поздравлений…

Что же случилось, что? Разбойное нападение — обыкновенный грабеж? А чертов камень? А Рино? Страшный, безумный Рино… Слишком много совпадений, слишком туго стягивается вокруг нее незримая петля бед.

Внимание Кристины механически фиксировало указатели, направляющие ее к вилле «Тразименто», в то время как в голове теснились бесконечные вопросы, а сердце ныло от боли.

Она не удивилась, что попала в усадьбу Антонелли сразу, без поисков и блужданий по малознакомой местности. Охранники у ворот, доложив хозяину о гостье, с приветливой улыбкой впустили ее на подъездную аллею. А в холле уже встречал Кристину озабоченный Гвидо:

— В такое время вы на дороге, синьорина Кристина! Вам надо согреться, хозяин ждет вас.

Стефано и Бэ-Бэ, появившиеся в зале, не бросились к пришедшей, а застыли у входа, вопросительно глядя на нее.

— Ты одна, детка? — осторожно спросил Стефано.

— Конечно… Вы знаете? — Губы Кристины задрожали, и она бросилась на шею подошедшему к ней Антонелли.

— Знаем, знаем. Мы с Бэ-Бэ просто в трансе. Я обзвонил больницы… Ведь Риту отвезли в госпиталь для будущих матерей, а Элмера — в дежурную травматологическую клинику…

— И что? — Кристина посмотрела на него молящими, сверкающими от слез глазами.

Стефано отвернулся.

— Вначале стоит немного выпить, девочка. Ты вся дрожишь. Пойдем в гостиную — мы все это время сидели вдвоем с Берберой и смотрели на экран, хотя ждать новостей уже нечего. Правда, комиссар Курбе, ведущий расследование, обещал в ближайшие же часы разыскать преступника. Он кое-что обнаружил на месте трагедии…

Снова Кристина сидела у камина и на нее испытующе смотрели друзья, словно не решаясь задать вопросы. А ответов ждала она. Ждала, но боялась услышать самое страшное. Выпив вина и закутавшись в меховой палантин Бэ-Бэ, она нашла в себе силы обратиться к Стефано:

— Я должна все знать. Что с ними?

Стефано глубоко вздохнул и крепко сжал подлокотник кресла:

— Мне очень тяжело говорить тебе об этом… Рита и ребенок погибли. — Голос Стефано дрогнул. — Какое горе для Паолы! Что за несчастное семейство…

Он опустил лицо, сжав виски руками.

— Элмер жив, — сказала Бэ-Бэ. — Пуля попала ему в бедро. Он потерял много крови, но сейчас его состояние уже не вызывает опасений.

— Убийца стрелял в окно машины. Элмер высокий, и выстрел пришелся в ногу. А Рите — как раз в живот… — Стефано закрыл глаза, стараясь справиться с эмоциями. — Через шесть месяцев она должна была стать матерью…

Кристина окаменела. Таинственная история с «Голубым принцем» и собственные беды отступили на второй план перед этой ужасной трагедией. Молчание нарушила Бэ-Бэ.

— Тебя не интересуют подробности? Мы сделали запись репортажа с полицейским отчетом. — Она старалась не смотреть на Кристину, избегая встретиться с ней взглядом.

Бэ-Бэ поставила кассету, и на экране в голубом мигающем свете полицейских машин, окруживших место происшествия, появился высокий, усталый человек лет сорока.

— Комиссар Курбе, нам известно, что вашим сотрудникам удалось обнаружить кое-какие детали, которые помогут в короткий срок отыскать нападавшего.

— Трудно сказать, куда приведет следствие эта «ниточка». Пока мы имеем лишь заявление пострадавшего, что нападавший был одет в костюм и маску Санта-Клауса, а также вот это.

Комиссар поставил в свет юпитера открытый чемоданчик, на дне которого в целлофановом пакете лежала маленькая дамская сумочка, сделанная из серебряной сетки.

Кристина подалась вперед: такую же точно сумочку она не нашла сегодня у себя в шкафу, отправляясь в гости. Еще одно таинственное совпадение!

— Эта вещица принадлежит женщине, называть имя которой мы не имеем права до тех пор, пока не выясним степень ее причастности к делу.

— А вам удалось установить имя владелицы сумки? — поинтересовался журналист.

— Это не составило труда. В сумочке находился носовой платок, губная помада, пудреница и визитная карточка. Инициалы, выгравированные на брелоке сумки, совпадают с инициалами на визитной карточке. Для случайности это слишком… гм… слишком уж маловероятно…

Бэ-Бэ выключила телевизор и с вызовом посмотрела на Кристину. Стефано все еще сидел, спрятав лицо в ладони. Его поза выражала глубокое страдание.

— Что скажешь, милая? — сухо спросила Бэ-Бэ, прищурив густо подведенные глаза.

— Я уверена, что это моя сумка. Сегодня, собираясь в гости, я не могла найти ее на месте… — У Кристины перехватило дыхание от обиды и ярости. Кто-то умышленно загонял ее в угол. — Но я приехала сюда не за тем, чтобы искать убежище от полиции. Клянусь, Стефано, я никогда бы не смогла… Никогда…

Кристина опустилась возле него на колени и отняла от лица руки.

— Ну, посмотри же мне в глаза! Ты столько повидал в этой жизни и ты знаешь, как выглядит ложь!

Антонелли поднял на Кристину свои темные, глубоко запавшие глаза, и губы его дрогнули:

— Ах, девочка! Если бы я чему-то научился, я бы… я бы сумел предотвратить все это!..

— Стефано, я примчалась сюда, чтобы рассказать вам — происходит что-то ужасное и страшное! Я ничего не понимаю! — Кристина посмотрела на сумрачно-отстраненную Бэ-Бэ. — Может, нам лучше поговорить вдвоем, Стефано?

— Детка, Бэ-Бэ знает все, что знаю я. Я верю в твою невиновность… Женщине труднее отказаться от своих эмоций. Ведь уже целый вечер мы строим догадки, связывая твое поведение во дворце Тинтури и сегодняшнее происшествие. А Бэ-Бэ уверяет, что лично видела у тебя сумочку… Ее можно понять…

— Но и меня тоже! Да, я была влюблена в Элмера как наивная, глупая девчонка! Да, я попыталась отговорить его от брака, затеяла идиотский скандал… Но я не могу убивать! Не могу! — Кристина сжала кулаки, так, что ногти впились в ладони: она не могла позволить себе расплакаться, она должна была защищаться.

— Я знаю про «Голубого принца». Знаю, почему так стремительно попала из Москвы в Рим с этими проклятыми украшениями. Мной играли, используя как неодушевленный предмет… Бесноватый Рино Бронзато чуть не убил меня… Они… они думали, что камень у меня… — Кристина все же не смогла удержать слез.

Она бурно разрыдалась, вздрагивая всем телом. Стефано обнял ее за плечи:

— Успокойся, детка… У тебя нервный срыв… Тебе мерещатся преследователи, охотники за бриллиантами… Кто-то напугал тебя, правда?

— Я же не могла придумать Рино. Он затащил меня к себе, пытал, выведывая про камень… Я рассказала, что отдала свою бижутерию Санте… Ну, тому парню, что пел здесь романсы…

Стефано и Бэ-Бэ переглянулись.

— Санта — авантюрный малый. Я знаю его как певца, принимающего приглашения в хорошие дома. Ходили про него кое-какие нелестные слухи… Но зачем ему твои украшения? Как я понимаю, у тебя не было ничего ценного?

— Не знаю! Не знаю! Вначале я думала, что он пошутил или просто решил подарить стекляшки своей девушке. Я сама рассказала ему, что «Карат» премировал меня в Москве диадемой и колье… А когда меня стал преследовать этот мулат-мафиози и выспрашивать про баул со стекляшками… Я поняла — среди них был настоящий бриллиант!

— Девочка, когда все это случилось с мулатом?

— Неделю назад. Через пять дней после того, как я отдала украшения певцу.

Стефано в раздумье надул щеки и несколько секунд смотрел в огонь. Затем с шумом выдохнул воздух и развел руками:

— Не понимаю! Ничего решительно не понимаю… Дело в том, что как раз с неделю назад я говорил с Паолой. Мы обсуждали замужество Риты. Паола сказала о том, что после бракосочетания торжественно передала бриллиант дочери. Рита не советовала матери держать фамильные ценности, а тем более этот камень, в домашнем тайнике. Всегда считалось, что «Голубой принц» приносит удачу дому, и Франко не хотел хранить его в банковском сейфе. Рита поступила правильно — с величайшими предосторожностями камень был спрятан в подземное хранилище надежного римского банка.

— Стефано, они спрятали в сейф хорошую подделку! — прошептала Кристина, вспомнив разъяренного Рино.

Антонелли сжал ее плечи и заглянул в глаза:

— Успокойся, девочка. Тебя кто-то ввел в заблуждение: Паола отдала дочери подлинного «Голубого принца». Специальный эксперт заверил это документально.

— Я… я ничего не понимаю. — Кристина сжала виски, в которых что-то пульсировало и звенело. Звон нарастал, становясь невыносимым.

— Алло… Хорошо, пропустите. — Стефано опустил трубку и мрачно посмотрел на притихших подруг. — К нам поднимается комиссар Джованни Курбе.

Коммисар, оказавшийся еще более щуплым и низкорослым, чем выглядел на экране телевизора, быстро оглядел комнату.

— Счастливого Рождества, синьорины, синьор Антонелли… Прошу прощения за вторжение в столь неподходящий час — я и сам предпочел бы остаться дома. — Механически произнося подобающие случаю слова, Курбе присмотрелся к женщинам и сделал шаг к сидящей у камина Кристине. — Вы — синьорина Ларина, гражданка России, работающая по контракту в агентстве «Стиль»?

Подавшись вперед, Кристина кивнула.

— Скажите, припаркованный у этого дома автомобиль «фиат» серого цвета принадлежит вам?

— Да. Я взяла его напрокат в частном гараже.

— Тогда, может быть, синьорина вспомнит эту вещь, найденную сейчас нами в ее багажнике? — Комиссар достал из кейса целлофановый пакет с комком красной ткани, в которой сразу можно было узнать отороченный белым синтетическим мехом длинный колпак Санта-Клауса.

— Нет, — отрицательно качнула головой девушка. Она была уверена, что даже детям Эудженио похожего костюма не покупала.

В комнату, не снимая плаща, вошел высокий худой мужчина и, кивком головы поздоровавшись с присутствующими, позвал Курбе. Мужчины обменялись парой фраз, комиссар представил вошедшего:

— Мой помощник, сержант Карготти, занимающийся этим делом. Очевидно, вам, синьор Антонелли, как свидетелю, придется в основном иметь дело с ним.

Комиссар взял у помощника пакет и, достав из него серебристую сумочку, повертел ее в вытянутой руке:

— Кому-либо из присутствующих знакома эта вещица?

— Можно посмотреть поближе? — попросила Бэ-Бэ.

Не прикасаясь к улике, она осмотрела ее и подняла скорбные глаза на полицейского:

— Да. Такую же… похожую сумочку я видела у Кристины на балу.

— Похожую или такую же? — переспросил комиссар.

— Не могу сказать точно, но и фасон, и монограмма на сумочке, комиссар, соответствуют той, что была у синьорины Лариной.

— А вы, синьорина Ларина, узнаете эту вещь?

Взяв сумочку, Кристина открыла ее и тут же отдала полицейскому.

— Это моя сумка, мой платок и моя губная помада.

— В таком случае, вы смогли бы объяснить, как ваша вещь попала в переулок, где сегодня вечером было совершено преступление?

Кристина закрыла глаза и отрицательно покачала головой. Она уже поняла, что никакие клятвы и заверения не помогут: кто-то чрезвычайно хитрый и безжалостный умело расставил ловушки. Дверца захлопнулась — птичка попала в клетку.

— Карготти, уведите девушку. У нас достаточно улик, чтобы предъявить ей обвинение, — устало сказал Курбе.

— Простите, комиссар, возможно, я могу как-то помочь этой синьорине остаться на свободе до завершения следствия? Я мог бы внести залог или взять ее на поруки… — заслонил Кристину от полицейских Стефано.

— Увы, синьор Антонелли. Мы не в Америке. Вы сможете облегчить положение подозреваемой своими правдивыми и обстоятельными свидетельскими показаниями. Вы получите специальную повестку для посещения прокуратуры. Спускаясь по лестнице, Кристина увидела мельком недоуменно застывшего Гвидо. И свое отражение в зеркалах: изящная блондинка в алом вечернем платье идет по мраморной лестнице рука об руку с высоким желтолицым господином в полицейском мундире. Господин не смотрит на свою спутницу, уверенный в собственной власти — ведь запястье блондинки надежно приковано к его мускулистой руке стальным кольцом.

В полицейской машине они тоже сидели рядышком, как близкие друзья. Дождь, превратившийся в мелкий снежок, припорошил все вокруг серебряной пылью. Мир готовился к пробуждению — чистый и нежный, как новорожденное дитя.

Полицейские курили «Житан», распространяя в машине запах крепкого табака и пота. «Вот так и пахнет тюрьма», — подумала Кристина, не в силах оторвать глаз от зарешеченного оконца, где над дымчатым серебром горизонта занималась заря нового дня.

Часть вторая

ПОДАРИ МНЕ СВОЙ СОН

1

Джованни Курбе был, как говорили о нем в криминальном отделе, «продуктом франко-итальянского производства». В общении и делах он умело использовал свое происхождение, ссылаясь, в зависимости от обстоятельств, на специфику французского или итальянского национального характера. Так, случаи рукоприкладства с подследственными Джованни оправдывал итальянским темпераментом, а блистая в общении с дамами преувеличенной галантностью, застенчиво напоминал: «Я же француз, мадам».

Паола Гватичелли делла Форте была из той породы женщин, которая превращала грубоватого, равнодушного к своей внешности комиссара в образец деликатности и шарма. Отправляясь с визитом в графское поместье, он тщательно побрился, воспользовался одеколоном, которым пренебрегал в повседневной жизни, и даже надел костюм, предназначенный для торжественных церемоний и встреч с высшим начальством.

Аристократические имена, означавшие принадлежность не просто к верхам общества, а к их лучшей, антикварно-исторической части, внушали Курбе благоговение. Он отдавал себе отчет в этом пристрастии, так же, как и в неприязни к толстосумам-парвеню. Чтобы выбраться наверх, надо иметь острые когти и не бояться вывозиться в дерьме, которое и являлось основным рабочим материалом криминального отдела. «Начальник ассенизационной службы» — так в шутку называл себя Джованни, чистивший город от проституток, убийц, наркоманов и их могущественных покровителей.

Аристократизм пронизывал Паолу с головы до ног — от гладко зачесанных черных с проседью волос, разделенных прямым пробором, до мягких, широких туфель из какой-то особо нежной кожи, удобных, но все же врезавшихся в отечные, вздувшиеся на щиколотках ноги. Маленькая, полная женщина в темном платье держалась очень прямо, несмотря на одолевавшие ее хворобы и жесточайшую душевную боль.

Тяжелые шторы на окнах гостиной были опущены. Лампы в матовых абажурах создавали полумрак. И в этом печально-живописном освещении, скрывавшем унизительные физиологические подробности (морщины, отечность, дряблую кожу), приземистая фигура Паолы и ее печальное лицо с блестевшими в темных тяжелых веках умными глазами казались комиссару прекрасными, исполненными подлинного достоинства и трагизма.

Почтенная матрона коротко и точно отвечала на вопросы Курбе. Лишь коснувшись темы брака Риты, инспектор понял, что Паола ступила на зыбкую почву, теряя объективность.

— Я не была горячей сторонницей этого брака… С тех пор как мы пережили потерю сына, судьба дочери стала беспокоить нас вдвойне… Рита рассталась с первым мужем, считая, что он женился на ней из корысти… Щепетильных наследниц большого состояния иногда волнуют подобные нюансы брачных отношений. Рита сочла разумным взять псевдоним, скрывая свое подлинное имя от новых коллег и друзей. Она начала новую жизнь и, как я слышала, отличалась высоким профессионализмом и трудоспособностью… Ваш кофе стынет, комиссар, — заметила Паола, кивнув на чашку в руке сосредоточенно слушавшего Курбе.

— Меня увлек ваш рассказ, синьора делла Форте… Маргарита, по отзывам ее сослуживцев, была чрезвычайно деловой и ответственной женщиной. Те два года, что она проработала секретарем и литературным редактором в студии Вествуда, стали временем расцвета его телевизионной карьеры. Мне кажется почти неизбежным, что эти два молодых человека увлеклись друг другом. О легкомыслии Вествуда ходило множество слухов, но ему, видимо, не удалось испытать настоящего чувства. Очевидно, ваша дочь сумела разбудить…

— Благодарю Господа, что ей не пришлось до последней минуты сомневаться в этом. — Паола подняла глаза, не давая скатиться навернувшимся слезам, но они все равно хлынули по щекам, подобно лавине, которую невозможно остановить.

Паола закрыла лицо носовым платком, сдерживая беззвучные рыдания. Плечи ее вздрагивали.

Курбе не решался произнести слова сочувствия, выбирая наиболее подходящую форму. Но женщина внезапно затихла и, выпрямившись в кресле, решительно посмотрела ему в глаза:

— Вы понимаете, синьор Курбе, что должна была почувствовать, понять, пережить моя дочь за пару секунд… Тех последних секунд, когда увидела пистолет в руке любимого мужа, — направленный на нее пистолет!.. Беременная, счастливая, едущая в гости с обожаемым ею мужем… — Паола вновь прижала платок к глазам. — Она надела нарядное платье, украшенное бисером… Рита всегда избегала вычурных вещей, она считала себя некрасивой… Но умерла с уверенностью, что любима, что нравится своему мужу… Пресвятая Дева Мария, это единственное, что я просила бы для моей дочери, — иллюзии… Как вы думаете, комиссар, она ведь приняла все это за шутку: сумасшедший взгляд Элмера, направленное на нее дуло?

Курбе, поперхнувшись кофе, закашлялся. «Какая ужасная фантазия, что за мучительный бред!» — подумал он, торопясь переубедить женщину.

— Синьора делла Форте, вы разрываете свое сердце невероятным, жестоким вымыслом! Вествуд не убийца. Он ранен сам и очень страдает от потери жены и ребенка. Поверьте, он на грани безумия. Врачи поддерживают его сильными транквилизаторами… Умоляю вас, подумайте, взгляните на вещи трезво. Мы располагаем неопровержимыми данными, свидетельствующими о виновности в убийстве некой Кристины Лариной, гражданки России… Все время своего пребывания в Риме эта девушка преследовала Вествуда любовными домогательствами. Известие о намерении Вествуда жениться на Рите взбесило ее… Вернее, когда Ларина устроила публичный скандал на балу во дворце Тинтури, обвиняя Вествуда в измене, он был уже мужем вашей дочери. Только считал нужным не разглашать данный факт.

— Да. Невзирая на траур по мужу, я благословила этот брак — Рита была беременна. Мы не устраивали празднества — скромная церемония, узаконивающая их отношения перед Богом и людьми… У меня не было выбора. Дочь просто светилась счастьем… — Паола затихла, вспоминая недавние события. Посетившие ее Рита и Элмер выглядели такими влюбленными, что просьба дочери поторопиться с брачной церемонией не показалась Паоле кощунственной. К тому же Паола давно мечтала о внуке…

— Откуда же тогда эти мысли… эти фантазии… Вы заметили в поведении Вествуда что-то неладное? — мягко задал вопрос Курбе, понимая, что имеет дело отнюдь не с истеричкой, способной очернить неугодного зятя. Нет, эта женщина все основательно продумала, прежде чем поделиться своими выводами с посторонним, тем более с лицом, представлявшим правосудие.

— Все было очень пристойно. Очень мило… — спокойно согласилась Паола. — Не знай я о репутации Вествуда, о Ларе Арман, с которой у него продолжались отношения… Да и к тому же «Голубой принц»… Алчность — это страшное чувство. Страшнее чумы и СПИДа. Она разъедает совесть, ум. Она превращает человека в зверя.

— Мне известно, синьора, что легендарный камень хранился в сокровищнице делла Форте из поколения в поколение, переходя по наследству мужчинам этого рода. Лишив отцовского благословения Леонардо, синьор делла Форте отрекся от сына и переписал завещание — камень предназначался Рите, а затем, в случае ее смерти, — членам ее семьи.

— Ах, уважаемый комиссар, если бы вы знали, как мало волновали Риту деньги и материальные блага! К своему наследству она относилась пренебрежительно, имени, дающего положение в обществе, чуралась, а в отношении «Голубого принца» была непреклонна. Рита настаивала, чтобы камень оставался в этом доме. «Лишь мой сын, похоронив меня, решит, где держать свой фамильный талисман. Но это будет очень нескоро, я собираюсь дожить под покровительством «Голубого принца» до глубокой старости», — говорила она, смеясь… Словно накликая беду…

— По преданию, камень оберегает своего владельца от дурных сил. По этой причине продать «Голубого принца», насколько мне известно, нельзя, — проявил Курбе свою осведомленность. Недаром он чуть не до утра читал «Популярную историю аристократических родов Италии».

— Ни продать, ни украсть, — сказала Паола. — Конечно, цена бриллианта очень велика, что делает его предметом вожделения для проходимцев и безбожников. Но только подаренный или перешедший по наследству «Голубой принц» обладает магической силой. Вор или человек, рискнувший купить этот камень, обречен. Несчастья затравят его, как охотники зайца. — Глаза Паолы гневно сверкнули. Конечно же, она ждала возмездия, и не столько от судебных инстанций, сколько от «Голубого принца».

— Прекрасная легенда, синьора делла Форте. Воспитывающая честность и бескорыстие… Однако в эпоху торжествующего цинизма и лицемерия, порождающих жестокость, предания о вере и чести сильно обесценились. — Курбе смущенно пожал плечами, будто признавал свою вину в деградации нравственных устоев общества.

— Я рада, что нашла в вашем лице союзника. — Графиня слегка понизила голос и властно посмотрела на собеседника. — Вы уже почти согласились со мной, синьор Курбе, что Элмер Вествуд, циник и лицемер по своей человеческой природе, был способен к жестокости… Он мог превратиться в зверя под влиянием обстоятельств, и он сделал это… Он уничтожил наследников «Голубого принца» и завладел камнем!

— Не хотите ли вы сказать, что бриллиант пропал из вашей сокровищницы? — поинтересовался Курбе, сдерживая дрожь нетерпения: чутье ищейки подсказывало, что он вышел на верный след.

— За пять дней до Рождества Рита с супругом приезжали сюда, чтобы поздравить. Они принесли извинения по поводу того, что не смогут провести праздничную ночь со мной… Их пригласили к себе какие-то очень важные для карьеры Элмера друзья… — Паола взяла четки, стараясь вернуть сдержанность и самообладание.

— Синьор Берначчи, — вставил Курбе, — главный директор телестудии, находившийся до этого в довольно натянутых отношениях с Вествудом. Очевидно, ваш зять решил наладить связь с «верхами».

— Да, я способна понять это. И даже то, что Рита попросила у меня «Голубого принца». Она сказала, что с этого дня камень «будет оберегать их очаг и будущего ребенка»… — Слезы вновь покатились по щекам Паолы. Четки не помогли. Она с силой сжала агатовые нити в ладони.

— Ваша дочь решила хранить бриллиант дома?! Где же он сейчас, в квартире Вествуда? — подскочил Курбе, не ожидавший такого поворота событий.

— Разумеется, нет. Рита отнесла камень в сейф банка «Грамо», где мы всегда хранили наши бумаги. Директор банка подтвердил это. Перед Рождеством, когда я справлялась о визите дочери. Да, да, перед самым Рождеством.

Курбе едва удержался, чтобы не кинуться к телефону немедля. Но он постарался сохранить спокойствие.

— Кто может извлечь «Голубого принца» из вашего фамильного сейфа? — спросил он Паолу, уже представляя себе ответ.

— Теперь я. Конечно же, я. Или… тот, кому могла перепоручить это сама Рита. — Паола значительно посмотрела в глаза инспектора. Легкая улыбка искривила ее бледные губы.

Курбе торопливо раскланялся и с ощущением холода в животе покинул старинное поместье, дотошно описанное в главе «История провинции Андрия».

…Инспектор мчался в Рим, прокручивая в голове возможные варианты ожидавших его в банке известий. Мысленно он чертыхнулся, проклиная свою доверчивость, когда директор банка «Грамо» положил перед ним доверенность синьоры Маргариты Гватичелли делла Форте, в соответствии с которой сделанный синьорой вклад был вручен ее наследнику, вдовцу Элмеру Вествуду. Два дня назад. «Вполне возможно, что эту русскую девчонку кто-то здорово подставил», — подумал инспектор, вспоминая упорное молчание Лариной на последних допросах.

Отделение женской тюрьмы Мантеллатэ, где содержали заключенных в ходе предварительного следствия, произвело на Кристину хорошее впечатление. Однажды ей приходилось навещать бабушку в московской районной больнице, и это печальное место надолго запечатлелось в ее памяти. Многоместные палаты, набитые дурно пахнущими, измученными старухами, койки в коридорах, где мимо распростертых под капельницами страдалиц сновали люди в пальто и злые санитарки, выносящие судно. Пуще всего здесь боялись пропустить серию телефильма «Богатые тоже плачут» с участием Вероники Кастро, а также сквозняков. Поэтому в холле, где находился телевизор, собирались на полчаса раньше, а окна и форточки накрепко задраивали. Богатые плакали, а здесь задыхались, изнемогая от вони и беспомощности, бедные.

Помещения Мантеллатэ регулярно проветривали, а в камере с Кристиной оказалась всего лишь одна соседка — пожилая арабка, говорившая по-итальянски совсем плохо. Кровати располагались, как полки в вагоне СВ, и были застелены темно-голубым чистым бельем. Такого же цвета «джинсовый» костюм был выдан Кристине вместо ее панбархатного платья. И полукеды, совершенно новые, вкупе с синими хлопчатобумажными носками. Унитаз скрывала обложенная кафелем стена, а на зарешеченное окно можно было опустить пластиковые жалюзи.

Насмотревшаяся ужасающих фильмов, Кристина по дороге сюда измышляла способы самоубийства в том случае, если в перенаселенной камере на нее нападут садистки-лесбиянки. Очутившись в компании арабской бабки, она не могла поверить в свое счастье: старуха, плачущая и стонущая по ночам, сама дрожала от страха, забившись в угол. Только на третий день она попыталась объяснить Кристине, что ее обвиняют в краже каких-то вещей, среди которых находился очень нужный следствию ключ от неведомого старухе сейфа. Виноват же во всем был муж внучки, работавший шофером у богатого торговца и обчистивший его дом.

Кристина старалась вникнуть в чужую беду, но свои собственные страхи не давали покоя. После десяти дней допросов она поняла, что следствие движется к завершению. Ее вина практически доказана. Предстоял суд, а после суда, увы, «санатория не жди, такой житухи, как здесь, не будет», объяснил ей помощник Курбе, проводивший вместе с ним допросы. Кристина надеялась на заступничество российского посольства, но в случае столь серьезного преступления, как убийство беременной женщины, представительницы аристократического рода, рассчитывать на смягчающие обстоятельства ей не приходилось.

Следствие выработало версию «предумышленного убийства из ревности», в соответствии с которой Кристина, находясь в крайне взвинченном состоянии, хотела отомстить изменившему ей любовнику. К делу были приобщены свидетельства скандала на балу и даже заснятая там любителем видеопленка, показания коллег Кристины, утверждавших, что последнюю неделю перед Рождеством она вела себя очень странно, напоминая умалишенную. Даже честный отчет Эудженио о времени, проведенном Кристиной у них в доме, и о некоторой задержке ее в пути подтверждал версию: да, именно так и произошло преступление. Кристина, позвонив Элмеру, узнала, куда направлялись супруги, и, оставив на автоответчике многозначительный текст, направилась по следам Вествудов. Очевидно, она знала заранее из общения с Вествудом (связь с которым подтвердила прислуга его дома) излюбленные трассы журналиста по огромному городу и могла правильно рассчитать встречу. Переодевшись в костюм Санта-Клауса, девушка остановила машину, а затем выстрелила в Риту. Бывший любовник, пытавшийся оказать сопротивление, также получил пулю. Поскольку Элмер Вествуд в своих показаниях категорически утверждал, что нападавший на них человек не произнес ни единого слова, и показался ему совершенно незнакомым, следствию предстояло лишь гадать о подробностях разыгравшейся драмы. Вествуд же с очевидностью выгораживал бывшую любовницу, чувствуя себя виновным в измене.

Совершив преступление, обвиняемая вернулась к оставленному в переулке «фиату» и, сунув балахон и шапку карнавального костюма в багажник, поспешила в дом Коруччи, где по предварительной договоренности собиралась провести праздничный вечер. Как ни упорствовали Джено и Ненси, отстаивая невиновность Кристины, они не могли не признать, что девушка запоздала минут на сорок к назначенному сроку и выглядела чрезвычайно взволнованной. Сообщение по телевизору о нападении на Вествуда повергло ее в отчаяние. Кристина уехала, а последовавший за ней Эудженио потерял «фиат» из виду на загородном шоссе, ведущем к имению Антонелли. О связи Кристины и Антонелли было известно давно, да она и не скрывала ни от кого этого факта.

Хотя обвиняемая категорически отказывалась от того, что обнаруженный в багажнике машины костюм принадлежит ей, эта вещь сыграла роковую роль в ходе следствия. Пятна крови на белом мехе, оторачивающем рукава, принадлежали Вествуду. Очевидно, пострадавший пытался оттолкнуть руку убийцы окровавленными пальцами. Он пытался защитить жену. Жуткое преступление, означавшее самые высокие меры наказания.

Трагедия, в которую оказались вовлечены столь знаменитые особы, получила широкую огласку в прессе. Целую неделю известия о страшном происшествии не сходили с первых полос.

Кристина, загнанная в угол неопровержимыми уликами, решила рассказать допрашивавшему ее комиссару Курбе все. Вначале она строго придерживалась любовной линии взаимоотношений с Вествудом, начисто «забыв» факты, связанные с «Голубым принцем». Угрозы Рино Бронзато свести с ней счеты в случае утечки информации не казались Кристине пустячными. Курбе к тому же не спрашивал ее о камне. Но когда, наконец, обвинение было сформулировано и делу предстояло незамедлительно последовать в суд, Кристина пришла в отчаяние: спасения ждать неоткуда, впереди пожизненное заключение.

На очной ставке с Антонелли Стефано сказал: «Я верю в невиновность этой синьорины» — и значительно кивнул ей. Кристина решила, что покровитель каким-то образом сумеет спасти ее от ложного обвинения — проведет собственное расследование, найдет настоящего убийцу. Но следствие подошло к концу, а Стефано так и не сумел помочь ей. Тогда Кристина решила рассказать комиссару про «Карат», про загадочный чемоданчик и диадему, про встречу с Рино, его угрозы и странного Санту. По крайней мере, ей удастся задержаться в этой тюрьме, а там скорее всего выяснится правда или ее прикончат люди Рино. Как в фильмах про «Спрута».

Адвокат Кристины, назначенный ей прокуратурой, производил впечатление мягкосердечного, но беспомощного человека. Его сутулая фигура и бледное лицо с поблескивающими очками вместо глаз выражали капитуляцию. Кристина понимала, что в данном случае адвокат Бернудо в самом деле бессилен: с одной стороны — неоспоримые улики, с другой — вероятно, догадки об участии в деле таких сил, с которыми лучше не сталкиваться. Адвокат вначале делал ставку на отсутствие орудия преступления, неумение подзащитной пользоваться огнестрельным оружием, а затем перешел к обороне с точки зрения ее психической невменяемости в момент совершения преступления.

— Горячая любовь и пылкость переживаний, обманутая любовь, затмевающая разум страсть. Эти мотивы вполне доступны пониманию итальянской публики… Вот только беременность погибшей подняла такую бурю негодования! Но мы должны попытаться добиться смягчения приговора. Вы молоды, хороши собой, у вас отличная деловая репутация. Постарайтесь тронуть сердца рассказом о своей первой, бескорыстной и страстной любви, — давал адвокат Кристине свои последние наставления перед судом.

Чувствуя себя героиней кинофильма о знаменитой итальянской мафии и сдерживая бессильную ярость, Кристина задала вопрос в лоб:

— А вам не кажется, синьор Бернудо, что за всей этой хорошо сфабрикованной версией стоят влиятельные силы и дело заключается совсем не в бешеной страсти и ревности?

— Не понимаю вас? — Бледный человек удивленно поднял брови.

— Ведь вы на самом деле не верите в мою виновность. Вы сами видели на следственном эксперименте, что я первый раз в жизни прикоснулась к пистолету…

— Женщины — хорошие актрисы, — робко заметил он.

— Так вот, синьор адвокат, я знаю гораздо больше, чем сочла необходимым сообщить следствию. И если вы не решитесь поддержать меня, выслушав мой рассказ, и подать требование на возобновление следствия, завтра на суде я вынуждена буду изложить все самостоятельно… Уверяю вас — это весьма любопытная история, способная заинтересовать многих.

Кристине показалось, что в маленьких глазах за очками метнулся страх. «Он догадывается об истинном виновнике, он боится правды, а значит, победа возможна!» — возликовала она.

— Синьорина Ларина вправе строить любые предположения и излагать их мне или полицейским чинам, ведущим следствие. Юная дама может иметь фантазии. Я подчеркиваю, — фантазии. Но она должна отдавать себе отчет в том, сколь губительными могут оказаться последствия ее неразумных, подсказанных отчаянием, шагов.

Адвокат выразительно посмотрел на нее. Затем его глаза потухли, а на лице застыла обычная маска отстраненности. Между ним и подзащитной вырос каменный барьер, пытаться преодолеть который не имело смысла.

— Благодарю за совет. Я не нуждаюсь в вашей помощи. Отныне сумасбродная преступница будет действовать сама, — театрально заявила Кристина, чувствуя, как фальшиво звучит ее героический пафос. Она панически боялась предстоящего судилища и сильно сомневалась в том, что сумеет осуществить свои угрозы.

Днем Кристину отвели в душевую комнату и велели переодеться в темный костюм из ее гардероба, опечатанного полицией. Кто-то из чиновников решил, что именно в таком виде менее чем через сутки преступница должна предстать перед лицом правосудия.

Как неопытная актриса, ожидающая первого выхода на сцену, переодевшаяся Кристина нервно ходила взад и вперед, повторяя свою роль. Рассказ о «Голубом принце» должен прозвучать коротко, точно, объективно. Но даже так все выглядело чертовски запутанно и абсурдно. С чего вообще начать? Со знакомства с Эдиком или спины незнакомца, уносящего ее чемоданчик в римском аэропорту?

Не раздеваясь, Кристина забралась под одеяло, понимая, что уснуть не сумеет. Арабка храпела, в кране капала вода, почти совпадая со сменой цифр на электронных часах, вмонтированных над дверью. Когда засветились цифры 2.00, дверь в камеру отворилась и ярко вспыхнул неоновый свет.

— Заключенная Ларина, с вещами на выход! — объявила женщина-конвоир.

— Так рано? — удивилась Кристина, укладывая в пластиковый пакет мыло и щетку.

Женщина промолчала. Выйдя на ярко освещенный тюремный двор, Кристина увидела темно-серую машину-фургон, в которой перевозили заключенных. «Ясно, подобные маршруты совершаются ночью, во избежание уличных происшествий. При Сталине заключенных у нас возили и днем в фургончиках «Хлеб» или «Гастрономия». Ощущая свою сопричастность со всеми жертвами несправедливых репрессий, Кристина присела на жесткую скамью напротив полицейского.

Молодой парень откровенно пялился на ее колени, не закрытые короткой юбкой. Но скованные за спиной руки не давали ни поправить задравшуюся ткань, ни подколоть длинную прядь волос, выбившуюся из пучка и упавшую на лицо. Кристина смотрела исподлобья, как загнанный зверь. Ей так хотелось плюнуть в эту ухмыляющуюся харю. «Уверен, что сопровождает на праведный суд потаскуху и убийцу», — думала Кристина и, чтобы успокоить вскипавшую обиду, закрыла глаза. Она принялась размеренно и спокойно считать по-итальянски, сосредоточиваясь на цифрах, и дошла уже до «восемьсот двадцать два», когда раздались хлопки выстрелов.

Взвизгнув колесами, машина резко затормозила, заваливаясь на бок. В салоне погас свет, Кристина упала на пол, ударившись о что-то скулой. Дверь распахнулась: «Выходи!» — скомандовал мужской голос. Больно задев ее ботинком по плечу, из машины с поднятыми руками выпрыгнул конвоир. Кто-то склонился над Кристиной, щелкнули раскрывшиеся наручники. Не дожидаясь приглашения, она выскочила в светлеющий дверной проем, чуть не сбив с ног мужчину в маске с автоматом в руках. «Беги к зеленой машине! — крикнул он ей. — Быстро!»

Не чувствуя ног, Кристина понеслась к темнеющему за кустами автомобилю. Ей вдогонку захлопали выстрелы. Ого! Нежный свист и запах паленых волос у щеки. Рядом. Не соображая ничего, она плюхнулась на сиденье незапертой машины. Мотор работал, поджидая водителя.

Человек в маске короткими перебежками с автоматом наперевес приближался к машине. У полицейского фургона царила странная тишина.

— Ты здесь? — казалось, удивился он, увидев ее в машине, и открыл дверцу. — Выходи! Сядешь сзади.

Кристина собралась выполнить приказ, но прозвучал выстрел, ее спаситель, не выпуская из рук оружия, осел на асфальт. Из открывшегося в беззвучном крике рта хлынула кровь. Кристина сорвала черную маску, заглядывая в лицо. На нее смотрели чужие, недоуменно выпученные мертвые глаза.

Не раздумывая ни секунды, девушка бросилась в машину и что есть силы нажала на газ. Мотор взревел, зеленый автомобиль рванулся вперед, в спасительную тьму узкой улицы. Где-то сбоку взвыли полицейские сирены: из переулка вынырнула и понеслась к месту перестрелки машина с синей мигалкой.

«Господи! Куда я мчусь? В Москву? В посольство?» — в панике спрашивала себя Кристина и с удивлением поняла, что машина движется к дому Антонелли. Она даже не знала, где сейчас находится Стефано, да и в городе ли вообще, однако, миновав центр города и спящие районы окраины, подъехала к «Старой каменоломне». Кристина заколебалась, не решаясь воспользоваться центральным въездом в парк, находящимся под охраной. Заметив брошенный на сиденье черный аппарат с антенной и даже не будучи уверенной, что имеет дело с радиотелефоном, Кристина набрала номер кабинета Стефано. Издалека вразнобой в трубке запищали короткие сигналы. И вдруг, совсем рядом, раздался тревожный знакомый голос:

— Алло! Алло! Да не молчите же!

— Стефано, это я — Кристина! Я сбежала из тюрьмы. Помоги мне…

Снова зазвенела тишина, но теперь она была другой: человек у телефона растерянно притих, так что было слышно короткое тяжелое дыхание. Кристина поняла, что Антонелли не решается впустить ее — ведь тем самым он станет сообщником преступления. Побег и перестрелка — дело нешуточное. Кем бы ни были ее спасители, они действовали против закона. И что самое удивительное, Стефано, как оказалось, не имел к ним никакого отношения. Кристина растерялась: почему-то она была уверена, что ее хотели освободить люди Антонелли. Да ведь больше-то некому! Но Стефано явно в недоумении…

— Ты одна? Отлично. Объезжай ограду слева. Там тебя встретит Гвидо. Только убедись, что за тобой не следят, — это звучало как приказ.

Узкая дорожка, петлявшая среди густых кустов, привела прямо к дому. Мигая фонариком, подбежал Гвидо и сразу же распахнул дверцу подъехавшей машины.

— Скорее следуйте наверх по этой лестнице, синьорина. Хозяин ждет вас. А я займусь вашим автомобилем.

На ступенях полутемной лестницы гостью ждал Стефано. Молча взяв девушку за руку, он провел ее какими-то темными переходами в маленькую комнату, служившую, по-видимому, чуланом. Старый хлам вдоль стен, скаты потолка свидетельствовали о том, что они находятся на чердаке.

— Ты не пострадала? — спросил Стефано, оглядывая дрожащую Кристину и кровавую ссадину на ее скуле.

Из-под его халата виднелись пижамные брюки, но осунувшееся лицо не выглядело заспанным.

— Я не ранена. В меня стреляли, пуля пролетела рядом, совсем близко. — Кристина дотронулась до опаленной пряди у виска. — Не знаю, кто хотел выручить меня? Я думала, это твой человек, Стефано. Кажется, он убил полицейского и сам умер. Я видела, попали в спину… Но это совсем незнакомый мне мужчина! Я никогда не видела его! Не забуду теперь эти мертвые глаза…

Она не смогла удержать рыданий, закрыв лицо ладонями. Но Стефано не прижал ее по-дружески к груди, как бывало прежде. Напротив, он отступил в глубь комнаты и, опустившись на запыленный диван, потребовал:

— Прекрати истерику. Объясни толком, что случилось.

Кристина описала происшедшее, подтвердив еще раз, что спасавший ее мужчина умер.

— И ты прямиком полетела ко мне! — Стефано со стоном откинулся на спинку и закрыл глаза. Было непонятно, осуждал он или все же одобрял этот поступок.

— Ведь я думала, что это ты прислал за мной… Нет, я ничего не думала, я просто убегала, еле живая от страха… И оказалась здесь… Ведь я привыкла считать тебя другом, Стефано… Но я поздно сообразила, что поступаю подло, подвергая тебя опасности… Я сейчас уйду.

Ей захотелось на прощание подойти к Стефано, но она не решилась. Только теперь Кристина заметила, как постарел Антонелли — опущенные плечи, всклокоченные волосы, серое, изможденное лицо. Левую руку он прижимал к груди.

— Сядь и помолчи минутку, девочка… У меня из-за всех этих событий частенько барахлит сердце. Сейчас… сейчас я приду в себя. — Стефано сунул под язык таблетку и глубоко вздохнул.

— Друг мой, — обратился он к появившемуся в дверях Гвидо, — позаботься, чтобы машина, на которой приехала наша гостья, исчезла. И запомни: ни машины, ни самой синьорины ты не видел… Кто из прислуги в доме?

— В связи с вашим предстоящим отъездом все отпущены. Остались только охрана и кухарка. Охранники не заметили гостью, кухарка спит. А никакой зеленой машины не было и нет. — Гвидо недоуменно развел руками. Его лицо осталось непроницаемым, будто старый слуга докладывал обеденное меню.

— Жди меня в кабинете, Гвидо. Я спущусь через десять минут. Надо будет решить кое-какие вопросы. Ты правильно поступил, старина.

Гвидо удалился, и Стефано обратился к Кристине.

— Мне известно, что следствие пришло к заключению о твоей виновности. Приговор суда, должного состояться завтра, был, увы, делом решенным… Конечно, я провел собственное расследование, нанял хорошего адвоката и готовил апелляцию… Хотя, честно говоря, многое осталось неясным… — Стефано пристально посмотрел на девушку и тяжело перевел дыхание. — Ведь ты, наверно, не знаешь, детка… Два дня назад умер Элмер.

— Как это произошло? Как? Как Элмер… ушел из жизни?!

У Кристины ослабли ноги, и она мягко опустилась на пол. С душераздирающей тоской девушка вновь почувствовала, насколько небезразличен был ей этот человек и как наивно, вопреки всему, верила она в какое-то иллюзорное их общее счастье.

— Смерть Элмера потрясла меня и спутала все карты. Ведь он уже был почти здоров, физически, конечно. Психологический срыв после гибели Риты и ребенка превратился в затяжную депрессию. Врачи продолжали держать его в больнице и накачивать транквилизаторами, хотя рана на ноге уже не вызывала никаких опасений. Но больничная палата действовала на Элмера удручающе, и он вернулся домой, где провел три дня в полном одиночестве… — Стефано стиснул зубы. — Я видел его за несколько часов до… до того момента… Парень выстрелил себе в висок. В предсмертной записке, которую нашли полицейские, было всего несколько слов: «Не могу смириться с этим кошмаром».

Кристина отчаянно замотала головой, захлебываясь слезами:

— Не могу! Не хочу больше выносить весь этот ужас… Я должна последовать примеру Элмера…

— Успокойся, девочка. Хотя положение, что и говорить, не из простых. Гибель Вествуда нарушила мои планы. Эта записка… Ты же понимаешь, что суд истолковал бы ее не в твою пользу. Они наверняка решили бы, что Элмер знал о твоей вине, но, умолчав о ней, чувствовал свою вину в соучастии в преступлении… Бедная малышка…

Стефано печально посмотрел на Кристину, резко встряхнулся, поднял ее и усадил рядом с собой на диван.

— Хватит ныть, попробуем побороться. Существуют же в самом деле ответы на все эти чертовы вопросы, а против Сатаны есть Господь. — Он провел ладонью по растрепанным волосам девушки. — Гвидо проводит тебя в потайную комнатку, где ты будешь в безопасности. Постарайся уснуть и ни о чем не тревожься. А я подумаю о том, как быть дальше.

Стефано ободряюще улыбнулся:

— В конце концов у нас есть выход — уйдем в партизаны, детка! И я собственными руками придушу этого ублюдка… — Темные глаза Антонелли блеснули гневом, губы сжались в тонкую бледную полосу. Он секунду колебался, пристально глядя в растерянное лицо девушки. — Я полагаю, что могу открыть тебе кое-что важное… В ту последнюю встречу со мой Элмер проговорился… Дело в том, что он узнал человека, который стрелял в него… Бедняга не объяснил, и я до сих пор не могу понять, что мешало ему сообщить это имя полиции. Что связывало их, что заставляло Вествуда хранить молчание, несмотря на то, что в тюрьме находилась невинная девушка. Очевидно, он сам запутался в каких-то махинациях. Но вина перед тобой мучила его. Он назвал мне того, кто прятался под колпаком Санта-Клауса, и после моего нажима дал слово, что на следующее же утро сообщит обо всем комиссару Курбе… Но… предпочел застрелиться. А я потерял возможность немедленно вызволить тебя из тюрьмы. Мне остается лишь одно — самому поймать убийцу и заставить его признаться в содеянном. А тебя… тебя, детка, пока придется спрятать.

— Боже, Стефано, ты знаешь его? Умоляю, скажи, кто стрелял в Элмера? — Кристина вцепилась в руку Антонелли, глядя на него округлившимися, безумными глазами.

Стефано взял ее похолодевшие ладони в свои и мягко, словно успокаивая капризного ребенка, сказал:

— Тебе он известен под кличкой Санта. Санта-Клаус… Санта — Святой!.. Что за дьявольская насмешка… Чудесный голос и нечеловеческая, звериная жестокость, — заключил Антонелли, до боли сжав пальцы девушки.

2

— Ну, как я выгляжу? — Виляя бедрами, Кристина прошлась перед мрачным Антонелли.

С утра они с Гвидо колдовали над ее внешностью. Волосы приобрели вульгарный розоватый оттенок, превратившись при помощи лака в слипшиеся клочковатые пряди. Кожа, трижды намазанная составом, активизирующим пигмент, казалась загоревшей, а черные сетчатые колготки, избыток косметики и яркое платье под обтягивающим жакетом из синтетического леопарда, не оставляли сомнения, что разбитная деваха ищет приключений.

— Неплохо поработали. Только вот пани Марыся Сташевская слишком хороша, чтобы путешествовать по югу Италии в одиночку. — Стефано протянул Кристине документы — вид на жительство польской эмигрантки, прибывшей из Восточной Европы три года назад. — Гвидо отвезет тебя в нужное место. Автомобиль — самый безопасный способ транспортировки скрывающихся беглянок. А Гвидо — отличный спутник в долгой дороге. Ручаюсь, он не будет досаждать даме беседой и притязаниями на интим.

— Не знаю, как мне благодарить тебя, Стефано…

— Торжество справедливости — вот наш общий приз. В качестве личной благодарности постарайся продержаться в укрытии, девочка, до моего сигнала без каких-либо приключений. Не стоит осложнять далеко не блестящую ситуацию. Попадись мы комиссару Курбе до того, как я найду подлинного виновника и смогу предъявить его правосудию с неопровержимыми доказательствами, боюсь, путешествие в наручниках до тюрьмы нам всем обеспечено. Когда же все будет готово, мы выйдем на сцену, то есть предстанем перед законом, указывая на пойманного злодея…

Завтра я отправляюсь в Японию. По официальной версии, чтобы подлечить сердце у тамошних специалистов. На самом деле, я должен пока исчезнуть из поля зрения полиции, занявшись собственным расследованием. Над делом работают настоящие профессионалы… Связь со мной только через Парфюмо. Я знаю этого малого со времен войны. Старик изрядно выжил из ума, но ему можно доверять… Лихим он был парнишкой, дураковатым, но очень смелым. Фашисты назначили за его голову солидный куш, но так и остались ни с чем. Я давно не видел старика, однако ручаюсь, что из него и сейчас лишнего слова клещами не вытянешь.

— Желаю удачи, Стефано. — Кристина обняла его на прощание. — Я постараюсь сидеть тихонечко, как мышка. И буду ждать… Ну — победы!

Они распрощались на загородном пустыре, куда Кристина была доставлена в багажнике машины Антонелли. А в придорожных чахлых кустах ее ожидал неказистый «фиат»-пикап с простоватым пожилым водителем. Клетчатая ковбойка под вылинявшим вязаным жакетом, обвисшие джинсы и каскетка на лысоватом темени — Гвидо был похож на неудачливого фермера из тех, худощавых и мрачных, что вечно бранят погоду и местные власти.

— Пожалуйте, синьорина. Только уж лучше на заднее сиденье. Не выношу сигаретного духа, — проворчал он, показывая Кристине на свою машину.

— А я и не курю вовсе! — обиделась девушка, но, поймав укоризненный взгляд Стефано, лично положившего в ее блестящую виниловую сумку пачку дешевых сигарет, поправилась:

— Все-все помню, не волнуйтесь: курю и выпить люблю, особенно с симпатичными итальянскими парнями. К тому же всегда не прочь гульнуть с богатеньким «папашкой»! — Она подмигнула Антонелли, но улыбка получилась грустная. Ни путешествие, ни личность Марыси Сташевской, с которой ей предстояло сжиться, девушку далеко не радовали.

По дороге Гвидо действительно не досаждал «попутчице» разговорами. Он поймал радиоволну новостей и, казалось, полностью сосредоточился на передаче.

— Простите, Гвидо, — не вытерпела Кристина, мучимая множеством вопросов. — Я очень беспокоюсь за синьора Антонелли… Ведь то, что он сейчас сделал для меня, скрывая от полиции, грозит, вероятно, большими неприятностями.

— Хм… Синьорина изволила правильно заметить. Откровенно говоря, ваше появление в Риме не украсило жизнь хозяина.

Гвидо глянул на нее в зеркальце и спросил:

— Вас, случаем, не сглазили в детстве? Знаете, бывают такие случаи… Я человек не суеверный, но порой и не заметишь, отчего вся жизнь пойдет наперекосяк… Прошел кто-то мимо, посмотрел недобро, а тут и завертелось — и то не так, и это не эдак…

— Не знаю… — задумалась Кристина. — Вроде все было нормально… Разве только… Нет, нет, глупости.

Она замолчала, рассеянно рассматривая пролетающие мимо деревни, а в памяти вновь возник тот тревожный майский вечер, явивший на подмосковное шоссе незнакомца в шикарном «мерседесе». Ведь и вправду, с Кристиной что-то случилось после встречи с покупателем гиацинтов. Обида и зависть сделали ее одержимой. С каким безрассудным упорством шла она навстречу всем этим бедам, принимая фальшивые подделки за щедрые дары судьбы. Подобно ночной бабочке летела на свет, не боясь опалить свои крылышки… Санта… Его образ следует за ней с того злополучного вечера. Реальный или призрачный, он появляется в ее жизни, принося несчастье. Кто же он в самом деле — обаятельный весельчак, сладкоголосый певец, авантюрист, убийца?..

— Гвидо, можете не отвечать, если сочтете мой вопрос неуместным. — Кристина подалась вперед, положив локти на кресло перед собой, и почти прошептала в щеку водителя: — Что за человек скрывается под прозвищем Санта?

Гвидо лишь недоуменно пожал плечами и неопределенно промычал:

— Я… я могу судить о нем лишь по нескольким встречам на вилле «Тразименто», где он пел для гостей хозяина. Синьор Санта производил впечатление воспитанного человека… К несчастью, внешность бывает обманчива.

— Почему ему понадобилось уничтожать Риту и Вествуда?.. Сплошные загадки…

— Синьорина хочет знать мое мнение? Я имею кое-какие предположения. Гвидо Корто всегда отличался способностями к аналитическому мышлению. — Он даже хмыкнул, вспомнив что-то забавное, и с вызовом посмотрел на Кристину. — То, что я сейчас скажу, относится лишь к моим личным домыслам. Синьор Антонелли не имеет никакого отношения к моей версии. Видите ли, Кристина, у Риты делла Форте был непутевый брат, проклятый отцом и лишенный наследства. Несколько лет назад он исчез… И вот теперь эта странная череда событий — смерть Франко делла Форте, переписанное на дочь незадолго до кончины завещание… Брак Риты с Вествудом и, наконец, убийство. Ведь речь идет, синьорина, о громадном наследстве. Громадном! Да ко всему прочему, еще этот «Голубой принц»…

— Вы полагаете, что Санта — младший брат Риты, озверевший от обиды и жадности?

— А почему бы нет? Случай-то, в общем, заурядный. Небось детективы читать любите? И фильмы страшные смотрите? — Гвидо вдруг засмеялся. — Я тоже. Особенно телесериалы с комиссаром Катанья — «Спруты» разных номеров. Вот и лезут в голову всякие глупости… Только, прошу вас, синьорина, не пересказывайте мои домыслы Стефано. Предупреждаю, он может очень обидеться. Ведь семейство делла Форте — его старинные друзья. Может, и слухи все это, но поговаривали, что в молодости синьора Паола была весьма неравнодушна к Стефано. Да и он… Забудем об этом. Что-то я слишком болтлив сегодня. Люблю южное солнце, да и вообще эти края! Воспоминаний много, кровь закипает…

Он вздохнул и ловко обогнал маячивший впереди трейлер.

«Ему можно доверять», — вспомнила Кристина слова Стефано и сокрушенно вздохнула, увидев Пипо Парфюмо. Вид хозяина кабачка «Лиловая свинья» не располагал к откровенным беседам. Во всяком случае, у человека с такой внешностью трудно было предположить наличие каких-либо добродетелей. Приземистое пузатое тело старика гордо носило слишком большую голову, при взгляде на которую хотелось отвернуться — уж очень неприятным казался его шишковатый, абсолютно лысый череп и багровое мясистое лицо с подробной картой кровеносных сосудов на обвисшей блестящей коже. Маленькие черные глазки поблескивали из-под кустистых бровей хитро и насмешливо. Длинный белый фартук Парфюмо лоснился жирными пятнами в том месте, где отдыхали от энергичной жестикуляции его короткие ручки.

Пока Гвидо шептался с хозяином, Кристина стояла на виду притихших клиентов забегаловки, прикрывая колени плохоньким чемоданчиком. Четверо мужчин, заскочивших перекусить и выпить вина, молча рассматривали яркую блондинку. Рты продолжали размеренно жевать баранье рагу, а глаза с мрачноватой жадностью ощупывали фигуру девушки — по всей вероятности, такие птички сюда залетали редко.

— Парни, — обратился к жующим Парфюмо на южном диалекте, — это моя новая помощница, родня одного дружка, с которым мы воевали еще в большую войну. Она полька, по-нашему понимает плохо. Но глупостей не позволяет. Запомните сами и передайте другим. Кто с первого раза не поймет, будет иметь дело со мной.

Старик снизу вверх глянул на Кристину и легонько шлепнул ее по заду:

— Пошли ко мне, сладкая, поговорить надо.

Миновав грязный темный коридорчик, они оказались на кухне, полной густого чада от шипящих на дровяной плите сковородок.

— Слышал, ты у нас ненадолго, — сказал старик, помешивая в большой кастрюле что-то бурое, пахнущее красным перцем.

— Угу, — сделав туповатое лицо, отозвалась Кристина.

— Говорят, можешь помочь на кухне бесплатно. Посуду перемыть, овощи почистить.

— Угу, — согласилась Кристина, снабженная Стефано небольшой суммой на проживание.

— Значит, стол и койка тебе дармовые будут. — Парфюмо осторожно втянул губами горячую жидкость с ложки и удовлетворенно причмокнул. — А еще говорят, что полицейских не любишь.

Старик, не глядя на Кристину, вывалил в кастрюлю жарившийся на сковороде лук.

— Не люблю, — согласилась Кристина, насупившись. Что известно этому багровому старику, о чем шептался с ним Гвидо?

Закончив с соусом, Парфюмо отер руки о фартук, звонко шлепнул гостью по заду.

— А где их здесь взять, полицаев? — хитро подмигнул он. — Здесь люди сами свои вопросы решают. Прошлым летом один чудило надумал сети в чужом месте ставить. Отрезали ему яйца. Свои же парни — тихо, мирно, чтобы наука была… Да ты не дрожи, красивая. Подбери ухажера покрепче, а с другими ни гугу. Бо-ольшие неприятности могут случиться. — Он погрозил Кристине длинной ложкой, с которой капал соус, и девушка смущенно потупилась. — Иди к той синьоре, что белье во дворе развешивает, она тебе уже апартаменты приготовила. Зара ее зовут. Хозяйка моя, стало быть, — твоя госпожа. Очень строгая и набожная женщина…

Эй! — окликнул Парфюмо удаляющуюся девушку. — Здесь недавно по телевизору интересную картину показали: одна русская шлюшка из тюрьмы сбежала, да еще конвоира пристукнула. Кровищи — как на скотобойне! — Толстяк зашелся хрюкающим смехом, и Кристину вдруг осенила догадка: «Лиловая свинья» — это и есть сам Парфюмо. Как бы лестно ни отзывался о нем Антонелли.

Слов женщины, говорившей на диалекте, Кристина почти не понимала. Приходилось объясняться жестами. Да, в этих краях она почувствовала себя путешественницей, попавшей в экзотическую глухомань.

Здесь все было непривычно и живописно. Январь — а вокруг преисполненное радости жизни цветение. Темно-зеленый глянец апельсиновых рощ и бархатисто-серебряная листва зарослей олив покрывают склоны холмов, а виноградники кажутся полосатыми ковриками, наброшенными на каменистые уступы, спускающиеся к морю. В крошечных долинах, заросших мягкой травой, бродят отары, на серой гальке побережья сушатся перевернутые кверху дном лодки, развешана паутина рыбацких сетей с большими бусинами стеклянных шаров, служащих поплавками. Море называется Тирренским и соединяется узким Мессинским проливом с Ионическим. Там, за проливом, в золотисто-голубой дымке прячется знойная загадочная Сицилия.

Дома в деревеньках, спускающихся к заливу, выстроены из белого камня. Чудом прилепившись к скалам над бухтой, они образуют единое целое, наподобие пчелиного улья или древесного гриба, облепившего ступенчатыми наростами старую кору.

«Лиловая свинья» расположена на самом верху деревеньки, неподалеку от проходящей вдоль побережья автострады. В отличие от нижних кабачков и тратторий, предназначенных для рыбаков и гостей, прибывающих с моря, «Свинья» — место встречи погонщиков и пастухов, а также придорожная забегаловка, куда заскакивают водители машин, развозящих овощи, фрукты, молоко, сыры и прочие сельхозпродукты. Это почти всегда «свои люди», чужаки в такую глушь забредают редко. Их не любят и опасливо сторонятся.

Комната Кристины оказалась в старом амбаре, где в летний сезон жили наемные работники Парфюмо, помогавшие возделывать большой огород. Густо разросшийся сад скрывал приземистое, сложенное из разномастных валунов строение от посторонних глаз. В тени огромных деревьев грецкого ореха, едва начинавших зеленеть, было прохладно и сыро, а на разогретой солнцем каменистой тропинке, словно рассыпанные драгоценности, дремали большие сине-зеленые мухи.

Амбар под соломенной крышей казался заброшенным и безопасным. Это обстоятельство больше всего радовало Кристину — здесь она могла уединиться и даже запереть тяжелую дощатую дверь ржавой задвижкой. Оконце с треснутыми мутными стеклами в прогнивших рамах казалось менее надежным. Но поставленные на подоконник Кристиной ряды пустых бутылок должны были предупредить об опасности, если кто-нибудь задумал бы проникнуть сюда ночью. По крайней мере, она успеет проснуться от грохота, прежде чем ее придушат.

Пугливость, настороженность помощницы Парфюмо сразу бросались в глаза. Марыся Сташевская сторонилась всяких знакомств, проводя свободное время в своей каморке. Она вообще старалась не показываться на глаза посетителям, предпочитая возиться на кухне с грязной посудой или заниматься на задворках стиркой.

Взбивая пену в большом оцинкованном корыте, закрепленном на массивных козлах, она порой замирала, словно прислушивалась к чему-то. В эти минуты мысли Кристины растекались, теряя ориентиры, и ей начинало казаться, что именно так сходят с ума. Живая, ощутимая до мелочей, чужая жизнь пугала реальностью материализовавшегося кошмара. Это солнце, кусты, холмы, морская синь на горизонте, толстая жена Парфюмо, пахнущая чем-то кислым, явно сторонящаяся, всякий раз делающая брезгливую гримасу, отдавая ей короткие распоряжения, — что это, сон наяву? Но какова же тогда явь — подлинная ее, Кристинина жизнь? Московская пятиэтажка, римская тюрьма, скромная гостиница «Парма», роскошные владения Антонелли — где находятся они: в реальности или в ее воображении?

Почему-то отчетливо всплывал в памяти быстрый, как удар, взгляд Надин-Белоснежки, узнавшей о контракте подружки с «Каратом», и ее наморщенный, то ли пренебрежительно, то ли завистливо, носик. «Миллионы ты там грести не будешь — и не мечтай. Там таких, ищущих, пруд пруди. Но вот со здоровым сексом проблем наверняка не будет. Уж чего-чего, а темперамента тамошним черножопеньким не занимать», — заверила она Кристину на прощание. Смешно. Уж в гадалки Надьке лучше не соваться. Ночь с Элмером, одна, правда, очень желанная, и садистские надругательства Рино — богатая любовная практика, ничего не скажешь! Элмер умер, не сумев даже привязаться к ней, но успел затянуть на шее русской подружки тугую петлю. От этой мысли по коже пробегали мурашки, и Кристина затравленно озиралась, отчетливо представляя огромное бронзовое тело, возникающее рядом.

Стряхивая наваждение, она заставляла себя собраться, произнося мысленно что-то совсем простое, родное, детское. «В лесу родилась елочка…» — мысленно декламировала Кристина, стиснув зубы и пытаясь преодолеть мутящий рассудок страх. Затем продумывала заново всю случившуюся с ней историю, стараясь выискать в ней оптимистические моменты и хоть какой-то логический смысл.

«Все к лучшему, — твердила себе Кристина. — Эти сказочные, затерянные в южной глуши края — не ссылка, а награда. И обещание победы». Как пишут путеводители, изученные Кристиной у Стефано накануне отъезда, природные и климатические условия в этих краях «отличаются покоряющим своеобразием». Теплый воздух какого-то особого вкуса, смешавший запахи моря и пробуждающейся земли, которая никогда не ведает зимней спячки. Летом здесь будет пекло — раскаленный камень, выжженные солнцем склоны и млеющее в жарких испарениях море. Еще бы, ведь «носок» итальянского «сапога» немного севернее Туниса и Алжира. Сейчас здесь +18˚, морская синь до горизонта, манящая тем сильнее, чем настоятельнее заявляла о себе потребность в хорошей бане.

Через три дня работы на жаркой кухне Кристина почувствовала, что покрылась слоем грязи и пота. На вопрос работницы о возможности помыться Парфюмо пренебрежительно хмыкнул: «Вон в саду бочка. Бери ведро и тащи в хлев. Воды пока не жалко. Это летом буду по капле считать. Но к лету, того, упорхнешь, значит…» Он окинул Кристину таким цепким масляным взглядом, что ей стало ясно, — недаром здесь у восьмидесятилетних стариков ребятня пузатая бегает.

— Я не прочь приласкать тебя, сладкая. Как-нибудь вечерком. Моя хозяйка к сестре гостить уезжает. У меня пластинки есть хорошие. И заплачу, конечно. Парфюмо никогда не скупится для такого дела, и силенки еще имеются. — Он смачно ущипнул ее пониже спины, подтверждая свои слова.

— Спасибо. Потом. Я еще не привыкла… Устала… — пробормотала работница невпопад, пряча сверкнувшие отвращением глаза.

Для купания Кристина выбрала вечерние часы, когда перед ужином в забегаловке наступало затишье и хозяева отдыхали в доме. Два ведра, кружка и кусочек хозяйственного мыла — вот и все, что заменило ей ванну. Но и это было настоящим блаженством для истомившегося по воде тела.

Дверь в хлев не запиралась, пол застилала солома, сгнившая в глубине и еще сухая, золотистая, сверху. Сквозь щели в крыше, набранной из узеньких дощечек, проникали полоски света, на потолочных перекрытиях возились, тихонько воркуя, голуби. Кристина намылилась и с удовольствием облилась прохладной водой. Потом, опустившись на колени, намылила длинные волосы, жалея, что не остригла их накануне бегства. Искушение отделаться от обременительной шевелюры было велико — перед кем ей теперь щеголять? Ведь не фотомодель, а скорее каторжница, значит, и замашки иные. Но Кристине казалось, что именно с этого незначительного шага начнется ее капитуляция перед обстоятельствами. Нет, Марыся Сташевская останется Кристиной Лариной до тех пор, пока хватит сил сопротивляться отчаянию. Она яростно намылила слипшиеся, упавшие на солому длинные пряди.

Несколько раз Кристине послышалось, что за стенами хлева кто-то ходит, перешептываясь и хихикая. Но теперь с ней так бывало частенько — тени, шорохи, звуки, — все пугало и настораживало. «Глупости! Надо успокоиться и хорошенько помыться», — успокаивала себя Кристина, сдерживая дрожь и желание немедленно скрыться, спрятаться в своей каморке. Нарочито медленно она облилась из ведра и откинула назад мокрые волосы. В дверях, мерзко улыбаясь и протягивая ей дрожащей рукой замусоленную купюру, стоял Парфюмо.

— Уйдите! Прочь! — крикнула девушка, натягивая на мокрое тело ситцевое платье. Но старик и не думал уходить, больше того, рядом с ним появилась огромная фигура местного пастуха, слывшего юродивым.

— Кьямо тоже дает тебе деньги. Не брыкайся, малютка, мы только немного поиграем, а ты сможешь купить себе красивое платьице и конфетки. Правда, Кьямо? — Старик двинулся к ней, а за ним, растопырив руки и разинув слюнявый рот, шагнул бородатый дебил.

— Прочь! — Кристина запустила в старика ведром и, толкнув коленом не ожидавшего нападения гиганта, выскочила в сад.

Первым ее желанием было скрыться в горах, но девушка быстро сообразила, что омерзительные деревенские кавалеры куда безопаснее неведомых убийц, идущих, возможно, по ее следу. По сравнению с Рино Бронзато свиноподобный Парфюмо и даже полоумный пастух выглядели комически. «Уж этих-то прохиндеев Марыся сумеет раскидать за милую душу!» — убеждала себя Кристина, стуча зубами от страха и холода.

Она заперлась в своей комнате, приняв все меры предосторожности: проверила ограждение из пустых бутылок на окне и положила под подушку украденный на кухне нож.

Вскоре послышались шаги и шипящий голос Парфюмо под дверью:

— Ты разбила мне голову, чертовка! Мою старую, глупую голову. Парфюмо ведь сразу понял, что ты за птица… Ступай на кухню, а завтра можешь убираться туда, откуда явилась, — в вонючую каталажку, в тюрягу, грязная шлюха!

Кристина затаилась, а когда хрюканье, означающее язвительный смех, утихло, натянула вязаную кофту и по уши залезла под одеяло. Никуда она не пойдет — и в темном саду, и в харчевне страшно. Она совсем одинока, и скоро, наверно, явятся полицейские и увезут беглянку в самую мерзкую тюрьму, предназначенную для отъявленных злодеев.

От голода Кристину слегка мутило — с раннего утра она не съела ни крошки. Она свернулась в клубок под ветхим одеялом, не отрывая глаз от темнеющего окна, за которым таилась опасность. А когда тело стал сотрясать озноб, попыталась запеть: «Степь да степь кругом, путь далек лежит…» Странно звучали здесь слова русской песни про глухую морозную ночь. Снег, снег — мягкий, теплый, как пуховый платок. Печально завывающая, убаюкивающая метель… Только что-то сильно впивается в горло, сдавливает губы… Она открывает глаза и пытается закричать. Но рот стянут чем-то тугим, а в густом мраке кто-то очень сильный, пахнущий потом, скручивает ей за спиной руки. «Кьямо! — догадалась Кристина. — Дебил вернулся, чтобы изнасиловать меня!» Она согнула колени, собираясь ударить нападавшего. Но тот ловко поймал ее ноги и стянул щиколотки веревкой. Затем на голову Кристины обрушилась вонючая мешковина и тяжелый кулак. В глазах бенгальскими огнями рассыпались искры, и все поглотила тьма…

Она пришла в себя от свежего ночного воздуха и острой боли — кто-то резко сорвал пластырь, стягивавший губы. Кристина вскрикнула, ощутив во рту солоноватый привкус крови.

— Ничего, пусть поорет — здесь хоть сотню монашек перетрахай, никто не услышит. — Гнусный голос, отсутствие диалекта, сильные пальцы, шарящие по Кристининой груди.

— Погоди, кайф портишь! — отозвался другой, помоложе, тоже, видимо, не из местных. — Здесь где-то наш приятель сопит — доставим мальчику напоследок хорошенькое удовольствие.

— Эй, ублюдок, ты жив? — позвал молодой. — Жаль, темнота, да мы постараемся к тебе подкатить. Не обидим. Любишь смотреть киношку с порнушкой? Сейчас будет! — Он захихикал. — Тащи-ка сюда крошку, Дылда!

Кристину за ноги отволокли куда-то по каменному полу, присыпанному сеном. Во мраке, чуть осветленном лунным светом, пробивающимся в заколоченное окно, глаза смогли различить неподвижное связанное тело, к которому ее бросил один из бандитов. Плечом Кристина ощутила тепло, исходящее от жертвы, — слава Богу, не труп!

— Вы живы? — прошептала она.

— Живехонек и ждет представления. Я готов, нежная моя! — Один из бандитов, рухнув на Кристину, рванул на ней платье. Она закричала, пытаясь сопротивляться связанными ногами.

— Так не годится, в очередь, сынок! Я первый. — Нападавшего оттолкнул дружок постарше.

Кристина услышала звон пряжки на ремне: встав над ней на четвереньки, мужчина лихорадочно расстегивал брюки.

— Нет! — завопила она и тут же сжалась от криков и боли.

Бандит отлетел в сторону, сбитый ударом: человек, лежавший рядом с Кристиной, исхитрился лягнуть его связанными ногами, задев по коленям и девушку.

— Сука живучая! Жаль, не пристрелили сразу! — взвыл опрокинутый насильник и, подняв с пола камень, обрушил его на голову пленника.

Кристина услышала жуткий тупой звук — лежащее рядом тело обмякло, навалившись на нее. Ее спасителя убили — теперь она целиком в руках бандитов. Крик, вырвавшийся из ее горла, был страшен. Рванувшийся к ней Дылда наткнулся на что-то, глухо ухнула канистра — запахло бензином. Он в сердцах ударил Кристину ногой и длинно выругался.

— Эй, что за бардак! — заглянул в двери третий, видимо, главный. — Говнюки вонючие, поразвлечься решили?! Где канистра? Что?! — Он пинками вытолкал дружков из сарая и с силой захлопнул дверь. Кристина слышала, как лязгнул металлический засов и бандиты, отчаянно переругиваясь, удалились. Облизав пересохшие, израненные губы, она тихо застонала.

— Ты жива? — послышался рядом хриплый мужской голос. — Страшно повезло, я, кажется, тоже… Меня связали и бросили здесь еще утром… Ой… в голове дырка… И безумно хочется пить…

— Кто вы? Что происходит? Что им надо от нас? Кто эти люди?

— Ты в полном порядке, крошка. Столько вопросов — как у профессора на экзаменах или в телевикторине… — Мужчина перевел дух. — Могу прояснить в общих чертах ситуацию: эти ребята, не знаю, кто они, собираются нас поджарить. Почему-то непременно вдвоем и обязательно на костре… Может, секта такая… Как бы жертвоприношение…

— Я слышала, как тот, что главный, послал кого-то за бензином. Свой запас они, кажется, разлили… — Кристина говорила спокойно, страх пропал — теперь ей было все равно.

— Ты ранена?

— Кажется, нет. У меня связаны руки и ноги, я совсем не чувствую пальцев… И губы болят.

— Значит, жива и способна принять участие в цирковом шоу… Для начала постарайся подсунуть свои ручки к моим губам… Эй, шевелись, даже если ты испытываешь тягу к самосожжению, меня-то спасти должна. С насильниками тебя вроде бы теплые чувства не связывают. Или я зря старался, разогнав кавалеров?

— Спасибо… Только я словно во сне — ничего не понимаю и ничего не чувствую…

— Это шок. Встряхнись, детка. Подумай обо мне — мне просто до зарезу необходимо выжить и рассчитаться с этими ребятами.

Кристина повернулась спиной к своему соседу, согнулась, подставляя ему связанные кисти. Она почувствовала его горячие губы на своей коже и взвизгнула от укуса.

— Извини, зубы соскочили. Неудобно очень…

Кристина зажмурилась, молясь о том, чтобы веревки оказались незнакомцу по зубам. И вот она, превозмогая боль, пытается пошевелить освобожденными руками. Затекшие мышцы, онемевшие пальцы…

— Скорее, скорее, детка! Финиш совсем близко. Развязывай свои ноги! — прохрипел мужчина.

Кристина никак не могла распутать затянутый узел. Ногти ломались, пальцы ныли от боли.

— Не получается! — взмолилась она со слезами.

— Тогда попытайся развязать мои руки.

Они перекатились по соломе. Мужчина встал на колени, склонив голову, как на эшафоте. Зубами и руками Кристине удалось справиться с узлом, и незнакомец тихо заскулил, разминая затекшие кисти.

— Боже, я провалялся почти сутки. У них в машине, потом здесь.

Он живо справился с веревкой на ногах и помог Кристине. Взявшись за руки, они поднялись, испытывая страшную боль в ступнях.

— Ничего, детка. Сдержи вопли восторга. Мы почти живы. Попробуем выбраться, только надо действовать очень тихо. Сарай наверняка сторожат. — Опустившись, он нащупал камень. — Тот самый, которым меня пристукнули. Как раз сгодится.

— Это же очень ветхий сарай, — прошептала Кристина. — Смотри, щели светятся и какая-то лестница на чердак!

Она ощупью поднялась наверх и с восторгом обнаружила открывшуюся прямо в звездное небо дыру полукруглого окна. Внизу было тихо. И в тишине отчетливо раздавалось ритмичное посвистывание — карауливший их детина пытался исполнить штраусовский марш.

— Останься здесь. Я разведаю ситуацию. — Мужчина вылез в окно и бесшумно скрылся за углом сарая.

«Вот и все. Больше я его никогда не увижу», — подумала Кристина.

— Порядок! — раздался под окном еле слышный шепот. — Свешивайся на руках, а я тебя здесь поймаю. Да потише. Я только слегка оглушил этого парня.

Кристина вылезла из окна и, вцепившись руками в край рамы, попыталась спустить вниз ноги. Пальцы цеплялись за доски, стараясь удержаться, но это оказалось непросто — сдерживая вопль, она рухнула вниз.

— Ого! Упитанная крошка. Чуть не задавила. — Поймав ее в охапку, мужчина едва удержался на ногах. И вдруг, уронив голову на плечо Кристины, ослаб.

Она подхватила и крепко прижала к себе теряющего сознание спасителя. Со стороны они были похожи на влюбленных, слившихся в страстном объятии. Но любоваться нежной парой никому не пришлось: оглушенный сторож лежал неподалеку, раскинув руки, в которых не было оружия.

Кристина потерла виски незнакомца — под пальцами обнаружилась колючая щетина. Он застонал, замотал головой, приходя в себя, и тут же оттолкнул девушку.

— Что зеваешь, балда? Сейчас здесь будет костер!

Схватив Кристину за руку, он потащил ее к ближайшим кустам, за которыми черной стеной поднимался склон холма, покрытого виноградником.

В ночной тишине со стороны покинутого сарая раздались тревожные голоса, вопли. Беглецы с удвоенной силой припустились вверх, карабкаясь по камням.

— Я больше не могу! — взмолилась Кристина, падая на землю. Ее спутник опустился рядом.

— Они нашли караульного, которого я двинул камнем по голове, да еще позаимствовал у него пистолет. Черт, надо было оттащить парня в кусты! Я туго соображаю — эти сволочи здорово меня оглоушили. Пощупай здесь. — Мужчина положил руку Кристины себе на затылок. — Ай! Что там? — Хриплый голос незнакомца дрогнул.

— Огромная шишка и, кажется, кровь. У тебя может быть сотрясение мозга.

— И заражение крови, и ларингит… Черта с два! Я выживу и буду здоровехонек, еще столько дел впереди… Вот глотку жалко — горло совсем надорвал, поорать пришлось… Смотри!

Внизу с треском взметнулось яркое пламя, осветив все вокруг. Беглецы притаились за валуном, не веря своему спасению. Что за чудо помогло им избежать гигантского костра? В воздух взлетали клочья горящей соломы, что-то часто взрывалось, рассыпаясь искрами, к звездному небу тянулся столб черной гари.

— Слышишь, мотор! Они уезжают. Видать, решили, что сожгли нас… Невероятно… Кто-то оберегает нас свыше. Или за тебя хорошо молятся, детка. — Он окинул взглядом Кристину, и она поспешно стянула на груди разорванное платье. Лицо незнакомца покрывала густая растительность, левый глаз странно блестел из-под оплывшего лилового надбровья. — Ладно, не будем жалеть себя и друг друга. Предстоит небольшая пробежка по пересеченной местности. За мной, спасительница!

Спутник Кристины отлично ориентировался в темноте, и скоро они оказались на тропинке, ведущей вниз. Но передохнуть не пришлось.

— Скорее, детка, расслабляться нельзя. Скоро начнет светать и нас могут заметить пастухи. А это, считай, сообщение по центральному радио. Здесь новости расходятся быстро. — Он подхватил Кристину под руку. — Осталось совсем немного. Я знаю одну отличную нору. Нам надо спрятаться и переждать до следующей ночи. Хорошенько все обдумать.

— Обдумать? — Кристина вздохнула. — Я занимаюсь этим целый месяц. Но чем дальше, тем меньше понимаю.

— Замолкни, береги силы. — Спутник помог Кристине взобраться на большой камень и прижал к себе. — Не смотри под ноги — голова закружится. Смотри вокруг — красота — сильный допинг. Отличный транквилизатор.

Кристина не могла не ахнуть — перед ними расстилалась бескрайняя черная гладь, играющая серебряной чешуей. Запах моря и горькой полыни усиливал ощущение простора и свежести. Летать, летать! В этой прозрачной, торжественной глубине так просто, так чудно летать!

— Хлебнула радости? На этом пока прервемся. Дай руку, нам предстоит очень крутой спуск! — строго предупредил мужчина, и скоро Кристина поняла, что попала в жуткую переделку.

Под ногами обрывалась почти отвесная скала, изрядно поросшая колючими, наподобие ежевичных, кустами. Внизу, в головокружительной бездне, атласно лоснилась кромка прибоя. Нежно шелестела о гальку волна. Лежащая кверху дном рыбацкая лодка казалась игрушечной, как с крыши десятиэтажного дома.

— Нет, я не могу. Я боюсь высоты. У меня содраны ступни, колени, локти… Оставь меня… Я передохну и потихоньку спущусь сама…

— Не хнычь. Дважды в ночь не умирают, а поскольку наши тела сожжены вместе с сараем, здесь только невесомые, бесстрастные души! Держись за меня, я здесь уже сто раз все облазил и, как видишь, цел.

— Прошу тебя… Я действительно лучше останусь здесь!

— Вот еще! Чтобы по твоему висящему среди кустов хладному телу определили мое убежище?! Дудки. Не прикидывайся неженкой. За домашними куколками не охотятся бандиты. И их не разыскивает полиция. Смелее, хватит ломаться! — Мужчина подтолкнул ее в спину и, спрыгнув на уступ, подал руку.

Кристина не упала. От злости и от боли она, очертя голову, ринулась дальше. «Разобьюсь — и ладно! Прекрасный конец — лежать у волны с проломленной башкой. Жаль только, так и не узнаю финал всей этой истории… Да и черт с ней!» — Кристина поскользнулась, скатываясь вниз.

— Эй, ты уж слишком торопишься. Здесь метров тридцать, — проворчал спутник, и Кристина почувствовала, как ловко и бережно подхватили ее сильные руки.

Они рухнули на прибрежную гальку совершенно обессиленные. Кристина зализывала языком сбитые колени и ссадины на руках, пыталась вытащить зубами занозы. Но ранки еще сильнее саднило.

— Иди быстрее, окунись. А то завтра все распухнет и воспалится — здесь пыль и кустарник очень жгучий, — посоветовал незнакомец и, не дожидаясь ответа, сбросил с себя одежду.

Он не стал плавать, а несколько раз окунувшись с головой недалеко от берега, вышел. Подхватил брюки с рубашкой и направился к нависающей над морем скале. Черная тень растворила его силуэт.

У Кристины не было сил подняться. Превозмогая себя, она стянула лохмотья, оставшиеся от платья и кофты, скрутила на макушке волосы и вошла в воду по самую шею. На секунду перехватило дух от холода, в голове прояснилось. Она выбежала на берег, лязгая зубами, и попыталась закутаться в остатки одежды. Словно в полынье искупалась, наверно, не выше десяти градусов!

— Иди сюда! Тихо! — Кристину подхватила знакомая уже рука и повела за собой в бархатистую, беспросветную темноту. — Осторожно, теперь шагай, чувствуешь ковер? Падай!

Ноги Кристины действительно ощутили что-то восхитительно мягкое, сухое, пружинистое.

— Это водоросли. Зарывайся поглубже и постарайся молчать. Мне надо хоть немного поспать. Не бойся, здесь мы в безопасности… А завтра мы… мы… — Кристина с удивлением услышала, что мужчина задышал ровно и глубоко, как дышат спящие.

Она опустилась на ощупь в мягкие, резко пахнущие йодом водоросли и, свернувшись клубочком, постаралась потеплее укутаться этим цепким войлоком со всех сторон.

— К тому же они еще и лечебные. Сплошной йод, — пробурчал во сне незнакомец, и Кристина почувствовала, как проваливается в спасительный, крепкий сон…

…Она проснулась от холода и не могла понять, где находится. Куча черных рыхлых лохмотьев почти забивала узкий вход в пещеру, вернее, каменную нору. Свет едва пробивался сюда, но даже в полумраке она увидела, что лежит в обнимку с бородатым мужчиной, прижавшимся к ней теплым, облепленным водорослями телом. Черные кудрявые волосы всклокочены, сквозь дыру в рубахе торчит плечо с кровавой ссадиной. Кристина слегка отстранилась, чтобы рассмотреть лицо своего соседа по постели, и замерла. Так вот почему ей показался знакомым этот измененный хрипотой голос! Даже густая щетина, покрывавшая щеки и подбородок спящего, не оставляла сомнений в том, что Кристина провела ночь в обнимку с убийцей. На ее плече, изредка вздрагивая и что-то бормоча на южном диалекте, спал Санта.

3

— Не понимаю, почему ты не убил меня сразу, а приволок сюда. Или ты еще не знаешь, что мне известно все? — Кристина задала этот вопрос сразу же, как только глаза разбуженного прояснились.

Озираясь и ощупывая ушибленный затылок, парень наконец осознал реальность, и она ему понравилась. Избитая, оборванная девушка склонила над ним опухшее злое лицо.

— Мне известно все про тебя, Санта! Ты убийца, ты настоящий подонок, мразь!

Парень поймал взметнувшиеся над ним кулачки.

— Можешь покончить со мной, теперь все равно! — кричала Кристина, сотрясаясь от негодования. — Вначале ты подставил меня Рино, затем уничтожил Риту и Элмера… Ты получил бриллиант, ублюдок?..

Она беспомощно затихла, исчерпав запас известных ей итальянских ругательств. Отпустив запястья девушки, Санта оттолкнул ее на кучу водорослей.

— Это тебе сообщили в полиции? Значит, они решили свалить дело на меня, — криво усмехнулся он.

— Тебя узнал Элмер. Он признался в этом Стефано перед тем… перед тем, как покончить с собой.

— Вествуд мертв?! — Санта, резко вскочив, схватил Кристину за плечи. Но, сморщившись от боли, сел. — Давай поговорим без драки.

Он сгреб водоросли и прилег на них, осторожно опустив голову. Теперь Кристина недоумевала, как смогла узнать этого малознакомого человека, — так сильно он изменился с момента их встречи в охотничьем домике. Перед ней лежал измученный, давно небритый мужчина с ввалившимися блестящими, словно в жару, глазами. Ничего общего с элегантным, самоуверенным тенором, певшим для гостей Антонелли. Но это он выманил у ничего не подозревающей дурочки «Голубого принца» и теперь скрывается от сообщников Рино. А Вествуд? При чем здесь он? Бедная беременная Рита!..

— Можешь торжествовать — Элмер убил себя, ничего не сказав о тебе полицейским. Главная виновница перед законом по-прежнему я. Но я теперь знаю правду! — Кристина нащупала под рукой острый обломок камня. Ведь даже такому обессиленному парню ничего не стоит разделаться с ней. Страшна не смерть — противно и больно уйти, не дождавшись возмездия.

Ах, как хотелось расквитаться за все мучения тюремной жизни, за гибель хороших, ни в чем не повинных людей! Гнев парализовал Кристину, она молчала, слыша, как в тишине бьется о гальку волна.

— Так… Если Элмер промолчал, почему же тогда тебя выпустили из тюрьмы, девочка? — еле слышно спросил Санта.

— Он просто поторопился, не смог пережить гибель Риты… И выстрелил себе в голову! — Кристина метнула уничтожающий взгляд на убийцу, но тот выглядел безучастным и слабым. Возможно, притворялся, оценивая ситуацию. — А я сбежала. Вернее, меня спасли друзья. Напали на полицейскую машину накануне суда… Правда, я не знаю, кого благодарить — мой спаситель погиб в перестрелке. Это был совсем не известный мне человек… А я умчалась к Антонелли, моля о помощи.

— И мужественный Стефано защитил тебя. Как же! Невинная жертва, попавшая в клетку вместо проклятого Санты!

— Стефано спрятал меня у себя в доме, потом с фальшивыми документами отправил сюда. Он сильно рисковал, помогая мне, и поклялся своими руками прикончить убийцу!

— То есть меня? — Санта усмехнулся и сел, привалившись к стене. — Значит, теперь твое спасение зависит от того, сумеешь ли ты доставить меня в полицейский участок?

— Выходит, так. К сожалению, это у меня вряд ли получится. Те, кто вчера устроил костер, действуют быстрее.

— Тогда просто добей меня из чувства справедливости. Покарай за гибель своего любовника. — Санта достал из кармана брюк и бросил Кристине пистолет. Отшатнувшись, она в ужасе смотрела на поблескивающий в черных водорослях металл.

— Ну, что же, давай, не робей! Ведь тебе не впервые, крошка! — подначивал ее ухмыляющийся Санта.

Кристина осторожно взяла пистолет.

— Где здесь предохранитель и куда нажимать?

— Подними рычажок вверх, чтобы щелкнул. И жми пальцем на курок… Лучше это сделать не здесь — могут обвалиться камни. Выйди из пещеры и целься. Здесь всего два метра, трудно промазать… В Вествуда ты, правда, стреляла в упор…

— Я?! — Кристина опешила от такого обвинения. — Ты… ты… — Ее губы задрожали, она пятилась, изо всех сил двумя руками сжимая перед собой пистолет…

— Ага, тебе обидно, больно? А ведь тебя уже целый месяц пытают недоверием, презрением, несправедливостью! — Взгляд Санты гневно сверкал. — Почему же ты так просто сваливаешь этот нечеловеческий поступок на меня? Потому что тебе сообщил Антонелли? А если Стефано зачем-то солгал, или Вествуд ошибся, да, может, просто каким-то образом в его помутившемся сознании слился образ Санта-Клауса с пистолетом и мое прозвище? Да я и не был знаком с Элмером толком… Ой… — Санта вновь опустился на пол, сжимая руками голову.

Кристина молчала, лихорадочно пытаясь составить логическую картину из обрывочных фактов. Но слишком много звеньев отсутствовало, слишком многие вопросы не имели ответа.

Взвесив пистолет на ладони, Кристина протянула его Санте:

— Предпочитаю получить пулю в затылок, а не быть удушенной или утопленной. Ведь мне не миновать расправы — если ты убийца, то должен убрать свидетеля, если считаешь виновной меня, то можешь не сдержать ненависти…

Санта забрал оружие, заметив, что холодный металл примагничивал взгляд девушки, в котором застыла обреченность.

— Послушай, детка, тебе не нужны мои заверения… Но я клянусь, — жизнью своей, кровью, памятью погибших родителей, — это сделал не я. — Санта сжал в своих руках ее прохладные, безжизненные ладони и твердо посмотрел в широко раскрытые глаза. Кристина не отстранилась, не отвела взгляд.

— Мне все равно. Теперь уже все равно. Слишком много потерь, — прошептали припухшие, с запекшимся кровоподтеком губы. — Если ты невиновен, значит, виновата я.

— Нет, нет, детка! Человека, которого правосудие готово упрятать на всю жизнь за решетку, не стали бы сжигать… Да и вызволять из тюрьмы… Ты что-то знаешь, девочка, и кому-то это не нравится… А поскольку мы были приговорены к сожжению вместе, значит, это не я. Поняла? — Санта встряхнул застывшую девушку. — Мы оба не виновны, мы оба — под подозрением, и поэтому-то нас и хотели убрать… Ты знаешь этих людей?

— Нет. Я не видела никого. Меня связали, оглушили чем-то и увезли. Я пришла в себя только в сарае, — механически пробормотала Кристина.

— Ладно. — Санта решительно сел. — Пора выздоравливать и браться за дело. Вот невидаль — проломленная башка! Я в детстве с этих горок и не так падал. Пошли-ка на солнышко. Только тихо, совсем тихо! — Он выглянул из пещеры и потянул Кристину за руку.

В глаза резко ударил солнечный свет. Вход в нору загораживал десятиметровый валун, вздымавшийся прямо из воды и образовывавший нечто вроде маленького грота: три-четыре квадратных метра мелкой гальки, которую уже золотил солнечный луч, и «бухточка» размером с садовый бассейн.

— Это наши владения. Здесь нас не видно ни с берега, ни с моря. И ни шагу в сторону, пока не стемнеет. В этих краях много рыбаков, а с горы все побережье видно как на ладони. Так что лучше вести себя смирно — солнечные ванны, водные процедуры, беседа… Больше, увы, не могу предложить ничего. И, знаешь… заключим пакт о выживании. Постараемся выбраться отсюда живыми, о'кей?

— Я ничего не ела уже сутки. И очень хочу пить. — Кристина присела на камень, подставив солнцу лицо.

— Не беспокойся о пустяках, крошка! Ты же попала на отдых с бандитом! Горячий завтрак и кофе не обещаю, но от голода ты со мной не умрешь. — Санта решительно снял рубашку, футболку и брюки и, взявшись за резинку трусов, помедлил. — Эй, давай договоримся — здесь не слишком жарко и белье мочить глупо. В диком месте — дикие нравы. Я раздеваюсь, и ничего не буду иметь против, если тебе понадобится сделать то же самое. Можешь отвернуться.

Кристина закрыла глаза, слушая тихий шелест воды и затем фырканье. Вздрогнув, она огляделась, но не увидела ничего страшного: в бухточке плескался Санта, подныривая под камни.

— Смотри! — сказал он почти беззвучно и поднял над водой набитую чем-то футболку.

Кристина демонстративно отвернулась и просидела так, пока, осыпая ее спину брызгами с мокрых волос и отфыркиваясь, Санта не облачился в свой костюм — изодранные грязные джинсы и цветастую рубаху бывалого бомжа.

— Ну, как? — Развернув футболку, он с гордостью продемонстрировал трофеи. — Думаю, для начала хватит. Не понимаю, ты что, не любишь устриц?!

— Пару раз ела вареных. Без всякого удовольствия… — вяло отозвалась Кристина, осматривая черные раковины.

— Ах, речь уже зашла об удовольствии… Помнится, полчаса назад кое-кто задумывался о самоубийстве…

Кристина вспыхнула, разозленная его проницательностью.

— Это не твое дело. Мы всего лишь попутчики.

— Товарищи по несчастью, скованные одной цепью… Цепью жутких загадок и смертельной опасности. И, что интересно, сразу двое убийц! — Санта шутил, явно довольный предстоящим завтраком. Он разложил ракушки на солнце рядом с мокрой футболкой. — Еще не слишком печет. Нам придется подождать, пока эти деликатесы не приоткроют от тепла створки. Я займусь напитками, можешь окунуться. Если честно, вид у тебя жуткий. — Закатав до колен штанины, Санта скрылся в пещере.

Кристине и самой не терпелось погрузиться в прозрачную, как стекло, пронизанную косыми лучами утреннего солнца воду. Узкие солнечные дорожки пробивались в расщелины валуна, пронизывая прозрачную воду до самого дна. Жаль только, что теплой эта «купальня» не была. И все же она с удовольствием сбросила плачевные остатки своего платья и погрузилась в сказочную ванну со стайками мелких рыбешек и гирляндами ярко-зеленых водорослей, извивающихся у камня. Обидно, что нельзя поплавать, разогреться! Но какое блаженство! Ноющая боль от ушибов и царапин тут же ушла, тело наполнилось бодростью и радостью жизни. Кристина полежала на спине, глядя в открывающееся наверху «оконце» голубого безоблачного неба, на фоне которого застыл куст ярко-желтого дрока, растущий прямо из камня. Сладкий, медовый аромат смешивался с запахом моря. Кристина раскинула руки, отогнав покачивающиеся на поверхности гигантским веером волосы. В какой-то момент ей показалось, что она погружается в блаженный сон, что только это — море, солнце и камни — настоящее, реальное, необходимое, а жуткие истории со стрельбой и погонями — плод заблудившегося во тьме воображения…

Она резко повернулась, коснувшись пальцами ног дна, встала и собралась выходить. На берегу, метрах в двух-трех от нее лежал Санта в одних трусах, подставив лицо солнцу.

— Я не смотрю, — заверил он, не поворачивая головы. — Оботрись быстренько своим тряпьем и погрейся — лето еще очень далеко.

Кристина осторожно вышла и, чувствуя, как покрывается от холода «гусиной кожей», поспешила набросить платье.

— Да, здорово тебе досталось, — констатировал, не глядя на нее, Санта. — Вся в синяках, словно черный виноград жала… В этих местах его мнут ногами в больших чанах. А виноградный сок, совсем свежий, прохладный, — это настоящее блаженство!

— Не очень умно вспоминать сейчас такие вещи… — Кристина облизала пересохшие губы. Соленая вода только обострила жажду.

— Синьорина должна подойти к столу… — Санта поднялся и, обняв девушку за дрожащие плечи, развернул ее к скрытому за камнем натюрморту.

На расстеленной футболке были разложены устрицы и среди них — половинка большой лиловато-серой раковины, наполненная водой. Кристина осторожно поднесла ее ко рту и попробовала напиток. Закрыв глаза от удовольствия, выпила все и с облегчением вздохнула:

— Здорово! Потрясающая вода.

— Это в самом деле целебный источник. Он находится в сердце горы, а ручеек стекает по камням прямо в пещеру. Не в «спальне», конечно, а в соседней «комнате».

— Там есть еще пещеры? Откуда ты все это знаешь?

— Я здесь как дома, детка. Здесь прошло мое детство. В этой норе мы с ребятами прятали «клад» — стреляные гильзы, ствол от пулемета, немецкую каску и знаешь, что? Магнитофонные кассеты с записями Меркьюри. Здесь патриархальный народ, не уважает иностранщину… Потом… Потом мы сюда водили девочек. Так, слегка потискаться… А однажды… Ладно. Расскажи лучше, какими ветрами занесло в эти дикие края московскую красавицу? Вот уж сюрприз! Там, в сарае, я по голосу сразу узнал тебя. И, если честно, очень удивился. — Санта сел, проверяя готовность устриц. — Ого! Можно приступать. Возьми, эта совсем готова.

Он ловко раскрыл створки раковины и протянул ее Кристине. Кусочек розоватого мяса, подрагивающего в прозрачной слизи, не возбуждал аппетита. Она отстранила предложенное лакомство:

— Без лимона не могу.

— Если бы ты знала, сколько здесь белков и протеинов и как это кушанье поднимает жизненные силы, ты бы отняла у меня весь улов! — настаивал Санта, со смаком заглотив устрицу.

— Плохая реклама. Я и так сильная. Только вот ногти сломанные за все цепляются…

— Это основная проблема?

— Да. У меня никогда не было привычки грызть ногти. Теперь жалею.

— Тогда — маленький обмен любезностями: ты забрасываешь в свой ротик деликатес, а я устраиваю тебе фирменный маникюр. Честное слово.

Кристина решительно отковырнула устрицу и поднесла ко рту, но тут же положила ее обратно и, сглотнув слюну, отвернулась:

— Нет, не могу. Хочу телячью отбивную с хрустящей картошечкой.

— Вот дикость-то! В лучших ресторанах Парижа и Рима за эти свежайшие, жирнейшие устрицы платят бешеные деньги изысканные гурманы… А здесь — оборванная, нищая, побитая девчонка… — вознегодовал Санта.

— Дай сюда. — Кристина забрала раковину и решительно проглотила содержимое. — Еще! — потребовала она. — Проскакивает легко, как сырое яйцо. Надо зажмуриться и проглотить все сразу.

— Не пойдет. Так не годится, ты же упоминала об удовольствиях, а сейчас отказываешься от одного из лучших — деликатеса на голодный желудок. — Санта открыл очередную ракушку и с выражением блаженства отправил ее содержимое в рот. — И зачем я только тебя уговариваю? От себя отрываю. А потом еще предстоит самому же тащить раскормленную толстуху в горы.

— Ладно. Русские девушки способны на подлинный героизм. — Кристина придвинула к себе горстку раскрытых ракушек и приступила к пиршеству. Заглатывая очередную устрицу, она считала. — Стоп. Дюжина! Я абсолютно сыта. Остальное тебе.

Санта с восторгом принялся за еду. Он действовал как истинный гурман, ухитряясь закусить устрицу листком водорослей.

— Видишь, что значит получать удовольствие? На меня приятно смотреть. Я не просто набиваю брюхо — я священнодействую!.. Так кому я обязан счастьем иметь такую очаровательную спутницу в этом изысканном путешествии? — неожиданно спросил он.

— Антонелли прислал меня к своему другу, который содержит здесь трактир. Кажется, они были в партизанах. Вместе воевали с фашистами. Парфюмо — противный тип.

— А, «Лиловая свинья»? Его так дразнили лет тридцать назад… — Санта задумался. — Значит, партизан-антифашист? Интересно. — Он стал серьезным, углубившись в свои мысли. — Послушай, Кристина, нам предстоит непростая ночь… Я придумал, как выбраться отсюда. Только ты должна меня слушаться, девочка. Мы обязательно должны уцелеть. И посмотреть в глаза одному гаду… Держи! — Он кинул Кристине пористый шершавый камень. — Это пемза. Заточи свои обломанные коготки… И, думаю, нам надо хорошенько выспаться. Я предпочитаю на воздухе. Заодно и посторожу. Полезай в нору, постарайся хорошенько согреться. Эх, так не хватает нам бутылочки виноградной водки!

— Э, нет! Мне тоже хочется позагорать. Здесь хватит места и для двоих. — Кристина присмотрела место у отвесной каменной стены и попыталась улечься.

— Не видел, чтобы загорали в платьях, хотя и разодранных до неприличия. — Санта, свернув рубашку и брюки, сунул их под голову. — Учись, вот так отдыхают опытные путешественники. — Он зажмурил глаза, изображая блаженство.

Кристина сняла платье, хотела было прикрыть им грудь, но, мысленно посмеявшись над своей застенчивостью, положила его под затылок. Забавно, на всех общественных пляжах голышом ходят даже старухи, а здесь, в глуши, вдвоем с этим совершенно не закомплексованным парнем, она ведет себя как школьница пятидесятых годов. Конечно, ему стесняться нечего — спортивное, сильное тело, смуглая кожа, бронзовая от загара. Густая смоляная шевелюра. А верхние пряди волос выгорели, отсвечивая на солнце золотом. Да и щетина на щеках слегка золотистая, образовала весьма приличную бородку. Сколько же его держали в плену, если он не знает о смерти Элмера? Не менее десяти дней. Ушиб на голове страшный. Кожа здорово рассечена и, наверно, легкое сотрясение мозга. Кристина из-под ресниц рассматривала своего спутника, проникаясь сочувствием и уверенностью в его непричастности к рождественской трагедии. Вот только при чем здесь ее диадема, связавшая их загадочной нитью?..

— Послушай, нам придется много идти. Мне не нравятся твои ноги. — Санта сел, приглядываясь к ступням девушки. — Ну-ка, покажи.

Она протянула ногу.

— И вторую, — деловито скомандовал он. — Ого! Просто беда иметь такие нежные ножки… Детка, ты что, никогда не ходила босиком? Здесь порезы, и довольно глубокие. Вот этот еще кровоточит. — Санта мял пальцами ее стопы, проверяя ранения. — А здесь заноза уже воспаляется! Чем бы ее поддеть?

— Не надо, я сама! — Кристина села, поджав ноги.

— Не капризничай. Я не мама. — Санта отломил острый край ракушки. — Давай, давай. Чем скорее мы проделаем эту операцию, тем легче тебе будет. Терпи!

Кристина терпела, пока Санта торжественно не провозгласил:

— Все! Смотри, целый шип кустарника! Немного крови. — Он приник губами к ранке и, отсосав кровь, сплюнул. — Теперь йодовую повязку в виде листка водорослей, и все будет отлично. Я так делал всегда, когда был еще почти ребенком… И вот, видишь, дожил до зрелых лет. Возможно, нам удастся еще с тобой потанцевать… Через недельку будешь как новенькая. Как тогда, в «Тразименто», где я увидел впервые загадочную незнакомку… Знаешь, почему я умчался из охотничьего домика в такую рань? Боялся не устоять — уж очень хотелось тебя соблазнить. Хотя отступать — не в моих правилах.

Рука Санты скользнула к ее колену, лаская кожу, и в глазах появилось нечто такое, что заставило Кристину переменить тему разговора.

— Твоя рана на голове совсем не шуточная. Ты выглядел чуть живым утром. Да у тебя и сейчас бывает сильная боль. А ведь это из-за меня…

— Изрядно побаливает. Хотя после ванны и трапезы сильно полегчало. — Санта потрогал ушиб, поморщился и показал Кристине пальцы. — Опять, кажется, кровь пошла.

— Ну-ка, давай посмотрю! — Девушка пододвинулась и, положив кудрявую голову себе на колени, осторожно разобрала густые слипшиеся пряди. Края пореза разошлись, сочась свежей кровью. — Ужас! Здесь надо накладывать швы. Или хотя бы повязку. — Оглядевшись, Кристина потянулась к футболке Санты.

— Оставь. Приложи листик водорослей, а над ним заплети стягивающую косичку — вот и будет шов с повязкой. Сутки я еще как-нибудь продержусь. — Он застонал, но тут же, заметив страх Кристины, засмеялся. — Я очень живучий, детка. Ну просто как собака.

Кристина завершила операцию, но Санта удержал ее руки, пристально глядя в испуганные глаза.

— Твои ноги я спас. Теперь очередь губ. Эти ублюдки сдирали пластырь вместе с кожей! — Санта скрипнул зубами. — Я достану их, Кристина.

Он прижал ее к себе, обнимая и покачивая, как ребенка:

— Ты моя бедная, затравленная, одинокая девочка. Мужественная и сильная девочка Кристина! Ну, поплачь, поплачь, детка, а я прошепчу тебе песенку… — Легонько раскачиваясь, Санта тихо запел что-то печальное, ласковое… — Это старинная колыбельная про сиротку, попавшего в бурю, но спасенного Девой Марией. Жаль, совсем горло сорвал, только мурлычу, как кот.

Кристина замерла, прислушиваясь, а когда песня кончилась, подняла на него блестящие от слез, благодарные глаза.

— Поцелуй меня, Санта.

— Санта-Рома. Меня зовут Романо…

— Невероятно, что ужасы и горе так тесно соседствуют с радостью! Какой-то крохотный кусочек времени, и прямо сразу, без перехода границы, я ныряю в блаженство, — сказала Кристина, не отрывая взгляда от вечернего неба, в котором кружила, то появляясь, то исчезая, совершенно розовая от закатного солнца чайка.

Они лежали, тесно прижавшись, боясь пошевелиться, спугнуть то невероятное, что произошло с ними. От первого, нежного поцелуя до последних, дурманящих ласк прошло несколько часов. Нет, целая вечность, превратившаяся в чистейшее наслаждение.

— Еще вчера записанные в смертники, сегодня мы предаемся любви, наивные и забывчивые, как дети, — грустно продолжил Санта. — Вот и эта птица кружит над морем, наслаждаясь синевой, свободой, простором, ощущая силу в своих легких крыльях, высматривая зорким глазом мелькнувшую в волнах рыбку… И всего лишь маленького кусочка свинца, пущенного сдуру мальчишкой или пьяницей, достаточно для того, чтобы наступил конец. Тьма… Согласись, девочка, — Санта приподнялся на локтях, окидывая Кристину восторженным взглядом, — было бы обидно умереть вчера.

— И еще обиднее будет сделать это завтра…

— Знаешь… — Санта взял длинную светлую прядь и, медленно разжимая пальцы, задумчиво смотрел на рассыпающиеся, струящиеся волосы. — Как песочные часы — так и скользят в вечность… Ты мне тогда уже показалась странной. Стояла у дома, держа на ладони кленовый листок, и что-то шептала — нежная, испуганная, как дикая лань. Потом сидела у камина, рассказывая небылицы своим завораживающим голосом…

Кристина недоуменно подняла брови:

— Каким-каким голосом?

— Русский акцент очень чувственный. И сильный. Он сразу создает ощущение мощи, значительности, власти… Поверь, я знаю толк в звуках… Ты казалась хрупкой и в то же время опасной.

— Опасной? Но почему?

— Я знал уже многое про тебя. Об этом расскажу потом. Но то, что я знал, притягивало. Ницше писал: «Мужчина любит игру и опасность. Но почему он любит женщину? Потому что она и есть все это». А ты была вдвойне, втройне опасна… Прежде всего потому, что притягательна…

— А во-вторых, потому что русская? Русские все шпионы, воры и убийцы? И ты даже не нашел нужным сказать мне свое настоящее имя, — нахмурилась Кристина.

Санта рассмеялся.

— Просто моя детская кличка куда скромнее. Святой. Их так много в Италии. На каждом углу. А Рим — всегда один.

— Значит, теперь я могу звать тебя Рома? Не верю. Это ты специально придумал, зная, что я влюблена в этот город.

— Это придумала моя мать. Она назвала меня Романо. Сладкоголосая Лидия была цыганкой, поющей под бубны и мандолину… Мама безумно любила все красивое — породистых лошадей, шикарные машины, богатые дома, яркие украшения и шелка… Поэтому-то и выбрала моего отца. А потом велела всем звать сына Ромой… «Рим — это так прекрасно. Особенно для певца». Мне едва исполнилось три года, но мама пела вместе со мной и была уверена, что вырастит знаменитого певца… Все цыганки немного провидицы, — шутливо заметил Санта. — И, наверно, она знала, что когда-то в жизни сына появится девушка, которая станет звать его Рома… — Санта искоса глянул на Кристину. — А ведь и вправду, детка, я так хочу стать твоим покоренным Римом!

Санта горько улыбался, вспоминая детство. — Никудышная я завоевательница, милый. Все жар-птицы, ухваченные жадной девочкой в волшебном саду, оказались воробьями… Но об этом лучше не вспоминать сейчас. Сейчас в моих руках сам Рома! Санта-Рома!.. А что произошло с твоими родителями?

— Молчи. — Санта запечатал губы Кристины поцелуем. — Не время для длинных монологов. Мне много надо рассказать тебе, детка. Только я сам еще не все понимаю. А тому, что понимаю, ты просто не поверишь. Мы были сегодня очень близки, когда стали просто мужчиной и женщиной. Но Санту и Кристину разделяет пространство, похожее на пропасть… — Он виновато посмотрел на девушку. — Я не такой уж «святой», детка. И в том, что тебя едва не убили, наверно, есть и моя вина.

— А то, что я жива, наверняка твоя заслуга! И уже за это Санта заслуживает награду. О, нет! — засмеялась Кристина, увидев недоумение Санты. — Не от меня — я сама награждена тобой, твоей близостью, твоей заботой, самоотверженностью… Перестань, я серьезно, ведь ты сам говорил о птице… Может ведь не случиться у нас больше серьезного разговора… И, возможно…

Кристина задумалась, и Санта подхватил недоговоренную фразу:

— …Возможно, он и не нужен будет в другой, настоящей жизни…

— Да, мы — сказочные персонажи, в сказочном пространстве… Во сне, который скоро кончится… Сегодня ты даже не спросил, есть ли опасность… То есть глотаю ли я таблетки. Ты не думал обо мне, как думают о своей женщине. Случайная попутчица, абстракция, символ…

— Вот глупости! — возмутился Санта. — Я же не идиот — какие здесь таблетки? Понятно, что у тебя другие меры предосторожности, раз ты молчала.

Кристина насмешливо глянула на него и бросила в воду камешек. Он пронизал зеркальную поверхность три раза.

— У меня вообще все другое, — загадочно вздохнула она.

Ночь наступила сразу, как бывает на юге. Только что все небо с западной стороны пылало закатным заревом, золотя морскую гладь, и вот уже залегли на холмах лиловые тени, в сквозящей зеленью небесной глубине заблестели почти прозрачные звезды. Очень скоро небесный купол затянулся угольным бархатом, став плотным и округлым, а на бархате, как в планетарии, отчетливо и ярко засияли алмазные россыпи.

Тщетно отгоняя тревожные мысли, Кристина сидела у воды одна. Санта ушел, лишь только сгустились сумерки, прихватив пистолет и оставив ей две ракушки с водой. Ждать одной в пещере было просто невыносимо — черный ящик, полный видений и призраков. Как плодятся в темноте фантомы разгулявшегося воображения! Таящийся в засаде комиссар Курбе со своими ребятами, среди которых и тот — мертвый, павший в ночь побега… Элмер, увиденный Кристиной впервые у подъезда «Карата», выскочил из открытой ярко-красной машины, чмокнув сидящую за рулем красавицу, откинул длинную русую прядь, а в виске — дыра! А вот и пистолет Санты, упирающийся в спину…

Вскрикнув, Кристина выскочила из норы и теперь сидела у моря, теряясь в сомнениях. То ей казалось, что спутник сбежал, то она замирала от страха, представляя его, настигнутого врагами. Кристина запрещала себе думать о произошедшем с ними, боясь понять, что чувство, вспыхнувшее и разгоревшееся, несмотря ни на что, намного серьезнее «лирического эпизода». Прежде она без оглядки назвала бы его любовью. Да, именно такой должна была стать ее настоящая любовь — невероятной, страстной, нежной, восторженной… Не только партнершей в сексе, а подругой, сестрой, дочерью, желанной возлюбленной почувствовала себя Кристина в объятиях этого странного человека. Именно его любила она всегда, с самого своего рождения. Просто появилась на свет с этой любовью, с его образом в душе, мерещившимся во сне и наяву. Поэтому тогда, у шоссе, в ярком свете фар увидела это лицо — ямочку на подбородке, взъерошенную копну цыганских волос, насмешливые, зоркие глаза — и потом всегда носила с собой заветный образ, моментальное фото суженого.

Именно его ждала она всем своим сердцем, стремящимся к преданности и преклонению, всем своим телом, жаждущим единственного властелина… Но кого? Человека с туманным прошлым и загадочным настоящим? Веселого, бесшабашного парня с претенциозным именем, многозначительной кличкой и тенью подозрений за спиной. Подозрений, которые, вопреки всему, продолжали подавать свои глумливые голоса.

Солгал ли Элмер? Ошибся ли Стефано или ее водит за нос циничный и хитрый преступник? Нет! — убеждала себя Кристина. — Не может быть! Ты же сердцем чувствуешь: он не такой.

Увы, Кристина уже знала, как легко подчиняется разум соблазну иллюзий. «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман»… «Верно, верно, — подмигивали Кристине звезды. — Мы тоже — лишь свет, отправившийся во Вселенную миллиарды лет назад. Но мы прекрасны. Мы зачаровываем и вдохновляем. Мы призываем творить красоту…»

Совсем рядом всплеснули весла — к берегу причалила рыбацкая плоскодонка с одиноким силуэтом на борту.

— Эй, детка! Иди сюда! — тихо позвал голос Санты, и Кристина радостно кинулась в прохладную воду.

Санта помог ей забраться в лодку и кинул на колени узелок.

— Это все для тебя. Высокая мода от «Лиловой свиньи». — Он резко направил лодку к выходу из бухточки, оставляя позади скрывавший их уединение камень. — Ну, что, церемония прощания с нашей пещерой отменяется? Салют переносится на более благоприятное время.

Кристине показалось, что в насмешливой интонации парня прозвучали нотки подлинной грусти. Она нагнулась, поддела ладонью искрящуюся в лунном свете воду и бросила пригоршню сверкающих брызг в сторону удаляющегося берега.

— Спасибо всему, что охраняло нас, берегло, радовало, согревало. Я не забуду вас, противные устрицы, целебные водоросли…

— А меня? — серьезно спросил Санта, налегая на весла. — Меня ты собираешься сохранить в шкатулке своей памяти рядом с увядшим цветком от Стефано и незабвенным именем Элмера?

— Посмотрим, — насупилась Кристина. Ирония Санты ей не понравилась.

— Ты, кажется, не доверяешь мне?

— Лучше было бы не задавать таких вопросов в начале этого рискованного предприятия.

— Не беспокойся, детка, ты нашла в моем лице надежного партнера по борьбе с бандитизмом и мафией. А ну-ка взгляни, что я принес тебе.

Развязав концы черного шерстяного платка, она обнаружила старую шерстяную кофту и поношенные сандалии из кожаных ремешков.

— Где ты взял все это — лодку, одежду?

— Украл, разумеется. То есть взял напрокат. Здесь на каждом шагу сушат тряпье и везде валяются лодки. Ты что? Отчего такие глазищи? Хорошо, признаюсь. Я убил старушку. Как ваш этот русский тип у Достоевского. И снял с нее эти вещи.

— Удивительный ты экземпляр, Санта, — Достоевского знаешь, Ницше цитируешь. Поешь, как Доминго. И к тому же известный авантюрист.

— Известный кому? — уточнил Санта.

— Такую характеристику дал тебе Антонелли. У меня не было повода сомневаться в его словах. — Кристина пыталась разглядеть выражение лица своего спутника, задавая пугавший ее вопрос. — Или это не ты взял у едва знакомой девушки «пустяшный подарок» — «Голубого принца»? Ничего не объяснив, не предупредив, что за тобой последует Рино…

— Черт подери! Про Рино тебе тоже сообщил Стефано? Забавные у него сведения! Надо не забыть при встрече поинтересоваться об этом. — Кристине показалось, что в иронии Санты есть изрядная доля злости. — Похоже, ты жаждешь моей крови, девочка.

— Я жажду разоблачений и торжества справедливости, — вздохнула она, натягивая кофту.

— До этого еще надо дожить. В данном случае дело совсем не простое. Слушай внимательно: скоро мы причалим в бухточку, находящуюся недалеко от шоссе… Ну, к прогулкам по горам ты привыкла. Километра полтора-два трусцой по камням. Потом ты останавливаешь на шоссе машину, я убираю водителя…

— Как «убираешь»? — встревожилась Кристина.

— Известно, как — пиф-паф!.. Ах, не задавай глупых вопросов, девочка. Я и сам не знаю, буду соображать на месте. Я ведь авантюрист… А знаешь, это в конце концов комплимент.

— А я догадываюсь, что тебе хочется сейчас больше всего… — шепнула Кристина.

— Да? — не на шутку удивился Санта. — Хм… Ты действительно так думаешь, горячая моя детка? — Опустив весла, он положил тяжелые ладони на плечи девушки.

— Уверена. Эти декорации так великолепны и так безмолвны… «Санта-Лючия» была бы очень к месту. Или ночная серенада, что поют в Венеции гондольеры.

— Ах ты, хитрюга! Я и вправду запел бы, если, во-первых, не был бы хрипат; во-вторых, мы бы не соблюдали законов конспирации; и, в-третьих… — руки Санты соскользнули на грудь Кристины. — Если бы дня два провалялся с тобой в обнимку на берегу, послав к чертям все бриллианты, интриги и загадки на свете! С нас довольно приключений, ведь правда, девочка? Ведь нам надо совсем другое… — Прижав к себе девушку, Санта горячо шептал в ее шею: — Если бы ты знала, как действует на меня твой акцент! Он не лжет: как бы жестки ни были слова и страшен их смысл, в твоем исполнении они ласковы и игривы… Они манят меня и завлекают, как пение Сирены…

Кристина подалась к нему, отвечая на поцелуй. Лодка качнулась, теряя устойчивость.

— Хватит! — Санта резко оторвался от девушки. — Не прикасайся ко мне. Не позволяй мне распускать руки, довольно! Я совершенно теряю голову… Еще не время для безумств. К тому же ты рискуешь заразиться от меня вирусами преступности.

— Ты невиновен, Санта, — произнесла Кристина задумчиво и печально.

— Кажется, этот вывод тебя огорчил?

— Меня пугает все, что заставляло ненавидеть тебя… О, как мечтала я, сидя в «гнездышке» Парфюмо, чтобы тебя наконец поймали… Я проклинала тебя, Санта…

— А я шпионил за тобой и подозревал в гнусностях… Но это было давно… какого же дурака мы сваляли! Вернее, каких дураков кто-то сделал из нас… — Санта задумался, нахмурив брови, и резко изменил курс. Обогнув мыс, лодка направилась к берегу.

В молчании они причалили, и Санта помог Кристине выбраться на крупные, скользкие валуны. Потом, присев на камень, Кристина никак не могла застегнуть чужие сандалии.

— Готова? — окликнул ее Санта и ободряюще кивнул. — Тогда вперед, синьорина!

Снова темень в кущах ветвистых корявых деревьев, серебристый трепет оливковых рощиц, звон цикад в густом колючем кустарнике. Снова руки Санты, подтягивающие, поддерживающие, подталкивающие. И камни, черт их возьми! Чересчур много камней. Наконец издалека, сквозь тишину ночи, доносится собачий лай и знакомые звуки проезжающих автомобилей.

— Мы уже почти у шоссе. Присядем и все основательно обдумаем. Повяжись, пожалуйста, платком, как делают местные женщины. Если кто-то попадется нам по пути и заговорит с тобой, молчи. Я буду выкручиваться сам. Если появятся те, вчерашние, беги. Мне придется стрелять… Если что-то случится со мной, постарайся попасть в полицию. Это сейчас для тебя самое безопасное место. Договорились? — Санта пригляделся к лицу Кристины, смутно белеющему под черным платком. — Похожа на вдову, едва пережившую утрату. Впрочем, здесь так одеваются даже самые счастливые молодухи.

Санта сделал движение к девушке, но остановился:

— Иди за мной молча. Когда махну рукой, остановись и жди. Никуда не отходи, жди и не бойся, я обязательно вернусь. — Санта растворился в темноте.

— «Жди меня, и я вернусь. Только очень жди»… — прошептала Кристина и замерла, покрываясь мурашками. Звуки родного языка, эти знакомые, до безразличия зачитанные строки вдруг ожили, переполняя душу любовью и верой. Она стала жадно вспоминать то, что засело в памяти из школьной программы, что читала, слышала с телевизионного экрана и магнитофонных кассет. «Не уезжай, ты мой голубчик, печально жить мне без тебя…» Господи! Это откуда? Из купеческого дома в провинциальном приволжском городке? Из какой далекой, чужой жизни?

Кристина присела на поваленное дерево, стараясь не думать, не чувствовать, не считать минуты. Край неба на востоке стремительно светлел, где-то совсем рядом блеяли овцы, подгоняемые пастухом, промчались по шоссе с грохотом и вспышками фар мотоциклисты… Ночь подходила к концу, а Санта не возвращался.

Услышав шум приближающегося автомобиля, Кристина спряталась за дерево. Шуршание шин по гравию смолкло, хлопнула дверца. Она замерла, напряженно прислушиваясь. Хруст веток и шепот: «Кристина!» А затем тихое посвистывание «Сердце красавиц склонно к измене…» Она рванулась навстречу и попала прямо в распахнутые объятия. Санта тяжело дышал, прижимая ее к себе:

— Фу! Чертовщина какая! Дай мне прийти в себя… Я же потерял тебя, детка! Битый час рыщу вдоль дороги… Неужели спутал деревья? Я ведь специально запомнил кривую сосну!

— Все в порядке. Я даже не успела испугаться, — соврала Кристина. Теперь-то, на его теплой груди, она чувствовала себя отважной и сильной.

— Следуйте за мной, синьорина Ларина. Экипаж ждет вас.

Но Кристина не послушалась. Преградив путь Санте, она подняла к нему счастливое лицо. Ресницы опущены, на приоткрытых губах застыло предвкушение чуда.

…Сбылось! Майский вечер на подмосковном шоссе, выбежавший из «мерседеса» мужчина обнимает застывшую на обочине Тинку… Он касается бережными, врачующими поцелуями припухших губ с темнеющей корочкой ссадины, он хочет зализать ранку. Но через секунду поцелуй превращается в яростное слияние, и солоноватый привкус крови кружит голову животным, жадным безрассудством…

У дороги их ждала легковушка, с фургончиком вместо салона. Санта открыл переднюю дверцу, Кристина бросилась на жесткое, пропахшее рыбой сиденье. Мотор завелся не сразу, но автомобиль тронулся, послушно набирая скорость.

— Твой дружок — хитрющий малый, — подмигнул Санта. — Номер замазал грязью. Фары зажгу, когда выедем из деревьев. А то как бы хозяин не привязался.

— Ты украл этот несчастный автомобиль у бедняги-рыбака… — догадалась Кристина.

— Украл, угнал, умыкнул. Сегодня у несчастного протухнет улов — ему не на чем будет везти его в магазин… Давай взгрустнем, Кристина. Подумаем о его голодных детишках.

— Не будем. Все так чудесно устроилось! Ведь этот мужик был бы счастлив, если бы знал, каким замечательным людям он помог спасти свою шкуру.

— Чудесная теория экспроприации! Ведь примерно так думали в семнадцатом году российские революционеры: поганые, загнившие в своей роскоши буржуи будут рады поделиться награбленным добром со своим прекрасным народом… Но ты права, наш страдалец будет благодарен и рад, ведь я оставил в его почтовом ящике очень приличную сумму. Правда, без благодарственной записки.

— Откуда у тебя взялись деньги? — удивилась Кристина, все время помимо своей воли старавшаяся подметить в рассказах Санты противоречия. Кошелька в его рубахе и брюках она не заметила.

— Хочешь, скажу правду? — Он дерзко посмотрел на нее. — В самом деле хочешь? Ну, так лови свой мяч, моя недоверчивая крошка: я снял кассу. То есть ограбил банк. Я экспроприировал доходы «Лиловой свиньи». Можешь рыдать от жалости к толстяку.

— Ну, нет. Парфюмо задолжал мне за неделю. И виновен в том, что навел на меня бандитов. — Кристина довольно хмыкнула. — Кажется, я вхожу во вкус. Жаль, что меня не было рядом, — с удовольствием плюнула бы в его мерзкую физиономию!

— Еще пару банков — и внимание: «На дорогах Италии новые Бонни и Клайд!» — захлебываясь от восхищения и ужаса, объявляют газеты. Я не прочь, — искоса посмотрел Санта.

— Кристина и Романо, — поправила его Кристина. — Нет, слишком романтично. С такими именами только монастыри основывать.

— Или подавать брачные объявления, — подхватил Санта. — Красиво будет и на афише: дуэт Кристи — Рома. Что предпочитаете, дорогая?

— Из фильма «Мужчина и женщина» Лелюша, знаешь?

— Извольте. Ведь уже сняли и продолжение «Мужчина и женщина через двадцать лет».

— Они оказались счастливы? Что там случилось, расскажи!

— Я не смотрел. Но, кажется, да… Та-ра-ра шаба да ба да… Та-ра-ра шаба да ба да… Ну, что притихла? Подхватывай! Я ведь теперь только подпевать могу.

— Никогда не могла предположить, что от горя до счастья всего один шаг.

— Как от ненависти до любви, — подметил Санта, глядя в зеркальце на посерьезневшую спутницу.

— А в обратную сторону еще короче. Уж я-то знаю, — пробормотала Кристина, научившаяся в несколько секунд расставаться с самыми радужными иллюзиями.

— Ничего ты не знаешь, детка. У тебя вообще еще ничего настоящего в жизни не было. Одни игрушки. Поверь умудренному жизнью пройдохе. — Санта наклонился и быстро прошептал ей в самое ухо: — Если не затруднит, называй меня Рома, дорогая. Я страшно тщеславен.

4

Когда они въехали во двор большого старинного дома, окруженного парком, Санта с облегчением откинулся на спинку:

— Мы на месте, синьорина. Извольте выходить… Да, рановато для визитов.

Похоже, дом спал. Ничто не нарушало тишину, часть окон второго этажа, не закрытая ставнями, отражала утреннее солнце, над клумбой с ранними весенними цветами вспархивали струйки вращающейся поливалки. Два каменных грифона на площадке, венчающей полукруглую колоннаду центрального подъезда, держали в когтистых лапах тяжелый герб.

Едва лишь гости — грязные, оборванные, пропахшие рыбой, пересекли выложенную камнем площадку, из дверей появился пожилой привратник в ливрее и белых гольфах, склоняясь в почтительном поклоне. Вслед за ним на ступени выбежала почтенная женщина, протягивая к приехавшим распахнутые руки.

— Мама Паола! — воскликнул Санта, бросаясь в ее объятия, в черный шелк дорогого, расшитого стеклярусом платья.

— Сынок! — Женщина гладила его спину, а по бледному полному лицу, едва достающему до плеча Санты, текли слезы.

— Успокойся, я жив. А это — Кристина Ларина. — Санта жестом подозвал девушку и ободряюще посмотрел на нее. — Та самая.

— Пресвятая Дева Мария! — Хозяйка перекрестилась и отступила на шаг, с ужасом оглядывая гостью.

— Кристи, это Паола Гватичелли делла Форте. Моя крестная, да, в общем, — единственная мать.

Санта удержал за руку рванувшуюся прочь девушку:

— Поверь, Паола никогда не подозревала тебя в преступлении. Как и я. Не бойся, здесь друзья.

— Синьорина Ларина… Мне не в чем винить вас… И вы столько страдали! — Паола царственным жестом протянула Кристине руку и с мольбой посмотрела на Санту. — Романо, мне кажется, вам необходима с дороги хорошая ванна…

— Кристи, мама не отваживается сказать, что от нас дурно пахнет. Что просто невыносимо несет тухлой рыбой.

— Ты все такой же, мой мальчик. Быстрее в дом — я так о многом хочу расспросить тебя… Но только после ванны. Прислуга даст вам все необходимое на первых порах, а я позабочусь о хорошем завтраке.

Кристина не стала залеживаться в ароматной пене. Тщательно помывшись, она заклеила крупные царапины пластырем, а ссадины намазала йодом. Горничная принесла целую аптечку, и было ясно, что это распоряжение хозяйки, которым не стоило пренебрегать. Темно-вишневое крепдешиновое платье, доставленное гостье вместе с бельем, пришлось почти впору, благо свободный покрой мог сойти для любой фигуры, а вот трусики, пожалуй, были слишком старомодны.

Облачившись во все чистое и собрав в хвост влажные волосы, Кристина почувствовала себя другим человеком. Может быть, этому способствовала атмосфера большой ванной комнаты, выдержанная в дорогом стиле «ретро». А возможно, изменившееся лицо, смотревшее на Кристину из зеркала. Оно было почти уродливо. Бледное, осунувшееся, с коричневой коркой на скуле — память о побеге из тюрьмы, опухшие, растрескавшиеся губы — отметина неизвестных бандитов, покрасневшие веки и нос — последствия частых слез. «Да, укатали сивку крутые горки», — подумала Кристина и тут же решила, что нет худа без добра: даже если этот эпизод с Сантой останется единственным в ее жизни, она никогда не сможет стать прежней, сомневающейся в своей женской власти.

В гостиной, куда проводила Кристину горничная, вымытый, побрившийся и переодетый Санта склонил к Паоле лохматую голову, терпеливо ожидая, пока та с помощью стоящей наготове служанки заклеит ему пластырем ушиб.

— Я все же думаю, что надо вызвать доктора Буриано. — Паола вопросительно посмотрела на вошедшую Кристину и улыбнулась: — Вы прекрасно выглядите, синьорина.

— Мама! У нас нет времени на докторов и светские церемонии. Нас преследуют и, возможно, хотят убрать. Мне надо серьезно поговорить с тобой. Ради этой встречи мы рисковали жизнью!

— И слушать не хочу про всякие ужасы, — категорически остановила его Паола. — Вначале еда, потом дела. Так говорил Франко. И он никогда не ошибался… Я же вижу, сынок, что вы оба еле держитесь на ногах, — добавила она уже другим тоном и, взяв гостей под руки, проводила в столовую.

После трапезы, прошедшей в тишине и так стремительно, что вкусные блюда проскочили в желудки изголодавшихся беглецов подобно торопливому студенческому бутерброду, Паола привела Санту и Кристину в кабинет мужа. Плотно закрыв двери, она заняла свое место на диване.

— Внимательно слушаю тебя, детка. Располагайтесь поудобнее, синьорина.

— Не возражаешь, мама, если я сначала расскажу Кристине нашу историю. Она уже несколько месяцев блуждает во мраке неведения и совсем запуталась… С чего начнем, а? — задумался Санта.

— В нашем роду, девочка, существует одна очень ценная реликвия, переходящая из поколения в поколение, — объяснила Паола. — «Голубой принц», хранитель рода, семейного очага, талисман, покровитель. И огромная материальная ценность, конечно. Мы хранили его в домашней сокровищнице — древнем тайнике, снабженном новейшей системой охраны.

Бриллиант должен был перейти по традиции нашему сыну — Леонардо. Но… так случилось… — Паола печально посмотрела на Санту и замялась, подыскивая слова.

— Леонардо еще в школьные годы проявил гомосексуальные наклонности. Один мерзавец развратил его, а скорее всего — виной тому какие-то нарушения психики… Но с годами поведение сына стало совершенно неприемлемо для отца, человека старых взглядов, — скороговоркой выпалил Санта.

— Франко был очень хорошим отцом и добрым человеком. Леонардо довел его до крайности… — тяжело вздохнула Паола. — Он покинул дом и стал вести омерзительную жизнь, пороча нашу фамилию. Франко переписал завещание. По его воле камень должен был перейти к Рите. Бедный Франко, он что-то чувствовал… Он предвидел свою кончину. Незадолго до смерти он получил какое-то письмо, кто-то звонил ему… Я не успела узнать, о чем шла речь, — Франко лежал на полу, вот здесь, у своего стола, синея на моих глазах… Тяжелый инфаркт. — Паола поднесла к глазам кружевной платок. В воздухе запахло лавандой.

— Ах, мама, ты перескочила целую главу повествования. Перед тем как переписать завещание, Франко произвел одну из регулярных ревизий своей сокровищницы и ценных бумаг в присутствии адвоката, свидетелей и эксперта по драгоценным камням. «Голубой принц» оказался стекляшкой.

— Мы даже представить себе не могли, когда произошла подмена, ведь последнюю ревизию проводили год назад и никто посторонний в дом не проникал, — добавила Паола. — У Франко был старинный друг, чрезвычайно честный и умный человек, к которому муж часто прибегал за советом…

— Кристина хорошо знает Антонелли, — напомнил Санта. — А также то, что он был другом семьи.

— Да, синьор Антонелли рассказывал, как держал на коленях маленькую Риту… Он очень скорбел о ее гибели. — Кристина отвела глаза, вспомнив о том, что в глазах Паолы она была если и не преступницей, то любовницей Вествуда, пытавшейся расстроить брак дочери.

— У Стефано всегда были какие-то свои каналы информации, которые он держал в секрете. Мне кажется, это связано с деятельностью каких-то послевоенных антифашистских союзов. Узнав о подмене бриллианта, он очень скоро сообщил нам, где искать камень. — Паола посмотрела на Санту. — У нас оставался один преданный и смелый мальчик. Мы послали в Россию Романо.

— Кристина, мама слегка торопится. Антонелли сообщил, что «принц» через руки российской мафии отправился прямо в коллекцию весьма крупного подпольного коллекционера, проживающего в Подмосковье. Люди Стефано разработали план его похищения и переправки обратно в Италию. Я должен был лишь проследить, как некая Кристина Ларина, ангажированная фирмой «Карат», прибудет из Москвы в Рим. А вместе с ней — вмонтированный среди стразов в искусственную диадему «Голубой принц». Сопровождавший тебя синьор Руффо Строцци работал на Антонелли. Он знал, конечно, о том, что находится в твоем бауле среди косметики и бижутерии.

— Мы пошли на такой хитрый ход лишь потому, что не могли доверить это дело полиции. Стефано убедил мужа в продажности полицейских чинов и в том, что надо действовать своими силами. — Во взгляде Паолы, направленном на Кристину, сквозило смущение. Она как бы просила прощения за нанесенный девушке ущерб.

— Ты же сама понимаешь, Кристина, — мафия, коррупция. И Санта-Рома против них. — Санта вздохнул. — В аэропорту Рима мы должны были поменяться с Руффо чемоданчиками. Законные владельцы получили бы свой камень, а ты — спокойно отрабатывала бы свой ангажемент… Но тут началась чертовщина… В подсунутой мне Строцци диадеме оказалась стекляшка. А сам Строцци внезапно скончался при весьма загадочных обстоятельствах… Антонелли решил хорошенько присмотреться к тебе: вдруг русская крошка — агентша московской мафии и успела перехватить камень!

— Так вот в чем дело! Я не переставала удивляться, почему Стефано приручил меня, стал другом, защитником. Да еще пригрел эту вульгарную Бэ-Бэ… Значит, они оба следили за мной… — с отвращением поняла Кристина. — Ужасно чувствовать себя дурой! Я просто разомлела от перепавшего мне счастья — бескорыстной дружбы с таким замечательным человеком… А он, оказывается, старался выудить у меня какую-то информацию…

— А также я. По замыслу Стефано я должен был познакомиться с тобой на вилле «Тразименто» и попытаться выведать правду. Ничего не подозревая, ты отдала мне свои побрякушки… Ты оставила нас в дураках своим неведеньем, детка! — попытался успокоить ее Романо.

Кристина закрыла лицо руками.

— Какой стыд! Какой иллюзион: город, который я так полюбила, люди, ставшие моими друзьями, — все оказалось блефом, миражем, обманом… Ты шпионил за мной… — Она едва сдерживала горькие слезы, сжавшись от стыда и жалости к себе.

— Согласись, что не долго. И притом у меня были веские основания для подозрений. По замыслу операции госпожа Ларина должна была оставаться в полном неведении относительно своего багажа. Но Строцци? Старик же мог разболтать секрет прелестной юной блондинке. Тем более если эта блондинка работает на русскую мафию… Строцци вышел из игры, осталась ты. Не мог же камень раствориться в воздухе!

— Клянусь, я ничего не знала… — Кристина не могла отнять ладоней от пылающих щек.

— Конечно же, конечно, Кристина! Ты отдала едва знакомому человеку свои стекляшки. Ты подарила мне их — ты подарила нам «Голубого принца»! — Санта подсел к девушке и, нежно отстранив ее ладони, заглянул в лицо. — Камень был там.

— Детка, простите нас. Это по нашей вине вы стали жертвой опасных интриг. Вас обманывали и мучили… — Паола придвинулась к Кристине и взяла ее за руку. Полоски пластыря и пятна йода на худенькой кисти тронули ее до слез. — Я ваша должница до самой смерти! Это не пустые слова, девочка.

— Благодарю вас, синьора. Хотя и поздно, но я наконец встретила здесь друзей… А как же Стефано? Он был так добр ко мне… Он рисковал, спрятав меня от полицейских… Как же последнее признание Элмера? — Кристина недоуменно обвела взглядом собеседников. — Я все равно ничего не понимаю.

— Я тоже, Романо. Кто похитил тебя и зачем?..

Паола задумалась, решилась на что-то и наконец произнесла, обращаясь к девушке:

— Есть вещи, которые здесь, в Италии, стараются не произносить вслух. Весь мир в ужасе от нашей каморры и «Козы Ностры», а ведь многое из того, чем пугают в детективах, правда… Я подозреваю, что и у Франко, и у Стефано — людей достаточно финансово могущественных и при этом независимых — были враги. Правда, Франко давно отошел от политики и бизнеса, занимаясь чисто кабинетными историческими исследованиями, но Стефано… Стефано Антонелли возвышается как могучий утес над морем продажности… Немудрено, что его мечтают убрать… Вам не приходилось, Кристина, слышать о неком Рино по кличке Бронзато?

— Мама, — живо вступил в разговор Санта. — Об этом пугале в Риме знают все. Ему и его команде приписывается чуть ли не девяносто процентов всех столичных уголовных преступлений. Естественно, что и ты, и я склонны подозревать Бронзового в интересе к «Голубому принцу». Было бы странно, если бы Рино упустил возможность заполучить его… Ведь камушек, проделав огромный путь из Италии в Россию, вернулся в Рим и преспокойно лежал в вещах синьорины Лариной, пока вокруг него кипели страсти.

— А как он все же оказался у меня? Ведь чемоданчики подменили? — Кристине все еще казалось, что ее подозревают в причастности к этой фальсификации.

— Мне удалось при помощи кое-каких данных разгадать простейший трюк. Руффо Строцци работал не только на меня, но, скажем, еще на людей Рино или бандитов, связанных с русской мафией. Он знал, что, передав чемоданчик с бриллиантом в аэропорту некому синьору, тем самым подписывает этому синьору, то есть мне, смертный приговор. Люди Рино, следуя за мной по пятам, ограбили меня, не сумев пристукнуть. Мне удалось улизнуть. Некоторое время они думали, что захватили камень, но вскоре пришлось крепко разочароваться. Руффо Строцци решил, что достаточно хитер для собственной аферы: пользуясь сутолокой в аэропорту и коротким мгновением подмены, он дал мне мой же чемоданчик, оставив бриллиант ничего не ведающей Кристине. Пусть камушек полежит в ее жалком отеле среди бижутерии, а потом он вернет себе «принца» и постарается удрать куда-нибудь подальше. Строцци надеялся, что тех трех дней, пока люди Рино проведут экспертизу, ему будет достаточно для подготовки побега. С этим бриллиантом где-нибудь в Южной Америке он мог начать новую жизнь, отделавшись от надоевшей психопатки-жены и связей с мафиози, которые, как известно, добром не кончаются. Но кто-то опередил Бронзового. Когда он обнаружил обман и послал людей разобраться с Руффо, тот был уже мертв. Первым подозреваемым в списке людей, сумевших обвести Рино вокруг пальца, был я. Ведь это из моих рук к людям Бронзового попал чемоданчик с фальшивкой. И в Москве организовывал всю операцию тоже я. А между тем мы со Стефано считали, что камень находится у Бронзового. И только когда его люди схватили меня, допытываясь о том, где находится камень, мы поняли, что они тоже промахнулись. Кто-то неизвестный и еще более хитрый провел всю компанию… И этим человеком оказалась Кристина, спокойно державшая среди своего белья чемоданчик с десятком миллионов. Не лир, конечно, долларов.

— Боже мой, какой опасности вы подвергались, бедняжка! И все по нашей вине. Право, благословляя Романо на возвращение камня, я не думала, что могут возникнуть такие страшные последствия. Мы просто возвращали в дом реликвию рода, мы шли на правое дело… Только теперь, после гибели Риты, я начала понимать, как жестоко ошиблась. Нельзя злом искоренять зло. — Паола прикрыла глаза и плотно сжала губы. Она не хотела проявлять слабость. Но слезы уже блестели на щеках.

— Синьора Паола, вероятно, вы правы. Но так хочется возмездия и справедливости!.. Где же теперь настоящий камень? Вероятно, у Рино его нет, раз на меня и Санту устроили такую травлю… — Кристина вздохнула и решила признаться. — Через несколько дней после того, как я отдала Санте свои «драгоценности», я попала к Бронзовому. Он и его люди похитили меня, мучили, выпытывая, где находится бижутерия. Очевидно, мой номер отеля уже обыскали и убедились в отсутствии диадемы. Разумеется, я сказала, что отдала стекляшки некому Санте… Ведь я считала, что он такой же авантюрист, как и все они… Эти мерзавцы. Так моя правда породила зло и ваш сын… Романо чуть не погиб… Из-за меня…

— Не стоит винить себя, детка. — Романо обнял Кристину за плечи. — Санта — не простой парень, если он отважился на подобные приключения в Москве. И он просто сволочь, если позволил Рино затащить тебя в гости.

Кристина молчала, опустив глаза. Ей вовсе не хотелось делиться сейчас подробностями своего пребывания у Бронзового. И горько было сознавать, что она подверглась надругательствам по вине человека, которым хотелось бы лишь восхищаться.

— Я прошу у тебя прощения, Кристина. И буду делать это еще сотни раз… Но ждать твоего ответа, твоего прощения я смогу лишь после того, как разделаюсь с этими ребятами. Кем бы они ни оказались… Поверь мне, Кристина. — Санта поцеловал ее руку и повернулся к Паоле.

— Мама Паола, ты мудрая и проницательная женщина. Уверен, что тяжелые утраты не заставили тебя смириться и не желать возмездия… Скажи, тебе никогда не приходила в голову иная версия той страшной ночи… Полиция считала виновницей Кристину, основываясь на уликах, найденных на месте преступления. Элмер на пороге смерти сказал Стефано, что узнал в нападавшем меня… Не мог же Вествуд соврать в такой момент… А это значит, соврал другой.

Паола пожала плечами, положила на стол четки, которые перебирала во время разговора, и, крепко сжав ладони, хрустнула пальцами.

— Подозрения — страшная вещь. Обвинения — это уже огромная моральная ответственность. Мне бы не хотелось ошибиться в своих обвинениях, боюсь, это стало бы непосильной ношей для моих старых плеч… Я не была в восторге от выбора дочери… Дело не в том, что Элмер Вествуд не аристократ. Он, как бы это сказать… человек без принципов. И я уверена — без привязанностей, что значительно хуже. Теперь, после его трагической кончины, говорить подобное — грех… Но я должна признаться, что в неоднократных беседах с комиссаром Курбе настаивала на своем мнении. Я считала, что Вествуд женился на Рите по расчету. Желая отделаться от жены и будущего ребенка, наследующего огромную долю Ритиного состояния, он инсценировал нападение, ранив себя в ногу, и… и… — Паола с силой сжала зубами указательный палец, чтобы не разрыдаться. — Это он сам убил Риту. И, не выдержав мук совести, покончил с собой. Он сказал, что узнал тебя, лишь потому, что хотел спасти от обвинения неповинную девушку, к которой был когда-то неравнодушен. А возможно, увлечен до последней минуты…

— Но почему он назвал меня? Я никогда не сталкивался на узкой дорожке с этим парнем. У него не было причин для мести. Не проще было бы сказать, что это был неизвестный мужчина, — недоумевал Санта.

Он встал, подняв правую руку с вытянутым указательным пальцем, и значительно произнес:

— Если Вествуд не обвинил меня, значит, солгал Стефано!

В комнате повисла тишина. Паола и Кристина пытались сообразить, зачем Антонелли понадобилась эта ложь, да и способен ли он вообще на подобные поступки.

— Стефано был другом семьи много десятилетий. Меня он опекал, как близкого человека, и полностью доверял мне. Как и я ему… И вроде ни в чем не подвел меня, не дал повода подозревать себя в двойной игре… Но почему он решил избавиться от меня? — размышлял Романо.

— Может быть, Стефано изменил свое отношение к тебе после того, как узнал о пропаже бриллианта, — сказала Паола. — Он больше доверял Вествуду, чем тебе, мальчик, допуская, что ты провел нас всех, спрятав камень.

— Как, опять? Куда делся на этот раз неуловимый «принц»? Ведь Санта получил его от меня? — взорвалась Кристина. Ее очень взволновала версия Паолы, допустившей, что Элмер мог решиться убить жену из-за наследства, а также из-за любви к ней, Кристине.

— Господи, мама, что еще произошло с «Голубым принцем»? Я же отдал его тебе в руки, а наш эксперт подтвердил его подлинность! — Санта метался по комнате, подкрепляя свои слова энергичной жестикуляцией.

— Ты отдал его мне. Ты выполнил долг чести, мальчик, и я горжусь тобой. — Паола обратилась к гостье. — Дело в том, что родители Романо — младший брат моего мужа и его молодая жена — погибли в авиакатастрофе, когда Санте было всего три года. Я уже вынашивала Леонардо, а Рита готовилась пойти в школу… И тогда в нашей семье появился еще один ребенок — Романо… Мы с Франко любили его как родного… Хотя Романо, повзрослев, посчитал необходимым проявить независимость. Он не хотел участвовать в дележе наследства… Но это другая история… Романо вернул полученную от вас, детка, фамильную реликвию в мои руки. И я отнесла бриллиант на место, в наше домашнее хранилище…

— Откуда он уже однажды пропал! — заметил Санта. — Если бы вы были более бдительны и отправили камень на хранение в банк, всей этой истории вообще бы не произошло!

— А гражданка Ларина так и сидела бы в Москве, не подозревая, от каких превратностей спасает ее Судьба. — Кристина вздохнула: — Вы не представляете, как счастлива я была, получив приглашение в Рим! Казалось, весь мир был у моих ног! И все — обман…

— Поживем — увидим! — Санта легонько щелкнул ее по носу. — Выше голову, синьорина! Вы же любите приключения!

— Поживем — увидим… — улыбнулась Кристина. — Хотелось бы хоть раз увидеть этот фантастический камень… Ведь я не знала, что держала в руках бриллиант!

— А мне хотелось бы вначале знать, куда он делся на этот раз? В Пекин, в Южную Корею? — наступал на Паолу Санта. — Сынок, у тебя плохой учитель пения. Это он научил тебя так театрально махать руками? У нас в доме это не было принято, — укоризненно покачала головой Паола. — Я не могу договорить, потому что ты все время перебиваешь меня… Разумеется, мы сменили систему сигнализации и усилили контроль за тайником. Хотя оставалось неясным, что за невидимке удалось проникнуть туда и переправить камень в Москву. Ладно, оставим эту тайну на совести русских — у них свои секреты… Так вот, «принц», полученный от вас, Кристина, и возвращенный мне Романо, спокойно лежал в тайнике, пока я сама не отдала его Рите. Незадолго до Рождества они навестили меня с Элмером. Привезли подарки, цветы, а Рита невзначай говорит: «Могу я забрать «принца», мама? Пусть теперь охраняет мою семью. Храниться он будет в именном сейфе римского банка, вместе с ценными бумагами».

— И что же произошло? — нетерпеливо вскочил Санта. — Она оставила его дома? Потеряла по дороге? Фантастика!

Ему не сиделось на месте. Лишь на минуту присев, Санта вновь кружил по комнате, торопя беседу.

— Рита положила его в банк вместе с сертификатом подлинности, заверенным экспертом. Но… — Паола обвела присутствующих торжествующим взглядом. — Неделю назад мне сообщили из банка, что вдовец моей дочери по доверенности жены забрал все драгоценности и бумаги.

— Выходит, Элмер, едва покинув больницу и находясь в тяжелейшем психическом кризисе, поехал в банк, чтобы немедленно забрать наследство? — Кристина тоже вскочила.

В недоумении она стояла перед Паолой, не в силах примириться с ее версией. Конечно, Элмер не мог убить Риту, но почему он тогда столь торопился получить наследство? Почему решился на самоубийство, заполучив «принца», и где теперь камень?

— Я хотела поговорить с синьором Вествудом, выяснить его намерения относительно бриллианта. Он по праву мог владеть им, получив после гибели жены. Но не имел возможности продавать его. — Паола растерянно посмотрела на Санту. — Меня соединили с комиссаром полиции, который и сообщил, что Вествуд ушел из жизни и ничего похожего на драгоценности в его вещах не обнаружено. По поводу пропажи камня возбуждено дело, ведется следствие… Но уцепиться не за что. На этот раз «Голубой принц» ушел от нас навсегда… И знаете что, друзья мои… — Паола помедлила. — Несчастья, обрушившиеся на нашу семью, лишили меня веры в магическую власть этого талисмана… Если она и есть, то не настолько могучая, чтобы преодолеть дурные силы, связанные с его стоимостью… Деньги, деньги всегда были и будут представлять наивысшую власть в этом мире. Кажется, я готова смириться с мыслью о потере камня.

— Ты торопишься с выводами, мама. Твои потери огромны, но, добравшись сегодня до этого дома, я подумал, что меня и Кристину кто-то хранит. Какие-то добрые незримые покровители помогли нам выбраться из такой передряги… Я как-нибудь расскажу тебе, мама… А сейчас… Ты позволишь мне воспользоваться телефоном?

— Конечно, что за вопрос, сынок. Эта линия отца, я надеюсь, не имеет вторых «ушей». — Паола пододвинула Санте старомодный аппарат с тяжелой трубкой на высоких рычажках.

— Соедините меня, пожалуйста, с синьором Антонелли. Скажите, с ним хочет поговорить Санта. Просто Санта. — Романо насмешливо посмотрел на женщин. — Стефано? Это я… Да, пропадал недели две. Узнал кое-что интересное. Хотел бы поделиться своими впечатлениями… Нет, тянуть не стоит, сегодня же. Когда и где? Отлично. Я постараюсь не заблудиться.

Санта опустил трубку и задумался. Никто не решался нарушить тишину.

— Вот что, мама. Собирайся, через двадцать минут мы выезжаем. Возьмем «фиат», он менее приметен на дорогах. Кристина поедет с нами, — распорядился Санта.

— Романо, ты не мог бы обойтись без меня? Я уже целый год не выезжаю из дома… Траур не располагает к общению, — робко попыталась отказаться от визита Паола.

— Антонелли прежде всего друг супругов делла Форте. Мы все — Рита, я и Кристина, — перешли в его попечение уже по наследству… Серьезно, мама, я думаю, без тебя нам не удастся докопаться до истины. Прошу, это очень важно.

— Мы доберемся до Рима за два часа? Пожалуй, я готова на этот подвиг, — согласилась Паола.

— Дорога займет гораздо больше времени. Антонелли сейчас в «Заброшенной каменоломне», но я застал его уже на выходе. Он отправляется в имение «Тразименто». Это значительно севернее, как ты знаешь. Там и назначена мне встреча в 23.00. Думаю, что с остановками и без особой спешки мы успеем. А кроме того, дамы, вероятно, согласятся, что нам не следует пользоваться центральными автострадами. Ведь насколько мне известно, полиция еще не нашла настоящего виновного, а следовательно, ищет меня или Кристину.

Паола шумно вздохнула:

— Я слежу за сообщениями в прессе и по телевидению. Побег обвиняемой в ночь перед судом, смерть полицейского подняли на дыбы комиссариат. Инспектор Курбе от дела отстранен. Я пыталась поговорить с ним, но он был со мной очень холоден… Наверно, не может простить себе, что не принял мою версию… События с бриллиантом и смертью Элмера лишь подтвердили догадки моей интуиции. Ведь я же не думаю, что Вествуд в самом деле убил себя… По-моему, очевидно, бедолагу просто убрали с дороги после того, как он выполнил свою кровавую миссию.

…Долгий путь к Стефано не пугал Кристину. Она словно не осознавала, что находится в розыске и все придорожные посты полицейской службы, вероятно, снабжены ее фотографиями. Не желая спорить с Паолой, она переоделась в синее платье горничной и ее же старый жакет с бархатным воротником, надела старомодные туфли на плоской подошве и покрыла голову пестрой косынкой.

— Очки, обязательно темные очки! — скомандовал Санта, и вскоре таковые были найдены в ящике стола Франко — в толстой роговой оправе, с зелеными стеклами.

— У него были плохие глаза, — словно извиняясь, сказала Паола. — Зеленые стекла показаны при катаракте.

— Ничего, очень приятный цвет, — заверила ее Кристина, нацепив очки.

Она была уверена, что конспирация теперь не имеет смысла. Одно дело — неведомый, дикий Юг, с его диалектом, обычаями и патриархальными традициями, другое — цивилизованное общество. В доме Паолы было так спокойно, а предстоящая встреча с Антонелли придавала сил: возможно, ему уже удалось что-то разузнать. Недаром же противного, въедливого и глупого Курбе отстранили от ведения этого дела. Выходит, признали, что он промахнулся и наделал ошибок.

Мысли Кристины вообще принимали все более оптимистическое направление. Наверно, так действовало на нее спокойствие и достоинство Паолы. А главное — вместе с Сантой она готова была мчаться хоть на край света, преодолевая любые опасности. Кристина ликовала, глядя с заднего сиденья на плечи и профиль Санты. В его черных завитках белела нашлепка пластыря, уже почти отвалившаяся, и Кристине все время хотелось ее поправить.

— Оторви липучку, детка, — попросил он.

— Этот красавец не позволил выстричь волосы вокруг ранки. Естественно, пластырь не может держаться на таких кудрях, — заметила Паола. — Если бы вы знали, Кристина, каким заводилой и любимцем детворы был этот мальчик! А уж как любил пофорсить! Неделю не снимал костюм Санта-Клауса, разнося всей округе подарки. И пел! В нашем соборе и просто по домам… Такой голос — это дар Господа… И, знаете, он не забывал об этом, стараясь всем принести радость… А уж красавчик был — настоящий ангелок!

— Мама, ты меня расхваливаешь, как коня на ярмарке. Забыла, сколько шишек и разбитых коленок приходилось бинтовать? И сколько драк разнимал славный Франко… До ангелочка мне было далеко, увы…

— Несчастному Леонардо ты даже вывихнул челюсть. Это было после того, как мы узнали о его распутстве с учителем. Ты молотил парня, словно боксерскую грушу… Ах, если бы это помогло… — вздохнула Паола.

— Наверно, мы все были не правы… Гомосексуализм всегда свидетельствует о развращенности и мерзости души. Зачастую это прежде всего физиологическое отклонение, которое вовсе не означает, что человек, страдающий им, мерзавец… Наверно, мы здорово обозлили Леонардо своими издевками и пренебрежением и он решил стать плохим, таким, как мы его представляли.

— Ты не зря учился на психологическом отделении, Романо. Конечно, все можно истолковать по-разному. И многое можно оправдать. Не с точки зрения общепринятой нравственности — она всегда относительно обусловлена временем, а с позиции так называемой гуманности. В частности, сексуальные пристрастия человека. Но вот извращения души — злобу, подлость, предательство… Нет, этого я понять и простить не могу. — Лицо Паолы выражало решительную непримиримость. — Лично я воспринимала Леонардо как кару за какие-то наши грехи…

— Ведь, если честно, мама, меня потянуло к психоаналитике из-за него… Надо было понять, почему… Я, наверно, хотел оправдать себя и Франко. А пришел к обратному выводу… Прости, но в оценке двоюродного брата я солидарен с тобой, как это ни тяжко осознавать.

Паола благодарно коснулась руки Санты, лежащей на руле, и кивком головы дала понять, что тема Леонардо закрыта.

— Тебя, мальчик, отличало невероятное любопытство. У взрослых это качество называется «тягой к знаниям». Историю литературы ты штудировал для того, чтобы убедиться: сказки, выдуманные тобой для малышей, не простая ребячья фантазия, а отражение в новом сознании неких архетипов — вечных сюжетов, странствующих в пространстве и времени…

— Это, наверное, результат частых дискуссий с мужем, мама. Ты отлично вошла в филологическую проблематику!

— Если я правильно поняла, Санта уже получил два образования? — вступила в разговор Кристина.

Санта рассмеялся:

— У тебя превратное представление об итальянском темпераменте. Учился я в Европе, но очень жадно и беспорядочно. Скоро мне исполнится тридцать три — возраст Христа. И все, что я имею — две степени бакалавра, одну хорошую профессию и один незавершенный научный труд на степень магистра. Это уже в Америке. И в мае у меня защита. Прошу пожаловать в Санта-Барбару.

— И о чем ты писал на этот раз? — спросила Паола с явной гордостью, не скрываемой насмешливым тоном.

— Сегодня вечером я решу, стоит ли переделывать мои исследования. Это скорее даже наблюдения по социальной психологии. В которой я, кажется, только теперь начинаю что-то смыслить.

…Санта не хотел, чтобы женщины вышли в придорожное кафе, размяться и перекусить.

— Я принесу в машину все необходимое. Кристине не стоит высовываться, — сказал он, припарковав «фиат» подальше от стоянки.

— Но, дорогой, нам же надо хотя бы навестить туалетную комнату, — возразила Паола и, подхватив под руку нерешительно мнущуюся Кристину, направилась к маленькому павильончику с надписью «Cabinetto donne».

У вернувшейся из туалета Кристины дрожали побледневшие губы. Она натянула косынку до самых глаз и попросила Санту:

— Давай отъедем чуть подальше. Паола нас найдет.

— Прекрати паниковать, детка. Я давно видел эти картинки. Кстати, ужасная работа. На обложке журнала ты выглядела лучше.

Паола даже заикалась от страха:

— Там, там… прямо у зеркала… фотография Кристины!

— С надписью: розыск опасной преступницы! — помог ей договорить Санта. — Вот вам пример из социальной психологии: толпа могла бы растерзать совершенно невинного человека. Только потому, что некий чиновник, синьор Курбе, был недостаточно профессионален. Или скорее попросту подкуплен… Перестаньте нагонять страх, милые дамы. Мы скоро приедем. Жар-птица истины в наших руках.

…У главных ворот въезда на виллу «Тразименто» предупрежденный о визите караульный пропустил машину. Правда, заглянув в автомобиль, он явно удивился и тут же кинулся к телефону.

Были удивлены и дамы, когда Санта свернул в сторону от великолепного, но как будто нежилого, дома. Миновав разбегающиеся от особняка аллеи, машина въехала в лес.

— Куда мы направляемся? — недоумевала Паола. — Разве Антонелли затеял пикник?

— Стефано назначил мне встречу в охотничьем домике. Видимо, из соображений конспирации. Это совсем недалеко, в укромном уголке усадьбы. К тому же он не мог предвидеть, что со мной прибудут дамы. Жаль, сюрприза не получится — этот парень из охраны уже успел предупредить хозяина, что к нему нагрянула целая куча гостей. А мне так хотелось порадовать Стефано вашим обществом!

Кристина издали узнала домик с высокой крышей. Было так же темно, как в ту ночь. Так же накрапывал дождь. Только клены стояли голые, сбросив листву, а оконце казалось темным, закрытое глухими ставнями. Единственный фонарь над тяжелой дверью подрагивал на ветру.

— Что за странное место выбрал для встречи Стефано, — пробормотала Паола, выходя из машины. — По-моему, дом пуст, ты ничего не перепутал, Романо?

5

Дверь домика тут же отворилась, звякнув колокольчиком. В светлом прямоугольнике выросла знакомая фигура Антонелли.

— Рад приветствовать дорогих гостей! Простите, не готов к визиту дам. Но люблю сюрпризы. Паола, твое появление — настоящий подарок. Не говоря уже, что Кристи для меня — всегда чудо! — Стефано прижал к груди девушку, в его глазах блеснула радость. — Я получил плохое сообщение от своего приятеля Парфюмо… Не чаял увидеть тебя живой, детка… Ах, старый пройдоха… Он уверил меня, что ты пропала!

Антонелли, отстранив Кристину, внимательно присматривался к ней:

— Все в порядке, девочка?

— Стефано, все правда — мне много пришлось пережить. Какие-то бандиты выследили меня…

— Полиция? Они иногда устраивают карнавал.

— Нет, это была не полиция, Стефано. — Санта шагнул вперед, оглядывая комнату. — Ты один? Мы можем присесть?

— Я могу отвезти вас в дом, но, боюсь, его еще недостаточно протопили. Слуги узнали о моем приезде только утром. Да я и не собирался останавливаться здесь — лишь взять кое-какие бумаги и вещи… Твой звонок заставил меня задержаться… Если бы ты предупредил, что будешь не один, мы встретились бы в Риме, зачем было делать такой крюк?.. Теперь моим гостьям придется терпеть голод и холод… Вино, фрукты, сыр, холодное мясо — все, что есть здесь, к вашим услугам. Думаю, вы сильно проголодались, путь-то немалый.

Услышав нотки настороженности в голосе Стефано, Паола сказала:

— Я понимаю, ты удивлен и озадачен, к чему бы наш визит! Не дети, чтобы играть в сюрпризы. — Она тяжело опустилась в низкое кресло у камина. — Мы торопились посоветоваться с тобой, кое-что обсудить… Везде красуются фотографии Кристины. «Преступница», такой ужас! И Санту подозревают. Ведь Вествуд обвинил его?

— Кто тебе это сказал, Паола? Элмер лишь утверждал, что нападающим был скорее всего мужчина. Черноволосый мужчина. В маске Санта-Клауса. — Антонелли достал бокалы и наполнил их темным вином. — Выпьем за счастливую встречу! Пусть почаще случаются такие сюрпризы!

— Постой, постой! Но почему ты решил, что убийцей был я? — возмутился Санта.

— Не возражаешь, если мы выпьем без церемоний, попросту? Ведь это не званый ужин. Дамам не повредит глоток вина.

— Вот видите, как все просто! В детстве я наряжался Санта-Клаусом, у меня редчайший для итальянца цвет волос. Неопровержимые улики! Брюнет в красном колпаке — это мог быть только я! — Санта нарочито раскланялся.

— Мне хотелось успокоить Кристину. Заверить, что мое расследование скоро завершится, и она будет оправдана, — смущенно сказал Антонелли. — Прости, мальчик, я был не в себе.

— И как на самом деле идут дела? Кого ты выследил, Стефано? — Санта, налив себе вина, сел. — Присаживайся, добрый друг, разговор, похоже, будет долгий.

— Я понимаю, тебе обидна даже такая оговорка, Романо. Ведь мы действительно были друзьями и партнерами… Мы делали одно дело, руководимые самыми благородными целями, — хотели вернуть реликвию в дорогую нам семью…

— Так где же она? Где эта реликвия? — наступал Санта, не поддержав мирный тон хозяина.

— Сынок, мы привыкли, что Стефано чуть ли не всесилен… Но мы не вправе требовать от него то, с чем не сумел справиться целый криминальный отдел Федеральной службы, — попыталась переменить тон беседы Паола. — Извини, Стефано, Романо сильно встревожен этой историей.

— А знаете, что мне сдуру сболтнул один человек? — Санта разглядывал свой бокал, любуясь отсветами камина в темном вине и выдерживая паузу.

Они ждали, чувствуя, что Санта собирается выбросить козырную карту. Он поставил бокал и подошел к Антонелли.

— Некий Парфюмо, владелец «Лиловой свиньи», бывший герой-антифашист, как ты сказал Кристине, наложил в штаны, когда я показал ему вот это. — В руке Санты блеснул пистолет. — Каждому из жителей окрестных деревень известно, что Парфюмо — трусливая свинья, продавшая немцам своих братьев. Ему тогда было шестнадцать, но он уже умел считать деньги. Парфюмо любезно сообщил мне под дулом пистолета, что девчонку, то есть Кристину, увез человек Дона Лиджо. И что совсем скоро с ней будет покончено… Расскажи нам, Стефано, кто такой этот Лиджо? Не однофамилец ли грозного Дона Лиджо — крестного отца мафиозного клана, сгоревшего два года назад в собственном автомобиле?

— Не знаю, Романо, что и подумать… Ты действительно пережил серьезное потрясение… Я понимаю… Эти странные обвинения, домыслы… Не лучше ли тебе немного отдохнуть? Возможно, в последние дни тебе пришлось трудно. Я не мог разыскать тебя. Что случилось, объясни толком!

Если Стефано и злился на Санту, то это было совсем незаметно. Скорее его мучила тревога за состояние молодого человека и огорчение тем, что неприятный эпизод разыгрался на глазах Паолы.

— Паола, дорогая, тебе совсем ни к чему эти сцены. Отправляйся в большой дом, я распорядился, чтобы начали топить спальни. Да и Кристина слишком утомлена для выслушивания непонятных дискуссий.

— Ну почему же, Стефано? Кристине довелось близко познакомиться с Рино Бронзато. И мне тоже. Мы подружились. Перед тем как скончаться на моих руках, Бронзовый Рино в слезах исповедался. И просил передать Дону Лиджо… Прошу прощения дам, я могу шепнуть это слово только на ухо самому адресату. — Глаза Санты сверкали, словно в горячке, на скулах выступил лихорадочный румянец.

Паола поднялась и взяла его за руки.

— Успокойся, сынок, у тебя жар. Это все от раны… Ты же видишь, Стефано, он бредит.

Антонелли печально улыбнулся и взял трубку телефона.

— Гвидо, десерт не отменяется. У меня трое гостей. Позаботься о дамах.

— Ну, раз ты, Паола, действительно не хочешь отдохнуть, а Кристина прекрасно ориентируется в происходящем и жаждет развлечений… я порадую дорогих гостей. — Стефано подошел к Санте. — Отдай оружие, мальчик. Стреляться с тобой на дуэли я не стану. И затевать перестрелку тебе не с кем — здесь вообще ни у кого нет оружия.

Он вывернул карманы и поднял руки, демонстрируя готовность к обыску.

— Молодец. А теперь мы немного повеселимся. — Стефано проследил, как Паола спрятала в своей сумочке отданный Сантой пистолет, и хлопнул в ладоши. — Прошу внимания, дамы и господа! Сейчас я представлю вам мою жену. Два дня назад Бербера Пьюзо стала моей супругой… Спускайся к нам, детка!

Деревянная лестница, ведущая на второй этаж, скрипнула, и на верхних ступеньках, представляя себя всеобщему обозрению, появилась Бэ-Бэ. Атласный пеньюар, отороченный мехом белоснежного песца, открывал длинную кружевную сорочку, едва сходящуюся на пышной груди.

— Я не одета к выходу, милый, — нежно проворковала она, выпуская из ярко-алых губ сигаретный дым.

— К черту церемонии, детка! Здесь все свои. К тому же ты, как никогда, прекрасна. — Стефано обнял спустившуюся Бэ-Бэ.

Супруги продемонстрировали долгий поцелуй и обменялись значительными взглядами.

— А теперь, малышка, покажи гостям свою цацку, — попросил Стефано, оставшись у лестницы.

Живописно облокотившись на перила, он наблюдал, как Бэ-Бэ походкой манекенщицы вышла в центр комнаты и уже там, скинув с сильных плеч пеньюар, коснулась рукой полуобнаженной груди. Притихшие гости, как зачарованные, следили за движениями длинных, с блестящими алыми ногтями пальцев. Пальцы подцепили и подняли вверх толстую цепочку, на конце которой что-то сверкнуло.

— Боже! — вскрикнула Паола. — Это же «Голубой принц»!

Крупный квадратный, искусно ограненный бриллиант рассыпал мириады разноцветных искр, приковывая взгляды.

— Да, у меня был похожий камень, в самом центре диадемы… — прошептала Кристина, не отрывая глаз от легендарного талисмана.

— Не «похожий», а именно этот. Второго такого камня нет на всем земном шаре. Это мой свадебный подарок супруге. Настоящий мужчина умеет красиво любить. — Стефано явно любовался женой.

Паола, тяжело задышав, закрыла глаза.

— Кристина, подай синьоре делла Форте воды. Ей предстоит узнать еще много интересного.

Сделав несколько глотков, Паола поднялась и рванулась к Антонелли.

— Ты украл его, Стефано. Ты предал наше доверие и осквернил дружбу. Ты присвоил реликвию нашего рода, чтобы подарить какой-то… — Паола задыхалась от гнева.

— Тише, тише, синьора благородная графиня! Вы рискуете наговорить лишнего! — Стефано остановил занесенные кулачки Паолы и с силой вернул ее в кресло. — Бербера никогда бы не приняла этот дар, если бы не знала, что камень попал ко мне законным путем. Ведь только тогда он способен быть талисманом, не правда ли?

— Ты убил Элмера и взял у него бриллиант… — догадался Санта.

Антонелли весело захохотал:

— Увы, ошибка, синьор психолог. Вы плохой детектив. Вам лучше продолжить пение в состоятельных домах. Не требует умственных усилий и хорошо оплачивается. — В глазах Стефано метнулись молнии. Он ненавидел Санту и теперь не скрывал этого. — Вествуд подарил мне «принца» за то, что я оказал ему некую услугу.

— Стефано, это все равно незаконно! Подарок недействителен в данном случае. Ты же знаешь, эта реликвия может принадлежать только человеку из нашего рода или связанному с ним кровными узами. Ты украл его… А теперь воровкой стала эта женщина! — Паола выглядела величественно, представ защитницей родовой чести и справедливости.

— Я слышу прокурорское обвинение. Паола делла Форте взывает к соблюдению нравственных норм своего аристократического клана! — Стефано бросил в ее сторону презрительный взгляд. — Вам известно лучше всех, что «Голубой принц» принадлежит Леонардо — вашему единственному сыну, синьора!

— Он должен был принадлежать ему. Но мы трагически лишились сына… А следовательно, права наследования перешли к дочери!

— Лишились сына?! Ха! — Бербера с вызовом расхохоталась. — Трагически!

Она корчилась от смеха, размазывая потекшую тушь.

— Вы, синьора, трагически лишились сына?.. И ваш супруг, уважаемый синьор Франко… Ах, как жаль! Какое страшное невезение! — Она внезапно затихла и, прищурив сверкающие злобой глаза, склонилась над креслом Паолы. — Но я здесь, мамочка!

Страшное лицо повисло над Паолой: искривленный презрением кроваво-алый рот, черно-лиловые потеки размазанной по щекам туши… Но эти глаза — эти горящие маниакальной ненавистью глаза…

— Леонардо! Ты?! — прошептала Паола, теряя сознание.

Бербера встряхнула за плечи безжизненное тело и возмущенно фыркнула:

— Надеюсь, она придет в себя, Стефано? Я так долго ждала этой минуты! — Супруга Антонелли хищно склонилась над бессильно поникшей в кресле женщиной.

— Я дал ей свою таблетку. Сейчас графиня вернется к нам, моя крошка. Мы ведь только начали представление. — Антонелли обнял Берберу, лаская сверкающий на пышной груди камень.

— Паоле нужен врач! — Санта поднял трубку телефона, но Антонелли спокойно нажал на рычаг. — Подключена только внутренняя линия. Прекрати истерику, Святой! В такие минуты душа не может упорхнуть, знай это, милый. Душа ведь, по сути, дьявольски любопытна! — Антонелли презрительно ухмыльнулся. — И ты бы не покинул сейчас этот спектакль, подкати я к крыльцу «кадиллак». Ты приехал за разгадкой? Отлично. Получишь ее в дополнение к бесплатным урокам психологии.

Антонелли подал Бербере бокал вина и усадил ее к себе на колени.

— Ну, вот, все зрители на местах, можно начинать. — Он кивнул пришедшей в себя Паоле. — Вы же сильная женщина, синьора делла Форте. Возьмите себя в руки.

— Она была достаточно сильной, чтобы отречься от сына, и при этом даже не упасть в обморок, — напомнила Бербера.

Паола отрешенно смотрела в огонь камина, не реагируя на реплики.

— Урок первый, синьор психолог. Тема: глупость, поскольку именно скудостью ума объясняется всякая приверженность к застарелым догмам. Поведение сына отличалось от того, что в семействе делла Форте считалось нравственным. Романо бил мальчика до беспамятства, отец и мать брезгливо отвернулись от него, втаптывая в грязь, лишая того, что принадлежало Леонардо по праву.

— Отец называл меня мразью, извращенцем, смотрел с гадливостью, как на кучу дерьма. А моя чистейшая, великодушная мамочка приставила ко мне шпиона-доктора…

Налив себе еще вина, Бэ-Бэ вышла в центр гостиной. Она приняла величественную позу, готовясь к обвинительной речи. Но, осушив бокал, икнула и пренебрежительно поморщилась:

— Не стоит метать бисер перед свиньями. Оставь их в покое, Стефано. — Покачнувшись, Бербера рухнула в кресло.

— Я понимаю, что хотел сказать Леонардо. Лекции действительно ни к чему. Здесь нет оголтелых инквизиторов, взывающих спалить на костре все, что отличается от их представления о норме. — Теперь уже Санта старался смягчить тон беседы, опасаясь за состояние Паолы. — Отклонения в сексуальном поведении могут быть обусловлены врожденной физиологической аномалией, как цвет волос или форма носа. Возможно, Леонардо появился на свет с телом мужчины и психологией женщины… Только дело отнюдь не в этом. Не стоит делать из бездушного монстра жертву тупого консерватизма.

Санта приблизился к Бербере, окидывая ее презрительным взглядом.

— Ты был мерзким парнем, Леонардо, гаденышем, способным на предательство и самые изощренные гнусности. Ты стала омерзительной женщиной, Бербера. От тебя смердит падалью! Ты — сама грязь, Леонардо!

— Заткнись, щенок! — Стефано вцепился ему в горло, но Санта, перехватив цепкие руки, отбросил от себя Антонелли.

— Ты же не ограничишься первым уроком, защитник прав сексуальных меньшинств. Продолжай, мы внимательно слушаем. Я еще успею свернуть тебе шею.

Стефано захохотал, словно услышал удачную шутку.

— Я отлично понимаю причину твоей ненависти к Леонардо, отвращение к Бэ-Бэ — это «Голубой принц», не правда ли?.. Хорошо, разберемся во всем по порядку.

Урок второй — зависть. — Как ни в чем не бывало Стефано спокойно расположился в кресле и затянулся сигаретой. Словно созерцая далекое прошлое в голубом дыму, он начал свой рассказ:

— Война подходит к концу, 1944 год. В здешних горах скрывается небольшая группа людей, называющих себя антифашистами. Среди них два парня — четырнадцатилетний Стефано Антонелли, сын командира Джузеппе, и шестнадцатилетний Сальваторе, его приемыш, в сущности, мальчик на побегушках.

Парни шныряют в окрестных деревеньках в поисках провизии, и однажды, перед самым Рождеством, монашки из полуразрушенного монастыря, сами сухие, как мощи, от голода, дают попрошайкам две большие лепешки. Мальчишки тащат свою добычу в лес и в то время, как едва держащийся от голода на ногах Стефано раздает хлеб партизанам, Сальваторе жует свою лепешку, затаившись в кустах… Он давится жесткими кусками, не переставая лить слезы… Он оплакивает свою слабость, свою гнусность и мизерность… Потом парень вышел и сказал, что потерял хлеб. И никто не обвинил его, а Стефано отдал половину своей доли…

Прошли годы. Славный и добрый мальчик Стефано, унаследовав процветающее дело отца, стал богачом, уважаемым человеком. Его почитают как отличного хозяина. Его любят во всей округе, его имя становится символом бескорыстного служения добру, любви к родной земле и своему народу. Антонелли здесь — Антонелли там! Пожертвования, участие в благотворительных кампаниях, строительство школ, приютов, больниц! Стефано почти святой… Непонятно, за что только Всевышний карает его рождением больного сына и смертью любимой жены… Но честный гражданин и безупречный человек не сдается — он продолжает сеять добро… — Стефано с удовольствием дымил тонкой сигарой, наслаждаясь общим вниманием. — Тем временем все чаще и чаще с отвращением и страхом поминают некоего Дона Лиджо, возглавляющего большую мафиозную семью. Дон Лиджо жесток, честолюбив и безжалостен. Он любит крутые игры, его соперники и враги сдают свои позиции, захлебываясь собственной кровью… Гений зла, выродок, сатана…

И вот два года назад злодея настигает заслуженная кара — его автомобиль сгорает дотла на глухом шоссе. Очевидно, противники сумели отомстить негодяю. Прах Дона Лиджо вместе с его зубным протезом и перстнем, найденными на пепелище и подтвердившими, собственно, личность погибшего, захоронен с величайшей помпезностью и почтительностью. Крестным отцом становится его преемник, унаследовав его власть и богатство. Примерно в то же время попадает в автомобильную катастрофу и Стефано Антонелли. Но его жизнь вне опасности — полгода комфортного отдыха на собственной вилле у берегов Тихого океана, — и он возвращается в Италию, к своим делам и к своему благочестию. У бедняги после травмы головы плоховато с памятью, он не всегда узнает окружающих. Да к тому же хромает дикция — перелом челюсти дает о себе знать. Но с ним преданный слуга и помощник Гвидо, привезенный из Америки. Гвидо был рядом со Стефано во время его тяжелого выздоровления и остался верным слугой и помощником в нелегкий период возвращения изувеченного Стефано к прежней жизни.

При поддержке отличных заместителей и подчиненных Стефано продолжает удачно вести дела строительного концерна, увеличивая капитал и разбрасывая щедрой рукой дары. Он стал еще добрее после травмы — вернувшийся к жизни народный любимец… Одно только смущает его — безумный тридцатипятилетний дебил, спрятанный в лечебнице. Сын стал шарахаться от приезжающего с регулярными визитами отца. Несколько раз пытался перегрызть ему горло. — Стефано загасил сигару и задумчиво притих.

— Вот вам и вывод, господин психолог: ни власть, ни деньги не ценятся так высоко, как доброе имя. Благонравие и душевный покой — вот редчайшая ценность, порождающая зависть сильных мира сего, погрязших в скверне.

— Я понял! Теперь я понял все! — Санта закрыл руками лицо, словно спасаясь от созерцания чего-то ужасного.

— Теперь? Только теперь? — удивился Стефано. — Я был уверен, что ты явился с этим и лишь раздумывал, поделиться знанием тайны со мной одним или разделить свою радость с друзьями.

Антонелли насмешливо посмотрел на Кристину и Паолу, застывших в недоумении.

— Я давно заметила, что ты стал другим… — наконец произнесла Паола. — Только не могла понять, почему… Не из-за голоса же, в самом деле. И не потому, что так любившая тебя прежде старушка Чино стала лаять и рычать… Собака, правда, быстро скончалась…

— Неосмотрительно взяв из моей руки сладость, — подсказал Антонелли, весело подмигнув.

— Значит, это ты выкрал из нашего фамильного тайника бриллиант… Франко безгранично доверял тебе, — тихо, словно размышляя вслух, сказала Паола.

— Он советовался со мной во всем. И уж, конечно, по поводу установки сигнализации. Ведь Стефано — большой авторитет в этих делах! — Антонелли расхохотался, входя во вкус саморазоблачения. — Все-таки будем придерживаться хронологической последовательности. Мне не хочется портить гостям удовольствие — последняя речь подсудимого должна быть выразительна и красноречива. Тем более, у нас есть полчаса до десерта. Вы же не собираетесь покидать этот гостеприимный дом, не дождавшись сладостей?

Антонелли посмотрел на часы и выпрямился в своем кресле.

— Итак, любезнейшие господа, последнее слово Антонелли. А для вас, синьор психолог, урок третий: любовь.

Припоминаете, синьора Паола, как лет пятнадцать назад у вашего супруга завязались дружеские отношения с неким Сальваторе — приятелем Стефано? Он часто бывал в вашем доме, став доверенным лицом подрастающего Леонардо… И однажды разгорелся страшный скандал: Сальваторе с позором изгнали, а историю с растлением сына замяли, чтобы не трепать доброе имя… — Антонелли мечтательно затянулся сигарой. — Леонардо рос красивым и пылким ребенком. В его игривом характере было то, что так распаляет страсть, — жажда растления. Он не просто носил в себе печать сексуальной раздвоенности — он требовал двойную порцию эротических впечатлений, той самой «грязи», о которой поминал Романо.

У меня не было недостатка в женщинах, но, не стану врать, связи с мальчиками не возмущали мою нравственность. Я возмечтал развратить Леонардо делла Форте ради его отца и милейшего друга Стефано… Я предвкушал, какой ядовитый кинжал вонжу в добродетельные сердца! Но вышло по-иному: Сальваторе Лиджо впервые по-настоящему влюбился. Леонардо стал моей порочной, мучительной и нежнейшей страстью.

Бербера присела у кресла рассказчика и, положив голову на его колени, начала гладить ноги и бедра. Похоже, они были не прочь продемонстрировать всем, что происходит в их супружеской спальне.

— Такого гадкого, развратного и рискованного мальчишку надо было еще поискать… Он мучил меня, то привлекая, то отталкивая, доводя до бешенства, до исступления… Жестокий и кровожадный Сальваторе становился голубком рядом с Леонардо. У моего милого было много любовников, но как-то он сказал, что хотел бы принадлежать одному — самому властному и сильному… «Любая страсть толкает на ошибки, но на самые глупые — толкает любовь», — сказал кто-то из мудрецов, вероятно, из зависти. Я совершил прекрасное безумство, настоял на разрыве Леонардо с семьей, отправил его в Америку и оплатил самых дорогих специалистов: Леонардо стал Берберой — обольстительной, дерзкой, горячей Бэ-Бэ.

Бербера гладила колени мужа, а он скользнул рукой за кружево сорочки, лаская ее грудь.

— Слегка подправленный носик и губы — это пустяк. Посмотрите на этот непревзойденный бюст, на эти мощные ноги! — Любовники обнялись, словно забыв о присутствующих, и пальцы Сальваторе начали медленно поднимать кружевной подол. — Вы даже не догадываетесь, что скрывается между литых, сладчайших ягодиц моей феи! Моя женщина имеет все, абсолютно все, о чем только может мечтать самый изощренный любовник…

— Демонстрация полового акта с трансвеститом не входит в нашу программу. Мне бы хотелось узнать про другие радости новобрачных — про «Голубого принца» прежде всего, — пресек любовную сцену Санта.

Тяжело дыша, Сальваторе оторвался от тела Берберы.

— Согласен, еще не все козыри вылетели из рукава… Не уходи, Бэ-Бэ… Так вот, пока Леонардо превращался в совершеннейшую из женщин, Сальваторе Лиджо решил стать Стефано Антонелли, завиднейшим из женихов. Организовать все это не составляло труда. С моими возможностями я мог бы подменить весь парламент. Надеюсь, вы догадались, что в сгоревшем автомобиле Дона Лиджо находился труп Стефано. Без истерик — он скончался мгновенно от мощного яда, — предостерегающим жестом Сальваторе приостановил возгласы возмущения и спокойно продолжил:

— Подсунуть свой протез и перстень к костям сгоревшего Антонелли было совсем просто. Дон Лиджо должен был погибнуть для всех без исключения, в том числе и для моего окружения. Но мне требовались помощники: убрать Стефано, инсценировать автокатастрофу и отправиться в Америку для тайной пластической операции под видом искалеченного Антонелли невозможно, не имея подручных. Почти всех исполнителей, принимавших участие в операции, мне удалось убрать. Остался Бронзато — он нужен был мне на крайний случай. Он и его люди.

Мы встретились на тихоокеанской вилле Антонелли ранней весной — новый Стефано и великолепная новоиспеченная Бербера. Мы пришли друг от друга в восторг… Девушку восхищало незапятнанное общественное реноме Антонелли. Она согласилась сделать то, что никогда не могла сделать с Сальваторе — крестным отцом, — Бербера пообещала стать моей женой! Да и Стефано-вдовец с безупречной репутацией мог позволить себе новый брак с молодой женщиной. Мы добились своего. Оставалось одно «но»: месть Леонардо. «Клянусь, «Голубой принц» вернется к своему истинному владельцу. Я подарю его тебе, детка, — сказал я невесте. — Это будет мой свадебный подарок».

— Значит, ты убил Стефано, мерзавец… — прошептала Паола. — А ты, ублюдок, убил своего отца… Теперь я понимаю, о чем узнал Франко перед тем, как рухнуть на пол с разорвавшимся сердцем…

— Я позвонила ему, сказала всего несколько слов про операцию и брачные планы, — недоуменно пожала плечами Бербера. — Я думала, отец будет рад…

Она криво ухмыльнулась, с издевкой глядя на Паолу. Паола со стоном прижала ладонь к сердцу.

— Пожалуйста, без лишних эмоций, графиня. Вы спокойно пережили куда большие потрясения. Дышите глубже, а я продолжу, если позволите. Впереди самое интересное… Недавно исполнилось два года с тех пор, как Сальваторе стал Стефано, мерзкий Дон Лиджо превратился в святейшего Антонелли. Что за удовольствие я получал на первых порах: любовь сограждан, почтительность, уважение! И при этом никто не боялся меня, а мне не надо было никого убирать с дороги. Не надо было противостоять козням врагов, оплакивать трупы друзей… Но уже вскоре я стал чувствовать себя стариком, ушедшим на отдых после интенсивной работы. Ведь я не собирался втягиваться в деловые проблемы Стефано — строительные подвиги не для меня. Скучновато. Куда веселей разрушать… И тут, в минуту уныния, «Голубой принц» сверкнул передо мной радужным блеском опасной игры. Я увлекся этой идеей, как полоумные старики увлекаются рыбалкой… И начал разрабатывать план.

Я знал все хитрости тайника Франко, и людям Рино не составило труда подменить бриллиант стразом, не вызвав подозрений владельцев. Но затем они совершили ложный шаг. Ведь я не мог сам руководить этим делом… Дон Лиджо никогда не доверял чужакам. И никогда не оставлял в живых тех, кто мог продаться. Рино связался с людьми из русской мафии и упустил камень. Я узнал, что «Голубой принц» попал в тайники подпольного русского коллекционера, маниакально скупающего редкие бриллианты со всего мира. Даже сейчас не стану называть его имени, оно достаточно известно в политических кругах и вызывает у меня восхищение.

Обнаружив подмену, Франко обратился ко мне за помощью. Я обещал разузнать о судьбе бриллианта, а затем предложил послать на выручку камня племянника Франко — бестолкового юродивого Санту, бесконечно обучавшегося где-то чему-то и зарабатывавшего деньги пением в ресторанах… Тише, малыш, я не хочу обижать, я стараюсь держаться поближе к правде, — парировал Сальваторе гневный взгляд Санты.

— Теперь ваша партия, синьорина Ларина. Вы не уснули? Свет «Голубого принца» упал на вашу серенькую, ничем не приметную жизнь. Как луч прожектора на сцене, выхватывающий из толпы статистов солистку, он открыл вам блестящий путь — к известности, деньгам, захватывающим авантюрам. — Сальваторе пренебрежительно фыркнул. — Я переоценил тебя, куколка, наивная лупоглазая растяпа, державшая в своих руках сокровище. Я подозревал тебя в сговоре с русскими, глупая матрешка, а ты засунула в свой хлам этот камень, не ведая, каким богатством владеешь… Я приручил тебя, стал другом, опекуном, пытался разгадать твою игру, выявить связи и поражался твоей хитрости. И тут Санта приносит мне диадему! Русская идиотка отдала ему «принца», и теперь он сам — святой юродивый приносит сокровище мне с вопросом, как поступить. Но я должен был получить камень законным путем — таково условие Берберы. Получить в подарок, чтобы не спугнуть его магические чары, и преподнести ей — единственной наследнице «принца». В этой ситуации требовался тончайший расчет.

Переписав завещание, Франко тем самым обрек Риту. Он рассказал мне, что изменил условия наследования. Я сообщил об этом Бэ-Бэ. Бербера, находившаяся в Америке на дополнительной серии пластики, позвонила отцу. Она знала, что надо сказать правду. Что делает сейчас себе одну особую штучку, отличающую женщин от мужчин, оставив при себе свое сокровище.

— Я называла все своими именами. Он всегда был брезгливым ханжой, — вставила Бэ-Бэ. — Пара физиологических подробностей, и старик рухнул у телефона. Его нежнейшее сердце разорвалось от горя!

— Так Элмер женился на Рите, уже зная о завещании? Значит, я все же была права…

— Конечно, Паола. Маленький трюк. Рита активно добивалась внимания этого плейбоя, и ей даже удалось затащить его в постель. Наверно, по пьянке. Это произошло вскоре после моего памятного всем юбилея, то есть юбилея Стефано. Мне к тому времени уже исполнилось почти 62…

Рите удалось забеременеть, а Вествуду — схитрить. Прознав о завещании, он сделал вид, что ничего еще не слышал, и предложил Рите поскорее заключить законный брак. Он тогда был полностью на мели, задолжав мне большую сумму, и решился на классический шаг. Но не рассчитал своих сил. Рита, обожавшая своего мужа, как вы понимаете, тяготила его. Ни на службе, ни дома она не оставляла его ни на минуту, досаждая своим вниманием и темпераментом. — «Все. Не могу больше, Стефано. Мне не нужны ее деньги, ее ребенок… Мне не нужна жизнь примерного семьянина… Я часто думаю о самоубийстве», — признался мне Элмер через месяц после заключения брака. И Сальваторе стало ясно — пора начинать большую игру. Мы заключили сделку: я прощаю ему долг, избавляю его от жены и последствий этого брака, он дарит мне входящий в ее долю наследства бриллиант. Элмер не спрашивал, каким образом я собираюсь устранить Риту. Он был уверен, что мудрый и чистоплотный Стефано сумеет добиться цели убеждением или еще каким-то иным благородным способом. Вествуд, следуя моим инструкциям, уговорил жену забрать камень из фамильного тайника, перенести его в банк и выдать доверенность на владение банковским сейфом своему обожаемому супругу. Она побаивалась родов, и подкупленный мной врач запугивал пациентку страшными историями о неудачах позднего материнства. Рита хотела обеспечить Элмера на тот случай, если рождение ребенка погубит ее. Итак, доверенность попала в руки Элмера. Настал мой черед действовать.

Мне оставалось лишь устроить так, чтобы в убийстве Риты заподозрили человека, не связанного с мафиозными кругами. Даже, еще лучше, человека, близкого мне, за которого я мог заступиться, проявляя тем самым свою непричастность… Мы с Берберой оказали честь своим выбором Кристине Лариной и стали готовить компрометирующее ее досье.

На балу во дворце Тинтури удалось устроить яркий спектакль! Накачать малышку шампанским и подослать к Элмеру, убеждая, что он готов ради нее порвать с надоевшей Ритой. Я-то знал уже, что они вступили в законный брак, скрытый пока от общественности по причине траура. А Кристина все еще мнила себя единственной дамой сердца Элмера…

— Значит, он уже был женат… Когда я кричала, что люблю его…

Кристина говорила, как во сне. События разворачивались подобно затянувшемуся, мучительному кошмару. Человеческие лица казались масками, а из-под них выглядывали, кривляясь и глумясь, жуткие хари оборотней.

— Вествуд стал законным супругом Риты делла Форте, во что я, как друг и наперсник, был посвящен прежде всех… И все же меня тревожили сомнения: сможет ли Вествуд подыграть в моем плане?..

— Я оказалась права, Романо. Вествуд убил мою дочь.

— О, нет, графиня! Этому красавчику хватало мужества лишь на то, чтобы соблазнять легкодоступных шлюшек и разыгрывать из себя очень крутого малого на телевизионном экране… Элмер, конечно, подозревал, что стоит на грани чего-то ужасного, но старался не думать об этом — занял позицию страуса, прятавшего голову в песок. А я мучил беднягу неопределенными намеками, выпытывая, где и как они проводят свободное время. Я заставил его описать дорогу, по которой супруги должны были ехать на рождественский прием, показать все улицы и переулки на карте. «Ты что-то задумал, Стефано», — неуверенно спросил Вествуд, ожидая, что я успокою его совесть. «Естественно. Ведь ты же просил меня кое о чем. Или уже передумал?» Надо отдать должное парню — он размышлял целую минуту. А потом, словно между прочим, бросил: «Наш договор остается в силе». И все! — Лиджо развел руками. — Мой человек точно исполнил все указания, не повредив серьезно Вествуда и обеспечив его супруге беспересадочную дорогу в рай. Оставил сумочку Лариной на месте преступления и успел засунуть в багажник ее машины свой маскарадный балахон. Это уже произошло в моем дворе за пять минут до появления полиции. Комиссар Курбе подскочил как раз вовремя, чтобы защелкнуть наручники.

— А сумочку я стащила у тебя еще на балу Тинтури, пока ты рыдала в отчаянии, — похвасталась Бэ-Бэ.

Но Кристина ее не слушала.

— Кто же спас меня из тюрьмы? — спросила она тихо.

— Ха! Сальваторе, детка, конечно же, Сальваторе! Не мог же я допустить, чтобы дело дошло до суда и ты раскрыла свой ротик. Тем более что в поле зрения комиссара Курбе при помощи Паолы уже попал «Голубой принц». И с этого момента бедолагу начали преследовать неудачи: он ринулся к Вествуду, только что вышедшему из больницы, и наткнулся на хладный труп — самоубийство с предсмертной запиской. Вдовец не пережил смерти любимой жены и дитяти… Конечно, мне пришлось поработать, объяснить Вествуду, как погибла Рита и что это произошло по его воле. Рассказать, как подставили синьорину Ларину и какая участь ждет ее в недалеком будущем… Он колебался, наш экранный герой, боясь прикоснуться к пистолету. Я сам вложил в его ладонь оружие и помог пальцу нажать курок. В этой жизни все надо уметь! Мне повезло — я успел, а Курбе опоздал… Вдобавок новая беда — обвиняемая сбежала! Комиссара со скандалом отстранили от дела. Да и я, признаться, поволновался. Ведь по моему плану девочка должна была погибнуть в перестрелке.

Представляете, я ожидаю известий о гибели своей подопечной, готовлю галлон слез и успокоительные капли, а она является сама! Вот это радость! — Сальваторе подошел к Кристине и, взяв ее за подбородок, посмотрел в глаза. — Милая крошка, не представляешь, как велико было искушение отделаться от тебя вместе с машиной, на которой ты прибыла. Но это было чересчур просто и опасно. Такие экспромты сходят с рук только новичкам. Да и надежных людей для осуществления этой затеи у меня осталось не много… С Рино мы повздорили из-за камня. Ему не очень понравилось, что «принц» предназначен мной для шейки Берберы. Бронзато предпочел бы заполучить его сам.

Оставался Гвидо. Но Гвидо я рисковать не мог — он был единственным доверенным лицом Сальваторе Лиджо все эти два года. И он останется им до конца… Время, господа, время… Извините, мы с супругой и так задержали вас. Да, нам не терпится в постельку. Жаль прерывать столь увлекательную беседу

С этими словами шутливо раскланявшийся с гостями Сальваторе, подхватив Берберу, выскользнул за дверь. Все ясно услышали, как лязгнула металлическая щеколда.

— Ставни очень надежные. Они на металлических листах и выдержат любое пламя, — послышался за окном голос Сальваторе. — Эй, Санта, не советую прикрывать телом от огня русскую шлюху. С первых минут нашего знакомства она старалась затянуть меня в постель. Спроси ее сам — в такой момент не врут. А ты, Паола, благодари за костер Санту. Это он привез тебя, хотя, по моим планам, должен быть зажарен в одиночку — достойная кончина для «святого».

Хохот Сальваторе потонул в треске огня, наступавшего со всех сторон. Со второго этажа в щели дверей и окон валил дым. Паола упала на колени, крестясь и шепча молитву. Кристина не успела испугаться, еще не прошло оцепенение, вызванное шоком. Она осталась в своем кресле, закашлявшись от едкого дыма. Санта резко дернул девушку за руку, свалив на пол, и бросился к Паоле.

— Быстро дай мой пистолет, мама!

Он приготовился сбить пулями замок входной двери, но она вывалилась сама, открывая путь к спасению.

— Живо, живо на воздух! Только убери свою пушку! — Оттолкнув недоумевающего Санту, комиссар Курбе ринулся в горящий дом…

Через несколько минут прибывшие пожарные машины начали заливать огромный костер, в который превратился охотничий домик.

— Я напишу рапорт, чтобы вас представили к награде. Вы рисковали жизнью, вытаскивая меня из огня, — тихо сказала Паола. — Хотя я призывала на помощь Деву Марию, но и ваше прибытие оказалось очень кстати.

— Ну что вы, синьора! Ведь как профессионал, я допустил ошибку, оставив без присмотра сбежавшую преступницу. — Курбе грозно посмотрел на дрожащую в коротком жакете горничной Кристину. — Эй, Вермело, тащи-ка сюда термос!

Протянув Кристине пластиковый стакан с дымящимся кофе, комиссар добавил:

— Твое счастье, крошка, что я не злопамятный. Вот эти седые виски на твоей совести.

— Не свисти, Джованни, — вмешался молодой помощник комиссара сержант Корготти. — У тебя уже десять лет такая масть.

— Я и не говорю, что поседел. Так замотался, что забыл покраситься… Вот, черт, никогда в жизни не старался насмешить публику, а часто смеялись. Сегодня все наоборот… Да встряхнитесь, господа! Уж если вы не рады своему спасению, то у меня сейчас праздник. — Он кивнул на темно-серый фургон с зарешеченными окнами, так знакомый Кристине. — Отличный улов! Дона Лиджо я выслеживал почти два десятилетия!

6

Римская весна, обычно ранняя и яркая, в этом году не радовала. Март напоминал начало неудачного московского мая — дождливого, ветреного и холодного. Почти все время, пока шел судебный процесс по делу Сальваторе Лиджо, моросил нудный дождик. А серые низкие облака, проносящиеся над городом с порывами резкого ветра, не разрешались веселой грозой, ливень хлестал совсем по-осеннему, превращая улицы в шумные реки.

Несмотря на безрадостную погоду, во Дворце правосудия держалась приподнятая, почти праздничная атмосфера. Процесс, ставший частью широкомасштабной операции «Чистые руки», поднял мощную волну общественного мнения и возбудил обывательский интерес. Проблема мафии, отечественной и экспортируемой с Востока, который раз стала ребром, взывая к решительным мерам со стороны правительства. Разоблачение Дона Лиджо потянуло за собой цепь арестов: восемнадцать человек село рядом с шефом на скамью подсудимых. Скандал следовал за скандалом.

И вот, наконец, все было позади — оглашены приговоры, виновные наказаны, свидетели вернулись к мирной жизни, а имя Кристины Лариной ушло из броских заголовков на периферию газетных листов.

Пятнадцатого марта, завершив окончательно все протокольные формальности, Кристина и Санта оказались в мокром и пустом скверике. Возле каменной статуи какого-то исторического персонажа крутились две болонки, с интересом обнюхивая углы постамента. Их хозяин, зябко нахохлившись, сидел на скамейке под густыми ветвями лавра. Завидев приближающуюся парочку, он посвистел собакам и направился в боковую аллею.

Кристина с отвращением зажмурилась, заметив на оставленной стариком газете свою крупную фотографию. Листки прилипли к деревянному сиденью, темнея и набухая от падающих с твердой глянцевитой листвы капель.

— Как же это надоело! Когда за нами захлопнулась дверь Дворца правосудия, мне показалось — грянул праздничный салют, знаменующий начало новой жизни, а все грязное, противное, страшное осталось там, в пыльных архивах… — Кристина сунула скомканную газету в урну и вздохнула: — Так хочется оказаться в Москве, где никто не станет показывать на меня пальцем, а чужие взгляды будут равнодушно скользить мимо. Равнодушно скользить — как это здорово! — Поплотнее завернув шарф, она присела на край скамейки.

Санта стоял рядом, раскачиваясь на толстых подошвах в довольно большой луже. Настроение у него, по всем приметам, было воинственное.

— И уже через неделю синьорина Ларина будет с тоской вспоминать о фотокорреспондентах, телевидении, интервью, блестящих деловых предложениях, жадном внимании толпы, которым была окружена здесь. — Санта насмешливо взглянул на хмурящуюся девушку и присел рядом.

— Уточняю, — не глядя на него, сказала Кристина. — Мне поступило три чрезвычайно интересных предложения: написать мемуары «В объятиях оборотня», сняться в крошечной роли русской потаскухи в телевизионном сериале, а также… сотрудничать кое с какими отделениями правоохранительных органов…

— А предложения «руки и сердца»? — Санта лениво пожевывал листик лавра. — Разве большеглазая, милая и такая трогательно-незащищенная малышка не привлекла сердобольных синьоров, мечтающих о семейном счастье?

— Отбоя не было, — сурово отрезала Кристина и поднялась. — Ну что, пора по домам?

Ей вовсе не хотелось признаваться в том, что сердце разрывается от боли при мысли о предстоящей разлуке. Послезавтра самолет «Alitalia», сделав круг над «вечным городом», унесет ее на восток, оставив позади все беды и радости, волнения и тревоги, подаренные Римом. Дурацкую историю с «Оборотнями», кажущуюся теперь, после счастливого финала, детской «страшилкой».

Кристина могла бы остаться в Италии, воспользовавшись одним из предложений, но главного, единственно важного предложения сделано не было: Санта и словом не обмолвился, что его тяготит разлука с девушкой, пережившей вместе с ним самые невероятные дни в своей жизни.

Загадочный, непредсказуемый Санта… Он был дружелюбен и внимателен, поддерживая Кристину и Паолу на протяжении всего процесса. Он возил девушку по окрестностям Рима, показывал свои самые любимые места, приглашал на музыкальные концерты и совершал в компании эффектной блондинки набеги в экзотические ресторанчики.

После памятной ночи в охотничьем домике Кристина находилась на грани нервного срыва, и Санта делал все, чтобы помочь ей восстановить душевное равновесие. Он резвился, как школьник, и лишь иногда Кристине удавалось заметить скрывавшуюся под напускным весельем грусть. Казалось, он что-то постоянно обдумывал и решал — там, в потаенных глубинах души. И частенько корил себя за допущенные промахи — это было заметно по глазам, приобретавшим смоляной злой блеск.

…Однажды, во время мучительного разбирательства в суде, заполненного перетряской «грязного» белья — выяснениями подробностей интимной жизни обвиняемого и свидетелей, Кристина впала в отчаяние. Ей хотелось заткнуть уши, спасаясь от неумолкающих глумливых голосов, забрасывающих сжавшуюся от стыда свидетельницу пудовыми вопросами: «Сколько раз вы вступали в интимную близость с синьором Вествудом? Предлагал ли он вам законный брак? Какого рода отношения связывали вас с обвиняемым? Как долго сопротивлялся Сальваторе Лиджо вашим попыткам стать его любовницей?» И снова, снова — про Строцци, Марджоне, Санту… Кристина, словно впавшая в столбняк, отвечала коротко и монотонно. Она видела выражение лица Санты, сидящего в первом ряду, и понимала, что окончательно теряет его. Не презрение или брезгливость, нет! Безысходная грусть сковала его подвижные черты. Санта тупо смотрел прямо перед собой и, казалось, ничего не слышал. Сразу же после окончания заседания он исчез. Кристина уже выезжала из узкого переулка, ведущего от автостоянки к центру города, когда дорогу ей преградил голосующий мужчина.

— Не подбросите к Колизею, синьорина? У меня проблемы с мотором. — Санта поспешно сел рядом с ней и слегка сжал локоть. — Прости. Я настоящий подонок. Так хочется остаться чистеньким! Не выйдет, мы все тут по уши в дерьме! Прости, прости, детка… Покатили на свежий воздух и ни звука о всех этих делах. Виллу Боргезе знаешь? Давай туда, как раз подходящее место для лирических прогулок беззаботной парочки!

В старом парке было пустынно и тихо. Здесь все уже покрылось первой нежной зеленью. Но небо хмурилось и запах весенней земли навевал осеннюю прощальную грусть. В тишине шелестели падающие с ветвей капли и вопросительно пиликала какая-то птица: «что же? что же? что же?»

Они молча бродили среди величавых, ко всему безразличных статуй, сидели возле плескавшихся, несмотря на дождик, фонтанов. И думали каждый о своем. Решение погреться в каком-нибудь отеле пришло как-то вдруг. Заказав в номер ужин, они сразу оказались в широкой скрипучей кровати, пытаясь спрятаться в объятиях от неотступной тревоги и сомнений. Без конца анализируя свое участие в «деле Дона Лиджо», они терзались чувством вины: в смерти Элмера, Риты, нерожденного ребенка было еще много непонятного, мучившего совесть. Кристина и Санта часто замолкали среди напускного веселья, боясь задать друг другу вопрос, способный поднять бурю печальных воспоминаний. Их тянуло друг к другу, как сообщников пережитой драмы, но страх разбередить раны заставлял молчать о том, что мучило больше всего.

— Вы были хорошей парой с Элмером, ну хотя бы в постели? — спросил Санта, как только они разомкнули объятия.

Кристина, натянув простыню до самого подбородка, уставилась в потолок. Она боялась расплакаться от жалости к себе. Ну как объяснить, что влюбленность в Вествуда была придуманной, инфантильной, неуклюжей. И разве честно будет признаться сейчас, каким посредственным любовником оказался ее кумир, как потрясла ее сила и нежность Санты там, на морском берегу? Нежность, о которой он теперь и не вспомнил…

— Извини, я не должен спрашивать об этом. Ведь сейчас ты моя. — Санта, сорвав с нее простыню, с какой-то грустью касался рукой обнаженного тела. — Ты очень красивая. Без синяков и ссадин твоя кожа светится подобно каррарскому мрамору… роскошная женщина, чужая женщина… Мечта, взятая напрокат…

— Нет! — Кристина зажала его губы ладонью. — Нет, милый. Я твоя, совсем твоя…

Они снова предались любви, горячо и яростно. Но близость не спасла, не принесла, как тогда, на пустынному берегу, блаженства высшего единения, отрешения от мирских забот… Обнаженный Санта, излив свою страсть, казалось, забыл о подружке. Озаренный зеленым сиянием рекламы, мигающей на крыше противоположного дома, он выглядел чужим и недосягаемым. Совсем иным, чем час назад, в вечернем парке, когда старался согреть в своих ладонях озябшие пальцы Кристины. Его рука машинально перебирала белокурые пряди лежащей рядом девушки, а мысли витали далеко — в неведомых ей краях. С острой печалью Кристина подумала, что так ни разу и не назвала его Ромой. А Санта и не вспомнил, как хотел стать для нее «завоеванным Римом».

После этого эпизода они оба, словно сговорившись, не упоминали о близости, перейдя на чисто дружеские отношения. Кристина решила, что сердце Санты, по всей вероятности, занято, а его планы на будущее не связаны с ней. Она заказала билет в Москву, торопясь разорвать мучительную неопределенность. И теперь, поднявшись с влажной скамейки, решительно направилась к автомобильной стоянке:

— Финита ла комедиа! Все, да здравствует свобода! Я получила документы, визу и даже удостоилась теплого рукопожатия своего бывшего мучителя — комиссара Курбе… Немного поднапрягусь — и с чистой совестью отправлюсь в новые приключения!

— Насчет приключений я сильно сомневаюсь, — хмыкнул Санта. — Чтобы отделаться от призраков прошлого, придется сильно постараться. Сдается мне, они сильно привязчивые.

Глаза Санты погрустнели.

— Может, мне подвезти тебя? Как-то страшно отпускать, хотя все мерзавцы в тюрьме, как бриллианты в сейфах. А кое-кто по моей милости жарится в аду.

— Перестань, Санта! Даже у судьи не было сомнений в твоей невиновности в смерти Рино. Если бы ты не оказался более ловким, оттолкнув нацеленный в тебя пистолет, то сейчас, видимо, я сидела бы с букетом цветов у твоей могилы. Думаешь, было бы благородно позволить пристрелить себя этому монстру? А знаешь, в качестве приятного самообмана я воображаю, что ты героически отомстил за меня… Мне было бы трудно смириться с мыслью, что это животное, надругавшееся надо мной, живет и здравствует, карауля новые жертвы. — Кристина сжала руку Санты и просительно заглянула в его глаза. — Позволь мне сохранить эту иллюзию, ладно?

— Фу, черт! — Санта в сердцах пнул ногой мраморный постамент статуи. — Как приятно быть героем! Этот увешанный орденскими лентами каменный генерал не считал трупы на полях сражений, наслаждаясь победой. Я пристрелил гнусного гада, даже не зная еще о том, что он сделал с тобой. И теперь задушил бы его еще раз голыми руками за твои слезы, Кристина.

— Спасибо. Никогда не знала, как сладка месть. Тем более когда за тебя мстит любимый человек… Ну, брат или друг… — спохватилась Кристина, заливаясь румянцем. — А подвозить меня больше не надо. Неохота возвращаться потом сюда за своим «фиатом». К тому же я теперь очень самостоятельная.

Усадив Кристину в ее новый, взятый напрокат «фиат», Санта захлопнул дверцу:

— Не грусти, детка!

— Чао! — улыбнулась ему Кристина, окаменевшая от того, что Санта не обронил ни слова о возможности будущей встречи, не намекнул на предстоящие проводы.

— Моменто, бамбина! — Он положил руку на опущенное стекло, словно придерживая автомобиль, а другой достал из кармана и бросил на колени девушки конверт. — Ознакомься внимательно. Прошу выполнить все условия. Договорились?

Он наклонился, заглядывая в ее озарившееся радостью лицо.

— Хорошо. Изучу послание и доложу впечатления. — Кристина с трудом удержалась, чтобы не коснуться мокрых смоляных завитков, упавших на лоб Санты, не шепнуть: я люблю тебя…

— Чао! — крикнула она и нажала на газ.

…Закрыв за собой дверь номера, Кристина, не раздеваясь, распечатала фирменный конверт клуба «Клубника со сливками». На густо-розовой глянцевой карточке приглашения стояло ее имя, а в программе вечера было заявлено о выступлении «любимца сливочной публики» певца Санта-Ромы. На обратной стороне билета приписка от руки: «Не опаздывать, не пугаться сюрпризов, не стесняться выглядеть сногсшибательно».

Кристина весело хмыкнула: ну что же — сюрприз за сюрприз! Санта видел в ней стеснительную чужестранку, комплексующую по поводу появления в «обществе». Конечно, короткое знакомство в охотничьем домике, далеко не увеселительное путешествие по югу и присутствие на процессе в компании главных свидетелей — не лучшие ситуации для демонстрации красоты и обаяния. В таких переделках трудно показать себя в выгодном свете, да просто-напросто — сохранить достоинство! Не повезло, как жестоко не повезло! Встретить парня, о котором мечтала всю жизнь, и лишь для того, чтобы на его глазах вываляться в грязи! Чего стоили подробности интимной жизни Кристины Лариной, всплывшие на суде! Создавалось впечатление, что эта маленькая жадная шлюшка, рвущаяся к славе и деньгам любыми средствами, легко распоряжалась своим телом.

Во время процесса Кристина изо всех сил старалась выглядеть как можно незаметней, отказываясь от косметики и надевая неизменно один и тот же темный строгий костюм. Она так свыклась с образом серой мышки, что даже удивилась, распахнув шкаф: кому принадлежат все эти нарядные вещи, для какой жизни предназначались? Отрывками из давно забытого фильма промелькнули эпизоды банкетов, приемов, коктейлей и презентаций, на которых присутствовала восходящая на горизонте славы русская фотомодель. Короткий период расцвета Лариной в агентстве «Стиль» сопровождался пламенными взглядами, мужским вниманием, «деловыми предложениями» пожилых синьоров, страстным ухаживанием молодых. Ее соблазняли — подарками, обещаниями, сладкими речами, сулящими богатство и пылкие плотские утехи. Конечно, мало что можно было принимать за чистую монету, но Кристина и не пыталась присмотреться к своим поклонникам, отвергая всякие попытки сближения. Ей нужен был Вествуд, один только Вествуд. Наверно, в этом и заключается русский менталитет — в туполобом упрямстве, слепой мечтательности и пренебрежении доводами рассудка.

Ну что же, завтра вечером Кристина Ларина простится со своим нелепым авантюрным прошлым и пустыми иллюзиями. Она постарается быть на высоте, расставаясь с «красивой жизнью». Последний выход обязывает блеснуть, оставив за собой флер прекрасной мечты и тоску неосуществленных желаний. Легкое сожаление по упущенной возможности — единственное, что она может оставить в сердце Санты.

Забравшись в ванну, Кристина расслабилась, мысленно перебирая варианты вечернего туалета, и чуть не задремала в душистой пене. Телефон зазвонил неожиданно, бодро. И понятно: в трубке звучал бархатный тенор Санты, умевший принимать нежнейшую, обольстительную окраску.

— Синьорина Ларина? Вас беспокоит сам «сливочный» маэстро, встревоженный отсутствием вестей. Вы принимаете мой ультиматум? Брависсимо! По этому случаю я вношу в вокальную программу некоторые изменения — специально для вас, прелестнейшая.

— Гимн Советского Союза или песню «Подмосковные вечера»? Не стоит, синьор Бельканто, я предпочитаю классику.

— А я — послушных, но храбрых малышек! Вот что, детка… — Он перешел на обычный дружески-небрежный тон. — Имел великодушные намерения «пасти» тебя завтра весть день. Все-таки прощание с Римом. А ты еще не посетила его главные достопримечательности — центральную свалку и колонию бомжей, живущих в старых баржах. Там целое бандитское логово! Очень хотелось прогуляться с тобой в криминогенной обстановке, вспомнить былое. К несчастью, дела. Прости. Только одна, пожалуйста, туда не суйся. Это не аристократическая забегаловка «Лиловая свинья». Слышишь, детка, постарайся сохранить свою мордашку без фингалов.

— Будет не просто, но я найму телохранителя, — ответила Кристина с двойственным чувством.

Ее радовала забота Санты и его намерение, пусть не реализовавшееся, провести последний день вместе. Но этот насмешливый тон, намеки о синяках, о тяге к бесконечным авантюрам… Очевидно, для Санты Кристина Ларина навсегда останется легкомысленной девчонкой, ввязывающейся в сомнительные переделки, каким бы ни был официальный вердикт. Из всех передряг скандального процесса Кристина вышла победительницей — жертва «оборотня» Лиджо, сумевшая спастись из его сетей и помочь правосудию схватить злодея.

«Героиня, а не обвиняемая» — так называлась одна статья, основанная на интервью с Паолой и семейством Коруччи, давших Кристине самые лестные характеристики. В заключительном слове прокурор грозно вздымал длань в сторону подсудимых, говоря о нравственном растлении невинных созданий, и при этом обращался к синьорине Лариной, так что присутствующие в зале свернули шеи, пытаясь разглядеть девушку. «К счастью, — провозгласил прокурор, — чувство достоинства и чести живо в юных душах, к какой бы нации они ни принадлежали и какую бы веру ни исповедовали». Представительницы женских союзов, различных общественных партий чествовали Кристину как героиню.

Но Санта… Как зажечь в его глазах огонек восхищения, загоравшийся тогда, на берегу, в обществе избитой, храброй беглянки? «Поздно и безнадежно», — решила Кристина, с болью вспоминая их безрадостное свидание в отеле. Из опасных, будоражащих кровь приключений, из чудесного уединения в сказочном краю заколдованные путешественники вернулись в реальность. Чары рассеялись, обнаружив неприглядную правду: Тинка, подружка Надин-Белоснежки, не пара отпрыску аристократического рода делла Форте.

С тех пор как безродный авантюрист по прозвищу Санта превратился в Романо делла Форте, Кристина стала называть его «Маэстро», «Бельканто», избегая звучащего с многозначительным подтекстом имени Романо и громкой дворянской фамилии.

Очевидно, понятие «социальной дистанции» не выдумка победившего пролетариата, возмечтавшего «стереть границы» между слугами и господами. Девушка из семьи «новой советской интеллигенции» начинала испытывать что-то вроде комплекса плебейства в присутствии не столько особ аристократической крови, сколько в атмосфере их барственного окружения. Дворцы и поместья, мажордомы, горничные, шоферы и садовники с неизменным выражением довольства и угодливости на лице, заставляли щемить сердце простой «соц. служащей», совсем недавно пылесосившей московский офис.

Не имея привилегий богатства или происхождения, Кристина стремилась к превосходству в честной борьбе, зная, что далеко не обделена природой. Собираясь в аристократически-богемный клуб, она приложила все усилия, чтобы превратить себя в принцессу — соблазнительную, небрежную, уверенную в своей притягательности юную леди. Зная стиль «Клубники со сливками», она остановилась на длинном платье из тонкого бархата цвета темного вина. Облегающее фигуру, с узким глубоким вырезом на груди, платье выглядело классически-непретенциозным и в то же время изысканным. К нему она могла надеть свой любимый гранатовый браслет, словно делавший ее причастной к традициям иной, великой культуры, к иному, возвышенно-романтическому идеалу женственности.

Легким движением пальцев Кристина взбила крупные локоны «а-ля Шиффер» — именно такую прическу соорудил ей Эудженио Коруччи для первой фотопробы в агентстве «Стиль». И медленно, со значением, надушила запястья, шею, затылок новыми для себя духами «Фам».

«Да, я русская. И горжусь этим. У меня никогда не было прислуги, и я не привыкла пить кофе в постели. Но я достаточно образованна, чтобы не ударить лицом в грязь в обществе королевы, и вполне терпима, чтобы не заставлять краснеть в моем присутствии невеж и снобов… Да, я ошибалась, была наивной, доверчивой, слабой. Но теперь я повзрослела, стала большой и сильной», — сказала Кристина своему отражению в зеркале и убедилась, что это не ложный самогипноз. Она действительно стала другой, умеющей постоять за себя и посмеяться над своими ошибками. Этот новый блеск в глазах стоит дюжины ушибов и царапин. «Аванти, бамбина!» — подмигнула себе Кристина и сплюнула через левое плечо.

Санта в черном смокинге встречал ее у входа в клуб. Он, видимо, не раз выскакивал из-под светящегося козырька над дверьми к подъезжающим машинам — его волосы и костюм осыпал дождевой бисер.

— Наконец-то! Уже запсиховал, думал, тебя опять украли. — Подхватив под локоть девушку, Санта повел ее к сверкающему огнями подъезду.

Этот властный жест мужчины-хозяина окатил тело Кристины горячей волной. Она благодарно коснулась губами его щеки, ощутив прилив праздничной радости.

— Ну как, синьор Бельканто, ваши условия выполнены? — Кристина небрежно повернулась перед зеркалами в фойе, демонстрируя свое несомненное великолепие. Санта застыл в восхищении, не решаясь притронуться к своей даме, и она сама протянула ему руку.

— Приятно завладеть самой прекрасной дамой в этом клубе. Даже на один вечер. — Санта неожиданно смутился.

— Мне не понравился комплимент без итальянской широты и цыганской цветистости. Ты думаешь, что в масштабах Рима у меня могут быть соперницы? И зачем сразу заявлять об одном вечере, когда впереди целая вечность!

— Считай, что уговорила с полуслова: ты лучшая девушка в мире, и этим титулом я награждаю тебя навсегда. С правом наследования до седьмого колена.

Они прошли через затемненный, наполненный нарядной публикой зал к угловому столику, за которым уже кто-то сидел.

— Надеюсь, вас не надо знакомить? — обратился Санта к Кристине, кивнув на поднявшегося им навстречу мужчину.

— Добрый вечер, синьорина Ларина! — Комиссар Курбе почтительно склонил голову, целуя протянутую Кристиной руку.

— Я удивлена…

— Неприятно удивлена. Ведь так? — уточнил комиссар и добавил: — Мне хотелось бы изменить эту формулировку. В основном ради этого я принял приглашение Романо делла Форте. Ну, разумеется, и для того, чтобы слушать известного певца Санта-Романо. Говорят, он чрезвычайно популярен в элитарных кругах.

— В результате рекламной кампании судебного заседания. Жаль, что во Дворце правосудия меня не вызвали на «бис», когда адвокат со слезой в голосе поведал публике душераздирающий эпизод о спасении из огня русской девушки… Интернациональная солидарность, личное мужество… — Санта наполнил бокалы. — Предлагаю начать с тоста за взаимопонимание.

Они выпили, не глядя друг на друга. Кристина злилась на Санту за безнадежно испорченный вечер. Присутствие человека, сделавшего все возможное, чтобы упрятать ее за тюремную решетку, не радовало. Курбе не верил ей ни на грош, и это трудно забыть, как бы галантно ни вел он себя после. Но главное — обида! Вместо ужина вдвоем — лирического и нежного — еще одно судебное разбирательство. Хорошо же провел ее Санта! Кристина заметно сникла, решив вскоре покинуть компанию, сославшись на головную боль.

— В ходе судебного процесса вам, Кристина, стало ясно, что, помимо официального, я вел параллельное расследование: не всегда можно убедить начальство в разумности своей концепции и выработанной методики ведения дела…

— Но простите, синьор Курбе, я бы не хотела возвращаться к деловым «беседам». По вашей милости я пережила немало тяжелых дней в тюрьме и после… после побега… Не будем больше вспоминать об этом. — Кристина с мольбой посмотрела на мужчин. — Ведь я уже на полпути к дому.

— Я вовсе не навязываюсь в ваши друзья, синьорина, и не собираюсь изображать из себя этакого ангела-хранителя… Увы. — Джованни крутил в руке бокал, отбрасывающий на скатерть золотистые блики. — Просто хотелось кое-что прояснить. Из чувства гуманности, полагаю. Ведь вы будете позже ломать голову, пытаясь составить детали шарады в единое целое и не находя необходимых звеньев… Понимаю, этот вечер не для скучных монологов, а потому подброшу вам для размышлений всего пару фактов…

— Прошу прощения, Кристина. С синьором Курбе мы успели обсудить меню, а твой заказ я взял на себя. Надеюсь, угодил. Пожалуйста, — обратился Санта к подошедшему официанту, — телячью отбивную с картофелем фри — даме.

Кристина довольно улыбнулась, вдыхая аромат поданного блюда:

— Именно об этом я мечтала, глотая твои ужасные устрицы… Ты просто волшебник, Санта… комиссар, я слушаю вас. Давайте покончим все разом и будем веселиться. Вас не смутит, если я буду жевать?

— На здоровье. Это лишь украсит мой рассказ недостающими эффектами гедонистических радостей… Ваш побег, Кристина, во время транспортировки отчасти устроил я… Не отрывайтесь — картофель остынет… Я объявил о предстоящем суде, чтобы спровоцировать вашего «покровителя» на решающий шаг: он должен был, во избежание разоблачения, попытаться ликвидировать вас по дороге в суд. Мне пришлось позаботиться, естественно, о том, чтобы сохранить вашу жизнь…

— О Боже! — Кристина отодвинула блюдо. — Теперь мне кажется, что живые устрицы на морском берегу были вкуснее… Это так страшно вспоминать, — Кристина умоляюще посмотрела на Курбе. — Может, не будем больше упиваться ужасами? Совсем не способствует аппетиту…

— Детка! — Санта успокаивающе погладил ее руку. — Продолжай трапезу, ты же видишь, я спокойно ем. Ничего страшного: подосланный в виде «спасителя» малый должен был пристрелить тебя, но комиссар оказался проворней.

— Вашего похитителя убил я. Я тайно следовал за фургоном. Видел, как вы сбежали с места происшествия, а затем проследил весь ваш путь до виллы Антонелли, держа дом под контролем на случай, если кто-либо решится ликвидировать вас. Нам иногда удается видеть сквозь стены, но это профессиональный секрет.

— Не стану выпытывать. Я не Мата Хари, не соучастница Лиджо и даже не сотрудник ФСБ, как вам теперь уже известно. Вы спасли жизнь неплохого и, в сущности, абсолютно социально безвредного человека, комиссар. Я рада за вас и за себя.

— Синьор Курбе, как истинный итальянец, спас прежде всего красавицу. Ведь красота сама по себе не только национальная, но и общечеловеческая ценность. За вашу ясную голову, синьор Курбе, за твое очарование, Кристина! — Санта поднял бокал и после того, как вино было выпито, обратился к Джованни:

— Эта девушка, подарив едва знакомому парню «Голубого принца», покорила меня своей наивностью и фантастическим бескорыстием. А во время наших скитаний, не скрою, я погибал от действия иных чар. Вам не приходилось, Джованни, проводить зимние ночи на южном побережье? Уверяю, это лучше делать вдвоем!

Санта вполне очевидно пытался перевести беседу на легкомысленный лад, но Курбе не сдавался: он пришел сюда с определенной целью и напролом шел к ней, пренебрегая антипатией Кристины и шутливым настроем Санты.

— Когда среди виноградных холмов пылал сарай, а вы наблюдали за огнем из-за укрытия, надеясь, что преследователи сочтут вас погибшими и не пустятся вдогонку, вы очень рисковали, друзья. Ни один тупица не станет поджигать клетку, не удостоверившись, что птички не упорхнули. А с вами работали крепкие ребята… Нам с Карготти пришлось попыхтеть, чтобы помешать парням добить вас и доложить шефу об исполнении задания. — Курбе наконец принялся за свой ужин, аккуратно разделывая омара. — Отстраненный после побега Лариной от ведения дела, я взял недельный отпуск и славно отдохнул у моря. Отличные места, отличные! Вы правы, Романо, зима — прекрасное время для прогулки. Хотя компанию сержанта вряд ли можно признать удачной. Он похрапывает и боится мышей.

— А мне на редкость повезло с попутчицей, вернее, сообщницей, — мечтательно произнес Санта.

— Дон Лиджо рассчитывал разделаться сразу с двоими — с Кристиной и с вами… — упорно вел свою тему комиссар. — Мне пришлось оберегать два объекта. Я с облегчением вздохнул, когда пути несчастных жертв пересеклись — в том самом сарае среди виноградников.

— Значит, вы незримо следовали за нами, подстраховывая на крутых поворотах? Умело вели блесну, не давая акулам возможности заглотить наживку. Мы должны были вывести вас на главного злодея… Я правильно понял основной смысл вашей трогательной заботы, Джованни?

Курбе пожал плечами:

— Охота — моя профессия. Мне нужен был «спрут», а следовательно, интересовали вы. Не могу сказать, что было важнее. Но уж о собственной безопасности я думал меньше всего. Великое дело — азарт! Особенно, когда чувствуешь близость затаившегося зверя, его запах! — Мелькнувший в глазах Курбе фанатический огонек сделал лицо комиссара красивым.

«А ведь тогда, в тюрьме, я не могла себе представить ничего противнее, чем этот приплюснутый нос и жесткие, брезгливо поджатые губы!» — подумала Кристина, отметив преображение ненавистного комиссара.

— До конца дней я буду упиваться своим неожиданным триумфом! Выслеживая зверя, я не подозревал, какой дорогой трофей получу… После того как выяснилась пропажа бриллианта, я стал следить за близкими людьми Вествуда и особенно за опекавшим его Антонелли. Телефонные разговоры, естественно, прослушивались, но ничего серьезного не было. Меня насторожил звонок Романо, находившегося в розыске, и приглашение его в охотничий домик. «Будет интересный разговорчик!» — понял я, настраивая подслушивающую «пушку». К тому времени мне стало понятно, что Стефано не тот, за кого выдает себя. Но что под маской Антонелли скрывается Лиджо, стало ясно лишь из вашей беседы в домике, которую мы старательно записали. Это был лучший спектакль в моей жизни… И к тому же такой величественный финал: пожарище, спасенные дрожащие жертвы и физиономии этих монстров за серенькой решеткой тюремной машины!

— Спасибо, Джованни, за краткость доклада и личную скромность. Имей я на то полномочия, непременно представил бы вас к награде… Мой выход через десять минут. Надеюсь, на этом официальную часть нашего ужина можно считать завершенной. Криминальный сюжет исчерпан, начинается лирическая тема. — Санта наполнил бокалы. — Я пригласил вас сюда, комиссар, чтобы ни у кого не осталось сомнения в том, что Джованни Курбе — славный парень и отличный профессионал. Надеюсь, именно этот образ увезет с собой на родину наша гостья.

— Хм… — замялся Курбе. — Если честно, я допустил кучу промахов и чуть не позволил в финале безумному Гвидо спалить вас по приказу хозяина. «Десерт» в виде политой бензином соломы, разложенной вокруг домика, он приготовил заранее. И, кажется, сам Лиджо не раз намекал в процессе интереснейшей беседы, что намерен покончить с гостями во время «десерта». Не понимаю, какого черта вы сидели и ждали, когда вам поднесут сладкое, то есть начнут поджаривать? Ведь вы, синьор Романо, вытащили девушку за секунду до того, как рухнул потолок. Вам известно это, Кристина? Наш лирический тенор, не колеблясь, ринулся за вами в огонь… Может, именно этого вы ждали, наслаждаясь пожаром?

— Мы были в шоке, комиссар. Признания Лиджо и Берберы повергли нас всех в оцепенение. Не каждый день приходится участвовать в таком шоу. Мы же — мирные обыватели, а не героические стражи закона. — Санта поднялся. — Я вынужден оставить вас. Присматривайте за вашей бывшей подследственной, комиссар. Ведь именно отсюда ее уже однажды украли…

Не грусти, детка, я спою для тебя что-нибудь веселое. — Последние слова он прошептал на ухо Кристине и, весело подмигнув, исчез.

За столиком воцарилось молчание. Кристина рассеянно помешивала ложечкой фирменный десерт — горку клубники в хрустальной вазочке, покрытую пеной взбитых сливок.

— Скажите, Джованни, из лап Рино вытащили меня тоже вы? — нарушила она молчание, впервые обратившись к комиссару по имени. — Я поняла, что осталась в живых благодаря случайности. Или кто-то вмешался, защитил меня, правда?

Курбе загадочно улыбнулся:

— Спросите об этом своего дружка, девочка. У него есть еще немало секретов!

Публика бурно зааплодировала появившемуся на эстраде в лучах прожекторов Санте.

— Я начну свое выступление несколько необычно. Это романс для моей гостьи из России. Правда, после того как «Очи черные» спело трио ярчайших звезд оперной сцены, песня стала почти итальянской народной. Вы порадуете меня, если начнете подпевать. Слова ведь очень простые: «Очи черные, очи страстные, очи жгучие и прекрасные»…

Кристина замерла.

— «Как люблю я вас, как боюсь я вас…» — пел Санта, глядя прямо на нее.

— Заметили, у него почти нет акцента? — интригующе шепнул Кристине Курбе, и в ответ на ее вопросительный взгляд пожал плечами. — Это всего лишь наблюдение, не больше.

Санта пел по-русски, а голоса из зала охотно подхватили припев.

— Сожалею, синьорина Ларина, но мне пора. Передайте благодарность за доставленное удовольствие своему другу, — тихо сказал Курбе, собираясь уходить.

Кристина протянула ему руку:

— Спасибо за поддержку, Джованни, и от всей души желаю удачи. На досуге я точно подсчитаю, сколько раз вы спасли меня и сколько раз топили. Подведу баланс и вышлю вознаграждение.

— На звание Героя СССР, увы, уже рассчитывать не приходится. Но уверен, ваши подсчеты будут в мою пользу. — Курбе грустно посмотрел на Кристину и поднялся. — И дай нам Бог отныне встречаться лишь на концертах или праздничных торжествах.

— Постойте, последний вопрос, — задержала его руку Кристина. — Боюсь, мне так и не удастся свести концы с концами… совместить два ваших образа, комиссара-защитника и гонителя. Почему вы все-таки, десятки раз пытая меня на допросах своим недоверием, не дали хоть как-то почувствовать, что… что вы мой союзник? Отчего вы, добросердечный и галантный человек, изображали туповатого злодея, не давая мне ни малейшего шанса на понимание и сочувствие?

— О, прекрасная синьорина! — Засмеявшись, Курбе вновь присел на стул и подвинулся ближе к девушке. — Это вопрос не из простых. Предлагаю сразу три варианта ответа, выбирайте любой, хотя, как мне кажется, отчасти справедливы все вместе.

Первое: далеко не все услышанное вами на процессе, да и сегодня здесь, стоит принимать за чистую монету. Факты, конечно, верны, но их толкование… Толкование всегда — дело субъективного вкуса, личного мировосприятия, если позволите. То есть, я хочу сказать, что не всегда могу объяснить поведение с подследственными особенностями моего характера. Были и другие причины держать вас в строгости, синьорина, поверьте, для вашего блага.

— Допустим, вам надо было создавать видимость, — согласилась Кристина.

Джованни выглядел почти виноватым, но в его опущенных глазах сверкали насмешливые искорки.

— Второе: я полицейский, милая барышня. Профессиональная ищейка, натасканная на выполнение определенных обязанностей. И эти обязанности не предполагают галантность и обходительность. Как полицейский я был груб и придирчив. Но… — Курбе поднял на Кристину восхищенный взор. — Я наполовину француз, мадемуазель, и умею ценить прекрасное. Прикрывая и спасая вас, я руководствовался не только соображениями человеколюбия или профессиональным благом. Я получал эстетическое наслаждение, я чувствовал себя рыцарем и настоящим мужчиной. Но… это последнее «но», хоть что-то объясняющее в моем двойственном поведении — в роли гонителя и спасителя, как вы выразились, больное место Джованни Курбе… Я закоренелый холостяк, детка, и, как мне кажется, просто-напросто боюсь женщин… А следовательно — защищаюсь!

Джованни поднялся и поцеловал руку Кристины.

— Наилучшие пожелания, синьорина!

— Минутку, комиссар. Маленький женский секрет в ответ на вашу откровенность: мне показалось, ну, так, чисто интуитивно, графиня Паола покорена вашими многочисленными достоинствами. Неужели вы не заметили? Жаль…

7

Санта заметил, что Кристина осталась за столиком одна. Подперев руками подбородок, как ренуаровская Жанна Самари, она блестящими глазами смотрела на сцену, вся золотясь ее светом — ореол золотистых волос, падающих на плечи, золотистая кожа, оттененная глухим бархатом. «Солнечная, напоенная солнцем», — подумал он, найдя наконец определение, крутившееся в голове с того момента, когда он увидел на морской гальке распластанное, вызолоченное зимним солнцем тело… А потом они мчались к имению Паолы в пропахшем рыбой фургончике, и эта измученная, избитая девчушка мурлыкала песню! Закутавшись в черный старушечий платок, она искоса поглядывала на своего спутника, загадочно улыбаясь растрескавшимися губами. Она была счастлива, именно счастлива!

— Последнюю песню, как вы поняли, я дарю моей гостье и всем, кто склонен к ностальгическим настроениям. Из репертуара незабываемой Мильвы… Да! — Санта, подняв руки над головой, подхватил аплодисменты зала. — Вы правильно угадали — «Итальянское танго»!

Кристина неотрывно смотрела на певца, стараясь не растерять, впитать до капельки нахлынувшие ощущения: чудесный, завораживающий голос звучит для нее, к ней устремлен сквозь полутьму притихшего зала пылкий взгляд черных глаз… «Квель танго итальяно, квель дольче танго…» — как просто и естественно для него пребывание в музыке, в ее летучей, непостижимо прекрасной стихии! В голосе Санты ощущалось наслаждение своим даром, томительной любовной тоской, звучащей в песне, от которой наворачиваются слезы. И конечно же, веселая ирония по поводу всего, притязающего на величие — и своего вокального мастерства, и томной страсти популярной мелодии. Как странно соединило это танго два момента римской жизни Кристины: тот последний танец в доме Коруччи, за которым последовала беда, и нынешний вечер — вечер прощания.

Кристина ликовала, чувствуя в то же время, как подступают рыдания. Она твердо знала, что ничего столь прекрасного в ее жизни уже не будет: первый и последний концерт в ее честь. Подарок человека, должного стать главным в ее судьбе и навсегда из нее исчезающего…

Публика не желала отпускать певца, но он виновато раскланялся и со словами: «Меня ждет прекрасная дама» — направился к Кристине. Оркестр продолжал играть, а Санта, протягивая руки, приглашал девушку в танцевальный круг.

Она торопливо приникла к его груди, боясь упасть — так кружилась от волнения и неожиданности голова.

— Как ты догадался… — прошептала Кристина в белую бабочку под жестко торчащими уголками воротника, — как ты мог знать, что именно это танго я танцевала последний раз в ту рождественскую ночь?..

— Я вообще о-очень много про тебя знаю. — Санта ловко бросил партнершу на руку и весело посмотрел в запрокинутое лицо. — Например, что сам несравненный Алекс — хозяин этого гостеприимного дома — мечтает получить твой автограф.

Луч прожектора выхватил из полумрака танцующую пару, и Кристина ответила улыбкой на обращенные теперь уже к ней аплодисменты.

— Ты устроил для меня настоящую демонстрацию, — сказала она, вернувшись за столик. — Целое шоу с танцами, прожекторами, овациями!

— И абсолютно бесплатно… — усмехнулся Санта. — Ну, разве что это…

Он слегка кивнул в сторону двигающегося к ним представительного синьора. За широкой фрачной спиной директора клуба Алекса Кьезо колыхался пышный цветочный куст. Официанты водрузили на стол грандиозную корзину с алыми розами, и Алекс, склонив благоухающую черноволосую голову, поцеловал протянутую ему Кристиной руку:

— Хочу надеяться, что синьорина Ларина простит меня за беспокойство. Не мог же я спрятать от своих друзей главную героиню вечера! Здесь все знают вас и считают отважной воительницей, поднявшейся против страшного «спрута». Ручаюсь, лет через десять о вас будет написана целая глава в истории криминалистики… Прошу оставить свою подпись вот здесь…

Перед Кристиной появился огромный портрет — увеличенное фото с обложки журнала: чуть испуганная растрепанная девчушка в жемчужных королевских кружевах. Алекс протянул гостье толстый фломастер и удовлетворенно посмотрел на старательную длинную подпись.

— Ваш портрет останется в галерее знаменитостей клуба. Благодарю, очаровательнейшая. — Алекс легким жестом холеной кисти отклонил предложение Санты присесть за столик. — Я и так уже помешал ужину. Но, клянусь, совсем немного! Если бы вы знали, синьорина, сколько влиятельнейших людей в этом зале умоляли меня познакомить их с вами! И, знаете, я категорически настоял на том, что гостья желает сохранить инкогнито. — Он значительно посмотрел на Санту. — Разрешите откланяться. Всегда рад видеть вас у себя, друзья.

— Уф! Непросто иметь знаменитую подружку! — Отодвинув цветы, Санта окружил себя блюдами, жадно окидывая взглядом аппетитные яства. — Наконец-то могу перекусить. Надеюсь, за этим садом никто не заметит, как нежнейший Бельканто уминает бычка.

Санта щедро наполнил свою тарелку деликатесами.

— За такой концерт я теряю до пяти килограммов. Сегодня, боюсь, потерял все десять. Чуть брюки на сцене не свалились…

— Так старался понравиться публике? — Кристина насмешливо поглядывала из-за цветов, пряча лицо в пахучие дебри.

— Тебе, детка. Прежде всего хотел понравиться тебе — заливался апрельским соловьем… Ну и, конечно, не мог удержаться, чтобы не прихвастнуть перед всеми — глядите, мол, какая редкая пташка в моей клетке! Ты сегодня неотразима, я и не ожидал, когда просил тебя «блеснуть». Это не блеск, это взрыв! — Он закашлялся, поперхнувшись морским гребешком, и, прищурившись, оглядел свою спутницу. — Да… Порадовала старика Санту… Я, пожалуй, еще пожую. А тебе, чтобы ты не скучала, повторю десерт, идет?

— С меня достаточно сладостей — и в ушах, и в тарелке… — Она засмеялась, заметив недоумение Санты. — Мне хочется просто так, без комплиментов и без клубники, сидеть и смотреть, как ужинает после концерта изголодавшийся Бельканто.

— М-м… Ни за что! — испуганно замотал головой Санта. — Ты ужинаешь с пылким и уже почти насытившимся итальянцем! За что я должен терпеть пытку? Почему ты запрещаешь мне восхищаться тобой? Я не могу молчать!

— Ладно, — вздохнула Кристина, подумав, что, к сожалению, слова «пылкого итальянца» совершенно безобидны. — Продолжай высказываться, только, будь добр, не глотай куски целиком и не торопись. Мне приятно выслушивать комплименты, когда ты произносишь их вдумчиво и с пустым ртом.

Кристине очень хотелось прикоснуться к нему, поправить бабочку под упрямым подбородком, взлохматить жесткие кудри, положить свою ладонь на его смуглую сильную кисть.

— Все, проглотил… Я приучился есть очень быстро. — Санта промокнул губы салфеткой, придвинул свой стул к Кристине и удовлетворенно вздохнул. — Не знаю, заметила ли ты, что сегодня я все делаю только для тебя… Если честно, я, да и любой артист, всегда работает для кого-то одного, самого важного, сидящего в зале. Если такого «адресата» нет, его придумывают, направляя свои творческие послания «любимой маме», «незабвенному Карузо», Клаудии Шиффер или королеве Англии… Мне кажется, я сегодня был в ударе… Потому что ты… ты… Ты по-настоящему прекрасна.

Он взял ее руку в свою и нежно посмотрел в лицо.

— Я еще никогда не видел тебя такой красивой. Но ты сразу, еще с первой встречи, поразила меня какой-то редкой ныне доверчивостью. Да-да. А еще — радостью жизни. Как у беззаботного щенка, бездомного бродяги, бегущего за чужими ботинками, уверенного, что его пригреют, накормят, полюбят… А как иначе? Ведь эта чудесная жизнь, улыбающаяся младенцу, должна быть устроена справедливо, тепло и уютно…

— Я в самом деле сейчас думаю так… Может, это магия твоего голоса, которая вскоре развеется. Но я постараюсь удержать в себе подольше то, чем сегодня ты одарил меня… Спасибо, милый. — Кристина поцеловала его в щеку и резко встряхнулась, отгоняя настойчиво наворачивающиеся слезы. — Когда ты успел выучить русский? Твое произношение почти безупречно. И откуда все же узнал про «Итальянское танго»?

Санта обнял Кристину за плечи и приблизил губы к ее уху:

— Я буду говорить очень тихо. Здесь так принято — сидеть в обнимку и жарко шептаться.

— Я знаю, ты боишься за свой голос. Ведь после того, как ты сорвал связки в стычке с Бронзато, твое бельканто могло и не вернуться. Лучше молчи, отдыхай. И так большая нагрузка.

— Я везучий. — Санта странно усмехнулся, задумчиво и грустно. — После того, как я потерял родителей, — сплошные находки. И знаешь, все остаются при мне… Так вот, девочка, русского языка я, конечно, не знаю, за исключением ряда выражений, которые у вас считаются наиболее употребимыми, но почему-то не значатся в словарях. «Очи черные» я разучил на слух с диска. Слух у меня просто-таки патологический. Ты и сама не заметила, наверно, что напевала это самое танго, когда мы прогуливались в рыбном фургоне по южному побережью…

— Просто невероятно! Я почти никогда не пою вслух, тем более не отважилась бы сделать это в твоем присутствии. Ты, наверно, услышал то, что звучало у меня внутри!.. Знаешь, Санта, это танго было последним в моей мирной, не преступной жизни… Я танцевала под старую запись Мильвы в рождественскую ночь в доме Джено Коруччи, а через три часа уже сидела в тюремной камере…

— Вот видишь, что значит абсолютный слух и абсолютное чутье: я хочу, чтобы старое итальянское танго и эти розы ознаменовали начало нового этапа в твоей жизни под лозунгом «Возвращение к весне».

Кристина положила голову на плечо Санты. Со стороны было похоже, что девушка разомлела от страстных речей своего кавалера. А она изо всех сил старалась удержать рвущиеся наружу чувства — пламенную смесь обиды и нежности. О чем говорит он, о какой «новой жизни»? Разве не замечает, что только от него зависит счастье Кристины? Да, не просто быть другом тому, кого любишь. Уж легче разыгрывать ненависть, наигрывая равнодушное дружелюбие, чем сидеть вот так, уткнувшись в плечо любимого, и до боли сжимать сомкнутые пальцы. Чтобы не обнять, не прижаться, не тянуться к его губам, шепча ласковые, безумные слова…

— Я, пожалуй, выпью еще кофе!

Кристина решительно отстранилась. Сорвав бутон розы, она воткнула его в петлицу на лацкане пиджака Санты. Он поймал и поцеловал ее руку.

— Проси за это что хочешь, детка.

— Правда? — исподлобья глянула Кристина. — Тогда запомни: я хочу оставить себе твой голос. У тебя есть записи — диски или кассеты?

— Конечно, есть. Обязательно пришлю тебе, как только попаду домой. Ведь я обитаю последние годы в чудесном городке под Зальцбургом. С австрийской стороны. Там у меня огромная фонотека, хороший рояль и старый Бехер — верный пес смешанных охотничьих кровей.

— И, вероятно, милая фрау, ожидающая твоего возвращения?

— Да, Кристина. — Санта отпустил ее руку, которую все еще продолжал сжимать, и с досадой потер лоб. — Иза — славная девушка. Мы учились вместе в Вене. Я влюбился в нее, когда мне было девятнадцать, со всей пылкостью неиспорченного, романтичного чудака. Иза была на пять лет старше меня и значительно взрослее по характеру. Она успела побывать замужем, возглавить и развалить какую-то феминистскую партию, защитить диплом доктора социальных наук… Она совратила святого, а потом исчезла. Год назад мы опять встретились и решили не расставаться. Иза хочет иметь много детей… Моя авантюра с поисками бриллианта в России вызвала у нее бурю негодования. А потом этот судебный процесс… Иза не жалует дураков, а я в этой истории, на ее взгляд, проявил себя таковым. Так что она ждет заблудшую овечку, чтобы вправить ей мозги и окончательно приручить.

— Ты странно отзываешься о женщине, от которой собираешься заиметь дюжину детей, — безжизненным голосом заметила Кристина.

— Просто не люблю, когда меня дрессируют. Но ничего, я умею кусаться! — Санта ощерился, щелкнув ослепительными зубами. — Противоположности, как утверждают, сходятся.

— Ты не такой уж покладистый и сговорчивый ягненок, как тебе кажется… Паола с болью поминала о твоей строптивости и неуживчивости. Ведь ты бросил дом делла Форте очень давно?..

— Я гордый, детка. Может, чрезмерно. И хотя с младенчества изображал святого, дух непокорности и тщеславия терзал мою душу… Обычная история, смотри: мой отец, младший брат Франко, женился вопреки воле семейства на цыганке — работнице местной парфюмерной фабрики. Он аристократ, она — пролетарка, вдобавок чуть ли не бродяжка. Лишь последнее поколение их семьи стало вести оседлую жизнь, обосновавшись в нашем городе. Говорят, мои родители были красивой и любящей парой. Только я сам почти ничего не помню. Они погибли совсем молодыми, не успев отведать всей горечи семейных распрей и оставив трехлетнего сына на попечение Паолы… Франко и Паола растили меня вместе со своими детьми, ни в чем не ограничивая. Но то, что я отпрыск человека, презревшего законы родовой чести, я знал с пеленок. Как и то, что по традиции рода делла Форте останусь в стороне от полагающихся наследникам богатства и почестей. Моя смешанная кровь не годится для передачи потомству.

Я рано осознал это. Мой природный дух противоречия принял форму оскорбленной гордыни. Я был весел, добродушен с чужими, но болезненно уязвим в семье… К тому же отношения с Леонардо совсем не сложились. Этот законный наследник, по-моему, свихнулся на своем превосходстве, демонстрируя мне его на каждом шагу. Всеми силами мальчишка старался доказать, что я — всего лишь приемыш, оставленный в доме из милости.

В двенадцать лет меня отправили в швейцарский частный коллеж. Франко щедро оплатил обучение. А потом тяга к познанию стала для меня чем-то вроде компенсации за неполноценность происхождения. Я изучал гуманитарные науки, меняя престижные университеты и привязанности: филологию, историю, психологию… К счастью, жизнь научила меня самостоятельно зарабатывать деньги. Еще мальчишкой я начал брать уроки у местного старика, занимавшегося, по преданию, с самим Карузо. В Вене, учась в университете, я продолжил частные уроки и начал петь по вечерам в кафе и ресторанах. А потом меня взяли в церковный хор. Я стал солистом! И вот до сих пор не знаю, кто я на самом деле — артист, готовый бродить по дворам с шарманкой, или сноб, затыкающий уши при одном упоминании о непрофессиональном вокале… А может, просто-напросто авантюрист, каким меня считал проницательный Дон Лиджо… — Санта крутил перед глазами гранатовый браслет Кристины, который осторожно снял с ее руки. — Чудесная вещица. Наверно, тоже реликвия?

— Старинный бабушкин браслет. Ему уже больше ста лет. Хотя это украшение для бедных и стоило в середине прошлого века отнюдь не состояние. Дутое серебро и камешки дешевые — кривые, разного тона… Видишь, в центре даже три зеленых. А вот тут есть совсем светлые, почти розовые. Но мне это и нравится. На всей Земле нет второго такого. Не стала бы менять эту вещицу даже на бриллианты от Картье… Кроме того, у одного русского писателя есть прекрасная повесть о бессмертной любви. «Гранатовый браслет» называется.

— Наверно, очень грустная… Нет ничего печальнее бессмертной любви — вообще того, кто хочет жить вечно, забывая о неизбежном конце.

— Там как раз говорится о том, что только смерть может сделать большую любовь вечной… Ах, как это трудно объяснить. — Кристина мотнула головой, отгоняя обрушившуюся с новой силой тоску. — Извини, милый, с нервами у меня действительно стало плоховато. Так и хочется завыть!

— Перестань, все так чудесно складывается! Твое имя стало популярным в Италии, и ты в любой момент сможешь продолжить карьеру в рекламе. Я запишу специально для тебя веселые песенки, а ты дашь мне почитать эту книгу про вечную любовь.

— Обязательно. — Кристина улыбнулась ему, как ребенку, придумывающему наивные сказки. — Я привезу тебе полное собрание сочинений Куприна, когда в следующий раз нагряну в Рим. Хотя нет, когда заеду в гости в Австрию.

— Это совсем недалеко от Москвы — посередине между Россией и Италией. А ты в самом деле намерена вернуться сюда?

— Я всегда буду хотеть вернуться в Рим, что бы ни происходило со мной на самом деле. А случиться может самое разное… Видишь ли, Санта-Рома, я действительно собираюсь начать новую жизнь… Боюсь, правда, музыки в ней будет не так много, как хотелось бы, как пророчишь ты…

Достав из корзины пунцовую розу, Кристина сосредоточенно обрывала бархатистые лепестки. Она старалась не смотреть на собеседника, чувствуя, что любое неосторожное слово может взорвать ее с трудом сохраняемое спокойствие. С каждым мгновением все острее чувствовалось, как истекает, теряя минуты, последний вечер ее мечты. Той, что, едва засияв семицветной радугой, снова ускользала в туман обманувшего, несбывшегося.

— Я была наивной, но упрямой девчонкой. Да и тщеславной не в меру… Тебя угнетало чувство чужеродности в богатом аристократическом доме, хотя ты знал, что принадлежишь миру делла Форте по праву, возможно, большему, чем кто-либо другой. Меня же мучило неприятие серенькой, бедной, обыденной жизни, окружавшей меня. Вырваться, вырваться любым способом, любой ценой! — это стало моим девизом, навязчивым желанием. Умчаться с потоком шикарной, блестящей жизни, катившей мимо… — Кристина запнулась, вопросительно взглянув на Санту.

Но он слушал, сдвинув брови, и не собираясь нарушать ее монолог привычной шуткой. Кристина решительно продолжила:

— Адвокат, назвавший меня жертвой, ошибся совсем немного. Виновным в растлении «юной души» был вовсе не Лиджо. Глупышка Кристина стала жертвой собственных пороков. Ну вот! Прекрати смеяться, а то я не стану рассказывать.

— Я весь внимание, детка. Только стремление к благополучию, комфорту, богатству и порок — это совсем разные вещи. Не приписывай себе чужие недостатки.

— Ладно, суди сам. Я просто расскажу одну очень простенькую историю, изменившую мою жизнь, как «Голубой принц» изменил твою.

Это случилось в начале мая. В садике моей бабушки, находящемся в поселке у самого края большого шоссе, росли красивые цветы. Она много трудилась, чтобы вырастить южные цветочки к празднику — у нас ведь холодная весна. А потом выносила их продавать — просто ставила на табурет у дороги банки с букетами. Я торчала рядом до позднего вечера, провожая завистливым взглядом проносившиеся мимо шикарные машины зарубежного производства, как теперь у нас называют, «иномарки». Люди, разбогатевшие после перестройки, торопились к своим загородным имениям, которые появились вокруг Москвы в последние годы. Там, в роскошных домах, вкусно ели, веселились, обнимали своих кавалеров праздные красотки, имеющие дорогие наряды и украшения, проводящие время в ресторанах и казино. А я до сумерек возилась в огороде и едва могла накопить деньги на модную майку с поддельной надписью «Шанель»… В общем, бедняжка-Золушка. Только ко мне явилась не фея… Однажды поздним майским вечером у моих ног затормозил белый «мерседес». Из него торопливо вышел сногсшибательно элегантный брюнет в светлом костюме с небрежно болтающимся на шее развязанным галстуком.

— И… что же произошло? — едва выговорил Санта. — Вы познакомились? Он забрал тебя с собой?

— Нет. Он бросил мне деньги, большие деньги, и, подхватив цветы, поспешил к своей даме, которая, пуская сигаретный дым в окно, ждала в автомобиле… Я, наверно, застыла с открытым ртом и ничего не успела сказать. Машина тронулась, мигая яркими огнями. Но не отъехала и десяти метров, как в окно вылетел мой букет. В пыль, в придорожный бурьян. Конечно, он был совсем не шикарный, не такой, что положено дарить капризной даме… Но это были мои цветы, частица моей жизни… Тогда я мысленно поклялась, что изменю свою судьбу — стану циничной, злой… Удачливой, богатой и наглой… Поэтому и появились на моем пути Эдик, Строцци, «Голубой принц». И все эти беды…

— Забавный сон, детка, — заметил Санта. — Совсем, совсем детский, но с такими серьезными, страшными выводами, которые ты сама себе придумала. Да, твоя фея сыграла злую шутку, только она не сумела сделать тебя циничной и злой. Это просто невозможно, как невозможно заставить меня бросить петь.

Санта обнял Кристину и притянул к себе.

— Ну-ка, не грусти, малышка!.. Ты рассказала мне свой сон, а значит, подарила его. Я беру себе дурные предзнаменования, а все самое прекрасное оставляю тебе. Все лучшее еще впереди, вот увидишь! Какой-нибудь прекрасный герой засыплет тебя с головы до ног такими же розами. Поверь, я — Санта, а значит, умею предсказывать будущее.

Кристина все же не удержала слезы — они закапали сами собой, сверкая алмазами в бархате платья. Как же ей хотелось сказать, что это не сон, что незнакомец из «мерседеса» сейчас сидит рядом! Что именно с его образом в душе она отправилась в Рим на поиски своего счастья… Но Санта утешал, пророча неведомого принца. Он — самый нужный, единственно необходимый!

— Это были не розы, Санта. Гиацинты! Нежные, прохладные, благоухающие, как южная ночь… Говорят, весной они здесь растут прямо на лужайках. — Кристина позволила Санте утереть себе нос.

— Знаю, знаю! Гиацинты! Их полно по всему побережью — целые поля: лиловые, сиреневые, белые… И в Австрии они тоже растут преспокойно. Я засажу в своем саду целую лужайку и буду регулярно пересылать в Москву цветочные горшки.

— Спасибо. Теперь-то я знаю, что не зря проделала весь этот путь, не зря выжила, спасаемая Курбе и тобой… Сколько раз ты вытаскивал меня из беды, Санта? Из горящего дома — дважды! Не щадя великолепных зубов, развязывал узлы на моих щиколотках… — Кристина, не удержавшись, коснулась ладонью кудрявого затылка. — Интересно, почему так приятно вспоминать самое страшное?

— Потому что мы в безопасности и мы победили! — Он нежно поцеловал ладонь Кристины.

— Послушай, — она подавила глубокий вздох, — я всегда буду почитать Санта-Романо как самого главного святого в своей жизни… Но, скажи… как ты узнал, что я у Рино? Или это секрет — Курбе намекнул, что у тебя свои тайны.

Санта который раз помешал ложечкой остывший кофе.

— Длинная история и печальная. Не для финального «выхода». Принято завершать выступление чем-то веселым, бодрящим. Ну, ладно, немного ужасов, под занавес.

Он стал разыскивать меня, этот гад, как только выпытал у тебя, что бриллиант уплыл в мои руки. Один из его подручных тут же наведался в дом, где я снимал комнаты, и чуть не придушил мою хозяйку. Старушка в самом деле не знала, где я. После предупреждения Стефано я сменил адрес и начал отращивать бороду в целях конспирации. Бриллиант я уже отдал Паоле и опасался лишь «наездов» Бронзового. Он нашел меня очень быстро. Разве мне могло прийти в голову, что для этого Рино всего лишь понадобилось позвонить Стефано, ведь только Антонелли знал, где я скрывался. Я просто обалдел, услышав в трубке голос Потрошителя. В изысканных выражениях на сицилийском диалекте он сообщил, что держит у себя некую русскую леди. «Девчонка не может оторваться от меня. И без удержу болтает — про тебя и про голубую стекляшку… Она просто помирает от удовольствия… Смотри, ведь я могу и не удержаться, поторопись!» Он хохотал как одержимый, и я тут же согласился приехать. И привезти камень.

— Но ведь «принца» у тебя уже не было… Почему же ты ринулся в логово Бронзового спасать какую-то мало известную тебе девчонку? — изумилась Кристина.

— Во-первых, известную. Ты была волшебницей, вернувшей мне камень. Во-вторых, ты была жертвой заговора, ведь и я, и Стефано следили за тобой, подозревая в мошенничестве. А в-третьих, я смертельно ненавидел Потрошителя! — Глаза Санты сверкнули опасным цыганским огнем. Но он тут же расслабился и весело улыбнулся. — Я обещал встретиться с Бронзовым, как только лично удостоверюсь, что пленницу отпустили. Примчался тут же и видел, как ты усаживалась в свой «фиат» под конвоем дружка Рино. Вот и все. Финита ла комедиа!

— Как все? А ты? Как тебе удалось вырваться от них?

— Мы вместе с Рино позвонили в банк, где нас заверили, что Рита Гватичелли оставила «Голубого принца» у них в сейфе. Конечно, эту информацию нам предоставили по поручительству Паолы… А поскольку, как ты понимаешь, именно Рино был тем человеком Лиджо, который охотился за камнем и должен был похитить его у меня еще в аэропорту, мы расстались «друзьями». Я нужен был им, как оказалось позже, для трюка с убийством Риты. Тебе выпала моя роль «убийцы», потому что Санта к тому времени успел наломать дров и скрыться…

— Курбе во время следствия ничего не сказал мне про смерть Рино. Ведь и я не заикалась о знакомстве с ним, и вообще о бриллианте. Поэтому ничего не знала ни о тебе, ни о самоубийстве Элмера. Доведенная до отчаяния, я собиралась рассказать все прямо на суде.

— Здорово Дон Лиджо одурачил нас всех! Понятно, почему ведомство комиссара Курбе тщетно охотилось за ним два десятилетия. Я все время думаю об этом, не могу не думать… Противно быть пешкой, детка. Но ты не представляешь себе, каким удивительным человеком был настоящий Стефано Антонелли! Я безгранично доверял ему… Когда ты попала в тюрьму, лже-Стефано уговорил меня скрыться, поскольку якобы узнал, что ты рассказала Курбе про отданный мне бриллиант. «Теперь и загадочную смерть Строцци, и покушение на Вествудов постараются повесить на тебя. Поверь, мальчик, я далеко не всесилен и хорошо знаю весь этот механизм. Мафия постарается подставить тебя и сделает это чисто», — убеждал он меня. Я решил отсидеться в знакомых мне с детства местах и отправился на юг. Кто-то действительно шел по моим следам. Однажды я с трудом увернулся от мчавшегося прямо на меня автомобиля, а в чудесном буковом лесу, где я, горланя что-то оперное, валялся на солнечной лужайке, возле моего виска просвистела пуля. Я выковырял ее из коры дерева и изумленно рассматривал минут десять. Тридцать восьмой калибр — это не шутка и не галлюцинация, меня хотели убрать.

И вот однажды я оказался в одном деревенском доме (естественно, с мешком на голове и кляпом во рту) и сам Рино удостоил меня беседы. Ему доставляло удовольствие похвастаться своей силой, прежде чем отправить меня на тот свет. Но проговорился он лишь частично, намекнув, что похороненный давным-давно Дон Лиджо жив, руководя из глубокого подполья затейливыми операциями. Сказал и то, что обвел его вокруг пальца, заполучив «Голубого принца».

Он смеялся надо мной, сказав, что пристрелил беременную Риту и взял камень… Я бросился на него… Рита была мне сестрой… Думаю, что провидение распорядилось справедливо, развернув пистолет Бронзового к его подлому сердцу… Я лишь нажал курок, вернее, стиснул его пальцы, сжимавшие рукоятку… — Санта поморщился от жутких воспоминаний. — Я и не знал, что Рино блефует. Камень пропал после самоубийства Вествуда, и Бронзато предполагал, что им завладел я… Лиджо все здорово продумал, столкнув нас лбами и захватив добычу.

— А потом тебя схватили и отвезли в сарай, чтобы изжарить вместе со мной?

— Но прежде пытали, заставляя орать во все горло… Ведь я, и правда, мог остаться хрипатым, как простуженный боцман. Они хотели знать, где я прячу «Голубого принца». Так прошла неделя, и вдруг от меня отстали. Гориллы Потрошителя, упаковав меня в мешок, отвезли в памятный нам сарай. Стефано, то есть Дон Лиджо, по-видимому, дал знать, что камень у него, и тем самым приговорил нас к смерти… Не могу, детка, не могу успокоиться! Хоть и знаю, что не выйти из тюрьмы дьяволу, а Леонардо, то есть Бербера, вряд ли когда-нибудь вернется в Италию… И все-таки руки чешутся отомстить!

— Не стоит делать мщение смыслом жизни. Ты прекрасный человек, Санта, в тебе живет дух чуда и праздника. Ты — Бельканто, лирический герой, и не стоит перехватывать амплуа басов. Боевые марши не по твоей части, l'amina allegra, как говорили в старину про лицедеев — «пламенная душа»! — Кристина вдруг почувствовала себя сильной и мудрой. Этакой всепрощающей, милосердной девой, вознесшейся высоко над пороками и страстями бренного мира. Она по-матерински прижала к себе Санту и коснулась его лба губами:

— Будь счастлив и не изменяй своему прозвищу, Святой. Такими именами зря не бросаются.

— Девочка! Я только сейчас понял, что мы расстаемся. И я даже не узнаю, что ты будешь делать, ну, хотя бы завтра вечером в холодной, дождливой Москве! Где ты будешь жить, чем станешь заниматься? — Санта с неподдельным испугом схватил ее за руки, словно боясь отпустить.

— В Москве еще, наверно, лежит снег и кружат метели… Завтра вечером я буду пить чай с мамой и бабушкой, а на столе будет стоять банка моего любимого малинового варенья из нашего сада. И буду рассказывать всякие небылицы… ну, например, как провела вечер в шикарном клубе Рима и мне пел романсы лучший тенор Италии…

— А потом, Кристина?

— Потом бабушка спросит, не женат ли, случаем, тенор и почему я вернулась домой одна… И еще меня станут отговаривать, когда узнают о моих планах на будущее…

— Каких планах, Кристина?! — Санта нетерпеливо встряхнул ее, почувствовав в тоне что-то недоговоренное.

— Не все ли равно? Главное, я намерена продолжать учебу в институте. А остальное еще не придумала.

— Неправда! Ты что-то уже наметила, верно? Ну, ладно, не буду лезть в душу, — слегка обиделся Санта, наткнувшись на стену молчания. — Только дай слово, что обязательно приедешь ко мне. Сюда, в Италию, или в Зальцбург. Слышишь? Мне будет ужасно не хватать тебя…

Вид у него был растерянный и печальный: ребенок, теряющий любимую игрушку.

— Так всегда кажется, когда расстаются люди, пережившие вместе нечто значительное. Но проходит время, и воспоминания выцветают, блекнут, как фотографии в старом альбоме. — Кристина примирительно улыбнулась, коснувшись пальцем ямочки на подбородке Санты. — И через пару лет ты не сможешь вспомнить, какого цвета были у меня волосы… А я стану говорить: «Ах, у него появлялись такие славные ямочки на щеках!»

— Не надо грустить, детка… Все будет по-другому, мы будем часто видеться и без конца пересказывать наш общий детектив, украшая его новыми захватывающими подробностями… А сегодня мы вообще не будем расставаться…

Санта значительно посмотрел в глаза Кристины. Она застыла, не в силах произнести ни слова.

— Я снимаю шикарные апартаменты с широченной кроватью, в которой просто страшно спать одному! — Санта заговорщицки улыбался, скрывая призыв и мольбу, горящие в его взгляде.

Кристина отстранилась, отрицательно покачав головой.

— Нет, милый, — твердо сказала она, хотя голос предательски дрогнул, а кончики пальцев мгновенно превратились в лед. — В этих отношениях мы давно поставили точку. Закутайся потеплее и мечтай о своей Изе. Она уже, наверно, обдумывает меню к торжественной встрече.

— А о ком будешь мечтать ты? — Санта не сумел скрыть обиду, став чужим и холодным.

— Я слишком устала от грез, — грустно усмехнулась Кристина, изобразив разочарование и пресыщенность. — Хотелось бы выспаться перед отлетом.

А как же ей хотелось крикнуть в замкнувшееся, насмешливое лицо Санты, что не хочет такой любви — торопливой и легкой, как дорожный флирт. Что она просто умрет от тоски и обиды в его прощальных объятиях… И боится сделать тот единственный роковой шаг, который отделяет безответную любовь от ненависти.

В аэропорту «Леонардо да Винчи» Кристина, отделенная толстым стеклом от провожающих ее Эудженио и Санты, выглядела озабоченной и отстраненной, будто уже перешагнула за разделяющую их границу. Провожавшие наблюдали за работой таможенника, раскрывшего чемодан пассажирки московского рейса. В руках чиновника сверкнули россыпи драгоценных камней. Он спешно удалился со своей находкой, обнаруженной в багаже русской девушки, и вскоре вернулся, возвратив драгоценности владелице с улыбками и пространными объяснениями. Кристина победно помахала рукой провожающим и быстро ступила на эскалатор, увозящий ее к другой жизни.

Как жаль, что нельзя сейчас же пересказать друзьям забавный эпизод: таможенник, обнаружив находящиеся долгое время в розыске «драгоценности», отнес их эксперту. Тот, узнав украшения, улыбнулся:

— Эти штучки теперь могут заинтересовать только музей криминалистики. Нам бы эту вещицу раньше поймать, когда в ней «Голубой принц» красовался! — Эксперт подержал в руке диадему с зияющим пустым глазком в центре и задумчиво покачал головой, припоминая связанную с ней шумную историю.

Таможенник вернул «драгоценности» пассажирке, а вот с гранатовым браслетом засомневался.

— Возможно, эта вещь представляет историческую ценность? У синьорины есть документы, разрешающие вывоз? — поинтересовался он.

— Не возможно, а наверняка, — поправила его Кристина. — Это моя фамильная собственность, вывезенная из России и теперь туда возвращающаяся. Это указано в декларации.

…Она покидала Рим в ясное, погожее, весеннее утро. Под крылом «боинга», делающего круг над «вечным городом», весь он был виден как на ладони. Сердце замирало от тоски и восторга, угадывая в поблескивающих на солнце куполах, в четких линиях архитектурных ансамблей и пятачках площадей хороших знакомых, чьи имена торжественно звучали в памяти: Foro Romano, Arco di Traiana, Campidoglio, Colosseo… А вон там — в самом конце Via Appia, начинается сад, скрывающий виллу Антонелли…

«Прощай, Рома! Я увожу лучшее, что смогла получить от тебя…» Улыбаясь, Кристина опустила веки и машинально погладила руками живот. Уже месяц она знала о своей беременности. И еще пару дней назад была уверена, что в Москве тут же избавится от нее… Как же она сразу не поняла, что никакого аборта не будет, что в октябре появится на свет необыкновенный малыш, подаренный ей Санта-Ромой.

«Прощай, Рим! Приветствую тебя, крошка Романо!..»

— Нельзя ли попросить у вас стакан молока? — обратилась Кристина к стюардессе, развозящей спиртное и прохладительные напитки.

— Конечно, синьора! — ответила девушка, скользнув наметанным глазом по животу пассажирки, бережно накрытому ладонями.

8

В Москве действительно мело вовсю. Знакомый «гриб» Шереметьевского аэропорта тускло светился сквозь густые хлопья мокрого снега. Кристину встречали с цветами. Мать — в распахнутой короткой дубленке вишневого цвета, выглядела неожиданно игриво. Изящные очки с туманно-розовыми стеклами и модная стрижка «горшок» превратили скучную «училку» в пикантную «деловую женщину» с налетом европейского шика. Неловко топчущийся рядом с ней детина, небрежно «прикинутый» в натуральную рыжую кожу, протянул Кристине букет голландских хризантем в серебристом целлофане с бантиками по углам.

— Фил, — коротко представила спутника мать и, обняв дочь, уронила на ее грудь скупую слезу.

— Это все? — Фил недоуменно оглядел два чемодана прибывшей и, подхватив тележку, бросил на ходу:

— Жду в машине!

— Боже мой, девочка! Семь месяцев не виделись! Здесь столько всего произошло… У бабушки был инфаркт — намоталась я в больницу, аж позеленела вся… Тебе не хотела говорить, что зря расстраивать, своих проблем полно… Сейчас уже — тьфу, тьфу! Рвалась тебя встречать, но я отговорила. Ехать далеко, да и ночевать у нас теперь негде…

Алла Владимировна резко остановилась и, развернув к себе дочь, внимательно осмотрела с головы до ног:

— Выглядишь потрясающе! Повзрослела, похорошела — вся какая-то «тамошняя».

Они пробивались сквозь густую толпу к выходу, стараясь не упустить из виду широкую спину Фила.

— Есть что-нибудь интересное? Перемены в личной жизни не намечаются? — забросала нетерпеливыми вопросами мать.

— Нет, мамочка. Перемен много, но все — мимо.

— Уж очень ты у меня разборчивая. Небось там целая очередь поклонников под дверьми маялась? Ничего, дочка, все впереди. Ты надолго приехала?

— Мам, я насовсем…

Алла Владимировна опешила, округлив трагически-недоуменные глаза:

— Шутишь… А мы-то с Филимоном к тебе собрались. Даже расписаться решили…

И оказалось, что Кристина разочаровала всех. Встречали ее от всего сердца — с красивым столом, шампанским, заготовленными шуточками насчет иностранной жизни, а главное — с интереснейшими планами, теперь, увы, на корню загубленными.

Ночью, лежа с дочерью на новой двуспальной кровати (Фила выгнали по такому случаю на диван в «гостиную»), мать горячо шептала:

— Он на девять лет моложе меня, так что, сама понимаешь, надо держать форму. — Она старательно нанесла на лицо ночной крем из импортной баночки и похвасталась: — Париж, между прочим! Филя для меня ничего не жалеет… Видишь ли, парнишка из рабочей семьи, тульский, простоватый, на меня как на королеву смотрит… А талант к бизнесу у него огромный! Начинал с нуля, как дилер… Ой, ты неправильно поняла: это киллер — наемный убийца. А Филя был дилером. Ну, за полгода какие-то баксы пару раз крутанул. Купили «вольво», почти что новый, и деньги на квартиру собрали. Фил теперь недвижимостью занимается в риэлторской фирме — это которые коммуналки расселяют, ремонтируют… В общем, хорошие «бабки».

Кристина слушала как завороженная. Она и не предполагала, что за столь короткий срок в лексике ее чрезвычайно утонченной и консервативной маман появятся такие слова, не говоря уже о «новых идеалах» и «стиле жизни».

— Что и говорить, мы очень на тебя рассчитывали, — вздохнула Алла Владимировна. — Фил уже три месяца со мной итальянским языком занимается. Упорный, даже в туалете транспаранты с трудными словами поразвесил — цельная натура… Да… Думали, устроишься ты в Риме — и мы к дочери поближе переберемся… Ведь у тебя такой солидный покровитель был, миллионами ворочал…

— Был, да сплыл. Ты же знаешь, он в тюрьме, мафиози оказался. Даже в московских газетах о процессе писали.

— Ах, да они там все мафиози! — отмахнулась Алла Владимировна. — А у нас? Бандит на бандите! Просто игра такая — кто кого первый сожрет. Закон джунглей. Твоему, бедолаге, не повезло… А в газетах половину врут, это даже наша бабка знает. «Стервецы, говорят, и засудили мужчину от зависти и еще всех собак ему на шею повесили». И развратник, и убийца! Что же он тогда тебя пригрел?

— Я потом тебе все расскажу — история длинная. Сволочь он — это точно. — Кристина демонстративно зевнула. — Спать хочется, я ведь почти ночь не спала — волновалась.

Ей почему-то совсем расхотелось посвящать в свои итальянские приключения мать — разве поймет? Было очевидно, что возвращение «итальянки» воспринято близкими как постыдное поражение. И сердиться вроде нельзя, пожалеть надо. Что делать, не той породы девочка, чтобы дорогу себе пробить, промахнулась, дуреха.

— Да ты какая-то заторможенная… — Приподнявшись на локте, Алла Владимировна тревожно присмотрелась к дочери и сокрушенно заключила: — Видать, нескладно у тебя там жизнь сложилась… Удается же другим как-то пролонгировать контракты, находить спонсоров… я не знаю, заинтересованных лиц, что ли… И не с твоей внешностью устраиваются. Вон Марии Кузьминичны внучка — в Швеции по договору на второй год осталась…

— Я тоже могла остаться, мама. На хороших условиях, но не тех, на которых хотелось бы… Знаешь, это здесь можно оставаться «третьим сортом» и носить китайские шмотки с парижским лейблом… Там хочется настоящего. Настоящих дорогих вещей, настоящей славы, настоящей семьи. — Кристина впервые сформулировала причину отъезда из Италии и с горечью заключила: — У меня запросы большие, а «капиталу» маловато. Личного опыта, «жизненной школы», как нам талдычили, не хватает. То есть кишка тонка!

— Что правда, то правда — учили вас не тому. Добросовестному прозябанию на 150 рэ. Плюс десятка за иностранный язык… Пять квадратных метров на человека и «заказ» с венгерской колбасой по праздничкам… И ведь ничего — жили…

— А я не хочу! Нищенства этого ублюдочного — не хочу!

Кристина с ненавистью окинула взглядом двенадцатиметровую спальню, забитую ее старыми вещами. Книжный шкаф, школьный письменный стол, тумбочка со швейной машинкой прижимались к стенам, уступая место громоздкому с высокой стеганой спинкой ложу.

— Это потому, что ты сразу выскочила на самый верх… Слишком круто взяла… — философски заметила мать.

— Из грязи — в князи. Комплекс парвеню. Неудовлетворенное честолюбие и гордыня… Только сразу заявляю: переубеждать меня бесполезно. Я намерена жить здесь: восстановлюсь в институте, устроюсь на работу, буду растить ребенка. — Кристина замолкла, проговорившись.

В тишине стало слышно, как тикают новые «каминные» часы. «Чем раньше они узнают об этом, тем лучше!» — подумала она и не стала переводить разговор на другое.

— Так… — Алла Владимировна, лежа на спине, изучала низкий потолок, и чувствовалось, что на душе у нее гадко, а в носу щекочет сдерживаемый плач от того, что обмануты ее лучшие ожидания, а вместо дочери-иностранки вернулась иждивенка — без работы, образования и вдобавок с «подарочком». — Какого ребенка?

Вопрос прозвучал как-то монотонно, вроде даже вскользь.

— Обыкновенного. Своего… А про жилплощадь не беспокойся — я деньги привезла, что в Риме сэкономила. На однокомнатную хватит.

— Идиотка! Боже мой, я вот этими руками вырастила идиотку! — С ненавистью рассмотрев свои растопыренные пальцы, Алла Владимировна вцепилась ими в волосы. Из огромных, расширенных горем глаз потекли слезы.

— Что тут у вас? — заглянул в дверь Филя. Увидев рыдающую Аллу, подошел и обнял за плечи. На его широкой груди, поросшей светлыми кудрявыми волосами, вздрагивающая от плача женщина казалась беззащитным ребенком.

— Извините, дамочки, я тут все слышал… Стены хреновые, — обратился он к Кристине. — Не гони волну, сестренка, выплывем… Ты на свой университет плюнь. Я тебя к бизнесу пристрою… Квартирку подыщем и мужичка надежного подберем… Это же не фути-кути — итальянская фотомодель! Ты журнальчики со своими картинками прихватила?

— Мам, я лучше пойду спать в гостиную. Вы тут с дядей Филимоном обсудите, как мне жить! — зло буркнула Кристина и хлопнула за собой дверью.

Обитателям тесной «распашонки» в эту ночь не спалось. Но уже на следующий день все утряслось. Общими усилиями, не без вздохов и охов, был составлен план дальнейшей жизни: Фил начнет подыскивать для Кристины однокомнатную квартиру где-нибудь поблизости. Когда ребенок появится, можно будет бабушку к себе взять. Она с малышом поможет да из деревянного дома своего хоть на зиму выберется. В инязе Кристина восстановится, на вечернее отделение, а там, смотришь, и жизнь еще улыбнется длинноногой красотке.

— Ты стала профессионалкой, моделью с европейским именем. В Москве сейчас девчонки, не чета тебе, здорово устраиваются… Только вот с животом некстати вышло, — потихоньку подступала мать к больному вопросу, надеясь склонить Кристину к аборту. — Вся твоя карьера к черту летит. Да и мужа нелегко будет найти, мало теперь любителей на чужих деток тратиться… Скоро три месяца, говоришь? Срок предельный — надо хорошенько подумать. Вот в газетах полно объявлений насчет медицинской помощи: американская метода, комфортабельные условия, и никаких проблем!

Алла Владимировна пододвинула дочери рекламный проспект. Чистившая картошку Кристина демонстративно сбросила на развернутый лист грязную кожуру и промолчала — она твердо решила в дискуссии о ребенке не ввязываться. Аргументы матери, весьма, кстати, основательные, своими неопределенными заявлениями не перешибешь.

— На принцип пошла. Видать, что-то мужику своему доказать хочет, — объяснил Алле позицию Кристины Фил.

— Да нет, нет у меня никакого мужика! — крикнула из кухни Кристина.

— Я же говорю, стены хреновые, — буркнул Фил. — Все насквозь слыхать.

— Если еще раз кто-нибудь про аборт заговорит — уйду! — пригрозила Кристина, чувствуя себя героиней.

Но порой ей и самой казалось, что желание оставить ребенка, столь нелепое в ее ситуации, подогревается духом противоречия: не станет она повторять все заново — от Эдиков до Строцци. И на поводке у матери и Фила ходить не будет. Хватит, пора самой по своему сценарию жизнь выстраивать.

Убедившись, что отговаривать дочь бесполезно, Алла Владимировна решила пойти другим путем.

Тридцатого марта в отделе загса Гагаринского муниципального округа был зарегистрирован брак гражданки Лариной А. В. с Лохмачевым Ф. Ю. Пара свидетелей и Кристина с букетом — скромная официальная церемония. Но отмечать торжество решили с помпой — в модном ресторане, не скупясь на эффекты. Банкетный зал, оркестр, полсотни гостей, да не каких-нибудь старушек-тетушек, а сплошь людей солидных и влиятельных. У Филимона полно деловых партнеров, нужных знакомств, которые надо поддерживать на соответствующем уровне. Не приглашать же людей в «хрущобу»!

В начале апреля вдруг пришло тепло с запада. И по-западному поднялось настроение. Алла Владимировна, помолодевшая после визита в шикарный дамский салон, чувствовала себя юной новобрачной, занятой приятнейшими хлопотами — обсуждением меню, списка приглашенных, подготовкой сногсшибательного туалета. Собственно, все было уже давно определено, но как приятно в сотый раз в телефонном разговоре с какой-нибудь новой подружкой пожаловаться на усталость, упомянуть имя дорогого парикмахера, пожурить неторопливых фирмачей, затянувших ремонт квартиры.

— Забот с переездом полно! — вздыхала она. — Фил занял целый этаж в особняке на Сретенке. Конечно, домик небольшой, конец прошлого века. Полная реставрация — все «от и до» делают финны. Но тянут безбожно — теперь какие-то трубы надо заказывать в Хельсинки. Зато соседи у нас будут серьезные — с целым эскортом охраны смотреть апартаменты наведываются!.. Ну, скоро увидимся, обо всем поболтаем… — обещала Алла очередной приятельнице, приглашенной на свадьбу, и уже под занавес с интригующей ноткой добавляла: — Посмотришь, кстати, на мою красотку. Только что из Рима. Не как-нибудь — топ-модель, звезда!

Кристине пришлось отправиться на банкет при полном параде — в вечернем платье из черного муара, тяжело падающего к носочкам абсолютно «хрустальных» — сплошь усыпанных алмазными блестками туфелек. Обнаженные плечи небрежно прикрыты норковым палантином, волосы собраны высоко на затылке, открывая длинную, нежную шею. В довершение Кристина, насмешливо улыбаясь своему отражению в зеркале, надела колье от «Карата». Еще бы и диадему пристроить! «Новые русские» будут в восторге — настоящий шик! В Риме, мол, в высшем свете, все только диадемы и носят!.. Жаль, что на голове плохо держится, отбросила Кристина царственное украшение.

Новобрачные выглядели как пара кинозвезд, вышедших на каннскую набережную в праздничный фестивальный вечер.

— Клевая у меня падчерица! Такую я задешево не отдам! — потрепал Кристину по щеке отчим, улыбаясь во весь рот. Зубы из металлокерамики, заменившие выщербленные «развалины», позволяли демонстрировать голливудский оскал. И Фил охотно это делал, превращаясь из добродушного «русопятого» увальня в рекламного американского «ковбоя».

— Да, с мужем мне повезло! — Довольная новобрачная крутилась перед зеркалом в прихожей, поблескивая свадебным подарком — крупными золотыми серьгами с сапфировыми подвесками. — И дочурку пристроим, правда, Фильчик?

Супруги заговорщически переглянулись, предчувствуя эффект предстоящего вечера.

— Ну, как? Признайся, не хуже, чем в Риме! И уж наверняка дороже! — с гордостью представила Алла Владимировна дочери шикарный стол в прекрасно декорированном банкетном зале нового ресторана, выстроенного шведами. «Вот она, наша отечественная «красивая жизнь», светлое капиталистическое будущее, которого я наконец дождалась! — усмехнулась про себя Кристина. — Любопытно, что первой к нему пришла моя принципиально пролетарская, правильная мать, гневно осуждавшая спекулянтов, эмигрантов и частнособственнические инстинкты бабушки, продающей жалкий урожай из своего сада».

На «итальянскую фотомодель» откровенно глазели и наперебой спешили познакомиться нарядные, веселые, церемонно-галантные гости. Вечер только начинался, и приглашенные усердно изображали светские манеры в соответствии с рекомендациями модных «элитарных» журналов.

Когда в зале в сопровождении Фила появился новый гость, толпа, как в оперетте, расступилась, образовав коридор, ведущий прямо к хозяйкам вечера — очаровательной новобрачной и ее знаменитой дочери.

— Геннадий Алексеевич Лопахин. — Поздравив Аллу Владимировну, мужчина склонился к руке Кристины. — Для вас, конечно, просто Гена.

Глаза новобрачной значительно сверкнули, встретившись с вопросительным взглядом дочери. Кристина поняла, что именно этого человека ей прочат в кавалеры.

Он не стремился к эффектности, но все — от шелкового галстука в тон бежевого костюма до туфель — было отмечено знаком дорогой, непритязательной элегантности. Лет сорока — сорока пяти, коренастый и крепкий, Геннадий излучал сдержанную энергию. В его глубоких серых глазах мерцали веселые искорки, а мягкое, добродушное лицо истинного славянина, казалось, говорило: «Масочка это, господа, удобный камуфляж. Я могуществен, хитер и нагл, как Бонапарт. Красив и сексуален, как самый любимый ваш экранный герой. Может, кому-то и посчастливится лицезреть мое истинное великолепие, но только далеко не всем и, конечно же, не сейчас. Сейчас я скромен, очень скромен, друзья».

Геннадий, оказавшийся соседом Кристины по столу, проявил себя как прекрасный собеседник. Открыв торжество коротким, но изящным тостом по поводу новобрачных, он поддерживал поверхностный, остроумный разговор о новых строительных объектах, поставках, инвестициях, перемежая его сплетнями о столичном бомонде, обзором театральных премьер и разнообразными впечатлениями от экзотических путешествий… Кристину сосед ни о чем не выспрашивал, и уже от одного этого она, готовившаяся к неизбежному допросу на тему: «а как там?», почувствовала себя легко и свободно.

— А эту вещицу я узнал, — неожиданно улыбнулся Геннадий, кивнув на колье. — Знаменитая штучка. Одно время о ней много шумели кое в каких кругах. Да еще о диадеме, к нему прилагающейся… У меня фотографическая память, милая синьорина. С рождения, — как бы извиняясь, добавил Геннадий.

Кристина с интересом посмотрела на собеседника.

— Вы сейчас думаете: а что известно этому непонятному дядьке о римских скандалах? Не стану темнить — очень немногое. Просто не мог удержаться, чтобы не заинтриговать вас… Собственно, я начал свою строительную карьеру года три назад со знакомства с неким Стефано Антонелли. Крепкий был мужичок, надежный, широкий… Царство ему небесное! — Геннадий даже не поднял глаз на Кристину, занятый разделкой розовой форели.

— Вы имеете в виду подлинного Антонелли? Или… — Кристина сомневалась, сколь основательно посвящен Геннадий Алексеевич в сюжет с подменой Доном Лиджо.

— Да не пугайтесь вы так, девочка! — Геннадий с явным удовольствием окинул ее внимательным взглядом. — Поболтали — и хватит об этом.

Склонившись к Филу, сидевшему по левую руку от Кристины, Геннадий что-то шепнул ему. Фил сорвался с места, и тут же оркестр, прервав развеселую блатную песенку из репертуара Шуфутинского, серьезно приступил к вальсу.

— А не пойти ли нам потанцевать? Чудесная музыка, да и кинофильм был отличный. — Геннадий слегка поклонился и протянул даме руку.

Кристина, подхватив длинный подол, не без удовольствия закружилась в ускоряющемся вальсовом вихре. Геннадий вел легко и надежно. Вспомнились кадры из фильма «Мой ласковый и нежный зверь», восторженное лицо юной невесты в облаке летящей за ней фаты…

Когда они завершили кружение на пустой площадке (никто из гостей не решился конкурировать с этой парой), посыпались аплодисменты. Геннадий поцеловал руку своей даме.

— Вот видите, Кристина, сколь легко опровергаются непреложные истины. До сих пор считалось, что не слишком рослый мужчина смешон в танце с высокой партнершей. Естественно, это мнение не было популярным в эпоху Наполеона… Нет, я не страдаю манией величия. Но зато вы — настоящая императрица!

Казалось, все приглашенные сразу поняли, что римская фотомодель прочно «зафрахтована» Геннадием. Мужчины, посылавшие в начале вечера многозначительные взгляды Кристине, ретировались, не решаясь даже пригласить ее на танец. Между тем оркестр, игравший в их зале, по-видимому, заранее оговоренный заказчиком репертуар, развернул захватывающую танцевальную программу. Очевидно, среди гостей не было поклонников рок-н-ролла и рэпа, зато зарубежные шлягеры 70 — 80-х годов, исполняемые на высоком профессиональном уровне, многим пришлись по вкусу.

Лирическая мелодия из репертуара Джо Дассена подняла из-за столов почти всех присутствующих, устремившихся в пронизанный светящейся метелью круг. Геннадий медлил с приглашением, и здесь за спиной Кристины возник элегантный кавалер, проникший, видимо, из другого зала и в иерархии местной империи не разобравшийся. Молодой человек весьма светски попросил у Геннадия разрешения пригласить его даму и, получив согласие, увлек шуршащую шелками изящную блондинку в самый центр танцевального томления. Пары двигались в обнимку, мысленно перенесясь на пустынный в межсезонье пляж французской Ривьеры. Партнер Кристины выглядел весьма импозантно — как с витрины, руки держал в положенных правилами хорошего танцевального тона местах. Пахло от него дорогим одеколоном и слегка — коньяком. «Да, — подумала с удовольствием Кристина. — Произошла за этот год грандиозная смена декораций. Вместо веселеньких ресторанных гуляк элегантно проводят время в цивилизованных условиях новые хозяева жизни».

— Одна косая, — тихо промолвил молодой человек.

— Что? — не поняла Кристина, придвинув к нему ухо.

— Тысяча баксов. — Он интимно коснулся губами ее шеи.

Кристина отстранилась и в упор посмотрела в спокойное холеное лицо.

— Две. — Кавалер попытался слегка прижать к себе девушку и тут же горячо выдохнул в щеку: — Три.

Только тут до нее дошло, о чем идет речь. Этот красавчик «снимал» девочку на ночь! И, вероятно, предлагал щедрую ставку. Кристина весело рассмеялась, отрицательно качнув головой:

— Вы ошиблись. Я занята. Всего хорошего.

Она хотела уйти, но незнакомец крепко удержал ее за талию.

— Я хочу именно тебя. Не пожалеешь, детка, пять косых и шикарная ночь в любовном бреду.

— Извините. — Кристина сбросила его руки и, расталкивая пары, вернулась за стол.

Геннадий что-то шептал склонившемуся к нему официанту.

— Вы дрожите, Кристина? Что случилось? — Он набросил на ее обнаженные плечи меховой палантин.

— Пустяки. Я еще не привыкла к новой реальности. И, видимо, не очень хочу к ней привыкать. — Пунцовая от негодования, она выпила целый стакан минеральной воды.

— Этот парень обидел вас? — Геннадий напрягся.

— О нет, прошу вас, он же не мог знать, что попадет на «девушку строгих правил», как говорили в старину. — Кристина удержала руку Геннадия, намеревавшегося подозвать одного из своих телохранителей, пристроившихся за отдельным столиком в глубине зала и не спускавших глаз с патрона.

— Я научу этого сопляка хорошим манерам. Кто-то ведь должен совершенствовать нашу третьесортную цивилизацию?! И теперь ясно, кто именно, — сильнейший.

— Это значит, самый богатый? Боюсь, Геннадий, с такой установкой мы вернемся к купеческим загулам с битьем зеркал, смертельным обжорством и свинством.

— Ну, нет. Деньги в кармане — это не только результат грабежа. Чтобы обрести власть, необходимы ум, сила воли, предприимчивость, образование… и манеры. Да, да — общепринятые манеры цивилизованного общества… Я рад, что мы с вами нашли общий язык. — Он взял руку Кристины и поцеловал галантнейшим образом.

— Не успел поинтересоваться, какие цветы вы предпочитаете, заказал орхидеи. «Красоте — красота» — это, кажется, цитата из чего-то действительно купеческого, пьесы Островского, что ли. — Геннадий кивнул кому-то, и на столе перед Кристиной появилась корзина с цветами — вычурно изогнутые, безупречно-совершенные, словно отлитые из розового воска капризные орхидеи.

— В честь нашего знакомства и в знак будущего взаимопонимания, — тихо сказал Геннадий, любуясь недоумением девушки.

«Неужто Санта оказался пророком, пообещав начало новой эпохи — эпохи музыки и цветов», — подумала Кристина, живо припомнив корзину роз, принесенную элегантным Алексом и оставленную в гостиничном номере. А «танго италиано», от одного воспоминания о котором кружилась голова. Впрочем, скорее от выпитого шампанского.

— Я предлагаю подкрепить вашу мысль о взаимопонимании бокалом шампанского… Спасибо. Мне и впрямь стало весело. Впервые за все эти дни в Москве.

Бокалы чокнулись с хрустальным звоном, и Кристина посмотрела на своего нового знакомого долгим, чуть вопросительным, немного беспомощным и в то же время зовущим взглядом. Так учил ее смотреть в объектив фотокамеры Эудженио: «Милое дитя, нежное, незащищенное, нуждающееся в сильном покровителе. Наивная волшебница, не подозревающая о скрывающихся в ней могучих женских чарах. Ты драгоценность, Кристина, и совсем скоро узнаешь об этом».

«Спасибо, рыжий чудак Джено, кое-что твоя ученица все же усвоила», — Кристина загадочно улыбнулась и ответила Геннадию «да». Будто речь шла не о предложении подвезти ее домой, а о чем-то более важном.

Геннадий усадил Кристину в шикарный «БМВ» последней модели. При этом дал понять, что сегодня нарочито скромничает, играя в «середняка». Телохранители, следующие за «БМВ» в невзрачном «жигуленке», тоже, по-видимому, составляли камуфляж.

— Не бойтесь, Кристина. Со мной вы избавлены от приключений. За рулем — бывший полковник ГБ, а в «жигуленке» — мотор «мерседеса», — шепнул Геннадий с деланой небрежностью. — Уверен, вас не удивишь такими штучками — эскортом, громилами за спиной, шуршаньем валюты… Да и мне приходилось видеть рядом с собой длинноногих красоток с университетскими дипломами, коронами разных «мисс» и папашами из бывших «слуг народа». — Кристина хотела возразить насчет отца, но вовремя сообразила: так, вероятно, представляет своего бывшего мужа мать — брежневским послом или каким-нибудь министерским чиновником.

— Благодарю за вечер, Геннадий. Вы не дали мне скучать и не досаждали расспросами. К тому же отлично информированы и прекрасно танцуете… Ваш автомобиль у подъезда облезлой «хрущобы» напоминает живописное полотно «НЛО над совхозом «Красный путь». — Кристина протянула руку, прощаясь.

— Я совсем недавно выбрался из подобного жилого строения. — Он захватил руку девушки в горячие ладони, не собираясь выпускать.

— И прямо — во дворец?

— Приезжайте в гости. Правда, приезжайте! Потанцуем. — Геннадий заглянул в лицо девушки, скрытое тенью от дома. Колье на обнаженной шее неправдоподобно сверкало в неоновом отсвете дальнего фонаря, ресницы строго опущены. Она зябко поежилась, кутаясь в мех.

— Спасибо. Мне пора.

Высвободила руку и быстро скрылась в подъезде. Приподнятое настроение выветрилось вместе с шампанским, и теперь Кристина злилась на себя за неуместное кокетство с совершенно ненужным ей мужчиной.

Дома новобрачные наперебой расхваливали Геннадия.

— Он на две шапки выше моего шефа! Я и не замахивался на такие «вась-вась» с самим Лопахиным. Просто закинул при случае удочку — мол, свадьбу справляю да и возвращение, так сказать, дочки из Рима. И вдруг — тут как тут! Невероятная пруха… Фил поглядывал на свое отражение в стекле кухонной двери, заклеенной календарем с изображением обнаженного торса Шварценеггера. Белая праздничная рубашка и пестрый галстук-бабочка сизых тонов выгодно оттеняли его представительную фигуру в сравнении с блестящей от пота грудой мышц экранного героя. Подмигнув жене, молодожен доложил Кристине:

— Подарочек, знаешь, какой нам отвалил? Мои парни завтра от зависти удавятся — купчую на десять соток недалеко от своего «подмосковного имения». Особая милость, между прочим!

— Ты все, Филек, на себя одеяло тянешь. Нужен ты Лопахину! — хмыкнула Алла Владимировна, подставляя мужу спину, открытую вечерним платьем. — Расстегни застежку, дружок. Не заметил, как он Тинку охаживал? Корзину с орхидеями заказал и целых полчаса под окнами любезничал — ну, прямо как в деревне! Что и говорить, мужчина представительный и очень недурен!

Весь диалог супругов шел на повышенных тонах — ну точь-в-точь театр у микрофона. А все для Кристины, удалившейся к себе в комнату и плотно закрывшей дверь.

— Я раздеваюсь и все слышу. Можете убавить звук. Да и красноречие. Ты вот что, Фил, — запахивая коротенький халат, Кристина появилась в коридоре, — будь добр, пошустри с квартирой! Пора мне с вами разъезжаться, а то, глядишь, и впрямь сосватаете.

Три дня о Геннадии не было ни слуху, ни духу, даже тему эту перестали поднимать. И вдруг — звонок. Шофер корзинку роз затаскивает, а в ней письмо: «Посетил Париж по делам. Сижу дома, «оттягиваюсь». Приглашаю на теннисный турнир, сауну, ужин, беседу о постмодернизме, просмотр киноклассики, дискуссию о смысле жизни (нужное подчеркнуть). Иваныч будет ждать. Г. А.».

— Так мне что, в машине подождать? — спросил шофер, подождав, пока Кристина закончила изучать послание.

Она в раздумье посмотрела на него.

— Кланяйтесь шефу, Иваныч. Скажите, Кристина Ларина просила не беспокоиться с цветами и прочими развлечениями.

— Почему это, как это? — шутливо подскочил прямо из ванной Филя. — Вы присаживайтесь, уважаемый. Можно тебя на минутку, сестренка?

Он проводил шофера на кухню и, затолкав Кристину в комнату, плотно закрыл дверь.

— О себе не думаешь, подумай о матери! — зашипел прямо в лицо падчерице. — Геннадий Алексеевич — человек воспитанный. Насильно трахать тебя не станет. Он двух финтифлюшек из Большого театра для этих целей при себе держит… Съезди, Богом прошу, подластись к мужику. Поддержи дипломатические отношения! Да и самой на воздух пора, вся зеленая, — сказал он уже громко и, приоткрыв дверь в переднюю, крикнул:

— Дуй, Иваныч, вниз, грей мотор. Дама через пятнадцать минут выйдет.

И понеслась Кристина по апрельскому веселому шоссе прочь из города, в те лесные края, где скрывались некогда облюбованные ею «шале».

Сосновый бор, ароматный от испарений талой воды, грелся на бледном, сквозь дымку желтеющем солнышке. Прозрачные насквозь перелески, кустики желтых цветов на подсохших кочках, россыпь лиловых нежных сцилл прямо у снежной горки — чудесно, невинно, радостно!

Заборы и ворота, ворота и охрана, а за ними — маленький Версаль. Очень маленький и совершенно грандиозный. Статуи, фонтан, уже освобожденные от зимних брезентовых чехлов, колонны, балконы, поблескивающая стеклами крыша зимнего сада. На зеленом газоне с южной стороны на самом пригреве диван-качалка под зубчатым полотняным навесом, белые столик и кресла.

Эх, если бы не итальянская школа капиталистического процветания, повергла бы роскошь этого имения гостью в неописуемый восторг! А она лишь подумала: «Ну что ж, на уровне!» И еще: «А верно все же сказано: все будет, стоит только захотеть…»

Геннадий в теннисном костюме с ракеткой в руках выбежал откуда-то сбоку: широкий лоб блестит испариной, топорщатся русые вихры, загорелые ноги упруго пружинят на мягких подошвах белых кроссовок. Молод, спортивен, бодр!

— А я уже и не ждал партнершу, так у стенки умотался! Вот порадовали! Извините, синьорина, мне надо переодеться. — И крикнул кому-то в дом: — Легкую закуску в сад. Вино я выберу сам.

Затем, поддерживая Кристину под локоть, проводил в холл, из которого открывалась перспектива просторных, с профессиональным дизайнерским изыском меблированных комнат. Темная деревянная лестница, покрытая ковром, вела на второй этаж.

— Чувствуйте себя хозяйкой, Кристина. Там телевизор, книги, музыка, в общем, не скучайте. — И вдруг быстро прижал гостью к себе и радостно шепнул: — Ах, как же ты меня порадовала, девочка!

Пока Геннадий переодевался, Кристина осматривала библиотеку, фонотеку, картинную галерею. Вкус и размах хозяина впечатляли. Фил не соврал — дружбы с таким человеком гнушаться не стоит. Только вот зачем все это Кристине? Не та уже она озябшая наяда, попавшая в сети обаяния бестии-Стефано…

— Я не спросил гостью — угодно ли ей посидеть на солнышке или накрыть стол в доме?

Спускающийся по лестнице Геннадий озорно улыбался. Он «подыграл» Кристине, выбрав костюм в том же стиле: джинсы цвета слоновой кости и куртка из тонкой замши песочного тона.

— Но вы уже одеты для прогулки в саду. И я не прочь позагорать. Мне кажется, мы выглядим, как близнецы! — заметила она.

— Это смешно, но у меня есть консультант по вопросам «имиджа». Стилист-визажист называется. А то бы я из своих затертых джинсов никогда не выбрался.

— Вижу, жизнь в России для обыкновенного миллионера совсем не проста… — вздохнула Кристина, садясь за столик, накрытый с чрезмерным для садовой трапезы изыском — морские деликатесы, будто прямо с витрин Стокгольма, шампанское в ведерке со льдом, сверкающее на льняной скатерти столовое серебро.

— Положение обязывает… Видите ли, Кристина, у нас сейчас строго соблюдается понятие иерархии. Как звездочки на погонах: имеешь определенный чин, значит, должен выдерживать уровень… Не смущайтесь, у меня припрятано за душой и кое-что свое — индивидуальное. Друзья считают Гену Лопахина эксцентричным, враги — непредсказуемо хитрым. И те, и другие льстят.

Приятно разомлев от еды и шампанского, они сидели под теплым солнцем, щурясь на зеленеющие сосновые кроны и перебрасываясь ленивыми репликами.

«Пора, кажется, раскланяться и отбыть восвояси», — думала Кристина, отгоняя мысли о том, к чему и зачем сей визит. Во всяком случае, время прошло незаметно и молодожены не будут в обиде.

— Дело идет к вечеру, а у меня в рукаве ни одного туза. Сидим здесь, болтаем, как гимназисты.

Геннадий развернулся к Кристине и внимательно посмотрел ей в глаза. Русая прядь на лбу, еле заметная седина на висках, черные, бездонные зрачки в наивной голубизне радужки.

— Вы позволите быть серьезным? До ужина это плохой тон. Но я еще не получил вашего согласия отужинать, а если и удостоюсь такового, то не хотелось бы портить трапезу деловыми разговорами… Как вам нравятся устрицы?

Кристина рассмеялась:

— Совсем наоборот, чем Гиви помидоры. Помните анекдот? Так вот, я устриц люблю, а кушать — нет.

— Благодарю за откровенный ответ. Выходит, что, сервируя для нас ужин, бедолага Порфирий старался зря. Это мой мажордом или, если угодно, дворецкий. У меня сплошная эклектика — смесь «французского с нижегородским». Порфирий — это кличка в честь сыщика из «Преступления и наказания». Помните, он мучил Раскольникова неожиданными вопросами типа… Ну, например: «Кристина, вы согласились бы стать моей женой?»

— Что? Я не сразу схватываю новый юмор. Это «прикол», «феня»? Смешно.

— Неужели вам необходимы свидетели и маменька? Девочка, я предлагаю вам руку и сердце. И заметьте, до сего момента я не только не «обесчестил» вас, но ни разу не «тыкал» и даже не распускал руки. Мне нужна интеллигентная, представительная супруга с безукоризненным добрачным поведением… Вы опять смеетесь?

— На редкость неудачный выбор, Геннадий Алексеевич. Или здесь какой-то скрытый смысл? Возможно, игра? — спросила Кристина, теряясь в догадках. То, что Геннадий не шутит, она поняла сразу, но к чему намеки о «безупречности» поведения?

— Пять тысяч долларов — это трехмесячная ставка русской фотомодели в рекламном агентстве «Стиль», — как бы рассуждая вслух, заметил Геннадий. — Красивый, юный атлет предлагает девушке эту сумму за одну ночь, она же, брезгливо фыркая, отказывается. Выводы: атлет ошибся адресом.

— Значит, это вы устроили мне проверку, а потом в знак благодарности за моральную устойчивость преподнесли орхидеи? — догадалась Кристина. — Отличная работа!

Ей стало противно за подстроенную проверку и в то же время весело — серьезный подход Геннадия к выбору подруги казался смешным, а его брачные планы ничуть не взволновали.

— Всего год назад я заглотила бы вашу блесну с крючком. Столковалась бы, наверно, даже на трех тысячах… Но теперь, Геннадий Алексеевич, действительно ошибка! — насмешливо призналась она.

— Вы зря себя порочите, Кристина. — Геннадий примирительно пожал ее руку, лежащую на подлокотнике кресла. — Я изучил ваше досье и даже, не без удовольствия, — «портфолио».

Он открыл стоящий рядом кейс, и на зеленую траву выскользнули журналы, газеты с фотографиями Кристины и даже стопка студийных портретов, сделанных при содействии Эдика перед конкурсом в Москве.

— Тогда вам известны мои взаимоотношения с итальянской прокуратурой, романтические увлечения и, наверно, даже то, что я беременна, — с вызовом заявила Кристина, но Геннадий лишь пожал плечами:

— Обвинения сняты. Вы чуть ли не национальная героиня. Романы пустячные, включая почти невинную связь с Эдуардом Цепеневым. Бедняга никогда не пользовался славой растлителя и постельного гурмана…

Геннадий устало вздохнул:

— Ребенка, чей бы он ни был, я готов усыновить. Брачный контракт составим при участии вашего адвоката. Медовый месяц проведем в Европе, если угодно, на Апеннинском полуострове. Ведь у вас наверняка есть там любимые места?

— У меня такое чувство, что я сдаю какой-то экзамен. Только вот не пойму, на что — на приз юморины или диплом за цинизм. — Кристина поднялась. — Очень жаль, Геннадий Алексеевич, становится прохладно. От ужина я вынуждена отказаться — мне надо быть дома. Благодарю за приятный вечер. Разрешите откланяться и вызвать такси.

— Прекрасная осанка, преисполненная достоинства, жесты! Кто бы сказал, что вы дочь заурядного стукача! — Геннадий, не покидая кресла, любовался девушкой. — Тут заметна настоящая порода. От маман, Аллы Владимировны, надеюсь? Ваш репрессированный дед, не вернувшийся из ссылки, хороших кровей, между прочим. Бабушка не рассказывала? Теперь можно. И даже Дворянское собрание навещать принято. Особенно если фамилия звучная, как у вашего прадеда.

Кристина остановилась, присматриваясь к Геннадию, — нет, он не шутил и с удовольствием готовил сюрприз.

— Почему вы не хотите сказать мне все прямо? Я далеко не фанатичка старинных титулов и не монархистка. Но все-таки приятно знать, что имеешь в роду кого-то поинтереснее неведомого отца-»стукача».

Геннадий встал и подошел к Кристине.

— У меня ключи от многих загадок, девочка. Я готов поделиться всеми. Про деда охотно живописует бабуля… Мне же хочется говорить о себе. О нас. Я влюбился в тебя с первого взгляда, осатанело, безумно. Как, впрочем, делаю все в этой жизни. У меня нет недостатка в женщинах — любых женщинах. Но мне нужна ты. Не спрашивай, почему. Я и сам не знаю — волшебство, магия, мистика…

Синий сумрак опустился в сад, напомнив о зиме и пронизывающем холоде. Запахло снегом и дымом, как в Новый год. Геннадий притянул к себе ошалевшую девушку и поцеловал в губы. В меру нежно и страстно. С достоинством и напором.

— Ты поймешь потом, девочка, в какую огнедышащую лавину я тебя увлекаю, — прошептал он хрипло.

— Монолог о внезапной страсти прозвучал романтично. Если это сочинение вашего стилиста, то весьма удачное: необходимая условность сделки соблюдена. Цинизм повержен пылкостью чувств. — Кристина высвободилась из объятий Геннадия. — Я все поняла и оценила, Гена. Только, пожалуйста, не надо торопить меня. Я не испугана, не смущена… Жаль, но мне почему-то невероятно грустно… Пора возвращаться домой.

— Иваныч ждет в машине. — Геннадий взял ее за руку и повел к гаражу. — Это вполне понятно — ты должна хорошенько подумать. Но когда будешь размышлять, прими во внимание одну деталь: я не случайный человек на пути «Голубого принца». Год назад я уже держал его в руках… Это охота, азартная охота, детка. Ты в заколдованном кругу, очерченном этим камнем. И ты, и я. Мы не вырвемся из него, пока не овладеем талисманом.

Кристине показалось, что она видит перед собой совсем другого человека. В сумерках лицо ее спутника белело алебастровой маской, сквозь которую фанатичным блеском сверкали глаза.

— Ведь это твой камень, Кристина. По праву твой. «Голубой принц» попал в коллекцию моего отца очень сложным путем… Старик умер, утратив любимую игрушку, за которой охотился несколько лет. В то время как некая мадемуазель Ларина пересекала границу с бриллиантом в чемоданчике, отец сипел, еле шевеля онемевшим языком. «Верни…» — я уверен, что услышал именно это слово. И еще: «жене…» Он хотел, чтобы я вернул талисман для своей будущей жены. «Принц» будет твоим, Кристина.

Шофер молчал, из музыкальных колонок вырывался рыдающий голос одинокой матери, стенающей над колыбелькой своего ребенка. «Спи, мой цветик аленький…» — слезно причитала певица над сыном.

В висках стучало, будто Кристина только что покинула самолет после длительного путешествия. Безумие! Что за навязчивое безумие… Опять все сначала — хоровод оборотней: Стефано, Леонардо, а теперь — Геннадий… Кто он, матерый мафиози «русской группировки», представитель новой формации деловых людей, шантажист или, в самом деле, наследник того самого охотника за бриллиантами, у которого год назад похитил камень Санта? Расчетливый игрок, втягивающий Кристину в какую-то авантюру, или впрямь — влюбленный жених? Ох, нет! В искренность чувств Геннадия Кристине верилось меньше всего. Что можно думать о других мужчинах, если ей сумел солгать Санта?.. Он превратил в шутку ее рассказ о майском вечере, уверяя, что это выдумка, сон. И ведь сомнений нет: стотысячную купюру за букет гиацинтов отдал Кристине Санта. Но почему не признался, не намекнул даже, что мог быть тем самым случайным встречным, круто врезавшимся в жизнь девчонки на обочине? Просто не захотел, побоялся занять то значительное место в ее судьбе, которое Кристина отвела человеку из белого «мерседеса»…

В груди щемило от мысли, сводившей с ума: никто никогда не любил ее по-настоящему. Но все стремились использовать, притворяясь друзьями. Все кружили, как воронье, над «Голубым принцем» — опасным, коварным камнем. «Принц» погубил Элмера, Риту, беднягу Строцци, злодея Рино и даже самого Дона Лиджо. А сколько еще на его счету загубленных душ? Кто следующий? Неужели отец Геннадия пополнил список жертв страшного бриллианта? Да и сам он, неожиданный жених, сгорающий от внезапной влюбленности, — куда стремится он, прихватывая с собой Кристину? Шквал предложений, обрушившихся на едва знакомую девушку, — подарок, спасение или снова ловушка, ложь?

Кристина застонала от боли, тисками сжавшей виски. Что-то запищало на приборной доске. Шофер отключил музыку и протянул Кристине трубку радиотелефона:

— Геннадий Алексеевич на проводе.

— Кристина, простите меня. Я знаю, что напугал вас и почти ничего не сумел объяснить. В вашем присутствии я теряю голову, как это ни смешно признавать… Эта голубая стекляшка, о которой шла речь, действительно пропала из коллекции моего отца. Он был очень стар и не пережил потерю… Хотя инсульт мог случиться с ним и во время просмотра теннисного турнира… Но я стал копать вокруг камня, открыл вас — и на этом спасибо. Вначале я полагал, что мой интерес к большеглазой блондинке связан с ее ролью в итальянской криминальной истории. А потом заметил, что держу у кровати ваше фото. Я опять перешел на «вы»…

В трубке отчаянно затрещало, и когда вновь наладилась связь, Кристина торжественно сказала в пустоту:

— Я не хочу больше слышать ни о чем, связанном с этим камнем. Он принадлежит роду делла Форте и оберегает его. Остальных — убивает. Вы должны были это знать, Геннадий. Простите — и прощайте. Мне страшно…

— Нет, я не уйду. Я умею пробивать стену лбом. Я забуду про камень, но буду почитать его всегда, как реликвию, соединившую меня с вами. А вы… вы постарайтесь не думать обо мне плохо. Вы нужны мне, Кристина. А я нужен вам. Со мной вы никогда ничего не будете бояться. И это чистейшей воды правда.

— Ну, что? — испугалась мать, открыв дверь и увидев застывшее лицо дочери. — Что случилось, дочка?

— Геннадий Алексеевич предложил мне стать его женой, — вяло объяснила Кристина, стаскивая сапоги.

— Ну?! — только и произнесла опешившая Алла Владимировна.

— Я обещала подумать.

— Боже мой! Дочка! Ах, Филимоши дома нет! Радость-то какая! — Она обняла дочь, заливаясь счастливыми слезами. — Завтра, завтра же утром… Он, конечно, будет звонить или явится сам… Ой, я не прибиралась два дня! — заметалась мать, засовывая в стенной шкаф разбросанную одежду, будто жених с букетом уже стоял под дверью.

— Мама! — удержала ее за руку Кристина. — Послушай меня и постарайся понять: я не хочу, не могу сейчас выходить замуж. Ну, просто не в состоянии видеть рядом чужого мужчину… Считай, что это капризы беременной… И все так неожиданно!

— Девочка, ну пойми, Геннадий Алексеевич не способен на долгие ухаживания. У него каждый час миллионы стоит! В твердой валюте. А ты хочешь, чтобы он тебя в кино водил, на завалинке сидел или под окнами серенады исполнял…

— Если честно, мама, я не думаю, что даже в результате длительных усилий с обеих сторон смогу его полюбить.

— Ну при чем здесь любовь! Да что такое любовь! — взвизгнула Алла Владимировна. — Я твоего отца безумно любила. Безумно! И что? Осталась, вот как ты со своим… — Она кивнула на Кристинин живот и зашмыгала носом.

— Не будем сегодня об этом, ладно? Я очень устала. И не плачь, Геннадия я не отшила. Не хочу обострять отношения ни с ним, ни с Филом… Завтра я поеду навестить бабушку. Поживу у нее, а? А ты объясни Геннадию, что я не способна на блиц-решения. Вот такая тяжелодумка, зануда. К тому же — хвораю. Но адрес не говори… Хотя… он все равно найдет…

— Этот из-под земли достанет, — то ли одобрительно, то ли со страхом подтвердила мать. — Он уж, наверно, и про итальянскую историю пронюхал.

— Знает. И про бриллиант и про беременность знает. Все обстоятельно разузнал.

— Бедная ты моя девочка! — снова всхлипнула мать, прижимая ее к груди, и Кристина бурно разрыдалась — с детским, неудержимым наслаждением.

9

Не было и девяти утра, когда зазвонил телефон. Все трое — Фил в тренировочном костюме «Adidas», Алла Владимировна с пластиковым чепчиком для душа на голове и уже совсем одетая для поездки за город Кристина стояли вокруг дребезжащего аппарата, не решаясь снять трубку.

— Может, автоответчик включить? — робко предложил Филя, посвященный женой в суть дела.

— Нет! — Алла Владимировна решительно сняла трубку и, широко заулыбавшись, бодро воскликнула: — Алло!..

И тут же облегченно вздохнула, передавая трубку Кристине:

— Тебя Надя Старицкая спрашивает.

— Тинка? Вчера на тусовке случайно трепанули, что ты в Москве. Спешу отметиться — все же ближайшая наперсница и даже наставница известной фотомодели! — Она захихикала. — Ну, ты как? Забежала бы по-соседски, а то я скоро сваливаю. Ну, естественно, утреннее заседание международной конференции… Да, подружка, подарочек не забудь!

— И зачем только я не сбежала раньше — не охота мне с ней видеться! — огорчилась Кристина.

— Сходи поболтай, дочка. Она девка умная. Ох и пройдоха. Я ее как-то по телевизору видела — в ночном казино с председателем какого-то процветающего банка. Игровой азарт демонстрировали — прямо Монте-Карло… Одета, конечно, как для рекламы, и словно кошечка к толстяку своему ластится. — Алла Владимировна слегка оживилась. — Надька сейчас очень кстати. Может быть, чего-нибудь посоветует. Только ты ей имен не называй. Обсудите проблему, так сказать, в философском плане…

Надин широко распахнула двери и отступила на шаг, рассматривая подругу. Выражение любопытства на ее тщательно подкрашенном лице быстро сменилось удивлением.

— Будто и не расставались, — разочарованно заметила она, пропуская Кристину в дом.

Сама она приготовилась к встрече и, конечно, не с Тинкой Лариной, а с фотомоделью римского агентства «Стиль», окруженной ореолом загадочных сплетен. Надя отпустила волосы до плеч — жиденькие и белесые, они все же производили впечатление некой элегантности, очевидно, над незатейливой прической трудились руки мастера. По случаю раннего утра Белоснежка была облачена в длинный пеньюар цвета «гнилой сливы», отделанный прекрасным шелковым гипюром. В распахе тонкого шелковистого трикотажа виднелась коротенькая рубашечка, входящая в ансамбль утреннего белья, стоимость которого наверняка превышала цену приличного вечернего платья. Надька довольно улыбнулась, заметив, что Кристина по-достоинству оценила ее «неглиже».

— По какому случаю маскарад? Празднуешь «день ностальгии»? — кивнула она на экипировку Кристины, состоящую из позапрошлогоднего московского хлама — стеганой курточки, затертых джинсов, свитера. — Видели тебя недавно в ресторане, говорят, шуршала муарами и обжималась под Джо Дассена с местным плейбоем… Да ты не сердись, здесь у меня «завтрак аристократа». Вообще-то я в такую рань не ем — это все для тебя.

Кристина улыбнулась — икра двух цветов, теплые круассаны, ваза с экзотическими фруктами, красивые бутылки. Села, отказавшись от сигареты, и с облегчением вздохнула: — Боялась, честно говоря, что нахлынут противные воспоминания. Но ничего, рада тебя видеть, Надин, правда, рада!

— Жутко поболтать хочется! У тебя ведь там целый роман вышел. Информация была скудная, но я специально следила — ведь, считай, к твоему делу тоже причастна. И страшно любопытна! — Надя налила в рюмки ликер. — Пожалуй, стоит немного подсластить встречу. Кофе сейчас будет готов… Извини, я тараторю — это от нетерпения и еще… ох… занятая я девушка — ну просто как министр сельского хозяйства. Уже через час прибудут фирмачи маршрут составлять. Жених прислал, чтобы я лично все детали свадебного путешествия с агентством обсудила — вплоть до меню в разных отелях, ширины кровати в номерах! Я теперь своего Нового Старым зову, а после свадебной церемонии и вовсе «папашей» стану величать. Витьке 48. Кстати, совсем неплохо.

— Значит, ты скоро будешь мужняя жена? Поздравляю!

— Семнадцатого апреля. Кстати, тебя официально приглашаю. В «Ап энд даун». Будет очень узкий круг, и мы сразу же на самолет. Начнем с Европы и подальше, подальше к солнышку. А то здесь черт-те что делается…

Надя намазала поджаренный тост черной икрой и протянула Кристине:

— Перекуси, что-то очень бледненькая… Ночь любви? Ну, рассказывай быстро, что там у тебя с этим тележурналистом вышло? А с мафиози? Вот непруха-то! Их что, всех перебили, или это сказки?

— Фу, Надь, и вспоминать неохота… Знаешь, все как-то боком вышло… И любовь, и дела… Права, видать, была твоя директриса — рано мне еще было давать сольные выступления, да к тому же — на таком уровне…

— Так не поздно продолжить. Ведь теперь-то ясно, что к чему, и без шефских наставлений. — Надька изучающе зыркнула на подругу. — Так-то по тебе и не скажешь, что девушка с большой жизненной школой. Но я твои фото в ихних журналах видела и светской хроникой интересовалась. При такой нагрузке, считай, год за два. Ведь попала ты в самое пекло!

— Да, здорово меня тогда Эдик подставил… Ты как в воду смотрела насчет «бескорыстных спонсоров» — нету таких в природе. Все они — болтуны и мафиози. Только такая дубина, как я, могла уши развесить: «Ах, конкурс! Ах, контракт!» — Кристина заменила маленькую чашечку на большую и налила в нее черный кофе.

После объяснений с Геннадием и бессонной ночи она клокотала раздражительностью и обидой. Собственное невезение и глупость казались особенно противными на фоне обстоятельного Надькиного преуспевания.

— А ведь Эдичка Цепенев не прост оказался! Иначе не схлопотал бы «вышку»! И знаешь, мне их всех жалко… Под самый Новый год Витькиного компаньона придушили и в автомобиль бросили. Только после праздников на пустыре под снегом нашли. Жена, конечно, бэби… А он, этот Вадим, между прочим, сука еще та был! Витьку за его спиной обирал и подставлял… — Надя брезгливо фыркнула.

— Эдика судили?

— Да нет, «вышку» он от своих схлопотал! Нашли застреленного в подъезде собственного дома. Ты что, не знала? Вскоре после твоего отъезда, осенью… Естественно, не поймали никого. Свои разборки. — Надя с удовольствием смаковала ликер.

— Ой… — Кристина неожиданно для себя сникла, пожалев добродушного Эдика. Что ей за дело, какими там аферами он ворочал! Убили-то наверняка из-за «принца»… Может, тот же Геннадий или его «гориллы».

— А мне его жаль, — сказала она. — Давай помянем рюмочкой. Хотел мужик куда-то выбраться, преуспеть. Как и все мы. Но оказался простаком, не лучше своей подопечной, Кристины Лариной. Выходит, мне повезло больше…

От нескольких рюмок ликера, выпитых натощак, голова Кристины пошла кругом, и захотелось вдруг исповедаться, говорить и говорить, вывалив наконец все, что камнем лежало на душе. Но язык заплетался.

— Меня-то все время кто-нибудь спасал. Один топил — другой вытаскивал… Ха-ха… Как тургеневскую Муму.

— Ты кофе пей, горячий… — придвинула Надя подруге чашку. — Муму никто не вытаскивал. У меня за десятилетку серебряная медаль. А ведь я тебе часто завидовала… — задумчиво произнесла она, выковыривая мякоть киви серебряной фруктовой ложечкой. Ну, думаю, дает Тинка! Балы во дворцах, тусовки на виллах настоящих миллионеров… Да еще этот, как его там, телевизионный красавчик с любовью преследует!

Кристина не могла остановить разобравший ее пьяненький смех:

— Вествуд меня, значит, домогался?! Слава журналистам-международникам! Слава доблестным патриотам! А как же иначе — стоит только появиться русской «Маше» (такая у меня в «Карате» рабочая кличка была), и все у ее ног! «Вперед, комсомольцы — вас ждет Сибирь!»

Кристина выпила залпом полчашки кофе и проглотила тост с икрой, протянутый Надей.

— Да, не просто все же денежки нашему брату достаются… — с жалостью посмотрела на подругу Надя. Жалеть она любила, это куда приятнее, чем завидовать. — Хоть бабки-то приличные привезла?

Кристина отрицательно покачала головой.

— Думала, что на однокомнатную хватит… Копила, копила, на всем экономила… Мои-то новобрачные в центре квартиру хапнули. Но в нашу «хрущобу» Фил свою бывшую жену с дитем заселяет. Это они решили, когда я в Италии была. Думали, там и останусь… Теперь надо о своей хате думать, но Филек материн говорит, что за двадцать тысяч баксов можно только в Подмосковье отдельную присмотреть или хорошую комнату в коммуналке.

— Двадцать тысяч?! — Надя не верила своим ушам, ощутив новый прилив приятнейшей жалости. Жалости к слабому, сирому, убогому. Не живучая это порода, вырождающаяся. Наследие совдеповской деловой импотенции — слабаки, сентиментальные олухи.

— Да, ты, Тинка, отличилась… Бескорыстная служба на ниве капитализации. Про тебя только в «Московский комсомолец» писать. И то, лет десять назад в рубрике «моральные ценности строителей коммунизма»… Извини, даже здесь сейчас самые провинциальные чувырлы за ночь минимум 500 баксов гребут…

— Мне больше предлагали, — жуя третий бутерброд, заявила Кристина, не став объяснять подробности. — Пять кусков.

— И что? — изумилась Надя. — Что хотели-то?

— Обычной страсти. Без любви, конечно.

— Как без любви? Нечто новое. Это в чем же тогда страсть состоит?

— Ах, ты не поняла, Надь… У меня язык заплетается… Ну, обыкновенно, трахаться на ночь снимали. А я хочу настоящей любви. Такой, знаешь, захватывающей, необычной.

Надин опешила. Пожав плечами, она запахнула на груди пеньюар.

— Это ты на что намекаешь? На лирику или на отклонения?

— Извини, Белоснежка, что такие слова употребляю — старомодные. Вышедшие из употребления. Твой жених-то, наверное, влюблен, а?

— Жутко! Не знает, чем еще ублажить. И ревнив, как мавр! Но однажды… Ой! — Надя залилась радостным смехом. — Однажды мы разбирались, кто с кем чего… ну, завелись… А Витька покачал головой, печа-ально так, и говорит: «Угораздило же меня в такое дерьмо втрескаться!» Считаю, отменное признание в любви!

— У меня и такого не было. Нет, конечно, всякие слова красивые говорили, — вспомнила Кристина вчерашнее страстное признание Геннадия. — Но… не верю. Не хочу верить. Ладно, у тебя скоро визитеры, а я к бабке собралась. Только раз с ней после приезда виделась — и то в толкучке. Поздравить она молодоженов заезжала. Но у нас ночевать негде пока — Фил новые апартаменты обещает к осени жене преподнести. Так что почти и не поговорили со старушкой. — Кристина порылась в сумке и вытащила сафьяновый футляр:

— А это тебе подарок.

Надин ахнула, вытряхнув на стол сверкающие колье и диадему:

— Это что, те самые?!

— Да, считай, музейная ценность. Целый месяц в сейфах римского криминального отдела хранились, принимали участие в судебном процессе в качестве вещественного доказательства… Мне за них, кстати, приличные бабки предлагали любители детективных раритетов. Вот здесь, в центре, пустой глаз — как раз от настоящего бриллианта. Остальные, увы, стразы.

— Ну, девушка, угодила! Это же настоящая сенсация! Мой Новый упадет от восторга. Принимаю в качестве свадебного подарка. Потрясла меня, Тинка!

Надин поцеловала подругу и, примерив диадему, глянула на себя в коридорное зеркало.

— Именно этого мне и не хватало!

Черный кофе подействовал как снотворное. В электричке Кристина уснула с приятным чувством удавшейся мести: эту диадему вместе с «Голубым принцем» она подарила Санте, а теперь отдала Надьке. Она освободилась от вещицы, тянущей шлейф воспоминаний. Самых разных и, что, самое обидное, — отчасти трогательных. Никогда теперь она не будет мысленно возвращаться в то раннее утро, когда неслась в Рим по автостраде с веселым певцом. В салоне пахло сосновыми ветками и звучал его голос. А в душе расцветали надежды — переливчатые, летучие, как мыльные пузыри… Потом они остановились у ее отеля и Кристина вынесла Санте сафьяновый футляр…

…Анастасия Сергеевна наскоро обняла внучку у калитки и подтолкнула к дому.

— Хорошо, что протопить успела — третью ночь у соседки ночую. Одинокая она, ну, ты знаешь, Фокина. Гипертонический криз в пятницу был, «скорую» вызывали, еле в чувство привели. Теперь одна спать боится; помру, говорит, никто и не узнает.

Бабушка поставила на плиту чайник, обмахнула тряпкой вытертую клеенку, знакомую — в розочках. Кристине стало совестно. Помимо ее жизни, ее проблем, совсем рядом существовали другие, куда более прозаические и страшные. Какое дело этим огородным бабкам до светских сплетен, показов «высокой моды», мафиозных разборок? Душещипательных романов и волнующих тайн им теперь с лихвой хватало в мексиканских и бразильских телесериалах.

— Спасибо демократам, что дали на старости лет настоящую жизнь посмотреть, да ведь и жизнь не простая штука… Наша докторша Татьяна Леонтьевна после «Дикой Розы» весь поселок обегала. Там Веронику Кастро похитили, ну, эту — Розу. И все старухи влежку — никакого валокордина и нозепама не напасешься…

Бабушка, коротко повыспросив у внучки про Италию, с интересом перешла к своим проблемам. Оказалось, что чужеродные Луисы, Хулио, Альберто и Эстебаны стали здесь такими же реальными персонажами, как алкаш Фомка Козловский, терроризировавший нецензурным пением всю улицу. «Мне сегодня хорошо, мне сегодня весело: моя милка мне на х… бубенцы повесила!» — нагло распевал он в праздники, пренебрегая патриотическими песнями.

— На прошлое лето пожаловаться не могу. Одних огурцов тысяч на сто продала, слив было — завались и, конечно, цветочки, — похвасталась Анастасия Сергеевна.

— А что, наши цветы все идут? Ведь теперь в Москву столько импортных завезли — красота! Розы — на метровых ногах и любых расцветок. У них ведь там теплицы огромные и все на компьютерах.

— А здесь на своем горбу, — то ли с гордостью, то ли с горестью сказала бабка. — Гладиолусы сырость съела, гиацинты обмельчали, подмерзли, что ли. Стебли тонкие, еле-еле соцветия держат. Ты бы мне оттуда хоть какой-нибудь редкий цветок привезла, как у этих, что в киосках торгуют. Семян-то сейчас навезли полно, только редко из них что выходит.

— Природные условия у нас другие: «зона рискованного земледелия»… В Италии этих гиацинтов — как у нас клевера. Правда, правда! А цветы мы с тобой хорошие обязательно посадим. Я ведь пока здесь жить буду.

— Как «пока», лето, что ли? Мать намекала, что Филимон тебе квартиру подыскивает, но говорит, планы у тебя пока не ясные. — Бабушка поставила персональную Кристинину чашку с медвежонком, уцелевшую еще из детского набора, и пододвинула тарелочки с пирожками. — Ешь, ешь, твои любимые, с яблочным повидлом и черникой. Черничные пироги меня еще свекровь печь научила, мол, старинный семейный рецепт. И уж больно мудреный — возле теста даже шуметь нельзя. Оно и сквозняков боится, и перегреву… Я теперь по-своему делаю.

— Вкусно. Люблю, когда начинки много. Как это она у тебя не протекает? — задумчиво рассмотрела Кристина пирожок и тут же спросила: — Ба, расскажи про деда, что расстреляли. Ну, мужа твоего…

— Чего ты вспомнила? Реабилитированный он, все документы есть. Еще при Хрущеве выдали.

— А фамилия его какая? Павлухин — это ведь от твоей свекрови? А ее муж кто был?

— Ерунда это все, внучка. В те годы много клеветали и многого боялись, фамилии, созвучные дворянским, скрывали. А теперь наоборот — все, оказывается, князья и графья, Голицыны да Юсуповы. Бородки отпустили и в своем Дворянском собрании заседают… Прадед твой был человек интеллигентный, мягкий, царство ему небесное. Да я его и знала-то совсем немного, а потом, когда мужа сослали, как родственника врага революции, — возненавидела. Сам свекор к тому времени уже покоился на старом московском кладбище. И фамилия под крестом выбита — Шереметев. Только зря все это, ошибка! Совпадение — и больше ничего! Уж сколько я по начальству ходила, доказывала, говорят: «Вы что, гражданочка, не доверяете компетентности наших органов?..» Будет прошлое ворошить. Ты лучше мне свое будущее опиши — на что теперь замахиваешься?

— Во-первых, на диплом о высшем образовании. Хочу переводчицей стать и еще какую-нибудь деловую специальность получить — вроде менеджера, секретаря… Но это уже чуть позже… — Кристина замялась, не зная, посвящать ли бабушку в свои планы на материнство.

— Значит, моды показывать больше не будешь? А иностранцам откажешь — от ворот поворот? Что так? Все, наоборот, туда рвутся. — В бодром тоне Кристины Анастасия Сергеевна почуяла что-то неладное.

— У каждого свое. Мое счастье, видать, здесь. Значит, буду искать. И знаешь, — Кристина обняла бабушку и шепнула в ее шерстяную, пропахшую дымом линялую кофту: — Я тебе скоро правнучка принесу…

После долгих оханий и всхлипов бабушка успокоилась и даже стала уговаривать Кристину верить в светлое будущее. Привела примеры из двух сериалов, где намучившиеся героини все же надевали подвенечное платье, предъявив рожденных в гордом одиночестве сыновей своим любимым. И детишки, уже подросшие и очаровательные, оказывались очень кстати в счастливой молодой семье.

Прошло два дня. Кристина вздрагивала от каждой останавливавшейся поблизости машины. Но Геннадий не появлялся. Она приняла твердое решение деликатно отказать ему и старательно «накачивала» негодование — уж очень была похожа внезапная вспышка страсти русского богача на неожиданные симпатии лже-Стефано. Но то, что Геннадий так легко отступился от своих намерений, несколько обижало. Порой казалось даже, что опять проморгала она сдуру нечто ценное. «Пуганая ворона и куста боится», — посмеивалась она над своими опасениями. Нельзя же теперь, в самом деле, в каждом разбогатевшем гражданине РФ видеть мафиози, а в любом мужчине, признающемся в нежных чувствах, подозревать корысть?

Кристина пребывала в растерянности. Новый стиль жизни матери казался ей не менее противным, чем прежнее нищенское пуританство. Здесь, в деревянном доме бабушки, она хотела вернуть себе уверенность в том, что наметила правильную перспективу: учиться, стать переводчиком, обставить свою маленькую квартирку, в которую можно будет принести из роддома «бамбино». Независимость, достоинство и профессионализм. А за ними — честная карьера, хорошие заработки и, наверно, далеко-далеко, у самого горизонта, тот день, когда прикатит она в Рим с очень влиятельной делегацией. Элегантная, строгая и обаятельная синьора Ларина. И где-нибудь на приеме или банкете, а может быть, ночью, у фонтана Треви, встретит знакомый взгляд. Санта будет весел и разговорчив, хвастаясь своими детишками и научными достижениями. А она просто скажет: «У меня тоже есть сын — Рома»… Кристина решила, что назовет ребенка только так, независимо от пола: Романо или Романа — все равно. Это единственное, что достанется ему от отца. А может, еще — черные кудряшки, дерзкий взгляд, ямочка на подбородке? Кристина улыбалась, представляя довольно взрослого и очень красивого паренька, которого не стыдно будет предъявить Санта-Роме… Только вот никакой муж рядом с ней в воображаемом будущем не мелькал. Да и не нужен он, ни к чему.

Поначалу у бабушки Кристина ходила гордая — в старых сапогах, растянутом линялом свитере и школьном еще пальто, ставшем совсем кургузым. Потом прикатили маман с Филом и устроили трам-тарарам.

— Генка так убивается, с американцами контракт порвал. А там миллионов на десять зелеными, — с испугом докладывал Филимон, почему-то озираясь.

Но Кристина оставалась непреклонна:

— Пусть до осени ждет.

— А что осень-то? С пузом под венец? И в свадебное путешествие не поедешь… — огорчилась Алла Владимировна.

— Мам, я же тебя просила! — значительно посмотрела на нее дочь, и Алла Владимировна умолкла. Правда, ненадолго, находя все новые аргументы в пользу незамедлительного бракосочетания.

Когда благодетелей удалось выпроводить в Москву, Кристина почувствовала себя победительницей: впервые устояла она перед искушением. А ведь Геннадий далеко не Эдик, да и стать хозяйкой его дома, спутницей в его престижных маршрутах — большая честь. Особенно для той, что с завистью и тоской смотрела вслед убегающим иномаркам…

Но нет! Не продается Кристина Ларина, и не одна теперь — с малышом, крохотным кусочком плоти, пробивающимся сейчас изо всех сил к жизни. Там, внутри, в теплой материнской утробе, он одобряет ее, завися целиком от ее силы и стойкости. «Ничего, милый, ничего! Мы будем очень счастливы…» — обещала Кристина, гладя ладонями живот и щурясь на теплое солнышко. Все вокруг бурно рвалось навстречу лету — зеленело, набухало, готовилось к цветению и плодородию. Кристина чувствовала себя частью общего торжества, вдохновляясь верой в победу.

А через день сменилась погода: пошли с севера гряды серых тяжелых туч, застучал, зашумел по крыше дождь, разгулялся ветер, зло мотая голые, такие беззащитные сейчас ветки яблонь. И засосала грусть-тоска. В доме сыро, натопленно-душно. Пахнет старым рваньем, тлеющим на чердаке. Тускло отражают свет абажура щербатые чашки в шкафчике, знакомые с детства, а вместо чая заварена огородная мята. По телевизору визги и всхлипы каких-то новых программ по поводу «от кутюр», автосалонов, мебельных магазинов и обалденных туристических круизов. Улыбаются с борта белоснежного теплохода, жуют лангуст в ресторанчиках Касабланки, валяются на широких кроватях фирмы Карло Фортини все те же длинноногие куколки с хищным блеском в стеклянно-бездумных глазах. И что-то похожее на зависть неудачника начинает нашептывать противные мысли погрустневшей Кристине.

Кажется, что жизнь, несшаяся на всех парах, замедлила ход, застряла, как старенький «запорожец», не одолевший горы. Почти полгода до начала занятий. Надо на работу куда-нибудь пристроиться, чтобы справку для вечернего отделения получить. А там — в декрет. К октябрю — малыш на руках, забот полон рот. А главное, деньги. Словно сговорились все: жалуются на рост цен, кривую инфляции поминают и талдычат Кристине о неминуемом нищенстве: без «бизнеса» или какого-то «левого» дела не выжить, а только в метро побираться. И еще того хуже — «нищету плодить». Это ей теперь маман, как опытная «одиночка», жужжит: «Ну что я тебе могла дать на свои 130 рэ? Сама всю молодость над тетрадками горбатилась да с учениками тупыми возилась. Из пальто жакет перешивала, из жакета — юбку, из юбки — жилетку. Так и модничала — «от кутюр»!.. Да тогда почти все так жили. А теперь — резкая дифференциация общества — кто в грязи, а кто в князи… Думай, девочка, где больше нравится».

Да что тут агитировать — Кристина сама в магазин бегала — хлеба, молока, сахара возьмет, а на сыр и масло только посмотрит. Вначале, конечно, шиковала: меняла потихоньку свою валюту, украшая бабкин стол невиданной снедью — то колбасы и паштеты в нарядной упаковке, то конфеты или печенье необыкновенные принесет. Но больше всего Анастасия Сергеевна «запала» на йогурты, хотя название произнести не могла и от этого злилась.

Очень быстро поняла Кристина, что ни «спецпайка», поступающего периодически от матери, ни ее сэкономленных в Риме денег не только на приобретение вещей, но и на приличное питание надолго не хватит. Это ей бабушка популярно растолковала, показав запасы круп, пакетики с залежавшимися карамельками, мукой. «Вот этим жить будем. Пошиковали — и хватит. А то разлетятся твои денежки — за хвост не поймаешь. И так наш мудрый Филимон жалуется — маловато твоей заначки для отдельной жилплощади. Обещает, конечно, добавить. Но ведь, мне кажется, он и сам больше пыль в глаза пускает, пофорсить любит, а не так уж крепко в седле держится. Сегодня барин, а завтра — каторжник. Упаси Боже, конечно… А ведь случись что — куда младенца понесешь? Нам ведь с тобой в этой развалюхе непросто будет его поднять… Подумай, внучка, крепко подумай, прежде чем жениха московского отставлять… Может, он и не бандит, а человек культурный, государственный. А если и бандит, то, может, благородный, вот как Дубровский, к примеру».

Все как сговорились, призывая Кристину взяться за ум. Она и сама понимала, что именно с практицизмом и расчетливостью, так необходимыми ныне для выживания, дела у нее обстоят плохо. Наверно, лишь чувство противоречия толкает вернувшуюся на родину неудачницу к излишней самоуверенности. Только, видно, прав был Санта — цинизмом и злостью Кристине не похвастаться, как ни пыхти. Не такие это качества, чтобы сразу прилипнуть. Тут не один год над собой работать надо. «А время не ждет — пора, пора, Тинка, действовать», — подбадривала она себя, разжигая упрямство и гордость. Но пламя деятельности не разгоралось — апатия, сонливость и обида, тупые, серые, как ненастный дождливый день, гасили порывы энтузиазма.

Сумерки быстро сгущались, заливая остатки хмурого вечера лиловой мглой. На открытой веранде в конце огорода, где готовили и ели в летние дни, холодно и сыро. Странно далеко просматриваются сквозь обнаженные сады соседские, тоже неуютные дворы: почерневшие доски, набитые вкривь и вкось, покосившиеся домики с тонконогими крестами антенн на шиферных крышах. Даже Фомка Козловский подвывает кисло все одно и то же, как заезженная пластинка: «Вышел Сталин на крыльцо, оторвал себе яйцо…» А потом — Брежнев, Ельцин и почему-то Мейсон из сериала «Санта-Барбара». Тоска…

Кристина согревала руки о стакан с кипятком, зябко куталась в старую лыжную куртку, но домой не торопилась, наблюдая издали, как уютно светится оранжевым абажуром бабушкино окно. Ей почему-то казалось, что вот-вот явится и окрепнет какое-то важное решение, определится, как говорили раньше, «генеральная линия».

Залаяла соседская собака, на застекленной террасе вспыхнул свет, и вот уже засеменила к ней от дома Анастасия Сергеевна в наспех надетых поверх шерстяных носков резиновых сапогах. Лицо встревоженное, уже издали что-то сообщить пытается, руками машет:

— Иди, иди, Тина, я калитку отпирать не стала. Сама разбирайся. Тебя спрашивает там один, еле языком ворочает…

— Да кто, баб? Геннадий?

— Ох, не думаю. Лицо кавказской национальности! Чистый ворюга. Иди, девочка, мирно поговори, может, обойдется. Только за калитку не выходи, слышишь? Сейчас они тут такое творят, знаешь, не маленькая. Если что, Фомку кликнем, он с утра в воинственной кондиции.

На улице действительно кто-то стоял, зябко втянув темноволосую голову в плечи. Воротник черной кожаной куртки поднят, руки в брюки, то есть в обвисшие потертые джинсы. Нетерпеливо переступает кроссовками в шамкающей, жирно блестящей под фонарем грязи.

— Вам кого? — недоумевая, присмотрелась Кристина.

— Бонджорно, бамбина! — радостно встрепенувшись, Санта схватился руками за металлические прутья калитки, обратив к ней заросшее темной щетиной лицо.

От этой каторжной бородки, от замерзших рук, вцепившихся в калитку, весь облик гостя казался каким-то тюремным, горестным.

— Привет… Откуда такой… страшный?

— В гости звать не будешь?

— Извини, сейчас отопру. — Зазвенев связкой ключей, Кристина впустила в сад неожиданного визитера и, отворив дверь в дом, посторонилась. — Заходи.

Он поднялся на крыльцо, протиснулся на террасу, но озираться, осматриваться не стал. Его глаза, прикованные к лицу девушки, смотрели тревожно и жадно, словно он задал важный вопрос и теперь ждал на него ответа. Они стояли молча, медленно и неотрывно сближаемые силой особого притяжения. И вдруг обнялись, крепко, жарко, как возлюбленные после долгой разлуки.

— Ну, мне надо к Захаровне зайти, — сказала, пробираясь бочком мимо застывшей пары, Анастасия Сергеевна. — Ты тут своего итальянчика покорми, там в шкафу макароны есть… А я уж заночую у соседки, значит… — Оглянувшись от дверей, бабушка увидела все ту же картину и, бросив неизвестно кому «До свиданьица», тихо прикрыла за собой дверь.

Все произошло очень быстро, как на прокрученной в ускоренном режиме киноленте: он успел лишь отшвырнуть куртку, ботинки и кое-как сдернуть джинсы, Кристина выскользнула из брюк, стягивая по ходу дела шерстяные колготки. Ни единого слова и ни одной мысли, будто проглотила залпом стакан обжигающего снадобья — приворотного зелья — и полетела в звенящую, накаленную страстью темноту…

Взмокший и притихший, Санта продолжал сжимать ее в объятиях, жадно целуя и шепча: «Я такой голодный!» Действительно, он был похож на истомленного воздержанием путника, добравшегося наконец до пиршественного стола. Жадность, жадность — неутоляемая жадность! Горящие глаза, вздрагивающие от нетерпения быстрые руки, раскаленное тело — первобытная страсть, чуждая всяким гурманским изыскам.

— Ты за этим сюда приехал? — насмешливо спросила Кристина, когда острый приступ голода был утолен. Откуда-то издалека послышались позывные программы «Вести» — значит, любовники пронеслись над временем в бешеном галопе, миновав за мгновение два часа.

— Скажи хоть, когда тебя выпроводить к самолету.

— Я очень, очень голодный, — счастливо шептал с закрытыми глазами Санта. Его руки, сжимавшие девушку, ослабли — он погружался в сон.

Кристина тихонько высвободилась из объятий, натянула свитер.

— Я не сплю, детка. Есть хочу, до смерти. Дай хоть кусочек хлеба!..

Она рассмеялась: оказывается, все это время они утоляли вовсе не тот голод. Парень просто зашел, чтобы перекусить.

Санта спал четверть часа, пока варились длинные макароны и на сковородке поджаривались кусочки колбасы, залитые омлетом. Не успела Кристина поставить тарелки, а он уже сидел за столом, полностью одетый, нетерпеливо крутя алюминиевую вилку. А потом уминал поданное блюдо, не реагируя на расспросы — мычал с набитым ртом нечто невнятное.

— Вкусно, очень вкусно! — поняла Кристина и предложила: — Кофе, чай?

— Вино.

— Мы с бабкой не держим вина. Давай кофе растворимый, чтобы чай не заваривать. И мармелад у нас свежий.

Перед кофе Санта резко затормозил: отодвинул пустую тарелку, откинулся на спинку стула и удовлетворенно вздохнул:

— Отвечаю… — начал он без подготовки. — Я не ел целые сутки. А к женщине не подходил целую вечность!

— Бедненький! Плохи дела там у вас, в Европе. Ни жратвы, ни баб… Хорошо, хоть сюда сообразил заскочить — видишь, сколько радости! Да и мне — сюрприз.

Кристина села напротив и, поджав щеки руками, уставилась на своего гостя. Все, что случилось с ней сейчас, было настоящим первосортным счастьем. Такого уже не будет… Вот поднимется гость, вспорхнет — и поминай как звали! Этот голос, эти руки, это лицо…

— Санта, у тебя нет фотографии? Ну, хоть маленькой… Подари мне. Чтобы я тебя в следующий раз узнала. Ведь ты появишься еще, правда? Ты же все-таки чудотворец.

— Я вообще-то нашел тебя, чтобы поговорить по делу.

— Здорово получилось. Содержательный разговор на высшем уровне, — тронула Кристина опухшие от поцелуев и его жесткой щетины губы.

— Девочка, я уже три недели в России. Были старые долги. Все роздал. Теперь свободен и чист. Начинаю новую жизнь со вторника.

— С понедельника, — поправила Кристина.

— Это у вас — с понедельника, поэтому все, как говорят, «через жопу». А у нас со вторника.

— Как, как ты сказал? — удивилась Кристина этому разговорному выражению, произнесенному на чистейшем русском.

— Извини, я не прав, — опять по-русски и без всякого акцента сказал Санта. Насладившись недоумением девушки, он схватил ее в охапку. — Ты прелесть в этом свитере… Не бойся: «через жопу», «извини, я не прав», «на дворе весна» да еще… «козел», «спасибо» — вот и все мои познания в русском языке. Просто у меня отличный слух. Я и по-английски говорю почти без акцента. И французы за своего принимают.

— И еще «Очи черные»! Я тогда даже испугалась — ты пел, как чистокровный русский…

— Что поделаешь: талантлив, умен, честен, принципиален…

— И огненный темперамент! Ты сегодня, наверно, побил все рекорды. Мы даже воздух нагрели. Смотри, топить не надо!

— Значит, про меня ты почти все знаешь. Добавлю кое-что новенькое: с австрийкой расстался. Дом оставил ей. От помощи Паолы отказался. Контракт в церковном хоре не подписали — у меня после этого суда далеко не святейшая репутация.

— Поняла, ты решил эмигрировать в Россию? Ну, нет, mio caro, иждивенца я не возьму. Сама без работы, на содержании семейства, — ехидно заявила Кристина.

— Вижу, что не шикуешь. — Он впервые огляделся вокруг.

— А это у нас стиль такой — под старину.

— Я работы никакой не боюсь и многое, между прочим, умею. Это кроме пения и знания языков.

— А также ловли устриц, угона автомобилей и вытягивания сведений из лживых стариков.

— И любви… На которой я мог бы разбогатеть. Но сразу предупреждаю, не собираюсь.

— Мне и нечем оплачивать такие услуги. Извини, я не права, козел.

— Ого! Я уже понимаю русский, — обрадовался Санта. — Козел — это баран?

— Да, но еще — дурак, лопух, балда… Ах, я сама здорово подзабыла итальянский.

— Вот и очень хорошо — срочно требуется практика, я тебе могу ее предложить. Слушай, девочка, только не будь козлом, подумай хорошо: через три дня мы с тобой улетаем в Рим. Оттуда двинемся к Адриатическому побережью в одно симпатичное сельское местечко. Там находится дом моего близкого приятеля, старого друга. Это древняя ферма, которую он вздумал отремонтировать и приспособить для жилья. Получил мужик деньги и решил начать новую жизнь в родовом гнезде со всеми удобствами. Там уже завершены основные строительные работы. В середине июня мой друг хочет поселиться в доме и провести там все лето.

Ему нужны честные, приличные люди, которые могли бы помочь по хозяйству. Вроде временной прислуги, что ли. Я буду возиться в гараже — обожаю машины. А у него целый музей старья — антиквариат на колесах… И вот попутно пришла мысль прихватить тебя — до осени ты свободна, а там — лето жаркое, вокруг поля, луга, коровы, козлы… Практикуешься в языке и что-нибудь делаешь в саду или в доме — как настоящая крестьянка. И к тому же платить будут прилично.

— Почему твой друг решил пригласить уборщицу из Москвы?

— Здесь дешевая рабочая сила. И трудятся русские от души, вот, почти коммунизм построили. А главное — моя рекомендация.

— Ладно, от тебя все равно ничего не добьешься… Только вот, милый, у нас тут с визами не просто. И приглашения у меня для выезда за рубеж нет.

— Это все беру на себя. Я все-таки итальянец, и к тому же весьма обаятельный, — Санта взъерошил лохматую шевелюру и скорчил тупую рожу.

Кристина нахмурила брови. Она понимала, что за привычным веселым трепом парня скрывается продуманное решение. Конечно, это приглашение — не импровизация и не случайно он оказался у ее калитки. И этот порыв лихорадочной страсти, от которого сейчас, казалось, не осталось и следа. Под низким абажуром у остывшего чайника засиделись друзья-приятели. И только.

— Скажи честно, Санта, ты хоть немного вспоминал обо мне? — робко спросила она.

— Еще как! Когда Иза выставила меня из дома, швыряя журналы с портретами длинноволосой блондинки и причитая: «Катись к своей манекенщице!», я тут же вспомнил — и прикатился.

— А я чуть замуж не вышла. За очень «крутого» мужичка. Это значит, делового, имеющего деньги и власть.

— Из новых хозяев или из мафии? — нахмурился Санта.

— Разве здесь разберешь? Совсем как у вас. Даже еще непонятней…

— Он стал близок тебе, Кристина? — Санта подался вперед, грозно сжав в кулаке чайную ложку.

— Нет. Я не из тех, кто умеет легко увлекаться. И теперь точно знаю, что не из тех, кто продается… К сожалению, мы не сошлись…

— Покажись-ка мне сзади, детка. Кажется, ты похудела… У вас вообще есть здесь какая-то еда? — Санта кинулся к холодильнику и остался недоволен его содержимым. — Вот, возьми доллары. Здесь они хорошо идут. Это в долг — никаких отказов. Купи завтра, что понравится, я к ужину вернусь. Паспорт-то у тебя не потерялся?

— Ты все решил за меня? — вроде строптиво, но с огромным облегчением спросила Кристина.

— Решил. Не спорь, мне надоело быть младшим братом и смиренным святошей. Я увожу тебя, крошка. Шмотки и диадему брать не рекомендую. Поедешь, как я, — налегке…

Санта притянул Кристину и усадил к себе на колени.

— Худенькая, невесомая, словно воробышек… Детка, моя детка…

Он легко поднял ее на руки и осторожно, как уснувшего ребенка, отнес на тахту.

10

Во вторник, семнадцатого апреля, «боинг-637» компании «Alitalia» вылетел точно по расписанию. Обыкновенный будничный рейс «Москва— Рим», томные от раннего пробуждения лица пассажиров, готовящихся к четырехчасовому изнурительному безделью. Стюардессы с наигранным оживлением развозят напитки, в наушниках звучит неизменный шлягер Тото Кутуньо «Итальяно миа», пожилой синьор провожает в туалет побледневшую, как маска театра Кабуки, молоденькую японку.

— Это невозможно, это просто не может быть… — Кристина то крепко зажмуривалась, то таращила глаза — картинка не менялась: слева от нее, совсем рядом, так, что можно было разглядеть длинные, загнутые ресницы, застыло с блаженной улыбкой на устах лицо дремлющего Санты. Она была слишком взволнована, чтобы уснуть, и никакими силами не могла отогнать сонм настырных голосов, все еще звучавших в ушах.

— Ищешь себе приключений на жопу, детка, — веско процедил сквозь зубы Фил, увидев спутника Кристины с сомнительной внешностью кавказского торгаша.

Эта фраза стала лейтмотивом внезапного отъезда Кристины. Конечно, ее бы с восторгом проводили в Италию, но не в такой компании и не для какой-то там работы на ферме. Санту подозревали в самых низменных намерениях — от торговли наркотиками до сутенерства, а у Кристины не было желания спорить, придумывая благообразные оправдания для отъезда.

— Заработать хочу, мам! Сама же знаешь, сбережений моих надолго не хватит… Язык вспомню, отдохну у моря… Да и вообще, что вы всполошились, ведь не в Югославию воюющую еду. Богатая, процветающая страна…

— Геннадий бы и здесь все твои вопросы решил получше процветающих итальянцев. Знаем уже, чем твои приключения кончились… Да и мы с Филом теперь не бедные. Не та ситуация, чтобы очертя голову в прорубь бросаться, — не скрывала обиды Алла Владимировна.

Не могла она радоваться отъезду дочери прежде всего из-за рухнувших планов на брак с Лопахиным. Такое счастье девчонке привалило, а она носом крутит! Цыгану этому задрипанному сразу на шею кинулась.

— Уж не его ли подарочек? — кивнула мать на живот Кристины и, глядя в затылок молчавшей дочери, горько добавила: — По-другому я представляла твою «блестящую карьеру»… Ну, ничего, дочка, мне тоже до сорока не везло. Такая, видать, у тебя наследственность.

Не спорила Кристина, дружка не защищала, так как сама уже не знала, кто прав, кто нет. Не вопить же, что любит она этого «цыгана» и пойдет за ним хоть на край света — хоть в Рим, хоть и в Сибирь, а если уж опять что-нибудь приключится, в знакомую уже тюрьму Мантеллатэ.

Об этой перспективе ей по-дружески намекнула Надин. Как раз в те минуты, когда «боинг» пересекал воздушные границы РФ, Белоснежка сочеталась законным браком с гражданином Федюниным, известным в банковских кругах господином Новым. Накануне вечером счастливая невеста пожалела отказавшуюся от приглашения на свадебный банкет подругу — уж очень темнила Кристина, замалчивая, очевидно, подлинные причины своего внезапного отъезда.

— Понимаю, понимаю! Черноглазый кавалер пальчиком поманил? Это ты своей маме рассказывай. Ох, отчаянная ты, Тинка. Раз обожглась — опять лезешь. Уж ты поосторожней, а то попадешь опять на государственное иждивение. Передачу-то тебе далеко возить.

Да разве теперь испугаешь этим Кристину? Откинувшись в удобном кресле, она повторяла себе, что совершает нечто совершенно невероятное — сидит рядом с ним, согревая похолодевшие от волнения пальцы в его горячих ладонях! Она летит вместе с Сантой к Вечному городу, к радости и весне, возвращается, пусть не надолго, в те края, где уже вовсю благоухают под улыбчивым солнцем поля диких гиацинтов. Primavera… Primavera! Музыка и волшебство, головокружение и комок в горле — щенячий, звонкий восторг!..

— Весна на дворе! — сказал Санта по-русски, щурясь на ярком свете аэропортовских просторов. — В Риме настоящая весна. — И, посмотрев на спускающуюся по трапу спутницу, заметил: — Загорать тебе пора, детка. И витамины кушать.

Кристина повисла на предложенном Сантой локте, ощутив под пальцами липкую поверхность кожзаменителя. Да, живописная парочка — помятый «кавказец» в черной куртке и длинноволосая блондинка, виснущая на его руке — ну прямо картинка: «Привет из Сухуми!»

Все-таки здорово иметь под боком настоящего мужчину. Как просто и легко все выходило у Санты — широкая улыбка, несколько слов, шуршание банкнот — и они едут по автобану во взятом напрокат автомобиле, мчатся навстречу пробивающемуся из туманной дымки солнцу.

— Включить радио или споем сами? — небрежно спросил Санта, заслоняясь от солнечных лучей козырьком.

Кристина даже подскочила от радости и захлопала в ладоши:

— Давай-ка во весь дух «Санта-Лючию»! Я буду подпевать.

— Нет, детка, это не «Ла Скала» — боюсь, стекла полетят. Ты уж лучше потихоньку, а я помурлыкаю.

Но они распелись от души, пришлось открыть люк в крыше, и звук несся вслед за машиной, как полотнище победного знамени.

Обедали в придорожном мотеле на пластиковом столике, вынесенном подальше от шоссе в укрытие густо заросшего виноградной лозой штакетника. Душистый ветерок с холмов, покрытых яркой зеленью, полосатый шмель, настойчиво кружащий у яркой бегонии в стеклянной вазочке, клетчатая красно-белая скатерть, бормотание радио у стойки бара и гудки автомобилей на близлежащей оранжево-желтой заправочной станции «Agip» — все нравилось Кристине, щемило душу умилением. Хотелось думать, что они — обычная супружеская парочка, возвращающаяся домой — в один из таких симпатичных сельских домиков, что стоят вдоль дороги, под красной черепицей с кустами герани на балконах и в окнах. А во дворе, на скошенном газоне, надувной бассейн, в котором плавают забытые детские игрушки…

— Может, мне купить зубную щетку и навестить мужскую комнату? — нарушил мечты Кристины Санта. — Смахиваю на разбойника или пирата… Потерял где-то в Москве свой чемодан.

Он виновато посмотрел на Кристину, чистенькую, бело-розовую в своем любимом светлом джинсовом костюме.

— Никогда не видела столь свободного от багажа пассажира Аэрофлота. Или ты стал кришнаитом? — тихо отозвалась она, наслаждаясь большим гладкокожим персиком.

Санта действительно путешествовал налегке. Выйдя из аэровокзала, он снял свою куртку и, аккуратно сложив ее, оставил возле урны, а деньги и паспорт засунул в карман брюк.

— Хорошая вещица. У московских торгашей купил — итальянский товар, говорят. Может, кому-то еще пригодится для поездки в Россию. Там такая одежда просто незаменима. Если хочешь попасть в милицию.

Санта вернулся из туалета умытым и тщательно причесанным — мокрые волосы лоснились смоляным глянцем, в воздухе разлился терпкий запах одеколона.

Он сидел на апрельском ветерке в одной клетчатой рубашке, почесывая бороду и делая вид, что млеет от жары. Кристина с удовольствием поглядывала на своего кавалера. Действительно, совершенно разбойничий вид, как тогда, в скитаниях по югу, на берегу, овеваемом сладким ароматом цветущего дрока… Она с удивлением осознала, что это было лишь нынешней зимой.

— Я ведь еще не видела, какая здесь настоящая весна. — Кристина глубоко вдохнула придорожный воздух.

— И какая? — насторожился Санта.

— Бурная, как местные мужчины, и ароматная, как «Диориссимо».

— Это здесь, на шоссе?! Погоди, доберемся до фермы, будет тебе и Диориссимо, и даже сам Кристиан Диор… Эй, детка, что случилось? — Санта схватил за руку внезапно побледневшую девушку. — Да что стряслось?

— Ничего… Прости. Наверно, от самолета. — Она старалась справиться с головокружением и внезапно подкатившей тошнотой.

— Что ты хмуришься? Зуб сломала? Или проглотила косточку от персика?

— Это… это… пустяки, — прошептала Кристина онемевшими губами, сдерживая дурноту. — Извини, мне надо в туалет…

Она поспешно скрылась в дамской комнате.

Санта поджидал ее у двери.

— Что произошло, детка?

— Стошнило. Теперь все нормально.

— У тебя замедленная реакция. Обычно людей тошнит во время полета.

— Разве ты еще не понял, что твоя подружка — сплошная аномалия?

Кристина, уже несколько раз испытавшая приступы тошноты, осведомлялась у матери, как протекала ее беременность. «Нет, ничем подобным ты меня не мучила. Зато потом! Ночью сплошной ор! Вероятно, у тебя будет парень».

…На воздухе ей стало легче.

— А как же твои планы насчет кучи детей с очаровательной австрийкой? — напомнила она Санте.

Тот удивленно поднял брови и, вспомнив, подмигнул:

— Я же просто дурил, детка. Хотел повеселить… Терпеть не могу детей вообще и австрийских тем более.

— Это еще более смешное заявление. Считай, я хохочу как помешанная. — Кристина поднялась и решительно направилась к машине. — Мне кажется, мы наконец можем ехать.

Настроение было испорчено. Что означали слова Санты? Вероятно, он понял причину недомогания и шутя дал понять Кристине, что ребенком его не завлечешь. Противные мысли, от которых сияющий весенний день стал досадно ненужным, как веселье за соседской стеной. «Не беспокойся, насмешливый болтунишка, тебе не узнать, чей малыш улетит в июне со мной в Москву!» — подумала Кристина, надеявшаяся, что до пяти месяцев ей удастся скрыть от окружающих свое положение. Пока что изменения в ее фигуре опасений не вызывали — лишние два сантиметра в талии не играют роли для работницы фермы. Да и все десять тоже — ведь не станут же ее там фотографировать для рекламы! Кристина молчала, погрузившись в свои мысли.

— Заметила, мы все время едем за солнцем? На восток — прямо к берегам Адриатики. Свернем направо неподалеку от местечка Васто и, считай, почти дома, — весело сообщил Санта. — Сказочный уголок — холмы, долины, синее море, а в нем плавает островок Тремити…

Он тревожно посмотрел на свою спутницу:

— Эй, детка! Тебя опять укачало? Потерпи и посмотри вон туда — правда, неплохо?

Двухэтажный, ярко выбеленный дом с темными деревянными перекладинами в английском стиле был виден издалека. Он стоял у подножия холма, выделяясь среди зелени буковых крон белизной стен и новой сочно-терракотовой черепицей.

— Выглядит отлично! Это и есть «ферма»? Забавное у тебя представление о деревенской убогости, — хмыкнула Кристина, которой Санта обещал предоставить нечто похожее на бабушкино «подмосковное поместье».

— Где твои чемоданы? Ах, я забыл — ты совсем без багажа. Сегодня же или завтра сгоняем в город за всем необходимым. Я-то уже запасся рабочей одеждой и слесарным инструментом. Впрочем, тебе ничего особого не понадобится — две-три ночные сорочки и парочка бикини. Форменное платье для горничных граф заказал сам.

— Граф? Ты же сказал — «разбогатевший приятель»?!

— Почему же граф не может разбогатеть, а богатый граф — стать приятелем? Ромуэло Коловисимо Флемонти — мой одноклассник.

— Что за странное имя?

— Старинное. Тосканское. Вообще мы зовем его Коло. Ну, что ты стоишь, детка? Пора занимать комнату. Штат прислуги еще не набран, и ты можешь выбирать. Например, вон ту, с маленьким балконом.

— Прямо в доме графа? — удивилась Кристина.

— Кто сказал? Эта пристройка сделана для прислуги. Сзади гаражи и хозяйственные помещения. Есть даже теплицы с подогревом. Дедуля Коло завещал потомкам в поте лица своего разводить орхидеи и примулы. Но мне кажется, что внук предпочтет теннисный корт и бассейн… Если вообще засидится в этой глуши… Здесь рай для престарелых супругов, окруженных внуками и любимыми собачками.

— Твой друг не женат?

— Увы, Коло долго копается, рискуя остаться холостяком.

Они вошли в дом, пахнущий недавним ремонтом. Все сияло новизной, хотя воспроизводило глубокую старину. Деревянная лестница, ведущая на второй этаж, казалось, хранила память чьих-то шагов: глубокие впадины в центре ступеней, отшлифованное ладонями дерево поручней.

— Здорово поработали ваши реставраторы — здесь на перилах даже воспроизведены выемки, а на ступенях выщербины, — удивилась Кристина.

— Это действительно очень старая лестница. В сущности, стены, потолочные перекрытия и лестница составляли все, что осталось от дома. Остальное восстановлено по рисункам, гравюрам.

Санта распахнул дверь в небольшую комнату, убранную пестрым ситцем. Возле кровати с облаком москитной сетки на резных столбиках — широкая ваза, наполненная полевыми цветами.

— Чудесно! Я остаюсь здесь. И лютики уже появились и иван-да-марья. Вот здорово!

— Как, как? — прислушался к незнакомым словам Санта. — Повтори: иван-да-марья?

— Неразлучные влюбленные. Смотри: желтое и лиловое рядом, — объяснила Кристина.

— Иван-да-марья. Санта и Кристина — хорошо?

— Даже слишком, — печально пробормотала Кристина по-русски.

На следующий день Кристина привезла из супермаркета городка Васто кучу пакетов с необходимыми вещами. Санта даже прихватил напоследок с прилавка возле кассирши темные очки и крем для загара. А уже в машине вытащил из кармана коробочку духов «Мисс Диор».

— Ты что? Это же очень дорого! И, кроме того, горничная не должна пахнуть так, как хозяйка.

— Но ведь хозяйки пока нет. Коло лишь скажет нам спасибо, если его апартаменты пропахнут хорошими духами, а не трудовым потом.

— Разве мне придется убирать комнаты? Да и где, собственно, мое рабочее место, где графские покои?

— Спокойно, милая. Ты умеешь управляться с пылесосом? Отлично. Тридцать комнат — и все в коврах, а еще дорожки в коридорах и на лестнице, старинные шпалеры и гобелены — уфф! Ну, естественно, ты будешь убирать все это не одна! — заверил Санта, отбиваясь от Кристины, яростно вцепившейся в его вихры.

«Домик» графа производил впечатление прекрасной декорации для исторического фильма. Множество архитектурных излишеств в духе местного барокко с мавританским уклоном: резной камень, сверкающие чистотой стекла в затейливых рамах, балкончики, арки, полные ярко зацветающей герани, и конечно же — фонтан перед парадным входом. В виде мраморной наяды, льющей хрустальные потоки из ребристой раковины.

— Нравится? Я вначале тоже обалдел. Ну, думаю, перебор по части вкуса. Аристократизм аристократизмом, а деньги — деньгами. Разве удержишься от соблазна превратить в игрушку обветшалое, изысканное в своем увядании родовое гнездо? Коловисимо никогда не умел считать деньги, и с изящными искусствами был не в ладах. Путал Джотто с Джорджоне, Верди с Беллини…

— И Антониони с Феллини… — продолжила Кристина. — Так этот фонтан современного производства?

— Кажется, Коло заказал его местному скульптору по старым гравюрам. А впрочем, возможно, и сочинил сам. Это в его духе, — хмыкнул Санта. — Большие деньги и мизерный вкус — страшное сочетание!

— Мне нравится! Такое ощущение, что это волшебная сказка, затерявшаяся в непроходимых лесах. Ты просто завидуешь, Санта! — Кристина заметила искорку печали в его насмешливых глазах. — Или жалеешь, что усиленно отталкивал Паолу, желавшую помочь тебе… Ведь с Леонардо все действительно кончено?

— Я бросил под дверь твоей комнаты газету, в которой со смаком рассказывается о новой выходке Берберы. После того как ее отпустили на свободу, дав условный срок, наша героиня возглавила центральный комитет трансвеститов и гомосексуалистов. Они сейчас обосновались в Барселоне и готовят какой-то революционный путч… Вот у Лиджо дела сложились несколько хуже. — Санта замолк, испытующе глядя на девушку. — Боюсь тебя огорчить, но наш общий друг скончался в тюрьме. Быстродействующий яд… Естественно, осталось тайной, кто сделал это — сам заключенный или ему «помогли»…

— Недаром тогда в клубе Курбе говорил, что в этой истории не все так просто и до финальной точки еще далеко, — задумчиво сказала Кристина.

— А меня он умолял не соваться больше в аферы и не пытаться разыгрывать из себя детектива, — заметил Санта. — И я собираюсь придерживаться совета добросердечного комиссара.

— Трудно не согласиться с установкой на мирное сосуществование, особенно находясь в этих местах. — Кристина огляделась, подавив завистливый вздох. — Я даже не представляю, как можно всерьез, то есть на самом деле — не во сне, не в сказке, не в кино — быть хозяином такого дома, этого парка…

Кристина мечтательно коснулась резной мраморной плиты у подножия фонтана:

— Смотри, здесь что-то написано! Но буквы совсем стерлись… Графу придется продолжить реставрацию.

— Ну, вот. Каникулы кончились. К нам идет Луиджи — дворецкий Коловисимо. Он руководил в его отсутствие строительством и теперь, к пятнадцатому июня, готовит торжественную встречу хозяина. Я видел список гостей — ого! — приосанился Санта и подвел Кристину к высокому поджарому человеку средних лет в светло-синем рабочем комбинезоне. Из верхних карманов довольно потрепанной робы дворецкого торчали отвертка и гаечные ключи.

— Синьор Луиджи, это наша гостья из России — Кристина Ларина. Она в самом деле собирается помочь нам, и мы уже обговорили с графом размер ее заработка. Это очень квалифицированная работница.

— Очень приятно, синьорина… Ларина. Здесь понадобится хорошенько покрутиться, чтобы подготовить прием — то есть сам праздник, а также комнаты для гостей. Требуется женское чутье и знание светского этикета. Чем бы вы предпочли заняться?

— Я готова поступить в ваше распоряжение и выполнять любое поручение по хозяйству, — с готовностью ответила Кристина.

Санта и дворецкий переглянулись.

— Кристина, синьор Луиджи твой поклонник как фотомодели и несколько удивлен тем, что ты… В общем, я объяснил, что всякий творческий человек обязан изучать жизнь. И кроме того — тебе надо отдохнуть от светской суеты… Вот в таком тихом местечке. Я ведь тоже не всегда работаю в гараже. Только в перерывах между концертами.

— Именно так. У меня всего семь-восемь свободных недель. Думаю, что смогу оказаться вам полезной, — согласилась Кристина. — Работы я не боюсь, тем более в столь прекрасных условиях. Спасибо за чудесную комнату — вы здесь все прекрасно устроили.

Она благодарно улыбнулась новому знакомому.

В результате переговоров Кристина была назначена распорядительницей горничных и вскоре познакомилась с тремя своими подчиненными — смуглыми девушками, застенчиво опускавшими глаза перед начальницей.

— Они из ближайшего села. Очень скромны. Несмотря на весьма крупные носы, имеют женихов и наделены невероятной выносливостью. Коло не хотел окружать себя капризными городскими красотками. В этом я целиком его поддерживаю. Не опасайся перегрузить девушек поручениями. Такая в одиночку целое поле вспашет, — заверил Кристину Санта.

Они бродили по окрестным холмам, выискивая подходящее место для купания. Санта уверял, что видел здесь совершенно дикий пруд, в котором все это время мечтал поплавать, «взметая фонтаны водорослей и водяных лилий».

Вообще первая неделя на «ферме» превратилась в сплошной отдых. Пару раз Санта повозился в гараже, звякая железками и старательно размазывая по лицу машинное масло. Кристина же, в соответствии с указаниями Луиджи, представила девушкам объем работы и хозяйственный инвентарь в виде новеньких моющих пылесосов с водяным режимом, стиральных машин и гладильных прессов. В основном же крутился сам Луиджи, заказывая в специализированных фирмах, обслуживающих банкеты, полное обеспечение шикарного стола на две сотни персон, подгоняя садовников, пересаживающих из теплиц на клумбы свежие цветы, отвечал на подтверждения разосланных приглашений и прочее, прочее, прочее…

— У меня впечатление, что через неделю здесь состоится коронация наследника престола, — сказала Кристина, удивленная размахом подготовки.

— Ничего особенного. Рядовой аристократический прием. Обычная жизнь «золотой верхушки», — язвительно прокомментировал Санта.

— А я вовсе не против, чтобы такие приемы стали обыденностью. Мне нравится, когда люди умеют жить со вкусом и радовать других… В тебе, Санта, живет дух коммунистической уравниловки — «все поделить поровну». Ведь говорят же: «Бог даже в поле колосков не выровнял». У каждого своя судьба, свое место в этой жутко запутанной жизни… — горячилась Кристина, не разделявшая «шариковского» антисобственнического пафоса Санты.

— Наше дело сейчас прислуживать. Хозяев — принимать это как должное. Ведь он неплохо нам платит, этот сумасброд Коло, — без восторга заметил Санта.

— Ты же знаешь, что счастье в нас самих — этому еще в школе учат, а не только в университете. И мера его зависит от того, сколько каждый из нас на своем месте сумеет для себя ухватить. От всего, что ему дано — от этого великолепия, принадлежащего всем! — Кристина закружилась, раскинув руки, словно собираясь обнять цветущую благодать.

— Не всем, а графу. Эти холмы, перелески, полянки — его собственность, — уточнил Санта.

— Дорогой доктор множества наук, с тех пор, как ты вырядился в российского торгаша, и по сегодняшний день, вот в этом комбинезоне автослесаря, ты что-то упорно изображаешь. Не пойму, что именно… Ведь не может же в самом деле костюм так изменить человека? — Кристина преградила путь Санте и, подбоченясь, как цыганка в массовке «Кармен», угрожающе наступала на него. — А ну, раскалывайся. Что там еще за сюрпризы таятся во всей этой истории с твоей прогулкой в РФ?

Санта вздохнул и в знак капитуляции поднял руки:

— От тебя не спрячешься. Да я и так собирался поделиться кое-какими этнографическими наблюдениями, выводами социально-психологического порядка… Присядем! — предложил Санта, бросив на камень прихваченное для купания полотенце.

Сорвав травинку, он покусывал ее, сосредоточенно изучая ландшафт.

— Значит, так. Первое — я верю в позитивное будущее России, потому что убедился в рыцарской чести и деловитости лучших кругов ее мафиозной интеллигенции… Мой второй визит в Москву порадовал — мне удалось дружески разрешить возникший год назад конфликт, наладить кое-какие деловые связи и облегчить совесть близкому, весьма дорогому мне человеку. — Санта порылся в кармашке комбинезона и протянул Кристине конверт. — Читай, это тебе.

— От кого? — Она нетерпеливо развернула листок, и Санта мог наблюдать, как недоумение на лице девушки сменяется радостью.

— Слава Богу! Я теперь спокойна… Ведь и вправду все время думала, не навредила ли я своими капризами матери и Филу… Геннадий Алексеевич, мне кажется, весьма опасный противник, если разозлится… — сказала Кристина.

— И весьма галантный джентльмен, умеющий принимать во внимание объективные обстоятельства. Если, конечно, не задевать его гордость.

— Ой, Санта! Как же тебе удалось заполучить это послание?

— По-доброму, детка, по-доброму. Ну, спел ему пару романсов и поведал о затруднениях одной своей московской подружки… Мы ведь с Геной еще над «Голубым принцем» лбами столкнулись. Теперь он признался, что был не прав. Этот человек умеет уважать законы чести. А что он тебе написал, если не секрет?

— «Милая несостоявшаяся невеста! Жаль, что вы не объяснили мне все сразу. Обидно, что мои искренние симпатии расцвели на искусственной почве… Вы еще очень молоды и не знаете, как часто в этой жизни проворачивается вхолостую колесо везения. Даже у таких твердолобых любимцев Фортуны, как я. С добрыми пожеланиями и несбывшимися надеждами. — Г. А.», — перевела письмо Кристина, с явным удовольствием освобождаясь от угнетавших ее проблем. — Ты удивительный, невероятный, Санта.

Она обняла его за плечи, крепко поцеловав в щеку.

— Расскажи мне поподробнее про Москву, про твои встречи…

— Не сейчас. — Санта опустил Кристину в траву и склонился над ней, опираясь на поставленные у ее плеч руки. — Тебе не кажется, девочка, что мы странно проводим здесь время?

Кристина попыталась привстать, но заграждение крепких рук не ослабло.

— Не отпущу. И не позволю кричать.

— Бандит! — Кристина уперлась кулаками в грудь Санты. — Тогда, на бабкиной даче, ты не спрашивал, как лучше проводить время!

— Извини, я виноват!

Кристина собиралась что-то сказать, но Санта закрыл ее рот поцелуем. Далеко не шуточным и не братским. Кристина ослабла, испытывая на практике образное выражение: в объятиях Санты она теряла голову, и это было так чудесно, что возвращаться в реальность совсем не хотелось.

Не хотелось контролировать свои поступки, думать о предстоящей разлуке, оценивать поведение изменчивого Санты… Но что же значит все это? Появление цыгана в Москве, настойчивость, с которой он тянул Кристину с собой в Италию, буря страсти, обрушившаяся на нее прямо у порога бабушкиной дачи? «Его тянет ко мне! Это уж несомненно!» — внутренне ликуя, решила тогда Кристина. Но прошла уже целая неделя уединения в цветущем весеннем раю, и ничто не нарушало рамок теплых дружеских отношений. Санта не провоцировал Кристину на близость и даже не заглядывал в ее нарядную тихую комнатку. Она убеждала себя смириться с крахом и этой иллюзии, увы, Санта не влюблен и даже не увлечен, он мил, заботлив, внимателен. Значит, надо принимать их отношения такими, как есть. Уроки самовнушения не помогали — надежда лишь затаилась, карауля любой повод, чтобы восторжествовать. И вот — горящий нетерпением Санта срывает с плеч Кристины тонкую блузку. Его склоненное лицо среди высоких трав, на фоне бездонной бесконечной синевы, его прекрасное лицо пылает страстью…

— Нет! — вырвавшись из настойчивых рук, Кристина поспешила перейти к самообороне.

Она не могла позволить вновь обмануть себя приливом мимолетного желания. Сладкие минуты, за которыми последует разочарование и тоска.

— По крайней мере, теперь мне ясно, что ты притащил меня сюда не для своего дружка, — заметила она, застегивая блузку.

— Что за гнусные мысли, достойные Дона Лиджо? Конечно, не для одного графа — мы будем делить с другом удовольствие обладать тобой. Ты что? — Санта схватился за обожженную пощечиной щеку.

— Девушки с сомнительным прошлым и неясным будущим не любят подобных шуток. — Кристина со злостью скрутила жгутом рассыпавшиеся волосы.

— Ладно. Раз ты меня бьешь, я отдам тебя графу целиком. Бей его, может, он мазохист. К тому же и дом его тебе понравился. И барство его ты приветствуешь… Послушай, детка, я серьезно ревную тебя к Коловисимо! Признайся, не снится ли тебе неведомый принц, не звучит ли в ночи это чудное имя — Ко-ло-висимо?.. Эй, что случилось, девочка? — Забыв про насмешки, Санта в мгновение ока стал серьезным.

Скрывшаяся в кустах Кристина корчилась от рвотных спазмов.

— Боже, ведь сегодня не было самолета! Не тошнит же тебя от моего присутствия, а? — Он серьезно присмотрелся к ее побледневшему лицу. — Завтра же приглашу к тебе врача.

— Нет! Все в порядке, у меня так бывает. От перемены климата… При чем здесь врач? Только счет оплачивать… К тому же все мои проблемы решат московские специалисты.

— А если я тебя немного понесу? — Санта подхватил ее на руки и стал осторожно спускаться по каменистой тропинке. — Так ничего, не укачивает? Держи меня крепче за шею, а то я могу споткнуться. И пожалуйста, в качестве поощрения — ведь все марксисты утверждают, что у рабочего человека должна быть материальная заинтересованность… Так вот, в соответствии с этим: каждые десять шагов ты должна оплачивать маленьким поцелуем — крошечным, копеечным, — в ухо, щеку, куда попадет, о'кей? Можешь даже целовать комбинезон, это менее чувственно.

Кристина закрыла глаза от внутреннего торжества: все-таки она уже кое в чем изучила этого парня! Ведь он волнуется за нее, по-настоящему волнуется. И так старается отвлечь своей болтовней от боли и страха! — Ой! — застонала Кристина, решив проверить свою догадку. Ее голова бессильно откинулась, длинные волосы упали, касаясь травы.

— Что, что, милая? Ну что с тобой, скажи! — Опустив девушку на траву, Санта стоял на коленях, не разжимая объятий, а сердце его колотилось в груди, подобно испуганному мышонку.

— Прошло, прошло, дорогой…

Она счастливо улыбнулась, глядя прямо в черные зрачки — такие настороженные, испуганные. И притянула его за шею к себе. Санта увернулся от поцелуя.

— Ты уверена, что тебе уже лучше и желудок вновь не взбунтуется от моих прикосновений?

— Абсолютно уверена, что подвергнусь смертельной опасности, если сейчас же не окажусь в твоих объятиях. Я страшно проголодалась, Санта…

— К вам доктор, синьорина Кристина, — доложил утром следующего дня синьор Луиджи.

В комнату вошел весьма представительный господин с непременным саквояжем в руке и внимательно блестевшей оправой солидных очков. Кристина обмерла; ей показалось, что врач видит ее насквозь.

— Прошу извинить меня, доктор… Должно быть, произошла какая-то ошибка… Я совершенно здорова.

— Должен признаться, синьорина, вы совсем не похожи на больную. И все же нам необходимо немного побеседовать. Вы разрешите присесть?

Доктор расположился в кресле и строго посмотрел на пациентку.

— Не хочу вас пугать, милая девушка, но дело в том, что беспокоящие вас приступы могут оказаться симптомами весьма различных заболеваний, от таких невинных, как расстройство пищеварительного тракта, акклиматизация, до поражения головного мозга…

— Господи! Доктор, я не придавала значения… так бывает… — Кристина вдруг подумала, что, возможно, напрасно связывает свои недомогания с беременностью и внутренне обмерла: вот она, расплата за выпавшее ей короткое счастье.

— Ну что вы, голубушка, рано паниковать! Я еще не сказал, что подобные явления могут означать вполне естественный и счастливый для юной женщины факт — предстоящее материнство! — Доктор широко улыбнулся, будто уже поздравлял ее с рождением младенца.

Кристина растерялась — в ее планы никак не входило разглашение тайны. В каком свете представится тогда Санте приезд беременной женщины в Италию? Ясно — попытка посягательства на его свободу при помощи испытанного веками трюка. Да и нужна ли беременная работница графу?

— Синьор… Вернини, я благодарна вам за консультацию и непременно прибегну к вашей помощи, если почувствую что-то тревожное. Пока же, простите, мне пора идти. — Она виновато посмотрела в сверкающие очки и поднялась.

Но доктор, очевидно, не собирался ограничиваться формальным визитом.

— Прошу вашего внимания на пару минут, — вернул он любезным жестом пациентку на место. — Здоровье — это самое дорогое, что у нас есть. Тем более здоровье нашего потомства, — заявил он с назидательным видом.

Беседа с любезным доктором затянулась, и Кристине пришлось рассказать ему о своем положении и сроках беременности. Осмотрев ее, синьор Вернини предупредил, что без специальных обследований не может категорически заявить о нормальном течении беременности.

— Вам следует быть очень осторожной, внимательно прислушиваться к своему организму и обратиться ко мне при первых же тревожных симптомах. Не хотелось бы пугать вас, милая моя, но опасность выкидыша особенно велика в эти недели. У вас, как я понимаю, уже почти половина срока? — Доктор, понизив голос, перешел на конфиденциальный тон. — Не лучше ли будет для вас навестить мою клинику? Ведь синьора, если я не ошибаюсь, гостья графа?

— В некотором роде… Я приехала сюда, чтобы отдохнуть на воздухе и немного помочь графу при въезде в новый дом. Знаете… так много хлопот!

— Боже избавь! Вам противопоказаны волнения, а тем более чрезмерные физические нагрузки. Прогулки, бассейн, возможно, теннис… Но никаких скачек, автомобильных ралли и тем более поднятия тяжестей… Я обязательно поговорю об этом с графом. Вам должны быть созданы особые условия…

— Ах, доктор, прошу вас… дело в том, что здесь никто не знает о моем положении. Я скрыла это, отправляясь в путешествие. В противном случае со мной будет связано много беспокойств. Я уехала из дома всего на два месяца и надеюсь благополучно вернуться до того момента, как моя фигура заметно располнеет и появятся какие-то серьезные недомогания… Умоляю вас, сохраните нашу беседу в секрете… Ведь вы наверняка храните не одну профессиональную тайну.

Доктор загадочно улыбнулся:

— Моя душа — кладбище секретов моих пациентов. В вашем случае соблюдение тайны кажется мне неразумным. Но вам лучше знать.

Он поднялся и жестом предотвратил вопрос Кристины:

— Визит оплачен. Вот мой телефон. Если возникнут трудности, буду рад помочь такой очаровательной синьорине. Ведь я ваш поклонник, Кристина… Внимательно следил за ходом судебного процесса. Вы — маленькая героиня, и естественно, что вас окружает таинственность… Я сохраню наш уговор, но и вы обещайте соблюдать осторожность. И запомните, очень близок тот день, когда вы почувствуете движение плода: ваш малыш даст о себе знать! Буду рад оказаться полезным вам, синьорина.

В знак соблюдения договора доктор прижал палец к губам и почти на цыпочках покинул комнату.

Кристина задумчиво осмотрела в зеркало свою талию — да, сантиметров на пять-шесть она раздалась, что удачно скрывали легкие платья свободного покроя. А что будет в июне? Да не все ли равно! Это еще так далеко, еще столько впереди чудесных дней, каждый из которых — драгоценность…

Яркую брюнетку, хохочущую в компании Санты на заднем дворе возле гаражей, Кристина увидела еще издали. Они почти обнимались — Санта, сменивший рабочую робу на элегантный летний костюм, и стройная синьорина, оставившая поблизости свой шикарный открытый автомобиль. Громкие веселые возгласы, бурная жестикуляция свидетельствовали о приятной встрече. Кристина, направлявшаяся к гаражам, попятилась за угол дома, пораженная своим открытием. Минут через пять мимо нее пронеслась красная машина, в которой неизвестная визитерша увозила принарядившегося, радостно-возбужденного Санту.

Кристина увидела своего дружка только на следующий день и сразу поняла — что-то случилось: напевая бравурную мелодию, Санта готовил к выезду спортивный «альфа-ромео» из «конюшни» графа. Одет он был с небрежностью, но это была продуманная небрежность эстета, а не случайная неразборчивость работяги.

— Ты надолго уезжаешь? Мне надо обсудить с тобой кое-что по поводу декорирования графских покоев. Кто же лучше знает вкусы хозяина, как не его близкий друг, — официальным тоном обратилась к нему Кристина.

Санта смутился, встретившись с вопросительным взглядом девушки.

— Видишь ли, явилась Рокси — наша старая с Коловисимо знакомая. Рокси — дизайнер по интерьеру и много помогала в реставрации замка. Она остановилась в городском отеле, но я думаю, было бы правильней поселить красотку в доме — ведь Рокси одна из приглашенных на праздничный ужин. Недельку отдохнет, подышит воздухом… Имеет полное право после напряженной работы… — Санта тараторил почти без пауз, протирая ветровое стекло и не глядя на Кристину.

— Д-да… Конечно, ей надо пожить в доме, — согласилась Кристина, сделав значительную мину. — Я попрошу Луиджи выбрать ей удобные покои и лично прослежу за их уборкой.

— Ты напрасно все так понимаешь… Рокси подружка и не больше. Правда, одно время, кажется, у Коло с ней что-то было. Но времена прошли… Вчера она повезла меня ужинать и все выспрашивала про графа — видать, до сих пор неравнодушна…

— И сегодня ты торопишься утешить скучающую девушку своим второсортным (после графа, конечно) обществом. — Кристина не могла скрыть язвительный тон.

— Да нет, вовсе не тороплюсь. — Санта, вертя ключи от машины, демонстративно облокотился на открытую дверцу. — Выкладывай, какие у тебя проблемы? Горничные дерзят или Луиджи пристает?

— Ерунда. Не стоит отрывать у тебя время… Просто осталась всего неделя до празднества… Здесь все в такой запарке… — вяло пробормотала Кристина, понимая, что не вправе предъявлять никаких требований к Санте. Не вправе обижаться, «качать права» — нет у нее здесь никаких прав, кроме полномочий «распорядительницы домашней прислуги».

— А мои владения в полном порядке, гараж может похвастаться образцовым содержанием. Так что переключаюсь на другую сферу деятельности — обслуживание прибывающих гостей. — Санта со вздохом развел руками.

— Нелегкая работенка. Не надорвись… Желаю удачи…

— Увидимся позже. Чао! — послал воздушный поцелуй уже отъезжающий Санта.

…Теперь они встречались совсем редко и без всяких попыток продолжить интимные отношения. Рокси поселилась в гостевой комнате графского дома, и Кристина несколько раз видела, как она вместе с Сантой укатывала куда-то рано поутру. Девушка постоянно меняла эффектные туалеты и явно пребывала в приподнятом состоянии духа. Санта же просто лучился деятельной энергией.

«Конечно же, он влюбился. Глаза блестят, и, чуть свет, уже в отъезде», — догадалась Кристина. И как ни убеждала себя в естественности такого хода дел, ощущение было гадкое — как будто Санта-Рома нарушил клятву в вечной любви, предал и бросил с ненужным ему ребенком. Кристина осунулась, побледнела и демонстративно перестала пользоваться косметикой: нравиться ей здесь было больше некому. Все чаще и чаще приходила мысль о том, чтобы уехать поскорее, бросить все, заставить Санту хоть немного побеспокоиться и взгрустнуть. Еще больше хотелось сделать нечто такое, что бы больно ранило его, отравить муками совести безответственного и жестокого болтуна.

Однажды Кристина нашла у себя под дверью магнитофон с кассетой и веточку цветущей яблони. Это была запись выступления Санты, сделанная два года назад в концертном зале Вены. Теперь, в одиночестве, Кристина могла слушать голос, еще недавно звучавший для нее. Томные южные ночи за окном ее комнаты с крупными, мерцающими звездами, силуэтами кипарисов и пиний на фоне зеленоватого горизонта, с запахами луговых трав, заносимых мягким ветром, шептали о том же, все о том же, что и льющийся из магнитофона голос: о любви, без которой и жизнь не в жизнь.

… — Детка, ты худеешь прямо на глазах, — заметил как-то мимоходом Санта, скользнув рукой по ее бедру. — Скажу Луиджи, чтобы кухарка приносила тебе на ночь молоко от деревенской коровы. Не спорь, это очень полезно.

— Слишком много беспокойств о прислуге. — Кристина уже получила темно-серое строгое платье с белым фартуком и кружевной наколкой вместе с распоряжением надеть форму ко дню прибытия хозяина.

— Ты — мой кадр. А значит, я должен отвечать перед графом за твою работоспособность, а следовательно, здоровье… Кстати, доктор сказал, что у тебя авитаминоз. Это национальное заболевание граждан России. Следует подналечь на овощи и фрукты. И не забывать про назначенный им комплекс витаминов.

— Я получаю отменную еду. Только с аппетитом плохо.

— Дорогая, ты уже совсем взрослая девочка, надо быть более рассудительной и волевой — еда не только удовольствие, но и средство существования. Она нужна твоему организму. Этакая заморенная начальница всех служанок, боюсь, не понравится графу. Хотя… я должен тебя разочаровать, детка. Если ты собиралась положить глаз на Коловисимо, то, кажется, опоздала, как, впрочем, и Рокси. Его сиятельство сообщил, что прибудет вместе с юной леди, в отношении которой имеет самые серьезные намерения… Не знаю, где он ее подцепил, но распоряжения недвусмысленны: приготовить «свадебные апартаменты»… Это в гостиницах так называют номера для молодоженов. И значит — огромная кровать, полно цветов — и ни души за стеной.

— Луиджи уже дал задание горничным, а я как раз слежу за тем, чтобы на шелковом балдахине, развевающемся как паруса над «кораблем любви», не осталось ни единой пылинки. Чтобы в камине были дрова, в холодильнике — напитки, а в вазе — любимые цветы хозяина. Кстати, каковы распоряжения на этот счет?

— Никогда не говорил с Коло о цветах, — пожал плечами Санта. — По-моему, он их вообще не замечает. Главное — кровать. Ты правильно заметила, «корабль любви»…

— Для большой команды. Там можно разместить шестерых, — язвительно вставила Кристина, которую стало раздражать всякое проявление чужого любовного счастья.

— Ну, нет. Дудки! В этом Коло — нормальный мужик и абсолютный собственник. Никакой пролетарской дележки… А насчет цветов — усыпьте все розами. Без шипов, естественно. Это классика… Кстати, о классике… — Санта весело посмотрел на собеседницу, не замечая ее унылого вида. — Я буду петь на празднике по личной просьбе друга. Как бы открывать праздник маршем Мендельсона.

— Ха! Этот свадебный марш у нас обязательно играют во время бракосочетания. Кто выбрал подобный репертуар?

— Если честно, граф. Все же он хозяин и он заказывает музыку… Каждый вечер мечтаю прогуляться с тобой в парке, детка. Показать пещеры, гроты и новые цветники. Но стоит только увидеть кровать, падаю и засыпаю, как мертвый. Устаю… Только очень прошу, бамбина, не забывай меня до пятнадцатого июня. Как только завершим празднество, сбежим в леса, сделаем шалаш, а я буду охотиться на козла.

— Если ты имеешь в виду меня, то есть глупую, доверчивую женщину, то по-русски это называется по-другому: курица. Не думаю, что охота на куриц достойное дело для настоящего мужчины.

— Не понимаю, Кристина. Ты так громоздко иронична. Я в чем-то провинился? Тебе не понравилась запись моего концерта или синьорина Ларина имеет что-то против исполнения Мендельсона?

— Нет, дорогой, ты безупречен, как и музыкальный вкус графа, — вздохнула Кристина. — Жаль, что Рокси останется у разбитого корыта — она такая хорошенькая. Может, его сиятельство еще подумает насчет невесты?

Кристина насмешливо пригляделась к Санте.

— Не уверен. По молодости за ним водились грешки по части сердечного непостоянства. Но теперь он, кажется, остепенился… Судя по всем этим грандиозным затеям с устройством семейного очага… — Санта значительно присвистнул. — Только, кажется мне, и Роксана не будет слишком переживать.

— Ну понятно! Замена не так уж плоха — титулованный тенор! — Кристина едва сдержала слезы, мгновенно навернувшиеся от обиды. — Привет подружке!

Не оборачиваясь, она рванулась к дому, мечтая лишь об одном: поскорее закрыться в своей комнате и от души разреветься. Ну разве могла она предположить, отправляясь с поманившим ее парнем, что все это окажется так безнадежно, так больно…

— Постой! — Санта остановил ее, крепко схватив за локоть. — Мне порой кажется, детка, что ты ко мне просто неравнодушна! — Он развернул к себе мокрое от слез лицо Кристины. — Ведь это ревность, ревность! Эй, уж не влюбилась ли в маэстро Бельканто строгая синьорина Ларина?

Кристина попятилась, с ненавистью глядя на своего мучителя. Зубы крепко сжались от горького вкуса обиды. Она протянула перед собой сжатые кулаки и, сверкнув глазами, прошептала:

— С каким наслаждением я расцарапала бы сейчас твое наглое, твое… твое… отвратительное лицо! Я ненавижу тебя, Санта!

Две горничные с тележкой постельного белья, заметив ссорящуюся пару, поспешили скрыться в аллее цветущих рододендронов.

11

Два последних предпраздничных дня в усадьбе царило необычайное оживление. К хозяйственному входу без конца подъезжали машины, привозящие то специальные длинные столы из темного дерева, то группу поваров с собственным инвентарем. Рабочие разгружали рефрижераторы, перетаскивая в холодильники упакованные в ледяные глыбы дары моря — креветок, лангуст, омаров, каких-то серебряных розовоглазых рыб, мясные туши, свежайшие, будто с картинки, овощи и фрукты. Сосредоточенно, молча носили ящики с дорогими винами и галлоны минеральной воды.

— Хозяйство-то новое. Хоть и три века стоит, да погреба пусты — надо все заново устраивать, — с приятной озабоченностью делился своими проблемами Луиджи. — Вот видите, Кристина, вчера по последнему распоряжению его сиятельства начали планировку трапезной, то есть банкетного зала, полезли на чердаки за столами, а там одна гниль. Пришлось заказывать новые и все точно по размеру. Ужин-то будет накрыт во дворике, том, что с тыльной стороны дома. Вокруг колонны, и музыкантам есть где разместиться. Я думаю, не хуже, чем при каком-нибудь короле выйдет.

Кристина уже имела удовольствие любоваться строительством, идущим на заднем дворе. Умело расставленные «ширмы» из высокого штакетника, увитого розами, образовывали большой зал под открытым небом. Торцевую сторону «трапезной» образовывала стена дома с полукруглым портиком, превращенным в эстраду. Верхушку портика венчала витая балюстрада большого балкона «апартаментов новобрачных». Балкон, на котором расставили кадки с цветущими апельсиновыми деревцами, казался райским садом, вознесенным на тонких изящных колоннах.

Ящики с деревцами флердоранжа и двухметровые жирандоли с пучками толстых свечей окаймляли «зал». Эти деревца, в глянцевитой листве которых ярко блестели тугие, едва распустившиеся бутоны и атласные белые ленты, украшавшие все вокруг, придавали трапезной особую, нарядно-свадебную торжественность. Ленты перевивали гирлянды, украшавшие портик, развевались на ветвях деревьев, оконных переплетах, вились серпантином, свешиваясь с балконных перил. У всех, занятых подготовкой банкета, было сосредоточенно-приподнятое настроение.

Кристина, в форменном платьице с алым ромбом распорядительницы домашней челяди, рассеянно бродила среди предпраздничной суматохи, думая о том, что однажды уже была свидетельницей подобного события — статистом на чужом празднике. Юбилей Антонелли, Элмер Вествуд со своей телевизионной командой — как давно это было! Как трепетала русская «Маша» от причастности к творимому на ее глазах великолепию, предчувствуя невероятные повороты судьбы… Она стояла на пороге грандиозного, невиданного счастья, вдыхая всей грудью пьянящий воздух удачи. И как печально, как пусто на душе было сейчас — словно глядишь вслед поезду, увозящему мечты и надежды.

Кристина запрещала себе расслабляться, «распускать нюни». Решение был принято — сразу после празднества она уедет. Тихо, без выяснения отношений, оставив записку Санте. С извинениями за внезапный отъезд и благодарностью, разумеется. Доктор прав, легкомыслие — не лучшее качество будущей матери. А ведь платье, заказанное месяц назад, едва сошлось в талии, хорошо еще, что фигуру скрадывает белая кружевная пелеринка. Спохватившись, Кристина спрятала в карманы руки, которыми только что гладила живот: она часто теперь прислушивалась к себе, ожидая обещанных доктором толчков.

После полудня Кристина катила в трапезную тележку со стопками новых льняных скатертей. Чуть не сбив ее с ног, подскочил откуда-то давно не попадавшийся на глаза Санта:

— Что за советские замашки? Ты забываешь, что должна всего лишь руководить! Где твои подчиненные? — Глаза Санты сверкали непритворным гневом. Отобрав у Кристины тележку, он толкнул ее вниз по аллее и, подозвав жестом какую-то девушку из прислуги, коротко распорядился: — Проследите за скатертями!

Поняла? Вот так должна поступать особа, облеченная властью. А не таскать самостоятельно ящики с булками.

Брови Кристины удивленно поднялись — интересно, откуда Санте известно, что она мимоходом помогла пареньку, разгружавшему хлебный фургон?

— Достаточно на сегодня, Кристина. Ты выглядишь усталой. Пойди отдохни до вечера. Граф должен прибыть к шести часам. Затем, видимо, отдохнет, в девять все соберутся в «зале», а ровно в 22.00 вступит оркестр и собравшимся будет представлен новый хозяин этих владений. — Санта весело подмигнул: — Пора чистить перышки, прелестная славянка!

— Санта, я же не гость и не могу оставить свой руководящий пост до самого последнего момента. Граф щедро заплатил мне за месяц комфортабельного безделья.

— Ерунда. Я обо всем договорился с Луиджи. Сейчас ты отправляешься на перерыв. В девятнадцать часов твой рабочий день заканчивается. Приоденься поприличней и присоединяйся к гостям. Многие будут рады с тобой познакомиться. К тому же мы с Рокси сведем тебя с весьма интересными людьми. Не забывай, Кристину Ларину окружает слава!

— Уж лучше бы ее не было. Когда кто-нибудь мне напоминает о процессе — мне хочется поскорее броситься под горячий душ… Физически ощущаю грязь, вылитую на мою голову…

Санта в сердцах заломил руки:

— О, загадочная русская душа! Ты же вышла из переделки победительницей — к чему предаваться самоистязаниям! Тем более сейчас. На носу праздник, подружка!.. — Он обнял ее за плечи и прижал к себе.

— Праздник, — невесело согласилась Кристина. — Я от души желаю всем участникам, чтобы торжество графского новоселья не обмануло их ожиданий… Фейерверк тоже будет? — В грустном взгляде Кристины блеснул детский огонек.

— Тебе нравится? Обязательно состоится салют и фейерверк. До самого Рима будет видно!

— Уж лучше — до Москвы… — Кристина опустила глаза, боясь, что они выдадут ее тоску и решимость уехать.

— Тебе не терпится вернуться домой? — нахмурился Санта, по-своему истолковав грусть девушки. — Это понятно: отсутствие рядом близких людей, вернее, самого близкого человека, особенно остро ощущается в праздники. Не горюй, девочка!

Он потрепал Кристину за подбородок и, приподняв лицо, заглянул в глаза.

— У нас говорят: маленькая разлука зажигает маленькую искру, а большая — целый костер.

— «Чем дольше разлука, тем радостнее встреча» — так это звучит по-русски. — Кристина перевела на итальянский и вяло улыбнулась. — Пожалуй, ты прав, стоит отдохнуть.

Она осторожно освободилась из объятий Санты, чувствуя, как от прикосновения его ладоней начинают слабеть колени и как рвется наружу неуместное, ненужное признание.

Она, не оглядываясь, зашагала прочь, а он даже не попытался удержать, послав в спину удаляющейся девушке веселое «Чао!».

Разыскав Луиджи, Кристина удостоверилась, что свободна с семи часов, и предупредила его, что будет отдыхать до утра. Конечно же, она и не думала толкаться среди гостей. Бедная провинциальная гостья в затрапезном платье, ищущая интересных знакомств и комплиментов. Закатившаяся звезда уголовной хроники. Ни за что! Запершись у себя в комнате, Кристина, не раздеваясь, бросилась на кровать, чувствуя себя самым одиноким существом в мире. Рука потянулась к магнитофону, но тут же отдернулась: сегодня ей не нужен голос Санты…

Вдоволь наплакавшись, она уснула, а когда открыла глаза от света фар и автомобильных гудков за окном, часы показывали 8.15! Приоткрыв штору, Кристина увидела идущие с зажженными фарами по главной аллее автомобили — это съезжались прямо к праздничному столу последние гости. Внизу у крыльца слышался смех горничных, сплетничавших по поводу приглашенных. Речь шла о каком-то платье, заказанном одной из дам в лучшем римском доме моделей. Имя модельера девушка, конечно, не запомнила, но утверждала, что лично видела чек с множеством нулей — целое приданое для деревенской невесты.

Когда-то, совсем недавно, это могло бы потрясти и Кристину, теперь ажиотаж вокруг бального туалета показался ей издевательски-ничтожным. «Мне бы ее проблемы…» — подумала она о расточительной синьоре с завистливым, унизительным раздражением и в тоске оглядела раскинувшийся вокруг парк. Площадка возле дома опустела, поток автомашин иссяк.

Садовник при помощи официанта, в белом смокинге, светившемся в сумерках, с глухим стуком покатил по брусчатке в сторону трапезной полную срезанных цветов тележку. Шлейф аромата, тянувшийся за ней следом, напомнил Кристине бабушкин сад и тот майский вечер, который следовало поскорее забыть. Через полчаса грянет оркестр и запоет Санта — там, вдалеке, для других. Его взгляд отыщет среди гостей Рокси, и только для нее будет звучать чудный голос. Воспоминания, воспоминания… Кто бы подумал, что в двадцать три года они могут быть столь мучительно-неотвязными!

Накинув шерстяную шаль, купленную для нее Сантой на деревенской ярмарке, Кристина выбежала из дома. Ей хотелось спрятаться в пахучих дебрях сада, сбежать от унижения и зависти, комком подступавших к горлу. Перед глазами стояли кадры любимого старого фильма, от которых в детстве щекотало в носу: карета с разряженными сестрами уносится к сверкающему замку, а маленькая замарашка остается на дороге одна. Ощущение повтора заставило Кристину остановиться, вглядываясь из-за кустов в освещенный прожекторами двор.

Все это уже было в ее жизни. Так же шумел рядом чужой праздник, так же сжимала сердце обида. Но та озябшая наяда, размазывавшая грим озерной водой, оплакивала неудавшийся вечер, теперешняя «героиня» — загубленную жизнь. И что это — снова мираж? В тени лавровых зарослей, окружающих дворик, белеет высокая мужская фигура, а к ней в серебристом вихре развевающегося вечернего платья, протягивая руки и что-то щебеча, летит другая — женская. Лара обнимает Элмера? Нет, это Санта, взяв под руку Роксану и что-то нашептывая, повел очаровательную спутницу в шумный банкетный зал — к столу, веселью, танцевальному флирту…

Увы, «принцесса на обочине», погруженная в несбыточные мечты — не преамбула счастливой сказки. Это пожизненная роль Кристины — статистки, незваной гостьи, лица из толпы. «Дура, наивная дура! — сказала себе Кристина, поняв, что втайне надеялась совсем на другое. Ненавидя себя и все вокруг, она кинулась прочь. Не разбирая дороги, натыкаясь на камни и кусты, неслась в темноту — рассыпавшиеся волосы цеплялись за колючие ветки, саднило колено, ободранное о корявый пень… Ах, как хотелось вопить, обвинять, причитать, жаловаться, мстить, сводить счеты… Но она лишь закусила губы, не отирая бегущие по щекам злые слезы.

Выбравшись на знакомую аллею, Кристина остановилась, переводя дух. Праздник остался позади, перед ней открывался пронизанный голубоватым лунным светом коридор, ведущий к вершине холма. Шеренги старых кипарисов вытягивали свои черные верхушки прямо к звездному небу, словно взывая о прощении. Звонкая от стрекота цикад тишина, светящиеся во мраке белые цветы, мириады звезд — торжественно и покойно, как в храме. И словно видишь себя со стороны, нет, сверху — с сияющей, бездонной высоты — крошечную, потерявшуюся в мирской суете частицу Вселенной. Кристина глубоко вздохнула, запрокинув к небу лицо, и поклялась себе быть доброй и мудрой. Мстить и жаловаться она не станет. Но никто не сможет помешать ей жалеть себя.

Кристина поднималась все выше, зная, что аллея выведет к круглой площадке, обсаженной кряжистыми карликовыми деревьями. В кольце их ветвей, сплошь покрытых бледно-розовыми цветами, сохранился полуразрушенный фонтан — нелепый и трогательный в своей обветшалой роскоши. Четыре каменных грифона, грозно взирающие во все стороны света, держат в когтистых лапах овальную чашу, из которой когда-то стекала вниз вода, образуя маленький водопад из прозрачных струй. Попав сюда впервые, Кристина очень обрадовалась, сумев разобрать на обломках чаши высеченную по краю надпись: SE NON E VERO, E BEN TROVATO — «Если это и не верно, то все же хорошо придумано». Она возликовала, словно встретила старого друга, поддержавшего в трудную минуту. Оказывается, и старый фонтан лгал ей.

Уже издали Кристина услышала журчание. Прибавила шаг, вышла к площадке и не поверила своим глазам: гордо нахохлившиеся грифоны крепко держали полную воды чашу, накренив ее так, чтобы прозрачные струи падали прямо на камни, дробясь на сотни быстрых ручейков. «Фонтан иллюзий» снова ожил, возродившийся как по волшебству! «Если это и не верно, то все же хорошо придумано» — ощупала руками Кристина едва заметную сейчас, но совершенно целую надпись. Что хотел доказать высекавший на камне эти слова? Что привлекло восстановившего это странное сооружение? Угрюмый, обреченный на одиночество «фонтан иллюзий», казалось, упорно настаивал на своем: фантазия побеждает скучную реальность.

«А может быть, дело в том, что ты все плохо придумала? Может, ты в чем-то ошиблась, Тинка?» — Она присела рядом с грифоном и, опустив ладони в воду, прижалась лицом к прохладному, шершавому камню. Тихо, умиротворяюще журчали струи, вторя звенящим в кустах цикадам. Парк казался заколдованным царством, созданным для любви. На глянцевой листве лежало лунное серебро, цветущие деревья источали сладковато-пряный аромат, а прозрачная вуаль тумана, повисшая среди деревьев, навевала образы шекспировского «Сна в летнюю ночь» — эльфов, лесных духов, резвящихся в любовном дурмане.

Кристина закрыла глаза, растворяясь в волшебстве этой последней южной ночи. Она должна была проститься с парком, небом, водой. Забыть навсегда сон, подаривший ей Санту…

Сбоку хрустнули ветки, раздирая стену кустарника, из темноты шагнул в лунный свет мужчина. Кристина вскочила, сдержав крик: снова явилось к ней обманчивое видение — высокий красавец с упрямым, будто рассеченным подбородком над крахмальным воротничком, с прищуренными азартными глазами и копной черных волос. Только теперь он вышел не из серебристого «мерседеса», а из темного парка и смотрел на нее виновато и нежно, словно опоздал на важное, давно назначенное свидание.

— Извини меня, детка! Что случилось, ты плачешь? — Взяв ее за руки, Санта тревожно всматривался в лицо девушки. — Тебя кто-то обидел?

— Никто… никто. — Голос Кристины дрожал, испуганно озираясь, она пятилась назад, не в силах разделить реальное и воображаемое.

Что же это? Она так хотела увидеть его, так заклинала о встрече душистую ночь — и он явился! Не из праздничного зала — из мира горячечного, страстного вымысла… Кристина сжала виски и, опустив глаза, шагнула в сторону. Секунду поколебавшись, она рванулась в кусты.

— Эй, ты куда? — Санта поймал ее руку и крепко сжал пальцы. — Что произошло, детка? Я искал тебя в зале, в твоей комнате, обегал весь парк… Что ты здесь делаешь?

— Ничего… Я прощалась. Завтра уезжаю. Мне надо срочно вернуться домой, — пробубнила она, не глядя ему в лицо.

— Ты скучаешь о ком-то? Все это время я видел тебя печальной. Твой возлюбленный остался в Москве?

— Нет, синьор следователь. Он здесь, — сказала Кристина, не уверенная, к кому обращены ее слова — к реальному Санте или рожденному воображением герою.

— Где? — Санта огляделся. Кристина рассмеялась, стряхивая оцепенение.

— Раньше ты был догадливей, маэстро Бельканто… Я просто вспомнила свой старый сон. Тебе, кажется, пора на сцену! — напомнила она.

— Давно пора. Уже начали ужинать без Мендельсона. Это неважно — Коловисимо в ударе — там такое веселье!.. Но я искал тебя, девочка. Нам надо вернуться. Дай мне руку — пойдем! Пойдем же, вот так…

Подхватив Кристину под локоть, Санта повел ее к дому. Она брела, как во сне, пытаясь понять нечто главное.

— Ты даже не удивился, что я уезжаю? — вдруг остановилась пораженная этой мыслью Кристина.

— Прости, я думал о другом. — Санта преградил ей путь и, почти касаясь губами лба, тихо сказал: — Я прошу сейчас тебя о двух вещах, обещай не отказываться.

— Обещаю. Но бриллиантов у меня больше нет.

— Поцелуй меня! — Он поймал ее за руки и сжал запястья.

— Что?! Ты серьезно?

Кристина вгляделась в склоненное к ней лицо. Но не заметила и тени насмешки — лишь напряженное ожидание и любовь. Любовь? Увы, это может привидеться лишь в полумраке подмосковной дачи и обманчивом свете южной луны… Но как бешено заколотилось сердце, как закружилась голова…

Потянувшись к Санте всем телом, Кристина опустила веки. Полуоткрыв мгновенно пересохшие как от жара губы, она кинулась в этот поцелуй, как кидаются в омут: на последнем вздохе, последнем прощании с жизнью.

— Спасибо, девочка. — Оторвавшись от нее, Санта едва перевел дух. — Как раз то, что требовалось доказать… А теперь вторая просьба: пожалуйста, будь добра, зови меня Рома. Ведь ты уже однажды обещала, — прошептал он, жарко дыша в шею.

— Обещала, но не смогла. Это очень ответственно — все равно, что назвать любимым.

— Разве это слово подлежит запрету?

— По отношению к чужим поклонникам и женихам.

— Хорошо, — резко отрубил Санта. — На этом просьбы кончились. Послушай теперь распоряжение. Ведь ты пока на службе и никто не увольнял тебя. — Санта принял начальственную позу. — Сейчас я пойду на сцену, а ты вернешься к себе в комнату, быстренько приведешь себя в порядок и последуешь за Луиджи. Он знает, что надо делать. Предстоит разыграть маленькую сценку, мне понадобилась достойная партнерша. Не приглашать же, действительно, носатую горничную! Я все же эстет, а тем более — Коло. К тому же, помнится, кой-какие трюки нам здорово удавались.

— У вас, что, намечено эротическое шоу? — усмехнулась Кристина.

— Я имел в виду развязывание веревок зубами и прыжки с высоты.

— Спасибо за лирическое воспоминание. Только я сегодня не в спортивной форме.

— Успокойся, в самых сложных местах тебя подменит дублерша.

— Роксана справилась бы и с основной ролью, — съязвила Кристина.

— Довольно перепалок, детка, мы оба на службе. Наймиты капитала. Это не коммунистическая «халява».

— «Халява»? — Кристина удивленно подняла брови. — Прогресс в русском языке налицо.

— Заканчиваем разминку, мы у цели. — Санта подтолкнул девушку к подъезду, прошептав вслед: — Слушайся Луиджи, детка. До встречи на сцене!

— На сцене?! — нерешительно остановилась Кристина.

— Естественно. Не в сарае же, на самом деле! Да не дрейфь — роль пустяковая. Основной исполнитель — я. Тебе лишь надо вынести и подать мне свиток бумаг. Артистично и грациозно, конечно, как умеешь это делать лишь ты.

— Приказы у тебя получаются лучше, чем лесть. — Обдав Санту насмешливым взглядом, Кристина скрылась в подъезде.

У Луиджи, поджидавшего ее в полном парадном облачении возле двери комнаты, был растерянный вид. Заметив девушку, он взглянул на часы и быстро перекрестился.

— Слава Деве Марии, вы не оставили нас без помощи… Прошу вас, деточка, сделайте над собой маленькое колдовство, как вы это умеете. Там все приготовлено. Я жду вас здесь, веселую и прелестную, как бабочка!

После того, как Кристина вошла в комнату, Луиджи приложил ухо к двери, прислушиваясь. Тишина. Он снова посмотрел на часы и деликатно поскребся в дверь:

— Синьорина, если можно, ради Бога — недолго.

В комнате было тихо.

Присев на краешек кровати, Кристина недоуменно рассматривала лежащее на ней вечернее платье — брабантское кружево глубокого черного цвета стоило, конечно, колоссальные деньги. Дивный покрой, обнажающий плечи и спину… Длинные перчатки из тончайшего бархата лилового тона, такие же туфельки и широкий кушак, рассчитанный для фантастического банта.

«Господи!» — Она в ужасе увидела в зеркале свое бледное, заплаканное лицо. И уже после этого заметила расставленный на столике гигантский набор парфюмерии и косметики с магической меткой CD. По-видимому, здесь в чести Кристиан Диор. Значит, сон продолжается…

Можно ли было устоять перед возможностью превратиться в фею, блеснуть напоследок яркой звездой? Уж слишком долго она изображала замарашку. Долой форму горничной и туфли на плоской подошве, быстренько в душ — холодный и обжигающий поток попеременно. Влажные волосы собраны на затылке. Умело работают пальцы, нанося на кожу волшебные дары парфюмерных мастеров. «Спасибо за отличную школу, Джено», — мысленно поблагодарила Коруччи Кристина. И вот кожа розовеет, приобретая золотистый цвет, соблазнительно выступают очертания пухлых губ и удивленно смотрят огромные ореховые глаза из-под таинственных, пушистых ресниц. Чудо! Платье тоже — как раз впору, будто шили по специальной мерке. Свободные линии не подчеркивают талию. Секунду поколебавшись, Кристина перебросила через плечо широкую ленту кушака, завязав на бедре шикарный, с ниспадающими концами бант. Натянув перчатки, она освободила от заколок волосы и уже на ходу, всовывая ноги в туфельки, надушила затылок и шею. Глаза лихорадочно блестели, и в какой бешеный галоп припустилось сердце!

— Святая Мария… потрясающе! — Луиджи остолбенел при появлении девушки, растерянно разведя руки. Но тут же спохватился и подставил Кристине локоть. — Цепляйтесь крепче, синьорина. Я проведу вас потайными путями, нас не должны заметить раньше времени. Сюрприз, величайший сюрприз!

— А что я д-должна делать? — От волнения Кристина начала заикаться.

— Не беспокойтесь, все уже сделано.

Пройдя темный, пахнущий сыростью коридор, они поднялись по лестнице и остановились. В разгоряченное лицо девушки пахнуло свежестью. Впереди сиял прямоугольник света, а в нем, как на экране, сквозь пелену голубоватых лучей — блеск праздника и тихое пение скрипок.

Кристина приблизилась к двери, выходящей прямо на сцену, устроенную в полукруглом портике, и зажмурилась, вцепившись в рукав дворецкого. За световой завесой в бездонной темноте угадывался зал с дышащей, шуршащей, любопытно перешептывающейся публикой. Как праздничные елки выступали из туманного мрака пирамиды горящих свечей в жирандолях. И вдруг они двинулись, словно начиная медленный хоровод. Луиджи вручил Кристине плотный свиток бумаг и шепнул, отдаляясь:

— Это вращающийся круг, как в театре, держитесь за канделябр.

Кристина пошатнулась, не найдя спасительного канделябра и чувствуя, что сейчас свалится, вынесенная платформой на самый край сцены. «О Господи!» — взмолилась она, и в то же мгновение ее подхватили сильные руки. Как тогда, на крутом спуске к Тирренскому морю. Рядом стоял Санта. Он улыбался, протягивая ей букет. Пронесся шквал аплодисментов, и струнный квартет заиграл что-то торжественное, величественное.

Но Санта не запел. Он просто прижимал Кристину к себе и слушал музыку. А когда девушка поднесла к лицу его цветы, поддержал ее оседающее тело и крикнул за кулисы: «Шампанского, быстрее!»

Сделав два больших колко-обжигающих глотка, Кристина перевела дух. «Только бы не разреветься, только бы устоять», — заклинала она себя, впиваясь ногтями в похолодевшую ладонь. Но горячая рука Санты сжала ее дрожащие пальцы, та самая рука, что минуту назад преподнесла громадный букет гиацинтов. Нет, не ошибка, не сон, не мираж — горящее лицо Кристины погружалось в те самые, заветные, памятные цветы…

Когда оркестр умолк и Санта жестом остановил аплодисменты, воцарилась благоговейная тишина — все ждали заявления, которое обещал им в качестве сюрприза этого вечера граф Романо делла Форте, молодой хозяин обновленного поместья.

Он взял у Кристины свиток бумаг и, развернув его, начал читать… Золоченая печать на витом шнуре мерно раскачивалась в свете прожекторов. И заранее, как за соломинку, цеплялся взгляд оторопевшей Кристины, словно издалека она услышала вздох изумления, пронесшийся над пиршественными столами. Она совершенно не понимала, о чем идет речь, заботясь лишь о том, чтобы удержаться на ногах. А когда к ней подошла невысокая полная женщина и достала из черного резного ларца нечто сверкающее, нагнулась, подставляя шею.

— Будь счастлива, Кристина, будь счастлив, сынок! Да хранит вас Бог, дети! — Паола перекрестила стоящую в обнимку пару, и гости поддержали эту сцену шквалом аплодисментов, криками восторга.

На сцену полетели цветы. Кристина опустилась на колени, собирая прохладные соцветия: повсюду — в корзинах, вазонах, в гирляндах над головой и прямо на полу под ногами — ворохи нежных, ароматных цветов. Ее благословенных гиацинтов…

Кристина пришла в себя от запаха ментола и камфары. Знакомый доктор Вернини натирал ей виски влажным тампоном. Она полулежала в кресле перед раскрытой в сад балконной дверью, из-за которой доносились возгласы веселящейся толпы и звуки старинного менуэта.

— Слава Мадонне, детка! Я так беспокоилась за тебя… Этот парень всегда любил морочить голову… Совсем не понимает, что с матерью своего ребенка надо обращаться очень осторожно. — Паола укоризненно покачала головой: — С первой беременностью совсем не так просто, как это кажется мужчинам.

Она старалась быть строгой, но зрелище сидящего на ковре у кресла Кристины Романо умиляло почтенную синьору.

— Девочка, у нас с тобой только перерыв, — взмолился Санта. — Гости с нетерпением ждут жениха и невесту. Завтра мы станем супругами, а сегодня все узнали, что ты скоро родишь мне сына!

— Как… Мы… Санта? — Кристина не верила своим ушам, в которых нарастал ликующий звон.

— Ну вот, опять нужен доктор! Детка, я же все подробно рассказал на сцене. Ради всего святого, не плачь!

— Я… я ничего не слышала… Эти… эти цветы… — Кристина не могла говорить от слез.

— И «Голубого принца» не заметила? — Санта поднес к глазам невесты висящий на ее шее камень. — Он теперь — хранитель нашего семейного очага и будет стараться во все свои двадцать шесть каратов.

— Не торопись, сынок! Нельзя так сразу атаковать женщин, ты же не в футбол играешь… Давай я объясню все толком… а гостям и без нас хорошо — праздник ведь только начался.

Паола подсела к Кристине и протянула ей бокал:

— Немного хорошего вина не повредит… Слушай, детка. Тебе, бесспорно, в одном повезло с мужем — с ним никогда не соскучишься. Говорят, это фамильная черта делла Форте… Не знаю, мне не довелось убедиться — Франко был человеком чрезвычайно сдержанным, а отца Романо я знала плохо… Но его короткая жизнь, безрассудная женитьба и нелепая смерть свидетельствуют о том, что он не переносил условности и обыденную скуку. Федерико передал сыну свою потребность в сумасбродной любви. Любви, от которой теряют голову.

— Мама, Ларошфуко утверждал, что человек истинно достойный может быть влюблен как безумец, но не как глупец. А я наделал много глупостей…

— Нет, сынок, безумств. Назовем это безумствами, — покачала головой Паола. — Я не имею в виду, разумеется, весь этот маскарад с сюрпризом, свидетельствующим о романтизме твоей натуры. Речь идет о другом…

Дело в том, Кристина, что Романо рос не только сумасбродным, но и чересчур гордым юношей. Он постоянно отстранялся от разговоров о наследстве. Но мой супруг оказался дальновидным. Пережив шок с Леонардо, он оставил не одно завещание, а два. То есть предусмотрел вторую часть, которая должна вступить в силу в случае несостоятельности первой. — Паола глубоко вздохнула и продолжила: — Часть семейного состояния, принадлежавшую Федерико, Франко, естественно, передавал его сыну, то есть Романо. А «Голубого принца» — в том случае, если Романо женится и воспроизведет потомство. Франко боялся повторения истории с сыном. Ему нужен был настоящий мужчина, продолжатель рода…

Во время судебного процесса я скрыла этот факт, так как наличие второго завещания навело бы следствие на мысль о корыстном участии в этом деле Романо и тебя, детка. Кроме того, еще не были решены все формальности с Леонардо.

— Мама рассказала мне о наследстве после того, как я проводил тебя в Москву… И здесь я испугался… Испугался, что буду выглядеть как Крез, покупающий себе женщину… Я не мог соблазнять тебя богатством, не убедившись, что занимаю в твоем сердце почетное место… Потомки русских аристократов — очень гордые люди.

Санта повернулся к Паоле:

— Хочу сообщить тебе, мама, что я не пошел по стопам отца. В моей женитьбе нет тени мезальянса. Кристина Ларина принадлежит к одной из мощных ветвей рода Шереметевых. В московских архивах удалось разыскать подтверждающие этот факт документы. Вот только она вряд ли станет претендовать на обобществленную революцией фамильную собственность.

— На Шереметьевский аэропорт, к примеру, — заметила Кристина, плохо соображая, в какой плоскости идет беседа — реальности или мечты, шутки или серьеза.

Санта достал из резного бюро и передал ей папку с бумагами:

— Можешь изучить свою родословную.

— Не сейчас, милый. Сейчас я не способна, кажется, вспомнить и таблицу умножения… — отстранила Кристина бумаги и, взяв Санту за руки, с сомнением пригляделась к нему. — Я плохо соображаю, но… Синьора Паола, объясните, пожалуйста, графский титул Романо делла Форте — это, конечно, игра?

— Действительно, девочка, когда Романо привез тебя сюда под предлогом работы у некого друга-графа, он еще не знал, насколько удачным окажется его розыгрыш. — Паола прищурилась, прижав к лицу гиацинты. — Я никогда не обращала внимания на эти цветы… Они, вправду, чудесны, особенно так — охапками… Видите ли, друзья мои, мы все должны быть благодарны Джованни Курбе (кстати, после процесса над Лиджо он был повышен в должности). Синьор Курбе взялся помочь мне в одном деликатном деле… Речь идет о Леонардо — законном наследнике графского титула… Вопрос о титуле мог быть пересмотрен в случае умственной невменяемости наследника… Вы сами понимаете, что все причуды Берберы Пьюзо дают на то основание. Но как медицинский факт… Так вот, уехав в Бразилию, эта дама ввязалась в сомнительные предприятия и скоро попала в полицию, а оттуда — в клинику для душевнобольных, где ее и разыскал Курбе. Официальный диагноз — шизофрения, осложненная маниакально-эротическими психозами…

— Как это ужасно… — помрачнел Романо. — Но если подумать о возмездии и божьей каре за смерть Франко, Риты — наказание не самое страшное.

— А если представить, как я была счастлива, когда Джованни Курбе привез мне документы, дарующие титул графа Романо делла Форте! Это произошло лишь вчера, накануне вашего праздника! Я восприняла все как счастливое знамение, прихватив сюда «Голубого принца» и Курбе с его ребятами в качестве охраны. Ты можешь его лично поблагодарить, Романо…

— Стоит выпить шампанского! А ведь я разводил здесь все время антиаристократическую агитацию! Наверно, все же, в глубине души, гордый Санта обижался на провидение, лишившее его графского титула… Эй, детка, оказывается, я страшно тщеславен!

Романо протянул бокалы с шампанским дамам.

— За мою будущую супругу, графиню Кристину делла Форте!

Кристина рассыпчато рассмеялась, откидывая на высокую спинку кресла кружащуюся голову. И вспомнила — что-то подобное она видела в какой-то оперетте: герои долго поют, обнявшись, а потом смуглый красавец во фраке, кажется, граф Люксембург, церемонно пав на колени перед обезумевшей от счастья невестой, провозглашает: «Фиалки для моей супруги! Для вас, графиня!..» Нет, это, кажется, «Фиалки Монмартра»… Гиацинты!..

— Ой, я же велела горничным украсить спальню розами! — спохватилась она.

— И правильно, детка, это сейчас то, что надо. Пора отдохнуть. — Паола поднялась. — Я оставляю вас. Завтра ранний подъем — столько хлопот по поводу предстоящей свадьбы. Да, девочка, ты не возражаешь против церемонии католического венчания?

— В маленькой римской церкви под названием Санта-Кристи, — добавил Романо, и Кристина почему-то сразу поняла, что именно в этой церкви молила она о защите и помощи в рождественский вечер. Вдыхая аромат ладана и белых лилий, не ведая, сколько испытаний и радости ждет ее впереди.

— Я так благодарна вам, Паола, за Санту. За подлинное величие души, за настоящую материнскую любовь… Мне все время хочется плакать… простите… это от счастья.

Кристина поцеловала руку пожилой женщины и поняла, что делает это впервые в жизни.

Они не вернулись в бальную шумиху, но в банкетном зале согласно воле хозяина продолжалось веселье.

Санта на руках внес невесту в праздничную спальню и бережно отпустил на бледно-лиловые покрывала. Присел рядом, не отпуская руку Кристины.

— Нам не нужен доктор?

Кристина отрицательно покачала головой, сияя сумасшедшей улыбкой.

— Подреми немного, а я расскажу тебе затейливую историю. Можно сказать, мой чудесный сон.

В охотничьем домике, куда ты вошла с кленовым листом на ладошке, я настороженно приглядывался к гостье. «Опасная чертовка!» — восхищался я, подозревая русскую куколку в темной игре с бриллиантом и отмечая прекрасно «сыгранную» непосредственность и наив… А потом ты подарила мне «принца».

В сарае на юге я уже был почти влюблен в загадочную Кристину Ларину, а на морском берегу, обнимая тебя, понял, что серьезно влип… Тогда я и не думал о браке и даже во время суда внушал себе, что тяга к «золотой девочке» — привязанность, зов плоти, каприз. Но когда мы расстались, я вроде как заболел — вкус жизни покинул меня: преснятина и скука. Привык, наверно, к острым ощущениям. Брак с Изой и перспектива отца семейства в австрийском домике радовала не больше, чем сладенькие рекламы в журналах для домохозяек. «Промахнулся, Санта, упустил свою «золотую принцессу», — сказал я себе и удрал в Москву. Еще не очень-то представляя, что, собственно, буду делать…

— А все кричал, что умираешь от голода… — напомнила Кристина о ненасытной страсти дачного визитера.

— Это уже после. Вначале я свел кое с кем счеты — оставались «долги» после истории с добычей бриллианта. Кое с кем заключил пакт о взаимопомощи. Еще тогда, год назад, я оказал услугу Геннадию, точнее — спас его жизнь. В ответ на это он рассказал мне, что некая приглянувшаяся ему девушка, побывавшая в Италии, не только вынашивает зачатого в этой стране малыша, но и страстно любит своего соблазнителя… Я подсчитал — все сходилось — наш ребенок был зачат у теплой волны Тирренского моря… Вот лишь насчет страстной любви я сомневался и приехал к тебе — несчастный и грязный, как неудачливый бандит… Я хотел убедиться сам, что нужен тебе. Да, да — я! Именно я. — Санта поцеловал пальцы Кристины с короткими, без лака и маникюра ногтями.

— Господи, Рома, я ведь любила тебя с той самой минуты на шоссе. — Кристина запнулась: — Признайся в конце концов, это и вправду был ты или, наслушавшись моих историй о цветах, сегодня просто устроил прекрасный спектакль?

— Был или очень хотел быть героем твоей истории — какая разница? Помнишь, что утверждает мой фамильный фонтан: «Если это и не верно, то все же хорошо придумано». А если чудо не торопится заявить о себе — мы сами сотворим его! Я же, Санта, детка… Еще до поездки в Москву я получил по наследству это дедовское имение, которое в качестве сюрприза отреставрировала и передала мне Паола. А лежа с тобой на промятом диване под старым абажуром бабушкиного дома, я сразу понял, какое чудо должно произойти. Ведь тогда, в прощальный вечер в римском клубе, ты подарила мне свой сон о гиацинтах. И я стал распорядителем сновидений, повелев им стать явью. Это совсем просто, когда любишь как сумасшедший.

— И все это время ты тайно готовил мне сюрприз, обнимаясь с Роксаной.

— Рокси и Луиджи были единственными, кого я посвятил в тайну готовящегося спектакля. Мне надо было столько сделать, не попадаясь тебе на глаза…

— И ты заставлял меня изнывать от ревности… Да я чувствовала себя самым несчастным существом на свете… Господи, как же ты мучил меня!

— Я?! — Санта вскочил от изумления. — Ты бросала меня из огня в лед — то приближая, то отстраняя. Ты чахла от тоски, мечтая о возвращении домой… Ты насмехалась над всеми моими мыслями… Я ревновал тебя к Геннадию и даже к несуществующему в природе Коловисимо… Я начинал сомневаться во всем…

— И даже в том, что это твой ребенок?

— Э, нет! Узнал я о твоем положении от Геннадия. Но это был лишь факт, подтвердивший мою интуитивную догадку. Когда я увидел в подмосковном, залитом дождем садике бледную, несчастную девочку, я понял чем-то более мудрым, чем мозги, что она носит моего ребенка. И тут же сообразил, когда это произошло. Потому что уже думал о новой жизни, лежа у моря на теплой гальке рядом с тобой и рассматривая бездонное небо! Я догадывался, нет — знал: а вот сейчас, в эти самые мгновения, началась жизнь моего сына!

— Поэтому и не спросил меня про таблетки? — вспомнила Кристина. — Я тогда ответила неопределенно, но уже поняла: все — залетела!

Кристина вдруг нахмурилась:

— А почему же ты заявил мне по дороге сюда, что ненавидишь детей?

— Я?! Ах, мне просто хотелось отречься от своих брачных планов в тихом городке под Зальцбургом. Как же я мог любить каких-то чужих, ненужных, воображаемых детей, когда уже ждал своего?

Оправдание Санты было столь искренним и в то же время шутовским, что Кристина крепко схватила его за волосы:

— Признавайся сейчас же во всем: сколько стоило это платье от Дживанши? Кто водрузил каменную наяду у входа в дом и зачем тебе понадобился «фонтан иллюзий»? — Уфф! Может быть, потом? «Суд удаляется на перерыв», — как объявлял наш любезный мэтр во Дворце правосудия. Ну, ладно, коротко: платье от Диора. Наяду, конечно, придумал я, воображая, как мы вместе с тобой посмеемся у ее ног над всей этой историей с Антонелли. Она же — точная твоя копия и вся в слезах — разве не заметила?

— Виновник моих слез — ты… Я так мечтала во что бы то ни стало сохранить нашего ребенка, а ты пренебрегал мной!

— Да, кажется, нам хватит разбирательств на весь медовый месяц. Но все же, признайся — суровые грифоны со своей заповедью потрясли тебя! Н-нет! Я не сооружал этот шедевр, я лишь починил вещь, которую любил с детства… Мне было всего лет пять, когда я оказался здесь. Единственный раз, до этой весны, и лишь тогда я увидел своего парализованного прадеда. Его давно считали помешанным. Худой и сутулый, как больная птица, Джеромо делла Форте все дни просиживал у себя в лабиринте вон там, в той башенке, и что-то писал. Едва увидев меня, привезенного гувернанткой, он велел лакею выкатить свое инвалидное кресло в сад, и я долго молча следовал за печальным кортежем по кипарисовой аллее. Наконец мы прибыли к грифонам. И мне показалось тогда, что дед очень похож на этих мифических птиц. Я спрятался за спину лакея.

— Читай! — приказал мне Джеромо, тыча кривым пальцем в сторону чаши.

— Не умею… такие буквы, — пробурчал я чуть не плача.

Тогда прочел он. Голосом, полным такой мелодии и трепета, что в моей душе навсегда что-то перевернулось. «SE NON E VERO, E BEN TROVATO»… Понимаешь, как орган в соборе: торжественно, просветленно… Собственно, после этого я уже не мог не стать «Сантой», не мог не придумывать, не петь. А прадед, оказывается, сочинял сказки. Целые папки остались после его смерти в библиотеке. Наверно, нас дожидаются… Меня поразило название, вытисненное на сафьяновой обложке: «Когда зацветут гиацинты».

— Да, я сразу почувствовала это… ну, какую-то связь между всеми нами, живыми, ушедшими, воображаемыми, настоящими… Только сейчас не могу… не могу уловить, — шептала Кристина, глядя широко раскрытыми глазами в распахнувшееся за балконной дверью небо. — Я знаю теперь, что ты никогда не покупал цветы у московской дачницы. Но кто-то прислал твой образ мне — переселившийся в мир иной прадед или журнал с рекламными фотографиями, где мне улыбнулось знакомое откуда-то лицо, а потом забылось… Неважно, какими путями — но все ниточки связались в узел…

— Девочка моя, после, после… Мы обязательно все обсудим и, наверно, поймем… Для одного дня — слишком много.

— Да. Я так ослабла… Ты не знаешь, от счастья умирают?

Склонившись к Кристине, Санта обвил руками ее шею.

— Значит, я умираю от голода.

— О, Боже! — Санта в отчаянии ударил себя по лбу. — Настоящий небожитель — все соображал, как мне раздобыть прорву этих цветов и завалить тебя ими с ног до головы! А покормить забыл.

Санта дернул кисточку звонка. В дверях появился лучащийся радостью от сопричастности к случившемуся Луиджи.

— Мы благодарим тебя, изобретательный друг и величайший артист, за труднейшую роль в нашем спектакле. А теперь покорми-ка хозяев хорошенько и не говори, что все самое вкусное съедено гостями.

Прикатив две тележки, заваленные всевозможной живописной снедью, официанты удалились, и дворецкий торжественно протянул Санте серебряный поднос с бланком телеграммы.

— Самое сложное, графиня, — обратился он к Кристине, — состояло в том, чтобы повернуть время вспять. Ведь гиацинты отцвели месяц назад! А луковицы нуждаются в долгой спячке.

— Знаю, знаю, — кивнула с набитым ртом графиня. — Мне приходилось выращивать эти цветы.

— Извини, тебе послание, дорогая. — Санта передал телеграмму Кристине. — Здесь, кажется, шифровка.

Русские слова, написанные латинскими буквами, выглядели невероятно: «Поздравляем бракосочетанием, желаем счастья мама бабушка Фил». Кристина недоуменно посмотрела на Санту, повторив по-итальянски «мама, бабушка, Фил»…

— Удивительно все сработало! Я предупредил их о свадьбе неделю назад. Послал привет от нас. Жаль, я еще не знал, что стану графом, и не смог блеснуть подписью… Ведь они были далеко не в восторге от моего московского вида… Я не злопамятный — о всех вспомнил. Перевести помогла Рокси — она славист и дизайнер. А по национальности — сербка. И еще, вот что, детка, осенью мы ждем твоих родных к себе в гости, ведь правда?

Кристина обняла Санту, оттолкнув разъехавшиеся столики, они упали на кровать. В то же мгновение раздался оглушительный треск— в небо взвились фейерверки. Радужное сияние заполнило комнату, хороводы пестрых теней плясали по стенам, а огненный праздник не прекращался — стрелами взмывали в небо ракеты, рассыпаясь в воздухе фонтанами искр, бешено вращались над парком гигантские пылающие колеса, что-то рвалось и трещало, разбрасывая снопы разноцветных огней. Залп следовал за залпом, освещая окрестности — сонные холмы, спускающиеся к морю. И, наверно, мириады драгоценных искр плясали на тихих адриатических волнах…

— Долой, долой именитые кружева! Оставим в свидетелях только «принца». Ты так украшаешь его, детка! — Нетерпеливо сорвав одежду, Санта любовался распростертой перед ним женщиной.

Длинные шелковистые пряди разметаны по атласному покрывалу, глаза на бледном лице загадочно чернеют, а в алмазной капле, притаившейся между налившимися грудями, вспыхивают радужные отсветы фейерверков. Санта прильнул к ней губами и согревал до тех пор, пока камень не стал теплым, слившись в единое целое с разгоряченными телами…

… — Ты так осторожничал, милый. Будто обнимал хрустальную вазу, — заметила Кристина, когда Санта удовлетворенно прильнул к ее плечу.

— Я боюсь за нашего малыша. Все это время мне казалось, что с тобой что-то неладно. Доктор успокоил меня, но все же…

— Все же он рекомендовал быть осторожным и ты не решался проникнуть с дурными намерениями в мою девичью спальню?

— Если бы ты знала, чего мне это стоило! Я и не предполагал, что сумею быть таким сдержанным. Но порой становилось просто невмоготу — ты была рядом, но… Я старался не смотреть на тебя, потому что заводился от одного взгляда. От этого злился и, наверно, вел себя глупо.

— Я думала, что совсем безразлична тебе.

— Ты дивная, детка. Ты — волшебство, погибель. А я — страстный южный дикарь, измученный воздержанием… Но мы ведь наверстаем свое, правда? Когда эта кроха будет спать у себя в колыбельке. — Целуя живот Кристины, Санта вдруг прижался к нему щекой:

— Что это, слышишь? Смотри, смотри, он шевелится! Держи здесь, это, кажется, пятка… Он двинул меня прямо в нос!

— Значит, через восемнадцать недель мы станем мамой и папой. — Кристина крепко сжала щеки Санты и притянула его к себе. — Отвечайте, граф делла Форте, вам непременно нужен сын?

— Ну конечно! Но он не обязательно должен быть первым. Мальчишка или девочка — наш первенец будет очень любимым ребенком — вот это я знаю точно. И еще то, что он совершенно определенно не будет последним.

— А я знаю точно еще одно: кто бы это ни был — сын или дочь, мы назовем его Рома. — Кристина поцеловала тянущиеся к ней губы и мечтательно выдохнула: — Рим, конечно, Рим!

Content

Ольга Арсеньева
Самая желанная

ПРОЛОГ

Часть первая ПРИНЦЕССА НА ОБОЧИНЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть вторая ПОДАРИ МНЕ СВОЙ СОН

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11