Андрей Левицкий, Виктор Глумов, Антон Кравин

Тёмные тропы

Часть первая

Глава 1

Близилась ночь. Глубь закрылась и больше никого не подпускала к себе. Там остался отец, остались Шейх с Мариной – и желание проникнуть следом, разобраться в тайне унесшего их черного смерча, раскрыть загадку Глуби и самого Сектора не оставляло Данилу ни на секунду.

Прянин суетился и причитал, что ночью в Секторе опасно, надо искать убежище понадежней, но Данила решил хоть немного разобраться, что происходит. Например, куда делось тело Момента, который умер у него на руках? Пришлось, превозмогая головокружение и шум в ушах, обыскивать все комнаты НИИ. Трупы Кондрата и невысокого кудрявого противника из отряда Шейха остались на месте, Момент же словно растворился. Ни в помещении, ни на улице его не было. Неужели он стал зомби и шарахается по Сектору, тараща затянутые белесой пленкой глаза?

Раненый, обессиленный, Данила привалился к стене НИИ и зажмурился. Ему казалось, что еще движение, и он сдохнет от усталости или его разорвет от бессильной злости. В здании зашаркал Прянин, скрипнули дверные петли. Тихий голос Доцента взорвался в голове гранатой:

– У нас мало оружия. Настоятельно рекомендую уходить отсюда и искать убежище. Здесь пахнет кровью, и оставаться небезопасно. К тому же вы ранены, вон, все кровью испачкались.

Данила с закрытыми глазами переждал приступ головной боли, зыркнул на Прянина и проговорил:

– Мне надо за Мариной.

По левую руку от Прянина стоял бесшумно подкравшийся Маугли – странный мальчишка, скорее порождение Сектора, чем человек. Астрахан вложил во взгляд всю свою злость, надеясь, что Прянин заткнется и отстанет, но тот вытянутся, будто по стойке «смирно», и продолжил:

– Я понимаю, вам хочется проникнуть в Глубь. Но во-первых, в нынешнем вашем состоянии это невозможно, во-вторых… пока это невозможно в принципе. Взываю к вашему рассудку! У вас контузия, к тому же вы потеряли много крови.

Каждый звук причинял боль, и первым желанием Данилы было заткнуть Доцента ударом в нос. Сжав кулак, Данила долбанул по стене НИИ. На Прянина и Маугли он не смотрел, лишь представлял, как они переглядываются.

От удара полегчало, и Данила мысленно согласился с Пряниным: сейчас главная задача – выжить, набраться сил. Через день-два, может, и найдется решение, как проникнуть в Глубь и помочь Марине. Сейчас же Астрахан напоминал себе медведя, кидающегося на бочку с гвоздями: чем сильнее гвозди ранят зверя, тем больше он свирепеет.

– Верно, Доцент. У вас есть на примете убежище?

Прянин пожал плечами и глянул на Маугли, который топтался рядом. Мальчишка оживился и выдал:

– Маугли знает. Идем за мной.

Мир перед глазами шелестел и кружился – Данила не смотрел по сторонам, сосредоточился на лопатках идущего впереди Маугли.

Мальчишка то и дело замирал, вертел головой, потом шел быстрее. Когда он в очередной раз замер, Данила, движущийся на автопилоте, чуть не налетел на него.

– Пушанчики, – проговорил Маугли. – Близко. Идут на кровь. Если найдут, нам смерть.

Данила предположил, что Маугли имел в виду вырвиглоток, но уточнять не стал, подумал только, что нужно смыть кровь.

Вскоре обнаружился ручей, Астрахан разделся по пояс, ступил на желтый песок и принялся тереть кожу, но кровь отмываться не желала. Зато от усердия открылась рана на груди. Данила чертыхнулся. Подбежал Маугли, осмотрел ее и проговорил:

– Маугли знает, как помочь.

Издав короткий вскрик, он исчез в зарослях и вернулся с пучком буроватой травы. Помял ее – завоняло уксусом.

– Сбить запах крови, завтра вылечим!

Маугли абориген, ему лучше известно, что тут почем. Данила взял у него из рук растение и принялся натираться, морщась: воняло одновременно уксусом и травяными клопами. Если его не убьет вонь, от которой голова разболелась с удвоенной силой, то будем считать, что вырвиглоток можно не бояться.

По мере того как сгущалась тьма, усиливалась тревога. Глубь теперь виделась черным сердцем паутины, где трепыхаются три жертвы. Опасность добавляли увязавшиеся за отрядом твари; что это за существа, Астрахан разглядеть не мог – просто не успевал. Ветра не было, и бурая трава не шевелилась, но Данила то и дело различал движение. Каждый раз, оборачиваясь, он видел лишь трепещущие колоски. Иногда ему казалось, что в траве мелькают длинные серебристые тела, отблескивающие металлом.

– Там кто-то есть? – не удержался Прянин, шедший позади Данилы.

Маугли кивнул и добавил:

– Слепыши. Пока совсем не стемнеет, они не нападут.

– Что это за зверь? – поинтересовался Прянин.

– Не знаю. Я не подходил к ним, никто не подходил, они прячутся.

Данила изо всех сил цеплялся за нить диалога, чтобы не упасть от утомления. Воображение рисовало тварей, отдаленно напоминающих гиен. Твари предвкушали, когда раненая жертва упадет: алчно сверкали бусинами глаз, пускали тягучую слюну, на их блестящей чешуе ржавчиной темнели пятна, как у чупакабр, Маугли, щенков Эльзы…

Местность слилась во вращающуюся буро-серую массу, в которой хрустел под ногами серебристый лишайник и маяком мелькала спина Маугли. Наконец мальчишка остановился и указал на трансформаторную будку.

Всю «начинку» из домика вынесли, но двери остались. Астрахан надеялся, что хамелеоны, чупакабры и таинственные слепыши сюда не пролезут. Голова болела немилосердно. Данила растянулся на бетонном полу, ощущая, как холод ознобом проникает в тело. В Глубь он собрался прорываться! Без оружия, с Доцентом и мальчишкой, да еще и раненый. Воин, что и говорить. Супермен…

Прянин отослал Маугли за ветками, а когда мальчишка вернулся – развел костер. Огненные блики заплясали в трансформаторной будке, потянуло гарью. Маугли снова исчез в сгущающейся ночи.

– Так что, Данила, – в мерцании пламени лицо Доцента казалось совсем старым. – Каков наш план?

– Выжить – вот и весь наш план. Я, понятно, хочу в Глубь. Но как туда попасть – не представляю. А вы?

– Столько прошли – давайте уже на «ты» перейдем? – улыбнулся Прянин.

– Да, Доцент, пора бы. Так что ты делать собираешься? Вернешься к своим ихтиандрам?

– Боюсь, друг мой, это нереально. Я их предал, они меня не простят. Я бы, если не возражаешь, пошел бы с тобой в Глубь. Вряд ли там что-то по моему профилю, но любопытство, Данила, любопытство! Чего не сделаешь, чтобы его насытить…

Вернулся мальчишка. На плече он нес заостренную палку, а левой рукой волочил за хвост дохлую чупакабру.

– Это что? – опешил Прянин.

Мальчишка бросил на землю чупакабру и палку и выплюнул что-то в ладонь, а потом пробормотал:

– Есть. Мазать.

Он подсел к Даниле и принялся мазать его рану пережеванной кашицей. Горько запахло раздавленной травой, защипало, и боль стала уходить.

– Есть, – мальчишка ткнул пальцем в чупакабру, – еда.

Данила отцепил от пояса нож и бросил Маугли. Мальчишка поймал оружие за рукоять и потянулся за чупакаброй.

– Да вы что?! – возмутился Прянин. – Это совершенно невозможно и абсолютно несъедобно!

– Предложи чего получше. Нам силы нужны, а припасов – никаких. Маугли знает, что делает. Вот хамелеоном я закусывать не стал бы, а чупакабра – почти как крыса. Ну, или собака, с какой стороны посмотреть…

С какой стороны ни смотри, а воняла жарящаяся чупакабра преотвратно. Жесткое и сизое, ее мясо оказалось сухим и сладко-горьким, но Данила, в отличие от позеленевшего от одного вида разделанной тушки Прянина, заставил себя поужинать. Порезы уже почти не дергали – снадобье Маугли помогло.

– Ладно, – сказал Астрахан, с отвращением откладывая обглоданную лапку и вытирая руки о штаны, – давайте, в самом деле, решать, что нам делать дальше. У всех есть два пути: или вернуться к своим делам, или идти в Глубь. Я попробую попасть в Глубь. У меня там, знаете ли, отец, девушка и старый враг.

– Я уже говорил, – Прянин старательно отворачивался от чупакабры, – что пойду в Глубь.

– В Серф-фе, – Маугли говорил с набитым ртом. – Пойду в Серф-фце.

Мальчишка – это хорошо. Абориген в экспедиции – первое дело, особенно учитывая то, что проводника отряд Данилы потерял, а Марину забрал отец. Вот Доцент, конечно, обуза: ничего толком не умеет, да еще и в еде привередлив.

После ужина в голове Данилы посветлело, и, борясь со сном, он сказал:

– Наши цели совпадают, но как мы туда попадем, когда Глубь захлопнулась? Даже, вон, Маугли туда не ходок.

Прянин пошевелил бровями, откашлялся и заговорил:

– По Сектору ходят слухи о Картографе. Данила, наверное, их не слышал, а ты, Маугли, – и подавно. Но истории рассказывают по всему Сектору, каждый проводник знает свою версию…

Рассказывали, что где-то живет такой человек, Картограф, для которого Сектор – дом родной. Якобы не трогали его ни хамелеоны, ни звери, да и люди тоже не трогали. У него можно было купить карту (Прянин сам видел несколько таких карт, сделанных непрофессионально, но крайне детально и аккуратно, а главное – достоверно), а можно было получить информацию о тайных тропах. Существует Картограф на самом деле или нет, никто точно сказать не мог: карты, виденные Пряниным, сменили не одного владельца, и каждый следующий платил за них все дороже…

– Так вот, – подытожил Прянин, – я исследовал этот фольклор, сравнил версии легенд и пришел к выводу, что Картограф существует на самом деле. И даже могу предположить, где он живет.

– И чем нам поможет Картограф?

– Как? Данила, ты что, не слушал? Картограф укажет нам другой путь в Глубь. Если этот путь существует – его знает Картограф. По-твоему, что такое та же «бродила»? Скорее всего, это какая-то складка пространства, и Картограф умеет сокращать расстояния, двигаясь по таким складкам, то есть по тайным тропам.

– И откуда он взялся, твой Картограф? Мутировал, как наш юный друг?

Маугли, сидящий на корточках возле потухшего костра, на его слова не отреагировал.

– Никому это доподлинно не известно. Говорят, Картограф этот лишнего не скажет, хотя очень разговорчив… Не знаю, что это значит, но так говорят. Может, он нашел редкий и очень сильный сувенир или что-то еще… Или дар у него, свойство какое-то, как у Марины вашей. Видел, она в Глубь пошла, будто домой.

– Угу…

Данила улегся поудобнее, изо всех сил пытаясь не заснуть. Сейчас Глубь и заботы о завтрашнем дне отошли на второй план, и осталось одно желание – вырубиться. Его не разбудит ни взорвавшаяся неподалеку бомба, ни вырвиглотки. Даже если начнут отгрызать его ногу…

А Доцент все продолжал вещать:

– Я предполагаю, что живет Картограф за Талдом. Это, конечно, далеко, а мы без оружия и припасов, так что шансов у нас, грубо говоря, мало…

– Шансы есть всегда, Доцент. Давай подумаем об этом завтра?

– Как скажешь.

Голос Доцента доносился будто из длинного тоннеля. Прежде чем вырубиться, Данила выдавил из себя:

– Доцент, дежуришь первым.

* * *

Проснулся он посреди ночи. Открыл правый глаз. Прянин дрых, у его ног свернулся калачиком Маугли. Странно, но усталость как рукой сняло, будто и не было раны и контузии, и обновленное тело требовало разминки, движения, действия. Бесшумно поднявшись, Данила выскользнул из трансформаторной будки, тщательно прикрыв за собой дверь, – внутри было нечем дышать.

Ночного Сектора Астрахан опасался и далеко отходить не стал. Сейчас в округе было спокойно – после того, как Глубь захлопнулась, Сектор изменился: ночью его порождения предпочитали держаться подальше от Сердца. Правда, в трех метрах левее – «тлен», но если туда не лезть – и бояться нечего.

А любопытно получается. Это что же, Данила начал чувствовать искажения?

Он решил проверить.

Как это делал Момент? Особых ритуалов Данила не помнил, Гешка просто топал вперед и предупреждал: здесь – то, здесь – сё. Что у нас в округе, кроме «тлена»? Что-то неясное ощущается за главным корпусом НИИ, но отсюда не поймешь.

Можно подобраться поближе, только вот спящих оставлять… А, ладно, ничего с ними не будет. От зверей поможет закрытая дверь, искажения Данила чует, а Маугли – и подавно. И вообще мальчишка наверняка спит вполглаза. Проверить же новообретенные способности тянуло с жуткой силой, и Данила пошел сам с собой на компромисс: к НИИ решил не ходить, а исследовать окрестности трансформаторной будки.

По черному, с багровым отливом, небу проходили сполохи Московского Сияния, и все окружающее казалось призрачным. Птиц здесь не было – откуда взяться птицам в самом сердце Сектора?

Шторм, затянувший Марину и отца с Шейхом в воронку, будто что-то изменил в Секторе, и обитатели его прислушивались к окружающему миру. Настороженно, как и сам Данила.

Он тряхнул головой, отгоняя дурные мысли. Тоже мне, экстрасенс выискался! Паранормальных академий академик Данила Тарасович Астрахан… Данила обошел вокруг трансформаторной будки, но ничего интересного не нашел. Искажения на территории НИИ, конечно, были, но все – далековато. Например, в окрестном лесу (Данила приблизился к его границе) спряталась «бродила», оно же – нарушение чувства пространства, выражаясь казенным языком путеводителя по Сектору авторства МАС. Штука неприятная, это Данила по прошлому опыту помнил. Ходишь себе кругами и сам того не знаешь…

В лесу пробудилась и зашевелилась лоза. Данила постоял немного, сунув руки в карманы. В голове еще немного гудело – последствия контузии, и нахлынувшая было обманчивая резвость уступила место чугунной усталости.

Что, интересно, произошло с Моментом? Если бы его сожрали звери – остались бы хотя бы кости. Хренозавр, правда, мог целиком уволочь, но, во-первых, он, вроде, не падальщик, а во-вторых, не пролез бы хренозавр в здание института.

Мертвый человек никому не нужен. Если только… Данила вспомнил Ромку Чуба, якобы погибшего у самой Глуби, а потом вернувшегося. Ромка стал хамелеоном, это при помощи подручных средств выяснили сектанты города Дубна. Сам Чуб про свою природу и не подозревал.

Неужели и воскресший Момент бродит по Сектору, ищет Данилу или идет к Москве, не зная, что он уже не человек? Пустые размышления. Будет проблема – будем разбираться. А сейчас пора вернуться к месту ночлега, забаррикадироваться изнутри и попробовать отдохнуть, пока Сектор тих. Завтра пробираться – без оружия, зато с Доцентом под мышкой…

Кстати, об оружии. Данила раньше не сообразил, а вот сейчас до него дошло: в НИИ должно что-то остаться после перестрелки. Утром, когда рассветет, надо поискать. Даже пистолет в таком деле – хороший помощник, без него – как голышом.

Астрахан развернулся, чтобы идти к своим.

Впереди возникло бродячее искажение – далекое и для него неопасное. Кто-то влип в «зануду» и теперь страдает острым депрессивным психозом…

Стоп! Кто-то? А кто?

Все свои дома сидят, а друзья ночью не ходят. Можно, конечно, предположить, что влип один из соплеменников Маугли, но это вряд ли. Данила прислушался. Бесшумных засад не бывает, и подкрадываться беззвучно тоже никто не умеет.

Так, на самой границе слышимости – голос. Попавший в «депрессун» бедолага стенает, жалуется… Оп-па, заткнули его. Вряд ли он сам замолчал. Значит, к НИИ идут, и идут отрядом.

Шейх отпадает – он вместе с папаней и Мариной в Глуби.

Кто у нас остается? Заблудившийся патруль МАС и проводники – тоже отпадают. Ночью здравомыслящий человек по Сектору не ходит, а проводник, сюда добравшийся, «депрессун» учует издалека.

Значит, в гости пожаловали обитатели славного и гостеприимного города Дубна.

И чего их нелегкая ночью к НИИ понесла?

В любом случае, встречать гостей невооруженным Данила не хотел. Он рысью вернулся к своим, распахнул натужно скрипнувшую железную дверь (Маугли тут же сел и схватился за копье) и прошипел:

– Подъем!

– Что случилось, Данила? – пробормотал Прянин, близоруко щурясь.

Костер догорел, только угли тлели, освещая помещение багряно-красным.

– Сюда идут. Отходим в НИИ, он где-то в полутора километрах отсюда.

– Не разумнее ли будет закрыться здесь и затаиться?

– Не разумней. У нас из оружия – нож и палка. Мне бы раньше сообразить, но контузия… В общем, в НИИ должно остаться оружие. Быстро встали и пошли!

Маугли уже затаптывал угли, и Данила чуть не пинками погнал Прянина к НИИ. Доцент, растерянный со сна, реагировал вяло и постоянно спотыкался.

Данила, шипя сквозь зубы, впихнул его во входную дверь НИИ.

Изнутри Институт освещали отблески Московского сияния. Данила, Маугли и Прянин вошли в главный вход, поднялись на третий этаж и принялись прочесывать здание. Судя по слабому запаху сероводорода, тут побывали вырвиглотки. Точно: труп кудрявого коротышки обглодан, скальп валяется рядом, из черепной коробки выеден мозг. Данила ногой перевернул скелет и под грудой тряпья, которая была курткой, обнаружил пистолет «стриж» с двумя патронами.

У покойного Кондрата, как он помнил, был «кедр». Переступив через кусок покореженного гипсокартона, Данила наконец нашел сожранного мутантами Кондрата. Пол, присыпанный известковой крошкой и пылью, пестрел следами вырвиглоток, похожими на кошачьи. «Кедра» рядом не оказалось, зато обнаружились следы ботинок размера эдак сорок восьмого. Момент?

Вчера Данила был скорее мертв, чем жив, и это ускользнуло от его внимания. Сейчас он пошел по следам. Те оборвались в коридоре, под выбитым окном, куда хлынули вырвиглотки и затоптали место, где лежал Момент. Нагнувшись, Астрахан коснулся черных лужиц крови, а когда поднялся, во второе от лестницы окно влетела пуля, чиркнула о бетон и отлетела под ноги. Доцент шарахнулся в открытую дверь одного из кабинетов.

– Жакан, – отметил Данила, поднял деформированный кусок свинца и, держа наготове «стриж», двинулся к Прянину.

– Что-что, прости? – переспросил Доцент.

Жизнь в Секторе развила в нем здоровые рефлексы. Когда начали стрелять, Прянин сразу нырнул в ближайшее укрытие – им оказался перевернутый лабораторный стол, и замер в позе человека с плаката «Как пережить ядерный взрыв».

Данила скользнул в помещение и пояснил:

– Жакан, говорю. Пуля из охотничьего ружья. Судя по размеру – двенадцатый калибр.

Он сел, привалившись спиной к стене. Пуля, разбившая окно, вошла в потолок под таким крутым углом, что можно было с уверенностью предположить, что стрелявший стоял близко к зданию – и, следовательно, прицелиться ни в кого из находившихся на третьем этаже не мог. Так, бабахнул наугад, для острастки.

Пуля ударилась в бетон и раскрылась, как цветок. Или, точнее, как нож мясорубки. Страшно было даже представить, что могла наделать такая штука, попади она в живую плоть. Фарш и осколки костей…

– Еще и надрезанная, – прокомментировал Данила. – Дум-дум. Сволочи!

– Кто – сволочи? – шепотом уточнил Прянин. – Кто в нас стрелял?

– Пока не знаю. Но кажется, мы это скоро выясним.

Грядущая перестрелка не вызвала привычного выброса адреналина. Ну, перестрелка. И что, волноваться теперь? Или Данила просто чертовски устал. Последняя пара дней выдалась крайне насыщенной.

Но – пора заняться делом. Перестрелка, или, по-научному, огневой контакт, подразумевает ведение огня из огнестрельного оружия с обеих сторон. А иначе это уже не перестрелка, а расстрел безоружных.

Для ведения огня в распоряжении Данилы был пистолет «стриж» с двумя патронами.

И все.

Особо не повоюешь. Хватит, разве что застрелиться. Одну пулю – себе, вторую – Доценту. Даже Маугли не достанется…

– Кстати, а где Маугли? – вспомнил Данила.

– Не знаю, – завертел головой Прянин. – Исчез. Они это умеют, исчезать и появляться беззвучно.

Смылся лягушонок. На втором этаже он еще был, а теперь – нет его. Ладно, Маугли – местный, он не пропадет. Спасибо, хоть подлатал…

На улице громыхнул еще один выстрел, и где-то в здании тренькнуло разбитое окно.

Ну вот, как есть – наугад палят. Спрашивается, зачем?.. Какой смысл лупить из охотничьего ружья по НИИ, да еще в потемках, при неверном мерцании Московского сияния?

– Мне кажется, – сказал Прянин дрожащим голосом, – это что-то вроде психической атаки. Ну, вроде как артподготовка, если я не путаю термин…

– Сейчас посмотрим, – ответил Данила и встал.

Прижавшись к стене, он рукой с оружием уперся в откос окна и стал ждать третьего выстрела. Стрелять на вспышку, конечно, та еще лотерея, но чем черт не шутит.

Но третьего выстрела не последовало.

– Внимание! – хрипло каркнул усиленный мегафоном голос. – Внимание! Вы окружены! Сдавайте оружие и выходите по одному!

Небо над НИИ загадочно мерцало лилово-фиолетовым, лес вдалеке колыхался темной громадой, и над этим сюрреалистическим пейзажем опять прогремело:

– Повторяю! Вы окружены! Сопротивление бесполезно!

– Полиция, что ли?.. – ошарашенно пробормотал Данила. – Или МАС?

– Нет-нет-нет! – быстро проговорил Прянин. – Это Андрон! Поп Андроний! Я узнал его голос! Боже мой, боже мой… Все пропало, он нас догнал… Что же теперь будет?!

– Разберемся, – успокоил его Астрахан.

– Ты не понимаешь! Он же пришел мстить за сына!

«А хоть за внука», – хотелось ответить Даниле, но он промолчал. Как на месте Андрония поступил бы любой нормальный человек, собираясь захватить группу людей, засевших в НИИ? Выставил бы оцепление – раз. Перекрыл бы входы и выходы – два. И послал бы внутрь штурмовую группу, а лучше паруе – три. И взяли бы Астрахана с Пряниным тепленькими.

А он что учудил? Сначала по окнам стал палить, потом провел психическую атаку. Вывод: или Андроний окончательно спятил, или у него меньше людей и ресурсов, чем он хочет показать.

Впрочем, у самого Данилы с людьми и боеприпасами еще печальнее. Прянин не боец, Маугли смылся, арсенал – два патрона и нож… Единственный выход: заманить людей Андрония в здание, заставить их рассредоточиться, а потом убирать по одному, и желательно – тихо.

Слишком оптимистичный план.

Самонадеянный, можно даже сказать. Но другого-то нет…

– Последний раз повторяю! – надрывался мегафон. – Сдавайтесь! Выходите с поднятыми руками! Сопротивление бесполезно!

Судя по эху, источник рявканья располагался в зарослях ненадежного кустарника – бурого, словно законсервированного Глубью. И когда ночное небо в очередной раз озарилось сиреневым сполохом, Данила, скрепя сердце, – страшно не хотелось тратить впустую патрон – выстрелил из «стрижа» на звук.

Тут же в ответ бахнули из двустволки, рядом с хрустальным звоном осыпалось еще одно окно.

– А ты приди и возьми меня, поп! – крикнул Данила, меняя диспозицию. – Если смелости хватит!

– Астрахан! – голос в мегафоне стал замогильно-серьезным. – Хватит крови, Астрахан! Сдавайся. Я прощаю тебя. Я дам тебе возможность искупить грех человекоубийства. С тобой же люди, Астрахан. Не губи их. Мне нужен только ты.

– Тонкий расчет, – проговорил сжавшийся в комок Прянин. – Он хочет, чтобы вас выдали. Андроний – опытный психолог.

– Ну-ну, – хмыкнул Данила, наблюдая, как от кустов отделились тени и короткими перебежками устремились к НИИ. Раз, два, три… и четыре. Как и следовало ожидать. Ну и с Андронием осталось еще человека два от силы.

Всего получается семеро. Каким бы опытным психологом ни был отец Андроний, а заставить своих людей пойти к самой Глуби большой толпой ему не удалось. Вот и славно.

У противника количественное преимущество в семь раз, если не считать боевыми единицами Прянина и Маугли. Ничего, бывало и хуже. На стороне Данилы – ночь и знание внутренней архитектуры НИИ. Осталось придумать, как бы их еще рассеять… Если они проходили хотя бы базовую подготовку, будут работать парами. Если нет – попрутся прочесывать этажи поодиночке. Ну да это скоро выяснится.

– Сиди здесь, – приказал Астрахан доценту, – и не отсвечивай. Я – на разведку.

– Х-хорошо… – промямлил Прянин. – А что мне делать, если меня найдут?

– Сдаваться, что еще…

Оставив Доцента размышлять над перспективой возвращения к Андронию (судя по выражению лица, Прянина такое будущее не очень вдохновляло, чтобы не сказать – пугало), Астрахан покинул комнату и «боевым шагом», ставя ногу с пятки на носок и двигаясь на полусогнутых ногах так, чтобы тело не раскачивалось в такт движению.

Руки – перед собой, на уровне лица. Правая, с пистолетом, согнута в локте, запястье зафиксировано. Левая, с ножом, прижата к правой так, чтобы тыльные стороны запястий соприкасались. Слегка модифицированная стойка Уивера, она же – стойка Харриса для работы с фонарем. Только вместо фонаря – нож…

Вниз по лестнице. Замереть на повороте. Прислушаться.

Голоса. Мужские. Поправка – один мужской, второй – юношеский, ломающийся. Враги о чем-то спорили, стараясь говорить потише.

Это первая пара. Где вторая?

Данила попытался вспомнить расположение лестниц в НИИ. От центрального входа – одна парадная на второй этаж, там – разветвление на два крыла, и, кроме центральной, есть еще две боковых, где любят курить младшие научные сотрудники. Плюс лифты, но они не работают. Можно, конечно, ножом разжать двери лифтовой шахты и спуститься вниз по тросам, но: во-первых, неизвестно, в каком состоянии эти тросы и между какими этажами замерли кабины лифтов, а во-вторых, такие фокусы Прянину вряд ли под силу.

Пора переходить к силовому решению проблемы.

Был соблазн застукать говорунов врасплох, одного застрелить, а второго убрать ножом – вполне реально, если подсуетиться, но на выстрел прибежит вторая пара. И не факт, что Данила успеет подобрать трофейное оружие и достойно встретить новых противников. А получить жакан в брюхо очень не хотелось, тут никакие травки Маугли не помогут.

Значит, будем искать вторую пару. По логике, враги должны были разделиться на втором этаже и пойти в другое крыло, чтобы на третьем прочесать все помещения методом «крест-накрест». Сам Данила так бы и поступил.

Логика не подвела: вторая пара андроновцев (Данила мысленно окрестил их «андроидами» и даже нашел в себе силы улыбнуться) двигалась навстречу первой от боковой лестницы. Шли молча, только сопели в четыре дырки да побрякивали снаряжением.

Вот к чему приводит несоблюдение совершенно детского правила: прежде чем выполнять задание, попрыгай, не бренчит ли что…

А еще от второй пары несло сивушным перегаром. Ай да бойцы, ай да андроиды!..

Данила выскочил им навстречу из-за угла, поймал на мушку первый силуэт. Выстрел. «Стриж» привычно дернулся, затвор встал на задержку. Астрахан нажал на защелку магазина и, когда тот брякнулся на пол, пнул его в сторону второго мужика, судорожно дергающего затвор помпы. Пустой магазин с металлическим звяканьем полетел по полу.

– Граната! – заорал мужик, отмахиваясь заклинившим ружьем, как от мошкары.

За выигранную секунду Данила успел сократить дистанцию и, поднырнув под ружье, врезал пустым «стрижом» мужику в лицо. Мужик «поплыл», и Данила дважды пырнул его ножом – в шею и в бок.

Бросив пустой «стриж», Астрахан подхватил ружье из ослабевших рук убитого противника и ощупал казенник. Так и есть, перекосило патрон. Ружье оказалось турецким «хатсаном» – клоном легендарного «Ремингтона-870», а турки всегда славились низким качеством стволов.

Но времени любоваться оружием не было: на этаже затопали. Второй мужик и подросток, с которым он пререкался, спешили на звук выстрелов. Гостям надо было организовать достойную встречу.

Тихо матерясь, Данила выцарапал перекосивший патрон (еще и картонный! Мама дорогая, раритет-то какой! Хотя – ну да, конечно, они же их наверняка сами набивают), передернул цевье, упал на колено и прицелился.

Постепенно замедляющиеся шаги доносились уже из коридора.

Если в патроне жакан – первого свалит точно. Если картечь – может зацепить обоих. Непонятно, что лучше.

– Стой! – прогудел кто-то за углом, и топот тут же оборвался. – Не входи!

– Да я, да я его щас! – запальчиво выкрикнул подросток. – Он же Матвеича грохнул, сука!

– То ли ты его, то ли он тебя, – рассудительно проговорил тот, что постарше. – Погодь.

Данила вздохнул. Страшно не хотелось убивать. Ведь, судя по голосу, пацан совсем еще – и наверняка с батей вместе. В мясорубке боя начинаешь забывать, что противник твой, которого ты так лихо завалил ножом, – не просто противник, а Матвеич, живой человек (хоть и долбанутый на всю голову проповедями Андрония), и у него есть родня, друзья, те, кто будет по нему убиваться и рыдать… В какой-то момент перестаешь об этом думать и начинаешь воспринимать противников просто как мишени: продырявил одну – стреляй по следующей.

А тут – пацан с батей. И умирать, естественно, не хотят.

Андрония бы, падлу, завалить. Чтобы не гнал пацанов на убой ради своих суеверий.

– Эй, мужики! – крикнул Данила. – Валите отсюда, а? Я вас не трону. Мне просто уйти надо. Разойдемся миром?

– Миром?! – взвился подросток. – Да ты! Да я тебя! Сучара, ты ж Матвеича завалил! Валик, давай тротил, ща мы его…

Тротил… Твою ж дивизию! Вот и проявляй после этого гуманизм.

За углом раздался сухой стук, металлически брякнуло выпавшее оружие, а следом кто-то свалился на пол.

– Эй, ты, там! – прогудел невидимый союзник. – Не стреляй.

– Угу, – промычал Данила, не до конца понимая, что произошло. – Жду тротила…

«Кинут шашку – нырну в окно, – решил он для себя. – И по фиг, что третий этаж. За карниз зацеплюсь, потом упаду в кусты, они там большие, мягкие…»

– Да не боись ты, – успокоили его. – Я его того… вырубил Степку-то. Полчасика полежит, потом оклемается. У меня рука тяжелая.

– А на хрена?

– Я это… В общем, с тобой уйти хочу. Невмоготу мне с Андроном жить.

Перебежчик? Ну, вполне может быть…

– Выходи с поднятыми руками. Оружие оставь.

Из-за угла показался крепкий мужик лет сорока, с косматой бородой и свалявшимися волосами. В его огромных круглых глазах отражалось Московское сияние. Одет он был в рубаху-вышиванку с орнаментом, поверх которого дико и нелепо смотрелся американский разгрузочный жилет и охотничий кожаный патронташ. В поднятых руках мужик держал толовую шашку и детонатор – отдельно.

– Хотел бы тебя грохнуть – грохнул бы, – объяснил Валик, протягивая взрывчатку Астрахану. – А так, с тобой уйти хочу. Надоел мне Сектор. Мочи больше нет. Возьмешь?

В этот момент черная тень выскочила из-за угла и ловко вспрыгнула на спину мужику. От неожиданности тот выронил шашку, детонатор и коротко матюгнулся. Тень вцепилась ему в загривок, блеснул острый осколок стекла, как раз под бородой, возле сонной артерии…

– Маугли, стой! – гаркнул Данила. – Не сметь! Отпусти его!

Маугли, яростно ощерив зубы, что-то прошипел, но все же послушался, спрыгнув со спины мужика.

– Это что за чертовщина? – ошарашенно спросил андроид, потирая шею и опасливо разглядывая Маугли.

– Это свои, – успокоил его Данила.

– Ни хрена ж себе свои! Он мне чуть горло не перерезал…

– Я нашел выход, – заявил Маугли гордо. – В подвале. Там есть туннель. Сухой. Ну, чуть-чуть мокрый. Ведет за ограду. Можно уйти под землей.

– Так, – сказал Данила. – Молодец. Хвалю. Веди сюда Прянина… Говорящего, – поправился он, – и будем уходить. Сколько у Андрония осталось людей? – спросил он у мужика. – Да, и зовут тебя как?

– Валик, – ответил тот, оглаживая бороду. – У Андрония еще трое.

Данила прищурился. Всего-то? А не сходить ли обратно к трансформаторной будке и не решить ли проблему Андрония раз и навсегда?

– Пацаны вроде Степки, – добавил Валик, и Данила досадливо сплюнул.

Желание пощупать кадык Андрония ребром ладони в его душе только окрепло, но не валить же трех пацанов? Подождет Андроний следующего раза. Тет-а-тет, как говорится.

– Здравствуйте! – вежливо сказал Прянин, заходя в комнату. Маугли тенью следовал за ним. – Валик, если не ошибаюсь?

– Профессор? – удивился мужик. – Живой? А я-то думал, грешным делом, что каюк тебе. Везучий ты, однако…

– Ну что вы, что вы… – засмущался Прянин. – Я и жив-то только благодаря Даниле!

– Ну, значитца, не ошибся я, – сделал вывод Валик. – Ежели ты, Данила, Доцента спас, то и я с тобой не пропаду.

«Мне бы твою уверенность», – подумал Астрахан с тоской и сказал:

– Валик, ты оружие бывших товарищей подбери.

Валик с воодушевлением кивнул и исчез за дверью, а вернулся обвешанный патронташами, с двумя обрезами, АК и тротиловыми шашками. Автомат Данила отобрал, осмотрел и кивнул с удовлетворением; тротил Валик сунул в заплечный мешок, приговаривая:

– Вещь полезная, пригодится.

Подождав, пока бывший андроид управится с трофеями, Данила скомандовал:

– А теперь, Маугли, веди в свой туннель!

Туннель, видимо, предназначался для экстренной эвакуации сотрудников – высокий, метра два, совершенно темный. К счастью, у Валика нашелся тусклый фонарик – на полу протянулась многорукая тень.

Не прошло и пяти минут, как впереди замаячил серый квадрат выхода с узором черных ветвей. Покидая туннель, Данила зацепил ветви, поросшие серебристым лишайником, – они рассыпались от прикосновения.

На выходе валялся труп – целый, в камуфляже, на открытых участках его тела рос лишайник. Значит, погиб этот человек давно. Странно, что вырвиглотки побрезговали. Пинать его, чтобы посмотреть, рассыплется он или нет, Данила побрезговал.

Переливы на светлеющем небе поблекли, но все равно оно казалось потусторонним и напоминало огромный колпак. Прянин, нервно теребя рукав, заговорил:

– Не нравится мне все это. Куда пойдем, Данила?

Тот остановился, нахмурившись, поглядел влево, вправо. Потом вперед.

– Где, говоришь, твой Картограф обитает?

Прянин махнул на восток:

– Талдом там. Но я не до конца уверен, что Картограф вообще есть. А даже если есть, не факт, что он в Талдоме, точнее, в поселке Северный рядом с городом. Очень вероятно, что мы Картографа не найдем.

– Все равно выбор невелик. Если он способен провести в Глубь по этим тропам, или как их там, складкам… Короче, вы со мной идете или нет?

– Идем, – согласился Прянин, почти не раздумывая. – А ты, Валик?

– Мне бы к людям добраться, – развел руками тот. – А потом в Тверь. Один я пропаду, так что пока буду с вами, а там поглядим.

Данила зашагал по лишайнику в лес, бросив напоследок:

– Ну значит, веди, Доцент, в этот Талдом, к Картографу.

Глава 2

Данила вспоминал карту: от Дубны до Талдома километров сорок – пятьдесят, то есть десять часов ходу, но это Сектор, и неизвестно, какие он приготовил сюрпризы. Осталось надеяться, что Маугли проведет…

Увы, вскоре выяснилось, что мальчишка сам здесь впервые: его ареал обитания – Дубна и окрестности. Хотя в Секторе он свой, то есть передвигаться ему тут легче, чем даже самому опытному проводнику.

Да и Данила теперь был своим – он чуял искажения лучше многих других.

Сначала двигались на юго-восток по присыпанной хвоей трассе, вглядываясь в поржавевшие знаки и ища ориентиры. Быстро идти не получалось: несколько раз сворачивали, обходя искажения, прятались от хренозавра на брошенной заправке, а проклятая тварь топала рядом.

Миновали несколько брошенных деревень – Ольховик, Темпы и Полуденовку, отыскали указатель «Талдом» и свернули на восток.

Если на трассе до перекрестка на Дубну еще встречались следы присутствия человека – то окурок, то сигаретная пачка, то пакет целлофановый, – дорогу на Талдом следопыты обходили стороной. Вспомнился Дмитров, и появилось смутное предчувствие опасности, будто ее разлили в воздухе. Похоже, ее ощутил даже Прянин: разинув рот, завертел головой.

Не искажение, точно, – сами места, как следопыты говорят, гиблые. Данила слышал, пару лет назад тут была перевалочная база вольных, которая очень быстро накрылась то ли бродячей аномалией, то ли врагами… то ли лешими. Про этих последних рассказывали всякое, и в большую часть баек Данила не верил, но что лешие – необычные люди, то ли секта, то ли особый клан следопытов – действительно существуют, было установленным фактом. Люди меняются от биотина, может, и лешие эти – измененные, как Маугли?

Еще до появления Сектора места здесь были гнилые, а теперь и подавно. Брошенные деревни, что попадались на пути, приходилось огибать окольными путями. Маугли все чаще останавливался и велел пережидать. Прянин крепился, хотя был бледен и казалось, что он держится из последних сил.

Перегавкивались вдалеке то ли псы, то ли твари Сектора, да ветер свистел в провисших проводах ЛЭП, вдоль которой и шли, – здесь пролесок не такой густой. Данила следовал за проводником сосредоточенно, молча, принюхиваясь и прислушиваясь к Сектору. Главное – не останавливаться. Его так часто предавали, что пора бы уже привыкнуть, он не раз терял смысл жизни и придумывал его себе заново, но все последнее время в его судьбу активно вмешивался Сектор. Да что там говорить – мир вращался вокруг Сектора, а сейчас представилась возможность во всем разобраться. Хватит быть футбольным мячом, который туда-сюда гоняют по полю, пора становиться главным судьей на мачте под названием «моя жизнь».

Небо начало затягивать тучами – странными, зловещими, как и все в Секторе. Тучи неслись по небу с бешеной скоростью, хотя ветер стих и воцарилось беззвучие. Маугли то и дело задирал голову и таращился на тучи, но молчал, а его никто не спрашивал. Когда тучи начали пикировать вниз, превращаясь в необычайно плотный туман, Прянин не удержался, взмахнул рукой и поинтересовался:

– Я искренне надеюсь, что нам ничто не будет угрожать.

– Не страшно, – ответил Маугли. – Просто идите за мной.

Данила вспомнил путеводитель и заподозрил, что группа попала в искажение «бродила», но раз на проводника она не действует, значит, опасаться нечего. А вот будь Маугли обычным проводником, день-другой пришлось бы бесцельно шарахаться по Сектору.

– Не нравится мне это, – проворчал Валик. На его бороде повисли мелкие капли, он косился на Маугли – не доверял бесовому отродью.

Трудно было представить, что творится в лохматой голове беглеца из секты Андрония. Все-таки нормальный человек не попрется добровольно в самое сердце Сектора и не попадет под влияние сумасшедшего проповедника.

Туман оседал все ниже, и теперь невозможно было рассмотреть ничего уже в трех метрах. Сосновые стволы выплывали из белесого марева черными колоннами, кусты появлялись неожиданно, хватали за одежду: не ходи туда, путник, там хуже, там страшнее. Словно сам Сектор пытался остановить их. Одно он упустил из виду: эти люди были возле Глуби, и теперь им мелочи типа «бродилы» нипочем.

Щелкали чупакабры, следующие за группой вот уже несколько часов, подбирались близко – Данила иногда замечал их темные спины. Хрустела хвоя под ногами, сопел Валик, видимо недовольный тем, что променял шило на мыло.

– Я так никогда из Сектора не выйду – все на север да на север! – пробасил он возмущенно.

– Ты слышал: мы в Талдом идем.

– Знаю я! Но не хочу теперь туда идти! – Валик остановился и осенил себя крестным знамением.

– Что, демоны там? – насмешливо проговорил Данила, перелезая через огромную, в три обхвата, поваленную сосну. Чертыхнулся, вымазавшись смолой. – Так чего ж Андроний их не изгнал?

Валик обиженно засопел. Из-за него остановилась вся группа: Данила с Маугли перелезли дерево, Прянин и бывший андроид остались за ним. Мужик сказал:

– Смейтесь-смейтесь! Лешие там, слыхал о них? Они хуже хамелеонов, и человечину жрут. Посмотрю, как ты запоешь, когда они тебя жарить начнут!

– Маугли, – заговорил Прянин, – а ты слышал о леших?

Мальчишка мотнул головой, Данила уточнил:

– Должен был слышать. Они как люди, только странные. Маугли, ну, вспоминай. Они раньше возле Глуби водились.

Маугли почесал голову:

– Были, давно. Солнца боялись. Не как вы, не как мы. Чужие, и с ними ревун. Они брали наших, редко, потом ушли. Говорили непонятно.

– Ревун? – переспросил Данила, но Маугли промолчал.

Прянин, с трудом преодолевая преграду, тоже задал вопрос:

– И зачем им были нужны ваши?

Маугли дернул худым плечом – не знаю, но Прянина его ответ не удовлетворил:

– То есть ты утверждаешь, что они разговаривали на чужом языке?

И тут Валика прорвало:

– Вы слышали, да? Дальше я не пойду! Вы как хотите, а я назад. Уж лучше к Андронию, пусть выпорет и в яму посадит, но к лешим в логово – ни за что!

– Маугли, а что за ревун? – продолжал допрос Прянин. Глаза Доцента загорелись, он будто сразу помолодел на десять лет.

Мальчишка глянул на него и пожал плечами. Прянин громко вздохнул, сообразив, что больше информации не вытянет.

– Вы слышали? – не унимался Валик. – Я дальше не иду и вам не советую.

Данила уселся на сырую траву, потянулся к карману штанов, с сожалением вспомнил, что сигареты кончились, и проговорил:

– У тебя выбора нет: или ты с нами, или ты труп. Ты ж Сектор не чувствуешь… Считаю до пяти, и мы идем дальше, а ты – как хочешь. Только патроны оставь и тротил. Все равно не спасет, когда будешь в микроволновке жариться или в гравицапе тебя расплющит. И раз, и два…

Валик не выдержал на «четырех», выругался, перелез через ствол и развел руками:

– Жить хочется…

Засветло до Талдома добраться не получилось. Туман рассеялся, но тревога лишь усилилась. Казалось, будто кто-то идет следом и дышит в затылок. Данила понимал, что это дыхание Сектора, но все равно вглядывался в еловые лапы, что сомкнулись под самым небом. Валик совсем извелся: ткни в спину – заорет, даже Маугли занервничал.

– Пора бы убежище искать, – в десятый раз напомнил Валик.

Его реплику проигнорировали: вот уже несколько часов они плелись по дороге, на которую наступал лес, – ни заправки тебе, ни поселка. Корни вздыбили асфальт, под опавшей хвоей трудно было разобрать, здесь ли дорога. Память подсказывала Даниле, что скоро уже будут пригородные поселки.

Еще пять минут ходьбы – и сосны разомкнут ветви над головой и расползутся черные тени… Но тут хрустнула ветка. Прянин, идущий за Данилой, ойкнул, Валик выругался, Данила прицелился в сгущающуюся черноту, где – он точно ощущал! – скрывался враг. Не вырвиглотка, не хренозавр. Кто-то хитрый и опасный. Хамелеон? Ходячий мертвец? Последнее ему нравилось меньше всего: представлялся Момент – серолицый, с глазами, затянутыми белой пленкой. Учуял друга и крадется, чтобы отомстить за свою смерть.

Мышцы напряглись, палец, лежащий на спусковом крючке, вспотел. Идущий впереди Маугли, вцепившись в свою палку-копье, всматривался в присыпанную хвоей землю – искал следы. В затылок сопел Прянин, Валик замыкал. Данила остановился, чтобы стать в конец колонны. Валик кивнул ему благодарно, его перекошенное ужасом лицо блестело от пота.

Лес все не заканчивался, ощущение опасности усилилось. Если ночь настигнет в лесу – хана.

Дорога закончилась внезапно: впереди колыхался камыш. Валик издал придушенный всхлип и схватился за бороду. Данила скомандовал:

– В обход! И пошевеливаемся.

Пока обходили болото, промочили ноги. Если бы это было обычное подмосковное болото, налетел бы гнус. Здесь же его не было – тревожный знак.

– Мы, случайно, в «бродилу» не вляпались? – прохрипел Прянин.

Скрипнув зубами, Данила рявкнул:

– Нет!

Теперь он шел первым. Еще несколько шагов. Раздвинуть камыш… И снова заросли. Не сдаваться! В болоте что-то застонало, захохотало. Или сбились с пути? Дорогу пожрало болото, где север, где юг – не понятно.

Над сероватыми в сумерках листьями мелькнула красная крыша. Спасение или мираж? Данила устремился вперед.

Действительно – дом, утонувший в болоте по самые окна, оплетенный похожей на вьюнок травой. За крайним домом виднелся еще один. Деревня! Осталось найти более-менее сухое место.

Пока пробирались в середину деревни, выяснили, что вьюнок реагирует на движение, как лоза, – лучше к нему не приближаться.

К счастью, вторая часть поселения стояла на сухой почве. Правда, дома потемнели и местами растеряли штукатурку.

Ночевать решили в длинном двухэтажном доме со ставнями. Прежде чем захлопнуть их, Данила обыскал дом и обнаружил пустую керосинку, огарок свечи и на полке в кухне – ржавые банки с консервами. Желудок тотчас заурчал.

Когда с трудом закрыли распухшие от сырости ставни и входную дверь – надежную, железную, уселись в кухне, возле огромной русской печи. Данила с третьего раза поджег свечу и разложил на покосившемся столе консервы. Лицо Прянина, озаренное огненными бликами, вытянулось, глаза загорелись:

– Я готов умереть ради человеческой пищи. Пусть я отравлюсь, но умру сытым!

Данила молча вогнал нож в первую консерву. Этикетка истлела, и невозможно было понять, что внутри. Это оказалось зеленоватой, совершенно тухлой кабачковой икрой. Во второй тоже была икра, а вот в третьей, большой, – гречка с тушенкой, на вид съедобная. Прянин потянулся к ней ржавой ложкой, найденной тут же, Данила же отложил ложку и вцепился в автомат: под окнами кто-то ходил и фыркал. Кто-то небольшой, с человека размером.

Валик, уплетающий кашу за обе щеки, замер с открытым ртом – тоже услышал шаги и потянулся за обрезом. Маугли едой не интересовался – свернулся на полу калачиком и засопел. Прянин же так интенсивно работал челюстями, что ничего не видел и не слышал.

Тварь нападать не спешила: поохала, повздыхала и пошла себе дальше. Данила приступил к трапезе, зажав автомат между колен. Чтобы разрядить атмосферу, Валик зашептал:

– О, гречка с тушеночкой! Нам такое часто в интернате давали, а потом в детском доме, вот. Прям эта, как ее… Ну, воспоминание это…

– Ностальгия, – подсказал Прянин.

– Точно! – Валик сунул ложку в стремительно пустеющую банку.

– Так ты детдомовский? – приличия ради поддержал беседу Прянин.

– Ага. Мамку не помню почти. Сначала на улице жили, потом меня тетка забрала в Москву, и опять на улице жил, а потом детдом. Там было хорошо, сытно, но тоскливо. Другие убегали, а я жил…

Данила вскрыл ножом следующую банку, где – о счастье! – тоже была тушенка. Валик облизнул ложку и продолжил:

– Опосля детдома я на водителя пошел. Выучился, на работу устроился грузы возить, и тут приходит ко мне дама – вся такая возвышенная, в шляпке, но видно, что или пьет, или еще что, и ко мне: прости, сынок, и все такое… – Валик смолк, будто забыл, что хотел сказать.

– Простил? – спросил Прянин.

– Простил. И в Сектор ушел. Мне Сектор был и мамкой, и папкой, а вот отец Андроний – не отец никакой. Скот он, вот! И вообще, мне тут надоело. Хочу от пуза налопаться – и в душ!

Данила прожевал и покосился на Валика: огромный ребенок – простой как валенок, доверчивый, недолюбленный и недоласканный в детстве. Как и большинство обитателей Сектора, здесь он ищет смысл жизни и себя. Если тебе нет места в цивиле, никто там тебя не ждет, всегда можно вернуться сюда, в Сектор. Даниле же Сектор стал не то что поперек горла – поперек жизни. Но сможет ли теперь просто уйти отсюда? Он чуял искажения и не был уверен, что Сектор его отпустит.

– Значит, так, – скомандовал он. – Спим по очереди. Я первый на дежурстве. Потом – Доцент, затем – Валик. Выдвигаемся на рассвете, до Талдома недалеко.

– Нам в Северный, – уточнил Прянин. – Это еще час ходу от Талдома. Ну, два, максимум.

– По койкам! – Данила повысил голос на полтона.

Все смолкли. Прянин принес отсыревший матрас, Валик – воняющее цвелью одеяло, застелили печь и улеглись. Данила загасил свечу, и кухня погрузилась во мрак. Валик тотчас вырубился и басовито захрапел. Пришлось его будить – не было слышно, что происходит на улице, и враг мог подкрасться незамеченным.

Некоторое время Валик чуть слышно сопел, но вскоре снова захрапел так, что на столе задребезжали консервные банки. Данила выругался, встал и направился его будить.

На самом деле этот дом – сомнительное убежище: стены спасут от чупакабр и вырвиглоток, но вряд ли устоят при натиске хренозавра.

Нащупав печь, Данила поднял руку, чтобы толкнуть Валика, и тут услышал звук. В нем была тоска улетающей журавлиной стаи, боль матери, зовущей потерянное дитя, отчаянье одинокого существа, последнего из своего рода. Он звал, проникая в каждую клетку тела, вибрировал и увлекал туда, где любят и ждут – именно тебя. Глубокий, переливающийся множеством тонов, человеческий и совершенно чуждый. Данила знал: это кричит не искажение, а живое существо, бесконечно странное, чуждое…

Застонал, заворочался Валик, раздался шлепок – то ли он, то ли Прянин спрыгнул на пол и потопал к двери. Загрохотало, завизжал Маугли – на него наступили. Данила и сам хотел идти на зов: тот, кто кричал, ждал его и любил.

В зов фальшивой нотой ворвался тонкий крик Маугли:

– Это ревун, не слушать!

Но Данила хотел слушать, хотел купаться в звуке, стать им. Он шагнул вперед, еще и еще, пока не уперся щекой в стену. Это немного его охладило, и Астрахан титаническим усилием воли зажал уши. Рядом рыдал Прянин, в поисках выхода бился о стену Валик, шипел Маугли.

Когда звук оборвался, Данила оперся спиной о стену и съехал на пол. Он был пуст – ни мыслей, ни чувств, одно желание – снова услышать ревуна. Валик растянулся на полу, всхлипывая, рядом причитал Прянин:

– Что это еще такое? Это ужасно!

– Ревун, – ответил Маугли. – Его нельзя слушать, он забирает.

Валик простонал:

– Я ж говорил: живым мы отсюда не уйдем!

Данила спросил:

– Маугли, это искажение такое? Заманивает голосом?

– Нет, – Данила представил, как в абсолютной темноте Маугли мотает головой. – Он живой. Мы его боялись – ныряли. Если нырнуть – безопасно. Если заткнуть уши – безопасно.

Астрахан продолжил:

– Я за то, чтобы пойти в Северный, минуя Талдом. Не хочется встречаться с тем, кто кричит. Судя по силе голоса, оно огромно. Маугли, кто-нибудь видел ревуна?

– Не.

– Можно я не пойду, а подожду здесь? – прохрипел Валик.

– Если сможешь в одиночку выстоять, то да, – сказал Данила. – Все, спать!

Дежурил Данила, пока не начали слипаться глаза. Он чувствовал время – прошло часа четыре. За окном шелестел, стонал и скрипел лес. Сначала Астрахан с тревогой вслушивался в звуки, теперь же они его убаюкивали.

Когда Прянин его сменил, Данила улегся рядом с посапывающим Валиком и тотчас отрубился.

Проснулся он от головной боли. Открыл глаза: на нем сидел Маугли, дергая его за плечо. Данила столкнул мальчишку, вскочил, завертел головой.

И снова услышал зов.

Попятился, упершись спиной в стенку, заткнул уши. Спасибо лягушонку – если бы не он, брел бы сейчас Данила по болотам, потеряв себя.

Он разрывался: одна его часть стремилась на зов, вторая упиралась руками, ногами и затыкала уши. Дверь была распахнута, и в кухню заползал серый рассвет. Прянин с удивлением смотрел на Данилу и Маугли, Валика в комнате не было.

Ревун смолк. Только сейчас Данила понял природу опасности, разлитой в воздухе, – во всем виноват ревун. В то, что ревун – это живое существо, он не верил, а вот на искажение типа призрака было похоже. Призрак, сильнее обычного в сотни раз…

Нет, Маугли говорил, что ревун был с лешими. Они жили возле Глуби, потом мигрировали сюда и ревуна забрали, так что не исключено, что он – сувенир неизвестной аномалии. Как бы то ни было, он опасен, и лучше держаться подальше от Талдома.

– Где наш друг? – проговорил пришедший в себя Прянин.

И правда, где Валик? Данила глянул на распахнутую дверь, выругался и рванул на улицу.

Сумерки понемногу рассеивались, над соснами, возвышающимися над домами черной стеной, светлело небо. Шелестел камыш, что-то протяжно, совершенно не по-земному, ухало в лесу. Следом за Данилой выскочил Маугли, пригнулся и принялся исследовать землю возле дома. Данила и сам видел следы Валика, впечатавшиеся во влажную землю. На проселочной дороге, поросшей мхом, следы обрывались, словно грузный мужчина взлетел или под землю провалился. Жаль мужика, он подкупал своей простотой и искренностью. Данила уже мысленно попрощался с ним, но Маугли издал воинственный клич и крикнул из-за дома:

– Говорящий! Следы!

Данила обежал дом, миновал прогнившую сеть-рабицу и оказался на мшистой поляне, образовавшейся на месте соседнего огорода. Маугли указывал на примятую осоку и пританцовывал от нетерпения, Астрахан сел на корточки возле него: следы Валика тут заканчивались. По-видимому, когда смолк ревун, бывший андроид пришел в себя, но кто-то напал на него – на примятой осоке явно боролись, – а потом уволок в направлении Талдома. Крови не было, значит, это не зверь… Хотя, почему – не зверь? Может, огромное нечто утащило Валненсия, чтобы кормить детенышей? Во всяком случае, он еще жив и ему нужно помочь. Надо получше поискать следы врагов.

К сожалению, неведомые твари следов не оставляли. Или настолько умело двигались по мху, или летали – чем Сектор не шутит? И Маугли, и Данила обследовали поляну, но пока безрезультатно. Данила двинулся к соседнему дому и обнаружил лужу. В грязи виднелся отпечаток подошвы без рисунка и каблука. Значит, на Валика напали люди – те самые лешие. Уже легче, сразу они его не съедят. Надо андроида-ренегата вызволять.

Прянин согласился идти с Данилой – уж очень ему было интересно, что это за лешие такие, Маугли пошел вслед за Говорящим. Обходя заболоченные участки, Астрахан думал о том, что правильно сделал, немного раньше отобрав у Валика вещмешок с тротилом.

Следы стали появляться чаще – враги перестали осторожничать. Судя по тому, что на подошвах врагов не было рисунка, они носили самодельные мокасины. Значит, скорее всего, с внешним миром они почти не контактировали. Воображение Данилы нарисовало еще одну секту – сатанистов, кормящих своего карманного демона-ревуна вольными следопытами.

Астрахан усомнился в человеческой природе врагов, когда увидел следы в «паранойке». По идее, они должны были разбежаться или перебить друг друга – Данила помнил, как действует паранойка. Но похоже, враги прошли ее насквозь безо всяких последствий, а на Валика, который без сознания, она не подействовала.

Шли лесом. Чем дальше продвигались на восток, тем больше встречалось заболоченных участков. Огромные сосны здесь стояли черным скелетами, покрытыми мхом до середины ствола. Мох был странным – буровато-зеленым, с красными нитями, похожими на усики винограда, и пружинил под ногами. Все чаще стала попадаться лоза. Даниле казалось, что он идет к Глуби, а не к городу, расположенному во втором поясе опасности. Ладно, не Дмитров – и на том спасибо.

Вскоре живой лес закончился, сменившись зеленоватой поляной, утыканной черными остовами сосен. В бурых лужах, окаймленных отраженным ободком рассвета, иногда вздувались пузыри, лопались, источая гнилостный запах, от которого кружилась голова.

Осматриваясь, Данила делал вывод, что лешие – очень странная секта: в окрестностях Талдома отсутствовали привычные следы человека: целлофана, окурков, сигаретных пачек, стреляных гильз. Зато были тропы, похожие на звериные.

Одной из таких троп, по которой предположительно шли враги, они и двинулись. Тропа огибала лужи и вела на северо-восток – в Талдом. В нее, будто в русло реки, вливались другие тропки, и она расширялась.

Между мертвыми соснами замаячили крыши домов. Данила устремился было вперед, но в затылок будто кольнуло: стой! опасность! Точнее – прячься, а то хана! Он обернулся, приложил палец к губам и метнулся к зарослям камыша, где тотчас провалился по колено в мутную жижу. К счастью, это была не топь. Прянин и Маугли тоже засели в камыше.

До них донеслись странные шипящие звуки. Потом меж колышущихся стеблей камыша замаячили силуэты. Двое мужчин шли друг за другом, двигаясь рывками, будто первитиновые наркоманы под дозой, и нелепо двигая руками; на них были куртки под цвет мха, с черными разводами – отличная маскировка. Оба мужчины были обриты наголо. Больше ничего Данила рассмотреть не смог.

Вдруг первый враг булькнул, оба остановились и завертели головами. Ощущение опасности усилилось, появилось чувство, что кто-то пытается проникнуть в мозг. Заметят? Не заметят? Конечно, сумерки, но если присмотреться…

Не заметили, издали странный звук:

– Сышка фыршшш, фыррршкал.

– Мрадёр сышшша, атттт!

Мародер? Так зовут главаря Воли – клана вольных следопытов. Этого Мародера даже хитроумным масовцам все никак не удается извести, хотя главный «вольник» им чем-то сильно досадил и они давно пытаются уничтожить его разными методами. Лешие в разговоре назвали его прозвище, или просто слово похожее? И еще вопрос: что иностранцы делают в Секторе? Да и что это за язык такой странный?

Чужаки исчезли из поля зрения, но Данила не спешил выходить. Странно, что он почувствовал их, как бродячее искажение небольшой площади. Или теперь он в Секторе будет чувствовать любую опасность, в том числе зверье и недружелюбно настроенных людей?

Минут через пять продолжили путь. Больше чужаков не встречалось. Взошло солнце, позолотив замшелые бревна срубов. Данила держался осторожно, шел на цыпочках и все время оглядывался. Но опасности не было, она сконцентрировалась в центре города. Там же, как он чувствовал, был и Валик.

Если окраина Талдома напоминала обычный брошенный город Сектора, то по мере продвижения к центру картина делалась все более фантастичной: все утопало во мху. Буро-зеленый мох покрывал деревянные дома, одевал заборы и мертвые деревья, оплетенные лозой. Лоза реагировала на движение и протягивала щупальца-лианы к людям. Маугли держался, Прянин же вцепился в обрез, как утопающий в соломинку. Напади враг – забудет ведь, что стрелять надо: бросит оружие и прикинется трупом…

Постепенно частные дома сменились двухэтажными бараками, похожими на мшистые холмы с блестящими глазами стекол и покосившимися антеннами. Ни живых деревьев, ни крапивы. Лавочки, киоски – тоже поглощены мхом. Мох мягок, упруг и чужероден.

– Дальше я иду один, на разведку, – проговорил Данила, останавливаясь. – Вы остаетесь тут и ждете меня.

Прянин кивнул и с ужасом огляделся. Данила зашагал к ближайшему холму-двухэтажке и принялся резать мох, чтобы открыть дверь подъезда, приказав:

– Спрячетесь внутри.

– Уши заткнуть, ревуна не слушать, – с важным видом посоветовал Маугли и протянул самодельные беруши из мха.

Как Астрахан и предполагал, мох отогнулся толстым ковром, под которым обнаружилась щербатая полусгнившая дверь. Завизжали петли, и Прянин нырнул внутрь. Поколебавшись, за ним последовал Маугли. Данила разровнял мох, посмотрел издали: словно так и было. Оглядел окрестности, запоминая место, и на цыпочках отправился в центр.

Чем ближе к центру, тем выше дома. Вот и хрущобы, заросшие мхом по третий этаж. Вместо дворов – болота, затянутые багряной ряской. Дорожки – углубления во мху. Шевелится лоза, леших нет. Или есть, просто спрятались и следят за чужаком из черных окон. Спина непроизвольно напряглась. Данила посмотрел вперед и замер: из холма, который раньше был то ли машиной, то ли железным гаражом, торчали колья, украшенные человеческими головами. Было их восемь. Астрахан подошел ближе, рассматривая жертв: все – мужчины, загорелые, будто их пару недель держали на солнце (или коптили после смерти), рты зашиты крупными стежками, глаза выколоты, в глазницах ползают мухи. Больше всего Даниле не понравился новый кол, сочащийся сосновой смолой. Предназначался он, скорее всего, для Валика.

Зачем устраивать показуху? Чтоб следопыты не досаждали? Не по-человески это…

Дальше Данила шел приставным шагом, спиной к замшелым домам. Спину он старался не открывать. Пока никто на пути не встретился – все явно сконцентрировались в центре, откуда доносился стук и лязг. А потом грянул крик – десятки голосов, слитых в один. Имитируя голос ревуна, он торжественно плыл над замершим городом, напоминая одновременно прощальный гудок уплывающего парохода и рыдания плакальщицы.

«Празднуют что-то или… приносят жертву?» Данила заторопился. Пока лешие заняты, можно пройти незамеченным, вот только как освободить Валика? Патронов мало, зато есть тротил, зажигалка и опыт.

На всякий случай Данила зажал в кулаке беруши из мха. Если ревун отзовется на зов, то рассудок может помутиться, как в прошлый раз.

Лешие смолкли, донесся гулкий звук, будто били в огромный тамтам.

Ревун не отозвался – заорал человек. Да так, будто его резали заживо. Валик! Данила побежал быстрее.

В обитаемой части города улицы были очищены ото мха, дома же он покрывал полностью. Валик все еще орал, но вскоре смолк. Впрочем, Данила почему-то был уверен, что мужик еще жив и нуждается в помощи.

Лешие собрались на площади, окруженной высотками: все обритые на лысо, они стояли спиной к Даниле под огромным лоскутным тентом, натянутым между двумя засохшими тополями. Что происходило в центре, Данила за спинами не видел. Пришлось сдавать назад и пробираться в хрущовку, где торопливо резать мох на двери и по лестнице взбираться на последний этаж.

Стекло было заляпано, и он распахнул окно. Под тентом толпились лешие, а посреди площади стояло возвышение, оплетенное то ли лозой, то ли багровыми лианами наподобие плюща. Перед ним был жертвенный алтарь – белый камень, похожий на давильню для винограда. По желобкам к жабьей голове с разинутой пастью текли алые струйки крови. Растянутый веревками Валик не шевелился. На его плечах, бедрах и шее алели порезы. Судя по количеству крови, набежавшей в чашу у жабьей головы, он был мертв. У изголовья жертвенника замер лысый леший – голый по пояс, в широких кожаных шароварах с бахромой. Стоял он опершись о топор, похожий на алебарду. Лучи рассветного солнца сверкали на огромном лезвии.

Данила перевел взгляд с жертвы дикарей обратно на возвышение в центре площади. Оно было… странным. Необычной формы, которую скрадывал мохнатый бледно-зеленый покров. Это и есть ревун? Никаких доказательств нет, но Астрахан почему-то сразу решил: именно так, эта штука – таинственный ревун.

Стоящие под тентом снова принялись имитировать крик ревуна. Данила, уверенный, что кровожадный монстр отзовется, заткнул уши и выставил дуло автомата, пытаясь унять сердцебиение. В душе ядерным грибом вспухала, разворачивалась ненависть. Нет, автомат не поможет. Этих нелюдей надо гасить тротилом!

То ли палач, то ли жрец взмахнул алебардой, и отсеченная голова Валика покатилась по жертвеннику, скудно орошая его алым. Жрец подхватил ее и воздел над собой, отступая в тень, лешие заревели.

Такое жить не должно! Данила извлек тротиловую шашку. До жертвенника метров пятьдесят – взрывчатка долетит запросто. Вдохнув-выдохнув, он щелкнул зажигалкой. Загорелся фитиль. Данила швырнул шашку, проследил направление ее полета: ударилась о грудь Валика, отскочила к чаше с кровью. Прощай, ревун, безликий демон, оплетенный мхом вперемешку с лианами! Если ты – живое существо, тебе точно конец!

Поглощенные ритуалом лешие голосили и не замечали, что происходит. Данила рванул вниз по лестнице. Когда грянул взрыв, он был на третьем этаже. Посыпалась штукатурка, задребезжали стекла, завопили лешие.

Астрахан выглянул из укрытия: на дороге к спасению – никого. Выскочил и понесся не на юг, где остались Прянин и Маугли, а на запад, чтобы запутать следы. На всякий случай вынул нож. Бежал он вдоль замшелых стен домов, избегая открытых пространств. Пока за ним никто не гонится, но скоро лешие отойдут от потрясения, и тогда…

«Стой! Опасность!» – завопила интуиция. И Данила отпрыгнул назад – как раз вовремя: над головой скрипнули ставни, и путь преградил леший в камуфляжных штанах. Не только лысый, но и безбровый, зато – с двумя ножами. Данила глянул ему в глаза и оцепенел: радужка была янтарной, а зрачок – вертикальным.

Заминка едва не стоила жизни, но Астрахан сумел среагировать: поднырнул под правую руку противника, выбил нож и одновременно отразил удар левой. Дулом автомата врезал лешему под дых и, не давая опомниться, вонзил свой нож в печень, повернув лезвие, а потом полоснул по шее. Кровь оказалась алой, как у человека…

Данила побежал. Теперь все зависит от того, насколько быстро оправятся лешие. Огнестрела у них нет – и на том спасибо, но их человек пятьдесят…

Мох пружинил под ногами, подталкивал, помогая бежать. Нужно увести леших на север, от Прянина и Маугли.

Поросшие мхом дома мчались навстречу, мелькали черные стекла, где он видел свое отражение. Хорошо, что на зеленом ковре под ногами не остается следов.

Данила не знал, гнались за ним или нет. Говорят, лешие боятся солнца. Может, это его спасло? Или не спасение это, а просто его берут в клещи?

Обогнув болото, Данила залег в камыше, окружающем покосившийся дом. Лежал он минут пятнадцать – никто так и не появился. Пока пережидал опасность, размышлял над своим поступком. Стоило ли? Ведь Валик все равно был мертв. Как знать, не вмешайся Астрахан – уже шел бы сейчас к Картографу и попутчиками ничто не угрожало бы. Зато Валику выкололи бы глаза, зашили рот и его голова украсила бы шест. Пусть Данила психанул, но он не оставил тело товарища нелюдям, и ни капли об этом не жалеет!

Выбравшись из засады, он передвигался по городу короткими перебежками. Врагов видел лишь единожды, но вовремя успел залечь в осоке. Их было пятеро, и похоже, лешие действительно боялись солнца: заматывали лица, глаза защищали солнцезащитными очками, руки – перчатками. У двоих Данила заметил ружья.

Подождав, когда они уйдут, Астрахан побежал к Прянину и Маугли. К счастью, дом, где они прятались, лешие не обнаружили.

Прянин встретил его вопросом:

– Как Валик?

Данила приложил палец к губам, выглянул в окно и сказал:

– Уходим. Молча. Валик погиб. Я – первый, Маугли замыкает.

Лицо Прянина вытянулось, он открыл было рот, но Данила предвидел вопрос:

– Молча! Все, ходу!

Глава 3

Прислушиваясь к каждому звуку, шли с максимальной скоростью, на которую был способен Прянин. Погони не было, да и ревун, к удовлетворению Данилы, молчал. Наверное, издохла проклятая тварь.

Астрахан насторожился, когда к привычным звукам добавился едва различимый треск, словно вдалеке работал гигантский ветряк или мясорубка. Обычная механическая мясорубка – Данила помнил, как бабушка молола фарш. Похоже, ни у кого больше треск таких ассоциаций не вызвал. Опустившийся туман, с одной стороны, усиливал тревогу, но с другой – скрывал от змеиных глаз леших.

– Что это? – спросил Прянин.

Маугли ответил:

– Не знаю, неопасно. Это ваши построили, давно.

Данила и сам чуял: опасности нет. Но неизвестность всегда пугает сильнее, чем воплощенный кошмар, и воображение рисовало жуткие картины. Талдом остался позади, и до городка Северный, где живет Картограф, совсем немного. Осталось надеяться, что там не засела тварь типа ревуна и не образовалось искажение. Например, тлен. Ну и, конечно, надеяться, что Картограф согласится помочь.

Как бывший сотрудник МАС, Данила знал, что на северо-востоке лежат необитаемые и очень опасные земли. Дальше на востоке находится Котел, высохшее водохранилище, – пренеприятнейшее место, и туда, слава богу, они не собираются.

По обыкновению двинулись по поляне цепью. Данила отметил, что трава здесь примята кругами – последствия неведомого бродячего искажения. Прянин что-то бормотал под нос и дышал в затылок, Маугли двигался бесшумно.

Впереди замаячило что-то черное и огромное. Оно вонзалось вершиной в туман и терялось в белом киселе. Несколько метров вперед – и вот уже видно, что это ржавая металлическая опора. Поросшая мхом почва сменилась асфальтом. Полигон, что ли? А что это за вышка?

Из тумана выплыл КРАЗ на просевших колесах. За ним маячил труп металлического то ли здания, то ли фургона. Впереди высилась еще одна металлическая опора, изъеденная ржавчиной. Треск здесь достиг максимума.

– Радиоцентр, если я не ошибаюсь, – ответил Прянин на незаданный вопрос, близоруко щурясь по сторонам. – Еще до появления Сектора он начал умирать, теперь же походил на могильник колоссов, вросших в землю. Не знаю, кто как, а я всегда неуютно чувствую себя на кладбищах…

Поселок Северный находился в нескольких километрах от необитаемого радиоцентра. Ни в его окрестностях, ни в самом Северном не обнаружилось следов присутствия человека, и Даниле это не понравилось: скорее всего, нет никакого Картографа, он – просто миф. Есть, конечно, вероятность, что такая специфическая личность не оставляет следов, но, скорее всего, это не так.

На севере, откуда Астрахан планировал войти в поселок, было искажение, которое он почуял издали и не смог опознать. Понял одно: оно смертельно. Пришлось тащиться в обход, чтобы проникнуть в Северный с юга.

К заброшенности Сектора Данила уже привык. Он часто ловил себя на мысли, что совсем одичал. Попади сейчас в Москву, будет удивляться людям… Может, именно так Сектор заявляет права на человека: тому становится неуютно среди людей?

Данила мотнул головой. Он должен найти Картографа, должен проникнуть в Глубь, помочь Марине и разобраться, что происходит, а уж потом решать, как жить дальше.

– Слышь, Доцент, – проговорил он, с подозрением поглядывая на покосившийся сруб. – И как мы его искать будем, Картографа твоего? Весь поселок прочесывать? Вряд ли он оставил надпись: «Здесь живет Картограф, прием по пятницам».

– Судя по легендам, он живет то ли в здании администрации, то ли в поселковой библиотеке, то ли в брошенном отделении милиции. Есть еще версия, что в детсаду или школе, но точно не в частном доме.

– Уже проще, – сказал Данила, огляделся и почуял искажение, пульсирующее в районе центра, то расширяясь, то исчезая вовсе. – Только вот…

Его опередил Маугли, указал вперед:

– Смерть. Убьет.

Прянин молча сел в траву, а Данила пожал плечами:

– А что делать? Обследуем окраину и дружно надеемся, что Картограф не в центре. Если здание обитаемо, мы это заметим.

На Северный, как и на Талдом, наступало болото, но это было привычное подмосковное болото с обычным мхом. Окруженные камышом и осокой деревянные дома напоминали избушки на курьих ножках. Асфальтовую дорогу затянуло ряской, так что пришлось опять мочить ноги. Даниле казалось, что еще немного, и его ступни раскиснут и развалятся вместе с кроссовками. Болото осточертело, но даже у такой ситуации были плюсы: сразу ясно, что в доме никто не живет, – слишком уж туда трудно пробраться. Да и для следопытов Северный не интересен: ничего ценного, и лешие под боком.

До искажения, которое чуял Данила, оставалось метров семьсот. К тому же оно ослабло и начало схлопываться. Если искажения не действуют на Картографа, то центр поселка – идеальное убежище. Вот только соваться туда не было желания.

Путь преградил накренившийся бетонный забор. Астрахан ударил его ногой, и одна секция с чваканьем рухнула в болото. За оградой располагался детский сад, из-под мха торчали оплетенные травой фигурки животных: облезлый бетонный волк, чуть дальше – жираф и что-то полукруглое, наверное, спина слона. На игровой площадке вырос камыш и высунул стебли в разбитую шиферную крышу. В детсаду никто не жил, зато – Данила чуял – дожидаясь темноты, там залег хамелеон. Два, нет, три хамелеона.

– Лучше обойти, – посоветовал он и зашлепал к центральным воротам, стараясь не смотреть в черные окна, где колыхались полусгнившие шторы.

Возле поскрипывающей калитки Маугли остановился и крутанул головой:

– Нет. Дальше не пойду. Там смерть.

Данила вздохнул:

– Сейчас вроде спокойно. Я рискну. Доцент, держи вещмешок.

Маугли ткнул его кулаком в бок:

– Не ходи. Очень-очень опасно.

– Я ж не сразу. Надо понаблюдать за искажением. Может, оно пульсирует с какой-то периодичностью? Пока спокойно – оббегу центр. – Астрахан повернулся к Доценту: – Ждите меня возле поваленного забора. Если за два часа не вернусь, уходите.

Выйдя за территорию детсада, все уселись на поваленный забор – единственное сухое место. Данила прислушался к ощущениям: искажение продолжало сужаться и слабеть. Минут через десять чувство опасности угасло. Снова появилось оно через пятнадцать минут и длилось с полчаса, после чего опять десять минут было спокойно. Перед следующим затишьем Данила сказал:

– Я пошел.

– Удачи! – проговорил Прянин, но Данила уже бежал.

Навстречу неслись дома – одинаковые тени, Астрахан на них не отвлекался.

Длинная туша школы, расколотая трещиной, на площадке – труп. Интересно, насколько свежий? Неважно…

Здание сельсовета с распахнутой дверью – необитаемо…

Дверь в отделение милиции была бронированной, надежной, окна – зарешеченными. Чем не убежище? Данила притормозил и заметил, что два окна на третьем этаже чище остальных. Неужели? Рванул дверь на себя: открыта! Взбежал по лестнице и заметил протоптанные в пыли дорожки. На всякий случай положил палец на спусковой крючок, толкнул дверь ногой, прижимаясь к стене – никого. Обычный кабинет с почерневшим столом, несколько папок в шкафу, продавленная кровать со смятым пледом и все стены, – в картах. Причем рисунки нанесены прямо на стены цветными карандашами.

Внимание Данилы привлек ежедневник в углу стола, рядом с держателем для карандашей. Он открыл ежедневник наугад:

«15. 01. Ходил в Сергиев Посад, предупредили, что “Герб” проводит рейд. Натолкнулся на забавное искажение реальности…»

Дневник? Данила перелистнул страницу: так и есть. Сунув ежедневник под мышку, он бросился бежать. Сколько осталось времени, пока включится искажение? Пять, десять минут? И что будет тогда? На растения оно не действует, значит, психическое. Что оно делает с людьми? Сводит с ума? Вызывает инфаркт? Разрывает сосуды? Останавливает сердце?

Сердце выпрыгивало из груди, дыхания не хватало, но Данила еще наддал, потому что искажение уже ожило и постепенно ширилась. Он представил его снежной лавиной, которая катится следом, сметая дома, фонарные столбы, засохшие деревья.

Быстрее! Еще быстрее! Знакомая улица, поворот. Снова поворот. Последний рывок. Все, неопасно. Доцент встает, тянется навстречу. Упасть лицом в болото… Нет, пока нельзя. Сначала – замедлиться и перейти на шаг.

Кровь колотилась в висках, в глазах темнело, дыхания не хватало. Сунув Прянину дневник Картографа, Данила сел на бетонную плиту забора и закрыл глаза.

Когда он отдышался, Доцент осторожно тронул его за плечо и радостно сказал:

– Послушай меня, пожалуйста! Это дневник Картографа, и тут написано – заметь, с орфографическими ошибками, – что из-за соседства леших он вынужден перебраться дальше на восток, в Калинкино, и даже маршрут примерный имеется!

Данила отобрал у него дневник, прочитал запись и улыбнулся:

– Калинкино недалеко. Если поспешим, может, до темноты успеем.

В пути у Данилы было время подумать. Пульсирующее искажение, оказывается – сувенир, который Картограф использовал для отпугивания следопытов. Оно не действовало на леших, которые, по словам самого Картографа, «твари чуждые и кровожадные, явились, скорее всего, из Глуби», и потому ему пришлось переместиться в Калинкино.

Но все оказалось не так просто: деревню искажения окружали со всех сторон, лишь на севере оставалась лазейка, куда можно было проникнуть без потерь. Голова кружилась от голода, в животе урчало. Еды бы сейчас человеческой!

Колонна остановилась – Маугли заосторожничал. Данила не чуял опасности и вышел вперед: метрах в пяти на дороге валялся труп дряхлого старика. Рядом чернел автомат.

– Призрак? Приманивает, чтоб нами отужинать? – спросил Прянин из-за спины и сам же ответил: – Не похоже. На тлен похоже больше, но это стабильное искажение. Здесь место само по себе нестабильное и всякое возможно. А посмотрите-ка, там дальше еще погибшие.

Данила шагнул вперед, постоял, стараясь подавить природный страх смерти, и направился к трупам. Их было пятеро.

Опасности нет, есть смерть, просто смерть, которую он видел и раньше. Смерть и Сектор идут рука об руку, как брат и сестра. Сектор сеет, Смерть собирает урожай. Но никогда раньше она не обретала такого ужасного обличья.

На вид погибшему было лет сто: седые спутанные волосы, ввалившиеся белесые глаза, раззявленный рот с гнилыми зубами. Мужчина скорчился на земле и, видимо, некоторое время был в сознании: смотрел, как кожа стареет и покрывается морщинами, как артрит скручивает пальцы. Смотрел – и кричал, не в силах ничего изменить…

Данила сел на корточки рядом с трупом, поднял АК – исправный, как раз то что нужно, оттащил его вместе с рюкзаком Прянину и велел:

– Проверьте, что здесь.

Сам вернулся к покойнику, вытащил из его нагрудного кармана паспорт. Еще там обнаружилась свернутая вчетверо лицензия на отстрел хамелеонов и пропуск. Значит, товарищ этот, тридцатипятилетний Максим, был членом клана «Герб». А остальные?

Обыскав все пять трупов, он обнаружил аналогичные удостоверения, а в придачу паспорта. Самому молодому было девятнадцать, и умер он не от тлена – застрелился из ТТ, сообразив, что стал дряхлым стариком. Никто не забрал оружие и паспорта, значит, погибла вся группа.

– Они все из «Герба», – заключил Данила. – Странно, что забрались так далеко и в таком составе. Обычно они в приграничье шастают.

Часто озираясь, Прянин и Маугли потрошили рюкзаки. Еда, снаряга, патроны, а вот «цацек» не обнаружилось. Значит, группа шла на восток с определенной целью. Зачем?

Полезное рассортировали по рюкзакам. Запихивая консервы, Прянин с тоской уставился на тушенку:

– Друзья, а давайте пообедаем? У меня сил совсем не осталось, честное слово! Вот только отойдем от трупов, мы ж не стервятники. Право слово!

Данила молча нацепил рюкзак и зашагал вперед. Патроны и невостребованное огнестрельное оружие – два пистолета ТТ – сложили в рюкзак Прянина. Автомат и еще один ТТ Данила забрал себе, Доценту достался «вепрь». Впрочем, в том, что Прянин сможет воспользоваться ружьем, Данила сомневался.

Палатку и спальники тащить было некому, и их решили бросить.

– Назад! – вскрикнул Маугли, и Данилу будто молнией поразило: смерть!

Забыв о тяжеленном рюкзаке, он шарахнулся в сторону; едва не сбив Прянина, упал на четвереньки. Предчувствие беды перестало быть острым. Астрахан уставился вперед, где сквозь туман просвечивало искажение: танцевали синие и желтые искры, вспыхивали, угасали, метались кометами. За ними тянулись золотистые сполохи, в тумане вокруг каждой искры возникал радужный ореол, и впереди мерцал всеми цветами радуги гигантский кокон.

– Огневка, – прошептал Прянин, наступая на Данилу. – Факелами вспыхнули бы, если б замешкались.

Справившись с сердцебиением, Данила поднялся и зашагал вдоль искажения за Маугли, на которого произошедшее не произвело впечатления.

Дальше на север двигались осторожно, Прянина Данила пустил перед собой – тот вздрагивал от каждого звука и замирал, поджав ногу, как огромная цапля. Когда в животе громко заурчало, Данила кивнул на двухэтажный, относительно целый барак:

– По-моему, пришло время обеда.

Расположились в первой же комнате. Пока Прянин организовывал стол, а Данила проводил ревизию оружия, Маугли свернулся калачиком и уснул. Во сне он подергивался и скулил. Когда его разбудили, к еде не притронулся и снова уснул.

Поев, Данила сказал:

– Все, по коням! Собираем вещи, а то так и до ночи не доберемся.

Прянин пощекотал босую стопу Маугли:

– Вставай, малыш!

Мальчишка попытался его лягнуть, заворчал и перевернулся на другой бок. Данила крикнул:

– Маугли! Подъем!

Проводник вскочил, схватившись за копье, заморгал, но очень быстро понял, в чем дело.

– Я поспать. Устал, – пожал плечами он.

– Ничего, – успокоил его Прянин. – Нам недолго осталось.

Вскоре шедший впереди Маугли вскинул руку, велев колонне остановиться. Данила сначала думал – искажение, но увидел впереди облепленное вырвиглотками тело. Сероводородом почти не воняло – значит, тварей было немного.

Астрахан подумал, что от большой стаи они бы не отбились, разве что укрылись бы в фургончике, проглядывающем в тумане.

Патроны можно было не экономить, и Данила дал по тварям очередь. Те с гуканьем прыснули в стороны.

От лица бедняги ничего не осталось – кровавое месиво, провалы глаз и кости черепа. Руки и ноги тоже обглодали, куртку на животе прогрызли и приступили ко внутренностям. Данила нащупал нагрудный карман погибшего, но ни паспорта, ни лицензии там не оказалось. Значит, погиб он не от вырвиглоток и был не один. Нет лицензии, значит, парень из вольных. Хотя не факт, лицензия могла быть в паспорте. А вот гильзы говорят о том, что тут была перестрелка. Враги засели в фургоне, вон, стекла выбиты…

– Что там? – спросил Прянин.

Данила не ответил и зашагал к вагончику, держа автомат наизготовку. Из выбитого окна с гуканьем вырвались три вырвиглотки и сгинули в тумане. Распахнув дверь, он шагнул внутрь: две кровати, повсюду гильзы, капли крови на полу, куски бинта, пустой пузырек из-под перекиси и больше ничего интересного.

А вот на улице за вагончиком обнаружился еще один обглоданный труп. И опять в нагрудном кармане не было ни лицензии, ни паспорта. Это что же, «Воля» столкнулась с «Гербом»? Во втором поясе, куда члены последнего предпочитают не соваться и где объявлено негласное перемирие? Или кланы что-то не поделили?

Если вспомнить погибший в тлене отряд, то можно предположить: что-то конкретное влекло следопытов на восток, туда, куда обычно не ходят. Что же?

Нехорошее предчувствие заставило оглядеться, хотя опасности не было.

Когда Данила вышел из вагончика, Прянин шептался с Маугли.

– Здесь была перестрелка, сцепились «Воля» и «Герб», – сказал Астрахан. – И мне это не нравится – обычно тут никого.

Он сверился с картой, которая была нарисована на последних страницах дневника Картографа. Если верить ей, почерневшие от времени срубы с прогнившими крышами – не что иное, как деревня Пашино, и вымерла она, скорее всего, еще до появления Сектора.

А вот от Пашино до Калинкино полтора километра или пятнадцать минут ходу.

– Надо быть настороже, – сказал он. – Прислушивайтесь к звукам, обращайте внимание на следы. Что-то подсказывает мне, что у нас и у тех, кто прошел тут днем раньше, одна цель.

На выходе из брошенной деревни стоял знак, где с трудом можно было разобрать: «Пашино». Значит, маршрут верен.

Пощелкивание чупакабр уже не действовало на нервы, а вот едва слышные, тонущие в тумане хлопки Данилу насторожили. Вроде выстрелы, а вроде и нет – далеко, не разобрать. Да еще и деревья колышутся, стонут, и туман тоже искажает звуки…

– Вооружиться, – скомандовал Данила на всякий случай, и с автоматом наизготовку зашагал вперед, по грунтовке, поросшей молодым сосняком.

Астрахан ошибся – до Калинкино добирались около получаса: пришлось огибать искажения, заходить с севера и выжидать. По мере продвижения вперед хлопки усилились, стали слышны автоматные очереди. А потом вдруг все стихло.

Вскоре лес поредел, сменился опушкой, и Данила едва не споткнулся о распростертый труп. Ощупал его карманы: паспорт, лицензия. Автомат забрал себе – пригодится. За малинником маячила почерневшая крыша. Вот и Калинкино. Данила махнул вперед.

– Я – посмотреть, меня не увидят, – шепнул Маугли.

– Стоять! – приказал Данила. – Всем стоять здесь и ждать сигнала. Я пошел на разведку.

Необученный Прянин даже не стал уточнять, что за сигнал.

На улице между домами валялся еще один труп – тоже молодой мужчина в камуфляже и бандане, с лицензией в кармане. И третий с лицензией. Значит, тут, недалеко от места, где обосновался Картограф, потерпел поражение отряд «Герба». Кто же их уложил: сам Картограф или идеологические противники, то есть «Воля»?

Данила обследовал деревню. Она была в таком же состоянии, как и Пашино: сгнили все дома, кроме трех. Первый дом был на краю села, второй и третий стояли напротив. К тому, что слева, вела тропинка. Значит, Картограф там. Ну, или был там.

Даниле пришлось оббегать сруб, пригибаясь в крапиве, хлещущей по лицу. На тропинке виднелись отпечатки подошв – ребристых, плоских, с треугольниками. Уж точно они принадлежали не одному человеку, а целому отряду.

Тихонько вперед по тропинке, мимо трупа с развороченной головой…

Так, тихо! Что это – голоса? Точно, голоса. Двое мужчин. Или трое? Хрен их разберет.

Говорили тихим интеллигентными голосами:

– Давай наших дождемся, как я раненый через лес? Сожрут ведь.

В ответ пробасили:

– Если сутки никого не будет, я сгоняю за подмогой.

– И погибнешь. Из тебя проводник никакой, а вокруг видишь, какая жесть.

– Тогда подождем, пока заживет. Продуктов тут валом, запасся, старый черт.

Интеллигентный (Данила представил второго Прянина) что-то ответил шепотом – слов не разобрать, и воцарилась тишина.

Итак, их двое, и они напуганы. Картографа нет. Сбежал или его таки перехватили? Нужно попытаться наладить контакт с неизвестными и разузнать, что к чему, а для этого желательно бы выяснить, из какой они группировки, чтобы разработать линию поведения…

Додумать он не успел – что-то зашуршало на улице, в доме загромыхало, прямо над головой Данилы распахнулись ставни – он пригнулся – и высунулось дуло автомата.

– Что? – спросил интеллигентный.

– А хэзэ, – ответил стрелок и, медленно убрав ствол, высунул голову. Это был светловолосый молодой мужчина лет тридцати с правильными, тонкими чертами лица и ярко-ореховыми глазами. Бойца в нем выдавал неоднократно сломанный нос.

Мужчина внимательно оглядел окрестности. Данила на всякий случай прицелился в его голову, и правильно сделал: незнакомец встретился с ним взглядом, вскинул бровь и приоткрыл рот, но тут же сжал челюсти. Данила видел, как дрогнул палец на спусковом крючке, и, решив рискнуть, опустил автомат:

– Спокойно, я не враг.

Парень прищурился – он не спешил доверять первому встречному. Данила сказал:

– Посуди сам, я мог убить тебя много раз. Мне нужен Картограф. Где он?

– Кто там? – спросил блондина интеллигентный товарищ.

– Мужик какой-то, – ответил желтоглазый. – Картографа требует.

Из дома донесся смешок:

– Нашел же время!

– Пристрелить его?

– Зачем? – в проеме окна появился напарник желтоглазого – также парень лет тридцати, коротко стриженный брюнет с черными глазами. Его левая рука была на перевязи. – Дюк, скажи спасибо, что не пристрелили тебя, когда могли. Он не в курсе, что происходит, иначе не задавал бы глупых вопросов. И вообще, мне кажется, что нам надо поговорить.

Дюк глянул через плечо и опустил ствол. Черноглазый что-то ему зашептал – недовольство сошло с лица блондина и сменилось заинтересованностью. Данила подумал, что на этом надо сыграть, правда, пока непонятно, как. Перейти в наступление, что ли?

– Вы кто такие? – с вызовом спросил он. – Что тут стряслось и куда вы, черт побери, дели Картографа?

Ответил черноглазый:

– Сначала сам представься. Картограф срочно понадобился Мародеру, а мы пытались его отбить, да не успели. Тут просто окопался отряд, который прикрывал отступление вольных.

Значит, это бойцы «Герба». Уже лучше: «Герб» негласно «ходит» под МАС, и может сыграть удостоверение, любезно выданное папаней.

– Капитан Данила Астрахан, – представился он, почти не солгав.

Черноглазый свел брови у переносицы и обратился к приятелю, исчезнувшему в доме:

– Слышал? А ты – стрелять, стрелять. МАС, значит? Неужели ваши не в курсе, что тут творится?

– Мелковаты вы, чтоб с меня спрашивать, – решил блефовать Данила. – Откуда мне было знать, кто вы, вдруг вольники? Теперь все ясно.

В принципе, ситуация не безвыходная. Картографа, получается, похитили вольные? Если так – можно попытаться его отбить с помощью тех же гербовцев. А если последние откажутся… Разберемся, решил Данила. Пока основная задача – втереться в доверие к гербовцам.

– Видишь, сколько людей полегло, – миролюбиво ответил Дюк и представил товарища, похлопав его по плечу: – Кстати, это Микки. А ты в дом заходи, тут и поговорим.

– Я не один. Со мной проводник из местных и ученый.

Новость обрадовала Микки, его глаза заблестели. Данила предположил, что он сам попросит, чтобы его сопроводили в штаб «Герба», а если не в штаб, то в место, где дислоцируется командование.

– Проводник странный, – продолжил Данила, наблюдая за реакцией новых знакомых, – но очень толковый. Лучший из всех, кого я знал. Так что отнеситесь с пониманием.

Микки просиял:

– Да тут кошмар что творилось – мясорубка настоящая! Слушай, проводишь к нашим? Тут недалеко. И можешь рассчитывать на любую помощь. По рукам?

Данила пожал протянутую руку с тонкой кистью и изящными пальцами и решил, что пока все складывается неплохо. Пора звать остальных членов команды.

Глава 4

Не доходя где-то километр до лагеря гербовцев, Микки и Дюк посерьезнели и велели вести себя тихо и сдать оружие. Что-что, а вести себя тихо Данила не собирался, хотя буянить тоже не был намерен. Он решил держаться нагло и качать несуществующие права. Блефовать, одним словом.

К сожалению, предупредить о своих намерениях Прянина Данила не успел, а теперь случай вряд ли представится, и оставалось положиться на понятливость Доцента. Маугли при виде лагеря скис и даже стал похож на обычного пацана. Пятнистые руки сунул в карманы и начал жаться к Прянину.

М-да… А ведь если гербовцы против Сектора, мальчишку могут и шлепнуть. Так, для профилактики заражения. Убил же Андроний Ромку Чуба, а фанатики все одинаковы.

– Стой-ка! – Данила стянул куртку и протянул мальчишке. – Надень.

Маугли накинул куртку на плечи под недоуменными взглядами гербовцев. Микии следил за манипуляциями с легкой ироничной улыбкой, а Дюк делал вид, что его ничто не касается, но на всякий случай Данила пояснил:

– Пацан у меня мерзлявый.

Рукава куртки были Маугли длинны. Доцент помог их подвернуть, после чего Маугли стал похож на беспризорника военных времен: в драной и порезанной камуфляжной куртке не по размеру, со спутанными волосами – красавец! Зато пятен на коже не видно.

Перед лагерем лес вырубили и организовали полосу отчуждения – с выжженной и перекопанной землей, чтобы со стены простреливалась. Лагерь был окружен высоким крепким частоколом, а по углам стояли дозорные вышки. И, судя по всему, часовые на них не дремали.

Впереди шел Микки, за ним, будто под конвоем, – Прянин с Маугли за руку, следом – Данила, а замыкал колонну Дюк. Ворота в лагерь были открыты, но шлагбаум опущен, и двое бойцов охраняли въезд. Отсюда, с полосы отчуждения, внутри периметра просматривались ровные ряды палаток – больших, армейских. Да и вообще во всем обустройстве чувствовалась железная дисциплина, крепкая хозяйская рука, профессионализм и, куда же без этого, – фанатичная преданность идее. Серьезно подошли гербовцы к укреплению лагеря, не возьмешь их голыми руками. Да и вооруженным Данила не хотел бы их брать. Лучше использовать на собственное благо…

– Стой! – крикнули от ворот.

Данила остановился, Микки поспешил к своим.

– Пропустят, – успокоил Дюк. – Вы, главное, ведите себя тихо. Нам профессионалы нужны, а ученого и ребенка мы тем более не тронем – не звери же.

– Вижу, – согласился Данила, лишь бы что-нибудь ответить.

Микки помахал от ворот.

Всех, даже Маугли, обыскали, ощупали карманы и одежду. Данила держался с достоинством, но с конвоирами не спорил.

Их отвели в палатку справа от ворот, большую, штабную. Внутри за складным столом сидел дежурный. Он поднялся навстречу гостям, и Данила понял: не армейский, и вообще, наверное, не служил.

Интеллигентный мужик вроде Доцента, только лицо более жесткое и глаза пристальные. Лет сорок, в хорошей физической форме и притворяется военным, но ведет себя как гражданский. Что из этого следует? Из этого следует: «офицер» думает, что разбирается и в структуре МАС, и во всех армейских делах и ни в коем случае при посторонних неосведомленность не покажет. На том и сыграем.

Данила кивнул дежурному и поинтересовался:

– Почему не представляемся, боец?

Тот оторопел, запоздало отдал честь и попытался встать по стойке «смирно». Данила старание оценил: «офицер» наверняка смотрел много фильмов про войну.

– К пустой голове руку не прикладывают! – добил его Астрахан. – При появлении командования – встать по стойке «смирно». Бардак у вас здесь. Фамилия, звание?

– К-кукушкин.

– Что – Кукушкин? Почему обращаемся не по форме?

– Виноват, – мужик выпучил глаза. – Кукушкин, дежурный по гарнизону.

– Гражданский? – изобразил крайнее презрение Данила.

Этого дежурный Кукушкин конечно же пережить не мог. Его же подчиненные следили за командиром с интересом – как тут в грязь лицом ударить?

– Никак нет! Старший лейтенант Тимофей Кукушкин!

«Ты еще добавь: сэр, – про себя усмехнулся Астрахан. – Насмотрелся американских фильмов, позорище».

– Капитан Даниил Астрахан, МАС, – представился наконец-то и он. – И хотел бы я знать, что за бар-рдак у вас в лагере, старший лейтенант? Где командование?

Сопровождающие бочком-бочком выбрались из палатки. Прянин оценил ситуацию и вывел Маугли, оставив «офицеров» наедине.

Тимофей Кукушкин настолько растерялся, что даже не спросил у Данилы удостоверение. «Корочки» у Данилы при себе остались, но тыкать ими поддельному военному в лицо Астрахан счел ниже своего достоинства.

– Командование в основном гарнизоне, – пробормотал Кукушкин. – Вечером приедет господин генерал…

– Товарищ генерал. В армии, боец, господ нет. – Данила прошелся вдоль стола, заложив руки за спину. – Как фамилия генерала?

– Не могу знать. Кличка…

– Клички – у собак, у нас – позывные или оперативные псевдонимы.

– Псевдоним, – послушно отозвался окончательно деморализованный Кукушкин, – генерала – Брут.

Хор-рошее имя, славное в веках, так сказать. Данила сделал задумчивое движение челюстью, будто пережевывая информацию. На самом деле ни про какого «генерала Брута» из группировки «Герб» он раньше не слышал.

– Подождем генерала, – решил Данила. – Значит, так. Со мной, старлей, двое гражданских, по пути прибились. Им всем нужен отдых, еда и душ. Впрочем, мне тоже. Поэтому разрешаю оказать нам гостеприимство в разумных пределах, а поговорим – потом. Когда генерал приедет.

– А что, новости какие-то? – оживился Кукушкин. – Из Москвы?

– Новости от ваших друзей в МАС. В Москве понимают, боец, какая важная миссия на вас возложена.

Тимофей Кукушкин аж просиял и второй раз за четверть часа приложил руку к непокрытой голове, но Данила великодушно сделал вид, что этого не заметил.

* * *

Пока гербовцы оказывали уставшим героям «гостеприимство в разумных пределах», Данила пытался сообразить, что делать дальше. Если с поддельным лейтенантом Кукушкиным наглый блеф прошел на ура, то с главой группировки фокус мог и не сработать. Во-первых, Данила не знал, кто в МАС покровительствует «Гербу». Во-вторых, в последние годы он был далек от политики Министерства. В-третьих, странная команда могла выдать его с головой.

Вымыть Маугли оказалось совсем непросто. Парень, выросший на водохранилище и чувствующий себя там, как дома, от лохани с горячей водой и куска мыла шуганулся, словно дворовый кот. Пришлось ловить и держать с риском для жизни, пока Прянин пацана намыливал и увещевал. Маугли верещал.

– Не волнуйся, Данила, – посоветовал Прянин, когда они угощались холодным пивом после бани.

Перед выделенной «капитану» палаткой был навес из маскировочной сетки, в теньке стояли складные стулья, стол, а на столе – пиво, котелок с заправленной мясом гречкой и сушеная рыба. Маугли ел. Уже давно. И куда в него лезет? Данила же, убедившись, что их не подслушивают, делился с Пряниным опасениями. Тот советовал:

– Ты, главное, делай вид, что не твоя информация устарела, а генерал не в курсе последних кадровых перестановок. Якобы ты только что из Москвы. Все равно наладить радиосвязь из лагеря с покровителями вряд ли возможно, а значит, указания группировка получает в письменном виде.

– Это ты откуда такое знаешь?

– А думаешь, в научном мире все по-другому? У нас, Данила, плетутся такие интриги – Шекспир отдыхает! Опять же удостоверение при тебе. Что просроченное – не важно, никто на такие мелочи внимания не обращает. И фамилия. Удачное родство в любой ситуации открывает двери, а что твой батюшка на МАС работает, последний хамелеон знает.

Данила закурил. Пиво, что ли, в голову дало? Мир будто немного выцвел, давило на уши, будто гроза вот-вот начнется. Он посмотрел вверх, но сквозь маскировочную сетку просвечивало безупречно голубое небо.

– Доцент, тебе на уши не давит?

Прянин не ответил, и тогда Данила посмотрел на него.

Доцент валился на бок – плавно, как в замедленном кино. Лицо его было серо, а глаза закатились. Сердечный приступ?

Через тело будто прошел электрический импульс, волосы встали дыбом, и Астрахан понял: Всплеск. По синему небу побежала рябь Московского сияния, воздух задрожал и зазвенел. Данила вскочил и, подхватив Прянина, уложил его на утоптанную землю. Маугли прислушивался и присматривался с интересом – его, как и Данилу теперь, Всплеск не брал.

По всему лагерю люди падали в обмороки, стонали и корчились.

Данила стоял посреди этого и ощущал Всплеск как дыхание Глуби. Так в горах чувствуешь запах далекого штормового моря – ясный, тревожный.

Сектор показывал свою власть над людьми. Сектор накрывал свою территорию частой сетью. Сектор жил.

Данила проверил, дышит ли Доцент. Маугли прикрыл глаза, прислушиваясь к Сектору, и пробормотал, почти не разжимая губ:

– Сердце изменилось.

* * *

После Всплеска долго очухивались. Прянин пил сердечные капли, Данила делал вид, что валялся вместе со всеми и ничего не помнит. Про изменения в Глуби он решил сказать Прянину позже. Зато было время все обдумать в спокойной обстановке. Надо встретиться с генералом, посмотреть, что за человек, и, если не удастся убедить его напасть на вольных, действовать самому.

Тимофей Кукушкин выглядел обеспокоенным: Всплеск отключал всю электронику, и неизвестно было, нормально ли едет в лагерь генерал Брут.

Гарнизон группировки «Герб» вмещал в себя сотни две-три бойцов: за ровными рядами палаток работали полевые кухни, подметал вытоптанную землю рядовой в застиранной камуфляжной форме, под навесами дремала техника – грузовики и даже один БТР, надежно охранялся бдительными бойцами склад боеприпасов.

Данила прошелся по гарнизону и понял: поселение задумывалось как временное, однако разбили лагерь уже довольно давно, наверное, в начале весны. Зимовать в таких условиях невозможно, а под постоянную ставку легче переоборудовать заброшенную деревню или воинскую часть.

Логично было предположить, что Брут, или кто там у них самый главный, имел в этих местах какой-то интерес. Уж не Картографа ли выслеживал?

Спросить у Кукушкина напрямую – значило выдать себя с головой. А в дедукции Данила Астрахан никогда не был силен. Пришлось обратиться за помощью к болезному Прянину.

Доцент наморщил бледный, в испарине, лоб:

– Понятия не имею, уж извини. Даже предположить ничего не могу.

Он лежал в палатке, на раскладушке, под простыней, и, кажется, наслаждался плохим самочувствием: никуда идти не надо, хорошо, тенек, насекомые не зажирают, Маугли рядом – молчаливый, прям мальчик-зайчик, а не малолетний абориген с дурным характером.

– Но вряд ли это был Картограф, Данила. Если бы гербовцы знали, где он живет, давно бы его забрали, не доводя до столкновения с людьми Мародера. Логично предположить, что здесь их задержало нечто другое…

До вечера оставалось всего несколько часов, а Данила все еще понятия не имел, что ему делать и как заставить гербовцев отбить у вольных Картографа. И уж тем более – как его потом заполучить. А еще беспокоили слова Маугли про то, что Сердце Сектора изменилось. Туда ушли отец, Шейх и Марина. Не связано ли одно с другим?

Зная способность папочки изгадить любое благое дело, можно быть уверенным: связано.

А значит, чем быстрее Данила найдет отца, тем лучше для всех: и для самого Данилы, и для Марины. И возможно, для всего человечества.

А помочь в этом способен только один человек – Картограф, которого забрали Вольные.

* * *

В лагере «Герба» лихорадочно наводили порядок: мели, драили, чистили, выравнивали, жарили и парили; метался, выпучив глаза, Кукушкин, а Данила слонялся между палаток и старался думать. Наконец он остановился на варианте «там посмотрим», он же – «живы будем – не помрем». Короче, положился на русский «авось».

На закате в лагерь вкатил тюнингованный «Жигуль» (такому Всплеск не страшен, нет в нем электроники, нечему ломаться) с командиром Брутом на борту.

Данила присутствовал при встрече: стоял рядом с потеющим Кукушкиным в окружении гербовцев. Прянину и Маугли он на всякий случай велел, если начнется шумиха, уходить из лагеря. Мальчишку, порождение Сектора, командиру «Герба» показывать точно не стоило.

Брут оказался высоким, немного полным, широкоплечим пятидесятилетним мужиком со сложением бывшего борца. Только вот лицо подкачало: умное, с выдающимся вперед подбородком и горбатым тонким носом. Темные глаза пристально смотрели из-под мохнатых бровей.

Командир тут же заметил нового человека, но ничего не сказал и прошел в палатку дежурного. Кукушкин – следом, Данила – за ним. Тимофей зыркнул, но возразить не решился. Брут уселся в складное кресло, взял со стола заготовленную кружку кваса:

– Докладывай, Тим.

– За время вашего отсутствия никаких чрезвычайных происшествий не было! – отрапортовал Кукушкин и снова зыркнул на Данилу.

Дальше тянуть было нельзя.

– Разрешите обратиться, товарищ генерал!

– Да какой я генерал, – махнул рукой Брут, – никогда не служил. Обращайтесь.

– Даниил Астрахан, – он вспомнил совет Прянина насчет нужного родства, – капитан МАС. Руководитель диверсионной группы.

Лицо Брута стало холодным.

– В чем дело, капитан? Что вы здесь забыли? С каких пор МАС лезет в наши дела? Я думал, мы достигли договоренности.

Ого. Даже ого-го! Данила думал, что МАС контролирует гербовцев, однако ошибся. Реакция восторженного Кукушкина на «корочки» – просто влюбленность в армию отдельно взятого человека. Нужно было срочно переигрывать.

– Понимаете, командир Брут, – Данила вытащил удостоверение, – я ушел из МАС несколько лет назад.

– Просроченное, – согласился Брут, повертев «корочку» в руках. – И что из этого следует?

– Что я не согласен с политикой Министерства относительно Сектора.

– Вот как? И при чем здесь я и мои люди?

– Вы – единственные, кто пытается противостоять Сектору. Остальные наживаются на нем, не представляя, сколько зла приносит тот же биотин. – Данила вспомнил Ромку Чуба и заговорил искренне: – Не представляя, что использование биотина ведет к мутациям. Сам видел – на вид человек, а вообще – хамелеон.

Брови Брута поползли вверх. Он бросил Кукушкину:

– Тим, оставь нас.

Кукушкин вздохнул: самое интересное расскажут без него – и вышел.

– Продолжайте, Даниил… Тарасович? Сын?

– Сын, – согласился Данила. – Отец сгинул в Глуби. Вместе с моей девушкой. Они проводили исследования Сектора, чтобы остановить его.

Брут проглотил смесь дезинформации с правдой и даже не поморщился. Похоже, сведения о людях-хамелеонах его проняли. Данилу они самого пугали, а уж вкупе с тем, что папаня проник в Глубь, после чего она изменилось, – и подавно. Однако открывать все карты перед Брутом он не собирался.

– Так. – Брут поднялся и прошелся по палатке. – Резюмирую: ко мне приходит бывший военный, сын ведущего исследователя Сектора, и заявляет, что не согласен с политикой Министерства. Однако ваше удостоверение просрочено уже два года как. Где же вы были раньше, Даниил Тарасович?

– Я думал, что смогу справиться с заразой в одиночку. Сотрудничал с проводниками, ловил хамелеонов и неофициально помогал отцу в исследованиях. Когда мы поняли, что употребление биотина вызывает изменения в организме, мы пытались дать этой информации ход. И вот результат: папа пропал, а я пришел к вам.

Единственный фанатик, который когда-либо был симпатичен Даниле, – покойный Фидель. Чудак, пытавшийся спасти мир при помощи биотина. И то сказать, симпатичен ему Фидель был в основном по одной причине: спас Данилу от тюрьмы или даже высшей меры, когда тот убил генерала МАС Ротмистрова.

Но Брут тоже вполне себе ничего. По крайней мере, у него остались мозги…

А Брут склонил голову к плечу и окинул Астрахана долгим взглядом.

– Вы пришли один?

– Нет. Со мной проводник… мальчишка из местных. Немного странный, но смышленый. Еще ученый-этнограф, доцент Прянин. Умный мужик. Еще был Валик, но его зарезали мутанты, лешие. Валик был из людей Андрония, знаете такого?

– Его все знают, – поморщился Брут, – сектанта этого. Не за вами ли он, кстати, гонится?

– То есть? – опешил Данила.

– Сегодня утром, когда я собирался сюда, мне донесли, что Андроний собрал своих сектантов и отправился в Крестовый поход в сторону Талдома. По вашу душу?

– По мою, – вздохнул Данила. Только этого ему не хватало – отца Андрония на хвосте. – Понимаете, он пытался нас с отцом задержать. И когда мы прорывались из плена, мы немного…

– Можете не объяснять. Я, хоть и не служил, представляю, как командиры диверсионных отрядов прорываются из плена.

В палатке стало прямо-таки благостно – собеседники друг другом довольны, понимание достигнуто, комплименты прозвучали, осталась, по мнению Данилы, мелочь – чтобы Брут помог добыть Картографа.

– Значит, вы решили бороться с Сектором вместе с нами?

– Да. И для этого мне нужен один человек – Картограф.

Благостность улетучилась. Лицо Брута снова стало жестким и холодным.

– В «Гербе» нет понятия «мне нужен». Если вы что-то знаете, делитесь информацией. Сами понимаете, Данила, мы – не шайка Андрония. Отсюда вы не уйдете. Я не буду держать вас в плену, а просто прикажу расстрелять. Сразу. Надеюсь, вы – не хамелеон?

– Да вроде – нет, – Данила хотел бы, чтобы это было шуткой. – Хорошо, поделюсь. Картограф сейчас, как я понимаю, у вольных? У людей Мародера? Вы представляете, зачем он им нужен?

– Понятия не имею. Когда мы поняли, что Мародер охотится на Картографа, то попытались его перехватить, но не успели. Предположить могу, но сперва выслушаю вашу версию.

– Легенды про то, что Картограф ходит тайными тропами, знают все. Так вот, это правда. И теперь у людей Мародера есть проводник, который выведет их к вашему лагерю хоть с тылу, хоть с боку, хоть вот прям здесь выйдут, из ниоткуда. Звучит как мистика, однако, факт.

– Тут я с вами в целом согласен.

– Вам Картограф нужен, чтобы иметь преимущество перед вольными, мне – чтобы проникнуть в Глубь, – улыбнулся Данила.

И Брут снова с ним согласился.

Следующие полчаса Данила отчитывался о хамелеонах перед группой исследователей, потом догадался призвать на помощь Прянина. Доцент разливался соловьем, он быстро нашел с учеными общий язык, и даже Брут не выдержал – сдал без боя палатку дежурного, прихватил с собой Данилу и отправился гулять по лагерю.

У навесов суетились гербовцы. Данила обратил на это внимание: грузовики сдвигали, освобождая место.

– Завтра вечером прибудет смена, – пояснил Брут, заметив интерес Данилы, – мы держим тут людей по месяцу, редко кого – дольше. Прибудут новые, отдохнувшие, а те, что сейчас в лагере, отправятся на основную базу.

Данила шагал рядом с командиром клана, заложив руки за спину. Оба молчали. Бруту, видимо, лучше думалось на ходу.

А было бы хорошо остаться здесь. Сектор – зараза, которую следует остановить. Конечно, клан Брута вынужден сотрудничать с МАС, но Брут – не дурак и не продажная тварь. Значит, дело можно будет делать, пусть и негласно. Прянин с другими учеными придумают, как отличить хамелеонов от людей, Данила будет тренировать отряды, и вместе они еще какое-то время смогут оберегать Москву и остальной мир от порождений Сектора.

Но Астрахан-старший в Глуби небось не прохлаждается… Или не в Глуби – в том месте, куда переместил его, Марину и Шейха смерч. А ведь как он туда рвался! Папаша ведь наверняка рассчитывает взять Сектор под контроль, и ему нужно помешать.

Им нужно в Сердце, пока изменения не зашли слишком далеко. А значит, придется стравить клан гербовцев с кланом Мародера, забыв о симпатиях и антипатиях. Раз так – работаем, боец Астрахан! Планируем диверсию и претворяем план в жизнь. Что ты умеешь хорошо – тем и займись.

– Я не хочу идти на открытое столкновение с Мародером, – вдруг сказал Брут. – Понимаете, Данила, не Картограф ему здесь был нужен первоначально. Мародер в этих краях окопался еще в начале весны, здесь ничья территория, поэтому официально повода для протеста нет. А у нас сейчас худой мир. Люди не гибнут – и хорошо, все-таки война с вольными – не первая и не главная моя цель. Да и не цель. Мародер тут что-то нашел. Мы пытались разведать, что именно, – тщетно. Понятно, что искажение, но какое, почему держится за него, постоянный лагерь с весны строит – неизвестно. А Картографа, думаю, он взял просто так. Может, чтобы обезопаситься от нас, может, чтобы облегчить передвижение по Сектору…

– А вы хотели бы узнать, что там, в лагере Мародера?

Брут остановился и внимательно посмотрел на спутника.

– Конечно, хотел бы.

– Я же все-таки профессионал. И могу не только убивать. Я проникну на территорию противника и узнаю интересующую вас информацию. Считайте это вступительным взносом в клан.

– И как вы туда проникнете?

– Элементарно. Приду и попрошусь на работу. Посмотрите на меня – у меня рожа наемника. Мне поверят. Главное – проникнуть на территорию, а уж что там происходит, я узнаю в течение нескольких часов. Только, Брут, у меня к вам будет две просьбы. Нет, даже три.

– Какие же?

– Первая – если я погибну, позаботьтесь о Прянине и Маугли. Мальчишка, конечно, в Секторе не пропадет, но с вами у него есть шанс вырасти человеком, а не диким зверем. Вторая: если меня задержат, вы меня вытащите?

– Ради одного развязывать войну? Первую просьбу удовлетворю, а вот насчет второй ничего обещать не могу. Третья?

– У вас тут очень вкусное пиво, – честно признался Данила. – И я бы не отказался от бутылочки.

Брут сдержанно улыбнулся и хлопнул его по плечу:

– А вот это – запросто.

Глава 5

Разница между лагерем «Герба» и стоянкой вольных была заметна невооруженным глазом. Если гербовцы заботились о безопасности периметра и нормах элементарной гигиены (читай: рыли выгребные ямы и обустраивали сортиры), а также стремились к некой сугубо армейской унификации как палаток, так и формы одежды, то тут…

«Бардак как он есть, – подумал Данила брезгливо. – Не лагерь, а коммуна хиппи». Палатки – от советских еще брезентовых до легких туристических, модных кислотных оттенков вроде оранжевого, сиреневого и ядовито-зеленого. Ограды вокруг палаток, считай, нет. Ну не принимать же всерьез эти бечевочки, веревочки и проволочки, имитирующие растяжки и ловушки? Да их трехлетний ребенок преодолеет!

Караулы… С караулами вообще тоска. Стоят, красавцы. С винтовками. Где они только такую рухлядь откопали? Трехлинейки Мосина, самые натуральные. Не иначе, черные археологи подогнали. Спрашивается, зачем часовому трехлинейка? Ответ: она же длинная! И опершись на нее, как дворник на метлу, можно подремать.

А сами часовые! Когда Данила еще служил в армии, их, спецуру, рядовые «сапоги» тихо ненавидели, а офицеры активно привлекали для проверки бдительности. Вот так заступит солдат-срочник в наряд, только-только закемарит, и на те, здрасьте: армейская разведка пожаловала. Просыпаешься – на голове мешок, и куда тащат, непонятно. И спецназовцам практика, и бойцам наука. На то и спецназ, чтобы караул не спал.

Этих же, дремлющих или попыхивающих травкой, и часовыми называть грешно. Сборище балбесов. Кое-как вооруженных, кое-как одетых, непонятно чему обученных детей, выбравшихся на природу поиграть в войнушку. Причем детей всех возрастов, от шестнадцати до шестидесяти, потому что мужчины не взрослеют, они только дряхлеют…

– Псст! – привлек внимание «часового» Данила. – Ты только не пали, хорошо?

Астрахан поднял руки и медленно поднялся с земли. Пробираться ползком мимо таких болванов было унизительно.

– Я пришел с миром, – сказал он, и тут ему в спину ткнулся ствол.

– Да уж видно, что не на войну, – прошептали прямо в ухо.

«Опаньки! Как же я его не заметил?» – удивился Данила, скосив взгляд назад.

Здоровенный детина, маскхалат, поверх него – «леший», на голове – бейсболка козырьком назад, в руках «Хеклер-Кох СОКОМ» – серьезный армейский пистолет для настоящих профи, сорок пятый калибр, да еще и с глушителем.

Вот тебе и коммуна хиппи. Вот тебе и разгильдяи с «мосинками». Дешевый камуфляж для лохов, а капитан Астрахан купился, как маленький.

– Хорошо полз, – заметил детина. – Военный? МАС?

– Уже ни то ни другое.

Детина хмыкнул:

– Эта ситуация нам знакома… – и он быстро обыскал Данилу, отобрав нож и пистолет. – Чего приполз-то, отставник?

– Дело есть. К вашему самому главному.

– Это к кому?

– К Мародеру, – сказал Данила.

– Ну, пойдем тогда к Мародеру, – легко согласился детина. – Ступай вперед. Руки сунь в карманы, и поглубже. Будешь дурить – получишь пулю в жопу. Понял?

– Понял, не дурак.

– Шагай давай!

По мере того как Данила с конвоиром углублялись в лагерь вольных, картина полного расслабона и разгильдяйства, нарисованная Астраханом в его воображении, претерпевала некоторые изменения. Да, балбесов тут хватало. И дрыхли где ни попадя, и костров палили явно больше, чем нужно, и сладковатый запах дури над лагерем периодически проплывал. Но кроме романтиков Сектора, начинающих следопытов и ловчих, а также просто вчерашних страйкболистов, захотевших настоящих опасностей и приключений на свою пятую точку, в лагере хватало и серьезных профессионалов.

Эти держались особняком. Суровые, немногословные мужчины в потертом камуфляже и стоптанных берцах. Хорошее, качественное снаряжение – не армейский секонд-хенд и китайский ширпотреб, а элитные шмотки от «Блэкхок» и «5.11». Разгрузы, подсумки, фонарики, аптечки – все укомплектовано, подогнано, готово к бою. И оружие. «Грендели» и «беовульфы», магпуловский «массуд», бельгийский «СКАР», несколько «ХК-416», АК-12 и АН-94, и даже экзотический в наших краях «тавор» – вот неполный список того, чем были вооружены вольные. А ко всему этому в довесок – модульные системы, лазерные ЦУ, коллиматоры, компенсаторы отдачи, ночные прицелы, складные сошки, дополнительные рукоятки. Тюнинг, что называется, «с любовью».

Но дело было даже не в оружии и не в снаряжении. И то, и другое можно было купить, украсть, подобрать с трупа. Нет, дело было в самих профи.

Битые жизнью мужики, успевшие и в армии послужить, и в охране поработать, и в частную военную компанию завербоваться… Перед Данилой после увольнения открывались похожие перспективы, и не пойди он в МАС, тянул бы сейчас лямку в какой-нибудь заморской конторе в южной стране, сопровождая конвои и обучая негров премудростям партизанской войны. Как говорится, чем униформа наемника отличается от униформы солдата? У солдата флаг к рукаву пришит, а у наемника на «липучке» держится… Вот и эти вольные, видать, успели побывать на «югах», вернувшись оттуда с тусклым и равнодушным взглядом хладнокровного убийцы.

А такой взгляд за деньги не купишь…

– Стой! – приказал конвоир, когда они подошли к большой, очевидно – штабной палатке. – Жди здесь.

Данила послушно остановился и стал ждать. Пока все шло по его плану. Конвоир нырнул в палатку и почти тут же вышел обратно и жестом позвал за собой:

– Проходи.

Данила пригнулся и ступил внутрь.

Пресловутый Мародер сидел на патронном ящике лицом к выходу и выпивал с длинноволосым напарником. Тонкий в кости, узкое хищное лицо, цепкие, глубоко посаженные глаза и двухдневная щетина – Данила представлял Мародера иначе. Собутыльник главаря повернулся к выходу. Это был седовласый мужчина лет пятидесяти с глубокими морщинами на впалых, заросших щетиной щеках. Над Мародером коршунами нависли телохранители и навели на Данилу стволы обрезов, да и сам главарь подобрался, кажется, за оружием потянулся – отсюда не понять, сразу видно – любят Мародера в Секторе, желают ему богатства и долгих лет жизни…

Мародер смерил Данилу оценивающим взглядом с головы до ног, седовласый вскинул бровь.

– Ну, – сказал Мародер, опрокинув стопку, закусив огурцом и промокнув рот салфеткой. – Рассказывай, кто такой, зачем пришел?

– Я из лагеря «Герба», – сказал Астрахан. – Зовут Данила. Бывший МАСовец, бывший гербовец. Хочу примкнуть к вольным.

– Вот как? – прищурился Мародер. – А с какого это перепугу?

– Да задобало меня все, – сказал Данила, и его, что называется, понесло: – Еще в армии задолбало. Строем ходи, хором кричи. Забор красим в белый цвет, траву красим в зеленый. Без команды и не пернешь. Субординация, вся эта херня, долг перед Родиной… Я у Родины ничего в долг не брал. Я свободу люблю. И Сектор люблю. Сектор – это свобода. Ма-аленький такой кусочек настоящего мира среди тупого вранья. Здесь каждый может стать тем, кем хочет. Я и в МАС пошел только ради того, чтобы в Сектор попасть да свалить побыстрей. А «Герб»… они и сюда приперлись со своими правилами, законами, распорядками. Есть, так точно, слушаюсь, будет исполнено, разрешите обратиться. Зомби, блин! И всех такими сделать хотят, роботами послушными. А я волю люблю!

Мародер поиграл желваками, сплюнул себе под ноги и хлебнул водки.

– Складно поешь, – сказал он. – Трогательно. Долго сочинял?

– Да ничего я не сочинял! – обиделся Астрахан. – Я ж сам к вам пришел! Добровольно!

– Ага, пришел… Ты где служил-то? – вдруг спросил Мародер. – А то Саныч говорит – уж очень матеро полз. Спецура?

– Десантура. Потом – дисбат, офицеру морду начистил. А потом в МАС завербовался.

– И чего ж тебе в МАС не сиделось?

– Я ж говорю – свободу люблю…

– Не звезди! – оборвал его Мародер. – Не похож ты на мальчика-романтика. Такие, как ты, всегда свою выгоду ищут. Давай, выкладывай, с чем пришел. И не вздумай мне врать.

– А чего ему врать? – проскрипел седовласый; выпил стопку, крякнул. – По-моему, он – именно то, что нам нужно: военный, а военный бывшим не бывает. Деса-а-ант.

Данила глубоко вздохнул. Вот и пробил «час икс». Либо ему поверят, либо…

Когда-то давно, еще в детстве, Астрахан смотрел по телику старый фильм «Телохранитель». Не тот, который с Кевином Костнером, а совсем старый, японский, какого-то то ли Куросавы, то ли Мураками, – про самурая, пришедшего в город, где властвовали две бандитские группировки. И этот самый самурай умудрился стравить две банды, да еще и остаться в выигрыше.

Потом еще американцы пересняли тот же сюжет, только про ковбоев.

Ну, попробуем, проканает ли этот трюк в Секторе? Заодно и разведаем, где у них Картограф. Очень уж вовремя в лагерь «Герба» прибывает подкрепление. И будем надеяться, вольные не знают, что это – подкрепление, а не караван с хабаром.

– В общем, так, – сказал Данила. – «Герб» везет сюда большую партию сувениров. У них нарисовался какой-то очень крутой проводник, который их отвел туда, где сувениров валом. Настоящий Клондайк. Соответственно, там можно либо нехило поднять бабла, либо красиво сдохнуть. Они не сдохли. Брут потому в лагерь и приперся – цацки встречать. Экспедиция немаленькая, но и не большая. Чем меньше народу – тем меньше риск вляпаться в искажение.

– Ну?

– Ты же умный мужик, Мародер. Не зря тебя Мародером прозвали, верно? Смысл самим переться в какие-то дебри, когда можно взять егерей на обратном пути – потрепанных, уставших и с добычей. Сегодня вечером.

Мародер недобро ухмыльнулся, глянул на седовласого, тот кивнул и сглотнул.

– А ты-то мне зачем, десантура? – спросил главарь, но, несмотря на заявленное, тон его смягчился, и это Даниле не понравилось. Ну не может все так гладко пройти, тем более с таким тертым калачом, как Мародер. Точно, развести хотят и грохнуть. Но раз уж начал гнуть свою линию – продолжай в том же духе.

– Я знаю, когда они пойдут. И где.

– И что ты хочешь за эту информацию? – спросил Мародер, как показалось, без интереса.

– Долю. Десять процентов с добычи.

– Че так скромно?

– А я не жадный, – сказал Данила и улыбнулся. – Мне главное – к тебе попасть. Ты, говорят, крутые дела проворачиваешь. И на мозги не давишь, как «Герб». Кажется, мы сработаемся…

Мародер опять глотнул водки, дернув острым кадыком, выдохнул и сказал:

– Уж больно ты проворный. Я так дела не делаю. С наскока и с разбега – только лоб себе разобьешь. Когда экспедиция эта прибывает?

– Скоро, – сообщил Данила. – А точное место и время я тебе скажу только после того, как мы ударим по рукам. Идет?

– Надо подумать, – нахмурился Мародер, но по всему было ясно – он уже решил.

– Думай, – согласился Данила. – Только не очень долго. А то весь хабар продумаешь.

– Саныч! – крикнул Мародер, и в палатку вошел тот самый детина в бейсболке и «лешем». – Отведи-ка этого бравого десантника к тому наркоману. Понял меня? Пускай посидит чуток. Охолонет. Уж больно горяч.

– Руки связать? – деловито поинтересовался Саныч.

– Не, – махнул рукой Мародер. – Никуда он не денется.

– А как же… – глаза Саныча полезли на лоб.

Мародер рявкнул:

– Нет! Ты что, идиот, не знаешь, что делать?!

– Ну, пошли, что ли, – сказал Саныч Даниле.

Астрахан мысленно выдохнул (первая часть плана – влить дезу в уши Мародеру – прошла успешно) и вышел из палатки вслед за Санычем. Но почему-то появилось скверное предчувствие. Захотелось вырубить Саныча и валить отсюда. Данила огляделся: здоровенные жлобы, вцепившись в ружья, провожали его сочувствующими взглядами. Стоп! Неужели они его, без минуты врага, жалеют?

Сколько их понабежало-то… Валить точно не получится. Будь что будет. И ведь даже не удалось узнать пока, зачем им так срочно понадобился Картограф и что вообще происходит!

За командирской палаткой полукругом располагались двухместные палатки охранников. Присмотревшись, Данила понял, что анархия осталась на периферии, здесь же – порядок. За кустами малины царило оживление. Данила боковым зрением отметил, что лагерь разбит вокруг приземистого каменного дома, похожего на небольшой ангар, и ангар этот охраняется сильнее, чем палатка лидера клана. Вот где нужно пооколачиваться и узнать, что там у них. Данила напрягся и ощутил… человека? Лешего? Нет вроде человека. Его держали в ангаре. Боль, отчаянье, негодование… Неужели Картограф там? Да, скорее всего. Но зачем он вольным? Уж точно не только, чтобы карты рисовать. Он для них важен, и так просто его не взять.

– Шевелись, давай, – буркнул Саныч и легонько толкнул Данилу в спину.

Сейчас Астрахан ругал себя за дурацкий план, потому что шестым чувством ощущал сгущающиеся тучи и опасность. Смертельную опасность. Сектор предупреждал: беги, пока не поздно. То, что тебе уготовано, страшнее смерти. Или просто кажется? Нервишки расшатались после всего, что случилось, да и крови он потерял много – никакое чудо такую кровопотерю не восполнит.

– Куда ты меня ведешь и что за наркоман? – спросил он у Саныча, обернувшись и глянув в упор.

Конвоир потер кончик носа, глаза его забегали.

– В комнату отдыха, – беззубо ощерился он, и Данила понял: ложь, ложь, ложь! И искажение рядом. Смертельно опасное искажение… Стоп! Искажение – в охраняемом здании??? Ой, дурно пахнет в этом лагере (в прямом и переносном смыслах)! Пора отсюда валить…

Только Данила собрался врезать Санычу и бежать в лес, как навстречу вырулила троица в кожанках и камуфляжных штанах. Тот, что шел посередине, в бандане с кельтским крестом, с массивной челюстью, выхватил пистолет. Данила упал и перекатился назад, сбивая Саныча с ног и пытаясь вырвать у него из рук автомат, но движения почему-то получались неуклюжими. Как во сне: бежишь-бежишь, и все на месте. Вскоре тело вообще перестало слушаться, сознание же оставалось ясным.

Данила лежал на спине и смотрел на нависших над ним врагов, на матерящегося Саныча, на квадратнобородого с инъектором в руке. Значит, парализатор. Что они задумали?

Подошел седовласый, оттянул веко, заглядывая в глаза, и зашевелил губами. Его голос доносился будто из тоннеля:

– Отличный экземпляр! Военный, сильный и здоровый. Как раз то, что нам нужно. В изолятор его. Думаю, сегодня – завтра можно приступить.

Краски начали блекнуть, будто кто-то выключил яркость, и мир погрузился во тьму.

Очнулся Данила в темноте. Дернулся, но запястья отозвались болью, как и лодыжки. Наручники, черт! Вскоре он сообразил, что лежит на полу лицом к стене, и перевернулся на другой бок, чтобы осмотреться: темная комната, нет мебели, высокие потолки, под самой крышей – прямоугольное окошко, куда пробивается скудный свет. Значит, уже вечер. Или утро? Проклятье!

Заполучил Картографа, ага. Осталось надеяться, что Мародер нападет на отряд «Герба» и последние придут мстить раньше, чем Данилу прихлопнут.

Взгляд зацепился за кучу тряпья, валяющуюся на соломе в дальнем углу. Да это же человек! И он, похоже, без сознания.

– Эй! – позвал Данила, но пленник не реагировал. – Мужик, ты меня слышишь?

Пленник захихикал и перевернулся на спину, согнув скованные ноги в коленях. В его голосе, в дурашливом смехе, в волосах, спутанных колтунами, было что-то до боли знакомое.

– Момент, это ты, что ли? – Данила прищурился, силясь разглядеть лицо пленника. Или галлюцинации? Пришлось подползать ближе.

Если бы не руки, скованные за спиной, он протер бы глаза: перед ним, улыбаясь и бессмысленно таращась в потолок, лежал Момент и подергивал кадыком, а губы его шевелились.

– Момент, побери тебя Сектор, это ты?! – заорал ему на ухо Данила. – Ты ведь умер!

Геша дернулся, вытаращив глаза, и забормотал:

– Великий Джа, во вштырило-то, бро! Совсем мне хана, вторые сутки под дурью, лошадиными дозами шарашат. Тебя, вот, нету, а я с тобой говорю. Бро-о-о, а недавно приходил черный, глаза черные, и говорит, хана тебе, Геша Момент. Он и сейчас тут, черный этот…

– Ты че, под героином?

Момент захохотал, аж дугой выгнулся:

– Ой, бро, не знаю, похоже на то! А че, смерть под кайфом – ниче так. Но жить-то хочется, друг ты мой фантомный!

Геша повернул голову щекой в солому, половину его лица закрыли дреды, но даже в темноте было видно, как блестят его глаза.

Он умер! Точно умер, и тело его исчезло. Каким же образом он оказался здесь? Неужели стал хамелеоном и теперь Данилу попытаются ему скормить? Эх, будь руки свободны, Астрахан пустил бы кровь бывшему приятелю, чтобы проверить, человек ли он. Ромка Чуб на первый взгляд был человеком, а выяснилось…

– Момент! – позвал Данила. – Как ты выжил-то? Помнишь?

Генка снова дернулся, изменился лицом и, вроде как, даже пришел в норму.

– Помню, больно было, и вырубился. Потом – холодно, бро, и пусто-пусто. Открываю, значит, глаза оттого, что плечо болит, – Момент икнул, смолк на миг и продолжил: – Не знаю, как и сказать. Смотрю на свою руку, – его передернуло, – а половины бицепса нет. Съедена. Хамелеон, бро, взял кусок меня. И теперь бродит по Сектору мой клон, – Момент снова хихикнул. – У меня ж крыша поехала, правда? Ну скажи мне, что этого не может быть! Я видел на себе пулевые отверстия. Да, я труп, уже трижды, но почему-то живой… Не было ничего. Ни Глуби, ни тебя. Ты мне снишься. А вот Мародер с наркотой – тот есть! И то, что он творит, страшно, как… С того света не возвращаются! – бросил Момент как обвинение.

– Покажи руку, – проговорил Данила, похолодев. Он был почти уверен, что перед ним клон.

Момент заржал:

– На фиг, на фиг, бро! Мне шевелиться в падлу, а ты ненастоящий. Нет тебя и не было!

Данила не понимал наркоманскую логику и подыграл, как мог:

– Тебе все равно скучно, так давай поговорим, осмотрю твою руку и скажу, что там. Сам ведь не увидишь, вдруг нагноение?

Момент под кайфом, фиг поймешь, что из его россказней правда, а что – последствия героинового прихода. Да и сам Момент напоминает тот самый приход. Или правда он просто мерещится? Если бы так, было бы проще. Воскрешение трупа, надкусанного хамелеоном, – ну чем не бред? Хоть головой об стену бейся, не получится укусить себя за руку, чтоб очнуться.

– Бро-о-о, хрен с тобой! Все равно ж ничего не разглядишь, белка ты назойливая.

Кряхтя, Момент перевернулся на бок и растопырил локти в стороны. Данила подполз ближе, вытянул шею. Куртку с Момента сняли, он остался в майке. Его правое плечо было повреждено, будто кто-то вырвал кусок плоти, рана затянулась сероватой пленкой, и на бледной коже расцвели такие же сероватые пятна, как на чупакабрах.

– Че там, бро?

– Похоже, ты не врешь. Тобой отобедал хамелеон, и ты восстал из мертвых. Но живой, зомбаком не стал. Странно…

– Слышь, белка, заткнись, а? Я набредил и бред с хамелеоном, и тебя, вот ты и подтверждаешь…

Щелкнул ключ в замочной скважине, ржаво скрипнули петли, и Момент умолк. В дверном проеме обозначилось два силуэта. Гости стояли против света, и кто это, было не разобрать. Тот, что слева, сжимал в руке инъектор. Момент захихикал и прошептал:

– Блин, опять! У меня так скоро привыкание получится. На хрен оно вам надо, а? Я никчемный старый труп, почти зомби, на фига я Мародеру? Я прокурил все мозги, он возьмет мой разум – но зачем, толку с него?

На его стрекотание пришедшие внимания не обращали. Один, вроде седовласый, сел на корточки рядом с Моментом и сделал ему в шею уколол, после чего переменил капсулу на инъекторе. Тот, что навис над Данилой, спросил:

– Этому тоже дозняк герыча?

– Не-е-ет, ему – пирацетам и еще кое-что для работы мозга. Этот должен быть в полной боеготовности, в том и суть эксперимента.

– Что вы собираетесь делать? – не удержался Данила.

Пленители переглянулись, и седовласый проскрипел:

– Тебе это знание ничего не даст. Ты, может, даже не сдохнешь, а поумнеешь.

Второй хмыкнул:

– Правда, ненадолго.

Шеи коснулся инъектор. Укола Данила не почувствовал, да и какого-то изменения самочувствия – тоже. Его не срубило, прилива сил и воодушевления он тоже не ощутил. А вот Момента совсем расколбасило, на контакт он шел неохотно и нес охинею, из которой Данила понял, что Мародер ставит эксперименты на людях, зачем – непонятно, как – тоже непонятно. А еще он полагал, что где-то здесь Картограф и нужен он Мародеру именно для эксперимента.

Часа через три Момент более-менее очухался, глянул осоловелыми глазами:

– Привет, белочка, опять ты? Гы, опохмелюсь – исчезнешь. Страшшшно?

– Что тут происходит? – спросил Данила мрачно; ему было не до шуток.

– Пипец нам, бро… То есть белка. Бельчец нам всем. И зайчец, гыыы!

«В морду бы ему, чтоб оклемался…»

Словно прочтя мысли Данилы, Момент продолжил серьезно:

– Я тут послушал и вот что понял, бро. Мародер какую-то хрень нашел, искажение, и теперь опыты проводит на людях. И мы нужны ему для того же – для опытов. Фашист хренов!

– А наркотой тебя накачивает зачем?

– Хрен его знает. Писцовый писец, бельцовый бельчец…

Дальше последовал бред. Данила закусил губу. Валить надо! Но как? Руки за спиной, ноги тоже скованы, рядом невменяемый Момент. Наручники крепкие, шпилькой не вскрыть. Надо что-нибудь придумать, чтоб освободиться. Безвыходных ситуаций не бывает. Думай, голова, думай, недаром ведь вкололи что-то, чтобы ты работала.

Но ничто не придумывалось. Момент продолжал нести бред, перескакивая с темы на тему. Болели запястья, сведенные за спиной руки затекли, и, хотя была глубокая ночь, уснуть не удавалось. Переговаривалась охрана, стонала то ли птица, то ли неведомая тварь. Зомбомомент захрапел прямо как живой. А может, он и есть живой? Вдруг в слюне хамелеона вещество покруче биотина? Момент получил инъекцию и регенерировал. Фантастика, конечно, но разве Сектор не фантастичен по сути своей?

К утру Момент очнулся, заворочался, невидимый в темноте, и проговорил:

– Бро, белка ты или нет, но я хочу, чтобы ты знал: я никогда не предавал и не предам тебя.

– Да подожди паниковать, – прохрипел Данила. Во рту пересохло, безумно хотелось пить. – Я вытащу тебя отсюда, слышишь?

Как он это сделает, Астрахан представлял смутно. Сейчас вряд ли что-то получится, а вот когда будут вести с места на место, можно что-нибудь придумать. А если Момента первого поведут? Данила сжал челюсти.

На рассвете снова пришли, на этот раз Мародер с двумя амбалами и седовласый. Моменту вкололи очередную дозу, Даниле – тоже, но не наркотик. Никого никуда не собирались ни вести, ни волочь.

– По-моему, он готов, – с улицы проговорил седовласый скрипучим голосом.

– Можно начинать? – поинтересовался Мародер.

– Да, но лучше часа через два-три. Если мы ошиблись, эксперимент приведет к необратимым последствиям и оба экземпляра придут в негодность.

– И хрен с ними, не жалко!

Постепенно отдаляясь, голоса стихли. Данила напряг руки и дернулся. Подполз к Моменту. Тот валялся, закатив глаза. Знать бы, что задумал враг.

Момент на раздражители не реагировал – надо самому выкручиваться и товарища вытаскивать, а потом еще и Картографа. Н-да, как все повернулось-то!

Остаток времени Данило ползком обследовал земляной пол в надежде наткнуться на шпильку или проволоку. Шансов открыть наручники даже при таком раскладе маловато, но невозможно же просто лежать и ждать, когда придут палачи и поведут тебя на убой!

В итоге он лишь с ног до головы измазался землей да в кровь растер запястья и лодыжки.

Остроты ощущениям добавляла близкое искажение. Что это было, Данила не мог сказать, раньше он с таким не сталкивался. Что-то липкое, тягучее, как трясина, голодное. Генка, когда пришел в себя, тоже не смог опознать искажение.

Видимо, находилось искажение с другой стороны охраняемого ангара и именно с ним был связан эксперимент Мародера.

Осознание того, что никуда вести не будут, а просто затолкают в другую комнату, оптимизма не прибавляло.

Когда солнце брызнуло на стены, Данила вспомнил песню, которую любил слушать отец: «Луч зари к стене приник, я слышу звон ключей, вот и все, палач мой здесь со смертью на плече». Словно отвечая на его мысли, на улице началось оживление, до слуха донеслись возгласы, затем – топот ног. Остановились перед дверью, щелкнул замок. Два черных силуэта направились к Даниле, отбросив на стену ангара длинные тени, Мародер остался на улице.

Данилу перевернули на живот, сняли наручники и тотчас перезащелкнули, освободили ноги. Два других амбала склонились над хихикающим Моментом. Эх, знали бы они, что он вообще не человек! Точнее, скорее всего, не человек.

Как бы то ни было, это существо сохранило разум Момента, оно так же думало и страдало, а следовательно, было другом, и его нужно спасать. Но прежде – спасать себя, что маловероятно. Один из амбалов снял с пояса веревку. Связывать поверх наручников собрался? Как бы то ни было, если и представится шанс освободиться, то сейчас.

Данила прищурился, оценивая ситуацию: один справа, тот, что с веревкой, чуть впереди и слева. Долбануть по шее того, что спереди, благо, растяжка позволяет, крутануться, подсечь второго, а там – будь, что будет.

Впереди стоящий не ожидал атаки, но успел среагировать и отклониться чуть в сторону, из-за чего получил не по седьмому шейному, а в плечо, но все равно на пару секунд оказался выведенным из строя. Второй успел выхватить пистолет – Данила выбил его ногой, свалил амбала подсечкой, но его сбили подоспевшие на помощь «вольные», возившиеся с Моментом.

– Геша, твою мать! Помогай!

Но обдолбанный Момент хихикал в стороне и не думал сопротивляться. В позвоночник уперлось колено, заломили руки, обвязали веревкой, будто тушу, которую собираются подвешивать на крюк. Прижатый щекой к земле, Данила наблюдал берцы врагов. У стены валялся точно так же связанный Момент.

– Не рыпайся, – посоветовали на ухо, – и будешь жить, если повезет. Даже поумнеешь…

Астрахана рывком поставили на подгибающиеся ноги и поволокли на улицу. Свет резанул по глазам. Обогнув ангар и сбавив темп, Данила и конвоиры приблизились к главным воротам, где ждали Мародер с седым. Заскрипели петли. Данилу поволокли в черный зев прохода.

Ноги подкосились, сердце частило и норовило вырваться из груди: там, в темноте, колышется, переливаясь, опасность, неведомая и неотвратимая. Не вырваться, не убежать!

Момент, которого волокли рядом, заорал и вытаращил глаза. Казалось, что даже дреды его встали дыбом. С утроенной силой наркомана Геша принялся сопротивляться, упираясь длинными ногами. С ним церемонились меньше – получив под дых, Момент закашлялся, и дальше его тащили волоком, как два муравья – гусеницу.

Чем ближе к воротам, тем безнадежнее отчаянье и сильнее страх. Как они не чувствуют и не боятся?

Оказавшись за порогом, Данила немного успокоился. Когда-то здесь производилась погрузка, и на рельсах ржавела станина с лебедкой. За пультом управления скучал молодой парнишка, совсем пацан. Оживившись, он надавил на рычаги, и лебедка, стеная ржавыми механизмами, подъехала ближе; спустился, раскачиваясь, железный крюк. Трое сопровождающих приподняли Момента, насадили веревками на крюк. Данилу же к крюку примотали веревками – плотно и основательно.

– Начинай! – махнул Мародер парню.

Крюк лебедки вздрогнул, веревки впились в тело, и Данила ощутил, как его отрывает от земли. Момент окончательно оклемался и трепыхался за спиной, пытаясь раскачать лебедку или ухватиться за что-нибудь ногами. Данила висел спиной к искажению и смотрел на своих убийц сверху, качаясь на крюке тушей, приготовленной для разделки.

Лебедка дернулась и, скрипя, поехала в глубь ангара. Данила обернулся. Она там – переливающаяся чернота. Точнее, темный кокон, где шевелится что-то живое, как личинка в яйце, которая собирается вылупиться. Чем ближе к искажению, тем острее, отчетливее отчаянье.

Дышит. Пульсирует. Ждет.

Вскоре Момент затих. Лебедка неумолимо ползла к искажению, Данила взглянул вниз, разглядел там что-то типа ямы и зажмурился, но ощущения не ослабли. Воображение нарисовало разинутую пасть с длинным бурым языком и ниткой слюны, кривые острые зубы. Пасть – и больше ничего. Из неизвестности дохнуло холодом, прошиб холодный пот, волосы встали дыбом.

Будто невидимая рука коснулась сознания и с невыносимой болью вывернула его наизнанку. И воцарилась темнота…

Глава 6

Данила открыл глаза. Живой? Вроде бы. Доносятся голоса, рядом кто-то дышит. Вспомнилась лебедка, искажение в виде пасти, которое собиралось его проглотить. Астрахан невольно зажмурился, вспомнил тягучий первобытный страх перед неизвестным и устыдился. Он жив и даже вроде бы невредим.

Или нет? Данила дернулся и понял, что руки ему скрутили за спиной какой-то пластмассовой хренью, вроде одноразовых наручников, только покрепче…

Что было в ангаре? Темное и ненасытное? Зачем его и Момента тащили в искажение, подвешенными на лебедке?

Затянутые пластиковые браслеты расстегнуть невозможно, их нужно разрезать специальными кусачками, а кровообращение в руках они нарушают даже лучше, чем классические железные наручники. Единственное достоинство пластиковых «стяжек» – их можно порвать. Надо просто отвести руки как можно дальше от тела и со всей дури ударить по собственной пояснице. От резкого усилия «стяжки» могут лопнуть.

Именно это и попытался проделать Данила, перевернувшись на живот и несколько раз хлопнув руками по спине. Черта с два! Ничего, кроме усиливающейся боли в запястьях, это не дало. То ли руки ослабли, то ли наручники нынче стали делать из более прочного пластика – как-никак, сколько лет прошло с тех пор, как в школе ГРУ курсант Астрахан проходил тренинг «Плен и побег»…

А все-таки, что же вчера было? Пришибленный случившимся, Данила только сейчас сообразил, что был же еще Момент – то ли человек, то ли хамелеон. Нужно посмотреть, что с ним.

– Геша? – позвал он. – Момент! Ты тут, бро?

Никто не ответил. Где Момент? Данила огляделся: вот его лохматая голова. Вроде бы дышит. Вырубился, бедолага. Ладно, обойдемся своими силами, а потом его расспросим… Не думать о нем, Данила Астрахан, это пока мешает делу!

Для начала следовало перетащить руки через задницу и ноги наперед. Люди погибче делают это без труда; но для Данилы с его-то шириной плеч и накачанными бицепсами задачка была не из простых. Он чуть плечо себе не вывихнул, извиваясь всем телом, но все-таки справился и, поднеся связанные руки к лицу, попытался разглядеть впотьмах, чем же его связали.

Ах вы гады! Две пары «стяжек». Дешево и сердито. Неудивительно, что не удалось их порвать.

Данила попробовал «стяжки» на зуб (бесполезно), еще пару раз попытался хлопнуть руками по собственному телу, теперь уже по животу, но наручники держались прочно.

Раздобыть бы что-нибудь острое… Но ничего похожего не обнаружилось. Зато были шнурки. Не зря, ой не зря нормальные менты всегда отбирают ремень и шнурки! А вот среди вольных, видать, ментов не было. Шнурки Даниле оставили.

Данила расшнуровал левый ботинок, вытащил шнурок – полметра прочного нейлона, – перекинул между запястий через «стяжки», связал концы шнурка, сделав кольцо, и всунул туда носок правого ботинка. Выпрямил ногу, натянув шнурок до предела.

Получившаяся конструкция напоминала иллюстрацию из школьного учебника «как первобытные люди добывали огонь».

Данила выдохнул (процедура предстояла болезненная) и начал двигать руками вверх-вниз, заставив нейлоновый шнурок тереться о пластиковые стяжки. Буквально сразу кисти рук онемели, а запястья начало обжигать.

На то, чтобы расплавить и разорвать первую пару наручников, ушло минут пять. На вторую – меньше, что-то около двух. Еще минуты три Данила валялся на спине, беззвучно матерясь и шипя от боли, ожидая, пока восстановится кровообращение в руках. Еще минута – зашнуровать ботинок.

Как там Момент? Не очухался ли?

Он присел возле друга на корточки, прислушался. Дышит, ровно и неглубоко, как спящий.

– Гена! – шепотом позвал Данила и потряс проводника за плечо. – Вставай! Хватит валяться, уходить надо.

Момент не реагировал. Пришлось взять его за мочку уха, откинув пыльные дреды, и как следует крутануть. Реакции – ноль. Тогда Астрахан перетащил бесчувственное тело к световому пятну в центре ямы, оттянул веко. Зрачок был во всю радужку и на свет не реагировал. Из уголка рта тянулась засохшая струйка слюны.

Глубокий обморок? Почему же искажение не тронуло его и подействовало на Момента? Данила скрипнул зубами. Ничего, гады, вы мне за Генку ответите!..

Он оставил Момента в покое, уложив его на бок, – чтобы не проглотил случайно язык, и огляделся. Он практически на свободе. Осталось выбраться из ямы.

Глубина ямы – четыре метра. Стены земляные, при попытке вбить в них кулак или носок ботинка начинают осыпаться. Сверху – сколоченная из бревен решетка и гора веток. Без лестницы или веревки никак. В принципе, можно попытаться вылезти наверх, цепляясь за корни, торчащие из стен. Корни, правда, тонкие и гнилые, но рискнуть стоит. А вот что делать с решеткой? Снизу ее не поднимешь.

Спровоцировать часовых, чтобы откинули решетку и спустили лестницу? Как же, держи карман шире! Это тебе не туповатые сектанты Андрония. Вольные такой ошибки не совершат.

На всякий случай Данила обшарил карманы Момента. Пусто. Только сломанная зажигалка и раскрошенный косяк.

Пыхнуть бы…

Да, именно это сказал бы в такой ситуации Генка. Фраза прозвучала в голове Данилы так явственно, что он вздрогнул. Уж не очнулся ли следопыт? Нет, лежит неподвижно… Это вообще обморок или кома? Может, Момент уже стал растением?

Что же все-таки с нами произошло в той аномалии?

Ни черта не помню.

Ладно, потом покумекаем. Выбираться надо.

Данила с тоской поглядел вверх, на тяжелую решетку.

И словно в ответ на его взгляд, небо над решеткой озарилось ярко-белым сполохом. Как будто посреди сумерек вспыхнуло солнце.

Кто-то запустил осветительную ракету. Не ту, сигнальную, что можно выстрелить из ракетницы – взлетит, вспыхнет и медленно падает вниз. Нет, над лагерем вольных повесили «люстру» – ее запускают из ПЗРК, горит она не хуже солнца, а вниз опускается на парашюте.

И тут же застрочил пулемет.

Следом раздались выкрики – как взволнованно-суетливые, так и деловитые.

Лагерь вольных кто-то штурмовал. И не надо было иметь семь пядей во лбу, бро, чтобы догадаться, кто. «Герб». Значит, Мародер набежал-таки на отряд, который якобы вез добычу, и теперь «Герб» собрался мстить.

Где-то вдалеке громыхнул взрыв. И тут же – еще один. И еще. Отлично! Пусть отвлекутся от Картографа! А уж мы с Моментом…

По лагерю работали либо из минометов, либо из «Пламени» – автоматического гранатомета. Даниле самому в свое время довелось пострелять из АГС «Пламя», и он ясно представлял себе, на что эта шайтан-машина способна.

«Сейчас они закончат артподготовку и пойдут на штурм, – сообразил он. – И тогда нам с Моментом крышка. Никто пленников из зиндана вытаскивать не будет, максимум, на что можно рассчитывать, – швырнут гранату в яму, чтобы не мучились. А то и вовсе бросят подыхать с голоду…»

Взрывы приближались. Один из снарядов едва не угодил прямо в яму – громыхнуло совсем рядом, на голову Астрахану посыпалась земля. Когда же он поднял взгляд, то не поверил своему везению: разорвавшаяся рядом с ямой граната взрывной волной сдвинула и слегка раскурочила решетку! В углу образовался просвет, из которого торчали треснувшие бревна.

Данила поглядел на тело Момента. Того даже взрыв не разбудил. Ну не бросать же друга здесь, в таком состоянии! Вздохнув, Астрахан надавил на болевые точки – Момент замычал, открыл глаза и пустил слюну. На боевого товарища он смотрел стеклянными глазами идиота.

– Валить надо! Давай за мной?

Момент зевнул и улегся на пол. Что это с ним? Черт! Как же его вытащить? Данила толкнул Генку берцем, тот замычал, но не проснулся. Совсем чувака прибило.

Ладно, сначала – выбраться. Потом – вытащить Момента, хоть на аркане.

Астрахан разбежался и прыгнул на стену ямы. Оттолкнулся от нее ногой, как паркурист, перескочил на другую, вцепился в трухлявый корень (тот сразу заскользил под рукой, отрываясь от стены), подтянулся и, каким-то чудом отталкиваясь от осыпающейся земли, вцепился в разломанную решетку.

Остальное было делом техники и физической силы.

Выползать пришлось, как ящерице. Данила весь, с головы до ног, перемазался жирной грязью, но зато очутился на свободе.

Но был ли в этом смысл? Вокруг разворачивалась самая настоящая война. Взрывы, стрельба, крики…

Откинув решетку, он глянул в темноту, где остался Момент. Нужна веревка, чтобы обвязать Генку и вытянуть наверх. Пригнувшись, Данила потрусил к ближайшей палатке, надеясь раздобыть там необходимое. На ходу он думал, что действует странно, иррационально. Правильнее было вернуться за Моментом после освобождения Картографа, как за менее значимым, но Данила почему-то не мог так поступить. Это противоречило его принципам.

В палатке, иссеченной осколками, обнаружилось три трупа и рюкзак со снарягой, в том числе – веревками. Взяв пару мотков, Данила пополз к яме, по дороге обогнув мертвого часового.

Закрепив веревку за решетку, он спустился в яму, ударил Момента по ребрам ботинком. Тот замычал и вскочил. Его глаза полыхали злостью, он пыхтел и издавал нечленораздельные звуки.

– Валить надо! – повторил Данила и протянул веревку Моменту, но тот его не понял. Похоже, Генка уже вообще ничего не понимал. Данила надеялся, что это временно и за друга стоит побороться. Значит, надо его вырубить, связать и тащить неподъемную тушу наверх. Ребром ладони он рубанул Момента по шее – тот булькнул и повалился на пол. Поглядывая наверх, Данила принялся торопливо обвязывать его. Закончив, подергал веревку, проверяя на прочность, и полез наверх, где, распластавшись, принялся тянуть. Ну и туша! Облившись потом, Данила таки вытащил его, с трудом откатил от ямы и взвалил на спину.

Вольные, не особо испугавшиеся «люстры» и артобстрела, деловито готовились отражать штурм. Лагерь их, при всей своей схожести с коммуной хиппи, оказался недурно укреплен. Из тайных схронов на свет божий появились ящики с оружием и боеприпасами, под маскировочной сеткой были отрыты готовые огневые позиции.

Насколько смог сообразить в суете Данила, оборона лагеря состояла из двух эшелонов. Внешний периметр имел два или три слабых места, прорвав которые нападающие неминуемо угодят в узкие лощины, ведущие к центру лагеря. А вот эти лощины простреливались кинжальным перекрестным огнем из пулеметных гнезд. Принцип средневекового барбакана – ворваться-то вы ворветесь, но далеко ли сможете убежать по узкому коридору, со стен которого на вас льется смола?..

Мародер оказался совсем не прост, и бойцы его свое дело знали. Обычно как бывает: как начинается пальба, в солдате – даже матером и опытном, просыпается дремучий, но очень сильный, практически непреодолимый инстинкт самосохранения. Врубается, так сказать, режим «каждый сам за себя». А вольные действовали слаженно, одной командой – чувствовалось, что оборону лагеря они отрабатывали на тренировках.

Кто-то расчехлял пулеметы, заправлял ленты, готовил сменные стволы. Один из вольных пер на себе огнемет с запасными баллонами. Мимо Данилы с Моментом пробежало несколько медиков с полевыми аптечками. Неторопливо, будто и не было никаких взрывов, занимали свои позиции снайперы.

Гербовцев ждала теплая встреча.

Был в этой ситуации один плюс – никому из вольных не было дела до Данилы, а значит, можно легко прокрасться к Картографу – и много-много минусов. Например, гранаты гербовцев. Чтобы не угробить Момента, Данила сбросил его на землю и теперь волок за руки. При вероятной опасности падал на него. Сейчас разбудить бы приятеля, чтоб тыл прикрывал, но вдруг он все еще в неадеквате?

Ресницы Момента задрожали, он открыл глаза и пару секунд непонимающе таращился на Данилу.

– Ты как? – спросил Астрахан. Ему показалось, что Момент снова может мыслить.

Выстрелило ружье, и Момент, сбросив с себя Данилу, ломанулся в сторону. Граната взорвалась прямо у него под ногами. Мир замедлился. Данила бросился к другу, надеясь, что он ранен не смертельно. Совершенно иррациональный порыв. Момент погиб. Он погиб как личность, превратился в идиота, и смерть физическая – для него избавление. Но Данила не слышал голос разума. Потянулся, чтобы проверить пульс на сонной артерии Момента, и рука угодила в липкое, горячее. Пульса не было. Момент умер во второй раз и мелко трясся в агонии.

Рядом шлепнулась вторая граната. Данила тоже упал, и вовремя: грохнул взрыв, немного оглушив его.

Момент.

И Картограф.

Первый погиб. Но второй жив и где-то рядом. Во что бы то ни стало надо заполучить его – иначе получается, что Момент погиб зря.

По лагерю начали работать еще и пулеметчики. Выстрелов в общем гаме слышно не было, но пули на излете стали часто-часто падать в грязь. Полыхало несколько палаток после прямого попадания гранаты.

У Данилы не было ни оружия, ни напарника, чтобы прикрывал спину, – минимальные шансы выбраться из этой передряги живым. Чтобы увеличить их, прежде всего надо было обзавестись стволом.

Он подполз к ближайшей огневой точке – там как раз раскладывал запасные обоймы снайпер, – огляделся, прыгнул вольному на спину и схватил его за горло, сжимая локтевым сгибом сонные артерии. Снайпер попытался было сопротивляться, но Данила обхватил его ногами за талию и прогнулся в спине назад. Снайпер захрипел и обмяк. Данила досчитал до пяти, ослабил захват, отпихнул бесчувственное тело и провел быструю инвентаризацию трофеев.

Больше всего его интересовал пистолет как оружие ближнего боя. Снайпер был вооружен стареньким «смит-и-вессоном» модели «Милитери-энд-Полис» – Данила мысленно одобрил выбор, проверил магазин и наличие патрона в стволе, после чего сунул пистолет за пояс. Гранат, ни обычных, ни светошумовых, у снайпера, к сожалению, не оказалось, зато нашлись три дымовые шашки – полезное дело для маскировки позиции. Винтовку Астрахан поначалу брать не хотел – длинная она, попробуй, побегай с таким веслом, да и тяжелая, одна только оптика весит ого-го. Но, присмотревшись к модели, изменил решение.

«Орсис» Т-5000 под патрон .338 «Лапуа магнум»! Гарантированное поражение живой силы противника на дистанции до километра, а если руки растут из правильного места, а голова дружит с физикой и математикой – то и до полутора!

Оставлять такую прелесть Даниле не позволила врожденная хозяйственность бывалого вояки. Закинув «Орсис» за плечо, он поспешил на поиски Картографа.

* * *

Теперь штурм был ему только на руку: во время пожара или стихийного бедствия люди инстинктивно хватают самое дорогое. Если Мародер дорожил Картографом – а, судя по всему, так оно и было, – его личная гвардия сейчас ломанется эвакуировать драгоценного пленника.

Лагерь вольных, при всей кажущейся беззащитности и беззаботности, наверняка имел секретные тропинки для отхода Мародера и его приближенных. Оставалось только их вычислить.

А для этого надо было занять высоту. Данила, пригибаясь, устремился к ближайшему холму, откуда вольники вели огонь по гербовцам. Эти вольники были явно из массовки – бестолковые, вооруженные чем попало, да и стреляли скорее для создания шумового эффекта, чем надеясь кого-нибудь поразить.

Все-таки Мародер, гнида такая, толково придумал: небольшой элитный отряд, хорошо подготовленный и вооруженный, – и масса пушечного мяса, которое не жалко пустить в расход.

Данила вбежал на пригорок и с ходу, не сбавляя шага, трижды выстрелил из пистолета. Дважды попал, и два вольника – один бомжеватого вида старикан, другой – качок с бритым затылком – упали замертво. По третьему, костлявому пацану с тонкой цыплячьей шеей, Данила промазал, сам до конца не уверенный, случайно или нарочно. Но пацану хватило и пули, прожужжавшей над головой – точно взвыв, он бросил свой старенький СКС и убежал.

Высота была взята за полторы секунды боестолкновения. Неплохо, капитан Астрахан! Теперь залечь и осмотреться.

Оптика на «орсисе» была потрясающая. Даже тепловизор имелся, не говоря уже о дальномере.

Итак, что у нас есть? Слева и справа с дистанции двести – двести пятьдесят метров по лагерю ведется огонь из минометов и АГС. Огонь перекрестный, угол между директрисами – где-то девяносто градусов. Градусов на двадцать левее АГС идет ожесточенная перестрелка егерей с вольниками, трассеры то и дело рассекают ночное небо, указывая корректировщикам огня, куда стрелять. Еще одна точка прорыва – непосредственно на пересечении директрис, в самом пекле, где рвутся гранаты и мины. Точка явно ложная, егеря туда не сунутся, а вот вольников выманили прямо в мясорубку. На экране тепловизора лощина между двух холмов светится равномерно-белым цветом. Напалм там, что ли, горит?..

Это по периметру. А что внутри лагеря? Горят палатки, это понятно. Бегает пушечное мясо, ну и черт с ним. Раздают боеприпасы со склада, отлично. Где-то рядом со складом должен быть донжон замка – крепость внутри крепости, святая святых, убежище для начальства.

Опаньки! А это что? Машина?! Ну да, точно! Здоровенный «Урал», кузов обшит железом, как вагон бронепоезда. Выезжает из-под тента, где и стоял все время. Следом – разбитый «Газ-66» и новехонький «УАЗ-Патриот».

Да у Мародера тут целый автопарк!

Данила присвистнул от удивления. Запаслив ты, Мародер… Не зря тебя так прозвали.

И куда же эта автоколонна направляется? Ага, понял. Мимо полыхающей лощины, через вон ту здоровенную лужу – на прорыв. И место для прорыва выбрали правильное, аккурат между огневыми точками гербовцев. Те не будут стрелять из страха попасть друг в друга.

Смело и отчаянно. Прорыв через пекло. Значит, Мародер лагерь сдал.

Одного вы не учли, господа хорошие. Для «орсиса» – Данила сверился с дальномером – пятьсот метров вообще не дистанция. Значит, будем грабить карованы!

Лечь поудобнее. Раскинуть ноги, упереть приклад в плечо так, чтобы линия ствола продолжилась от плеча и до правой пятки. Щеку на приклад. Пистолетную рукоятку не обхватывать, а придержать нежно, пальчиками, чтобы не сбить прицел.

Теперь прицел. Поправка на ветер. Упреждение.

Левое переднее колесо «Урала». Выстрел.

Левое заднее. Еще один.

Чтобы не врезаться в затормозивший «Урал», «Газ-66» резко сдал в сторону, его занесло и развернуло капотом к Даниле. По колесу уже хрен попадешь. Ладно, целимся в радиатор.

«Лапуа», конечно, не «Баррет-50», но с такой целью справится. Передернуть затвор, послать вторую пулю туда же. Ага, задымил. Со стороны водителя «газона» – вспышка. Отстреливается, дурачок. Поднять прицел повыше, плавно выбрать спуск. Лобовое стекло – в паутине трещин, внутри наверняка кровавая каша.

Теперь «уазик». Пассажиры высыпались из него, как горох, и тут же залегли. Залегли грамотно, за двигателем и колесными дисками – единственным, что не пробьет пуля «лапуа». Ответный огонь пока не открывают, выжидают, суки.

Показалось или у одного из пассажиров связаны руки? Если так, то это наверняка Картограф.

В этот момент между Данилой и расстрелянной автоколонной легла очередь из АГС, вздыбив фонтаны земли и грязи. Когда дым рассеялся, а в ушах перестало звенеть, Данила прильнул к прицелу и увидел, как трое вольников короткими перебежками приближаются к его позиции, пытаясь заходить с разных сторон. У одного в руках был АКС-74У, он же «ксюха», бесполезный на таком расстоянии, а вот двое других, с «винторезом» и СВД, представляли некоторую опасность.

Боец с АКС-74У будет отвлекать, а когда подойдет поближе – то и подавлять огнем. А двое снайперов снимут Данилу, как только тот высунется. Все-таки снайпер – работа не для одиночки, всегда нужен напарник.

Ладно, черт с вами. Поиграем в дуэль. Но – нечестную.

Данила размахнулся – широко, с душой – и бросил дымовую шашку. Потом еще одну, чтоб первой не скучно было. Подножие холма, на котором он лежал, заволокло густой белой пеленой. Вот так, этого мы и добивались! Теперь противники не видели его, а он – их. До поры, разумеется.

Зато в тепловизор вся троица была как на ладони: ярко-белые силуэты на сером фоне.

Первым Данила убрал того, что с СВД, – а получай-ка, голубчик! Вторым – владельца «винтореза». Автоматчик успел залечь, трусливый гад…

Тем временем от «уазика» уходила группа людей, ощетинясь стволами во все стороны, как стадо ежей – иглами… Ага, Мародер, решил уходить, хоть пешком, но вместе с Картографом?! А вот мы тебе не позволим, чувак! Бойцы Мародера двигались так скученно, что Данила не различал (тем более – через дым!) отдельных целей.

Придется догонять.

Астрахан с жалостью отбросил винтовку (прощай, девочка, ты свою функцию выполнила), подобрал трофейный «узи» (и где они только раздобыли такую экзотическую хреновину? Да еще и с деревянным прикладом, антиквариат-то какой) и пополз вперед. Где-то впереди и внизу лежал автоматчик в обнимку с АКС-74У, и его надо было переиграть в прятки, причем быстро, пока Мародер не улепетнул.

Там было что-то вроде лабиринта – неглубокая траншея непонятного назначения, гора автомобильных покрышек, покосившаяся палатка, пустые бочки из-под соляры, тлеющее кострище и мини-блиндаж, просевший от взрыва гранаты. И все это было затянуто густым белым дымом. И где-то там прятался автоматчик.

Бежать наобум слишком рискованно, играть в прятки – нет времени. Данила пошел на компромисс. Выпустив длинную очередь из «узи», он бросился было, громыхая пустыми бочками, в сторону блиндажа, но тут же залег, перекатился в траншею и пополз.

Уловка удалась: автоматчик полз ему наперерез, планируя встретить врага между блиндажом и палаткой. Данила срезал его короткой очередью, выбросил пустой «узи», подхватил короткий «калаш» и побежал за Мародером.

Рядом рвались гранаты и свистели пули. То и дело приходилось кувыркаться и перекатываться. Пару раз взрывы прогремели так близко, что Данилу слегка контузило. Но это ничего, это дело привычное.

За всей этой суматохой он и сам не заметил, как нагнал Мародера. Чуть было не налетел на его отряд, который держал круговую оборону вокруг босса и связанного пленника. Хорошо хоть Данила успел залечь, нырнув в густые заросли шиповника.

Нырять в шиповник – удовольствие сомнительное, но когда выбор стоит между царапинами и пулевыми ранениями, долго думать не приходится…

Телохранители Мародера вели ожесточенную перестрелку за деревьями, на самой границе леса. Им кто-то отвечал аккуратными, почти хирургическими выстрелами, явно опасаясь задеть Картографа. Тот (если это был он – хотя кто же еще?) лежал ничком на земле со связанными руками, придавленный тушей Саныча, и не шевелился. Саныч поставил на спину Картографу колено и коротко постреливал в сторону леса. Эк он с ним неуважительно, прям охотник и трофей!

Данила, оказавшийся в тылу группы Мародера, мог бы легко завалить Саныча, но сначала не мешало бы разобраться, кто там в лесу расшалился. Ясно, что гербовцы, но кто именно? Вряд ли обычная штурмовая группа – те закидали бы телохранов гранатами. Эти же шли освобождать заложника.

Данила, раздирая одежду и кожу о колючки шиповника, пополз в обход Мародера в сторону леса. Враг нашего врага наш друг.

Буквально сразу ему в затылок уперлось что-то твердое и горячее. Ешкин кот!

– Замри, – приказал знакомый голос.

Ну да, логично. Гербовцы решили зайти Мародеру в тыл. Выходит, Данила полз им навстречу.

Он резко перевернулся, отбивая ствол в сторону, и двумя ногами пнул гербовца в живот. Тот сложился, как перочинный ножик, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть.

И тут Данила его узнал. Это был Дюк. Астрахан навалился на него сверху, зажал ему рот ладонью и прошипел:

– Тихо, бро! Тс-с-с!

Желтые глаза Дюка были безумны, но Данилу он узнал.

– Дыши, – разрешил тот, отпуская его. – Только не дергайся.

На то, чтобы у Дюка снова заработала диафрагма – еще бы, после такого-то пинка в солнечное сплетение! – ушло около минуты. Каждый вдох ему давался с трудом.

Тем временем перестрелка мародеровских бойцов с гербовцами перешла из активной фазы в окопно-затяжную. Обе стороны выжидали, экономя боеприпасы.

– Что тут у вас? – спросил Данила, когда Дюк все-таки смог наполнить легкие воздухом.

– Акция возмездия. После рейда вольных на нашу экспедицию.

– Та-а-к… – Данила мысленно усмехнулся. Значит, хитроумный план сработал, респект тебе, чувак, и уважуха! Но почему-то вместо удовлетворения Астрахан ощутил укол совести. Как ни крути, он предал толкового мужика Брута. Куча народу полегла – и все из-за него. Друг единственный погиб, а ведь наверняка можно было его спасти…

– И попытка вызволить Картографа. По личному распоряжению Брута. Там, – прервал его мысли Дюк и махнул рукой в сторону леса, – Микки и этот ваш… Прянин. И еще пацан, его не взяли, а он сам приперся. А ты? Тебя же вроде скрутили?

– Сбежал он, бро, – ответил Астрахан. – А тебя, значит, в тыл послали?

– Угу.

– Ну что ж, – Данила приподнялся на локте и поглядел на Мародера с его бандой. – План нормальный, одобряю. Осталось его реализовать. Огонь открываем на счет «три». Я беру тех, кто слева от Мародера, ты – остальных. По Мародеру и Картографу не стрелять, ясно?

– Так точно!

Разложить приклад АКС-74У. Переводчик огня – в режим «одиночный». Прицелиться.

– Раз… Два… ТРИ!!!

Если бы Мародер и его люди укрылись за деревьями, план не сработал бы, а на поляне они были как на ладони. Спасибо тебе, Микки, не пустил их в лес! Выстрелы слились в одну сплошную очередь. Дюк стрелял из «массуда» калибра 7,62 НАТО, и грохот этой гаубицы почти заглушил стрекот астрахановского 5,45… Вольники даже не поняли, что их убило. Среагировал только Саныч, развернувшись на звук выстрелов и успев огрызнуться короткой очередью, – но тут ему прилетело в затылок из леса, разворотив бейсболку и полголовы. Это тебе, сволочь, за Момента!

Буквально за пару секунд телохранители Мародера были уничтожены.

Сам главарь, не растерявшись, рухнул на землю и прикрылся связанным Картографом, который не подавал признаков жизни.

– Не двигаться! – крикнул он. – У меня граната!

– Твою мать… – процедил Данила, выпрямляясь во весь рост.

На опушку леса выходили Прянин и Микки, хищно водя стволами по сторонам. Доцент выглядел среди них самым беспомощным и растерянным, как мальчишка, угодивший вместо страйкбола на настоящую войну. И чего его только взяли на операцию?.. Ах, ну да, из-за Картографа.

Стоп, а где Маугли? Опять прячется где-то, зверек полудикий?

– Отпусти его, Мародер! – приказал Микки. – Все, ты допрыгался.

И впрямь, со стороны лагеря вольных перестали доноситься взрывы и пулеметные очереди. Пушечное мясо проиграло скоординированной атаке. Всех более-менее боеспособных Мародер забрал с собой, а Данила с Дюком положили их на этой опушке.

Из лагеря раздавались только одиночные выстрелы – то ли кто-то отстреливался, то ли добивали раненых.

– И в самом деле, Мародер, – сказал Данила. – Ты проиграл. Отпусти Картографа – и мы отпустим тебя. Слово офицера.

Мародер перехватил Картографа поудобнее. Тот был грузным мужиком, русоволосым, кудрявым и сильно небритым. Ну же, бро, помоги, врежь ему под дых! Но Картограф обмяк мешком картошки – похоже, он тоже под герычем, как и Момент. Был… Воспоминания о Генке подняли в душе Данила черный вихрь ненависти. С трудом подавив желание крушить все вокруг, Астрахан вдруг поймал себя на мысли: он реагирует как-то странно, слишком эмоционально. Раньше такого не было.

– Освободите проход! – крикнул Мародер, вставая на ноги и поднимая Картографа, чья голова свесилась на грудь. Это у Мародера получилось с трудом – здоровый Картограф дядька, тяжелый. В свободной руке Мародер действительно держал гранату, и чека, кажется, была выдернута.

Данила даже с такого расстояния видел, что враг полон решимости и разожмет кулак, если его вынудят. Такие люди, как он, всегда идут до конца. И тогда прощай, Картограф! И получится, что зря погиб Момент. Все, что требуется от тебя, Данила, – не кипишевать и не дергаться. Ждать, когда враг ошибется.

– А зачем нам врать? – вкрадчиво поинтересовался Прянин. – Нам нужен Картограф. Вы нам, простите, без надобности. Не хотите отпускать здесь – пожалуйста, отпустите в лесу. Мы пропустим, не бойтесь. Главное, не надо нервничать.

Мародер огляделся. Прянин и Микки расступились, открывая ему дорогу к лесу.

Ай да Прянин! Хитер доцент! В лесу наверняка прячется Маугли. Но сообразит ли ихтиандр укрыться от брошенной гранаты? Да и не факт, что после он выиграет в бою с Мародером…

Додумать эту мысль Данила не успел.

– Именем господа нашего! – раскатисто донеслось из леса, оттуда, где засел Микки. – Всем бросить оружие!

Андроний! Сюрпри-из! И какого его черти (или ангелы?) принесли? Выходит, сумасшедший поп и вправду объявил Крестовый поход! И вместе с дружиной (кстати, сколько их там? Десять? Двадцать? Сто?) приперся к лагерю Мародера.

Ситуация, до этого казавшаяся патовой, стремительно превращалась в проигрышную.

– Я сказал, всем положить оружие на землю! – повторил Мародер. – Иначе взорву гранату.

Данила вздохнул. Будет чертовски обидно потерять Картографа сейчас. Чуть сам голову не сложил, друга убили… А ведь Мародер бросит гранату. Лагерь он потерял, отряд – тоже. Хотя… кто его знает, сколько у вольных лагерей и сколько людей?

Будем давить на то, что проигранный бой – еще не проигранная война. Остается надеяться, что Мародер умен и постарается сохранить свою жизнь вместе с жизнью пленника.

Если бы не этот блаженный Андроний со своими фанатиками. Спутали весь расклад, мерзавцы!

– Мародер, – сказал Данила как можно спокойнее и рассудительнее. – Ты еще можешь уйти. Пока не поздно. С попом мы сами разберемся. Отпусти Картографа и иди. Земля – круглая, еще свидимся.

Глаза Мародера недобро полыхнули. Взгляд у него был такой, будто он перемножает в уме многозначные числа. Поглядывает в сторону леса – неужто ждет подмогу?

– Оружие – на землю, – повторил Мародер скорее по инерции, чем вправду рассчитывая, что Данила подчинится.

Это такой голливудский штамп: злодей берет заложника и приказывает полицейскому бросить ствол. Тот слушается, а дальше начинается чистое кино, потому что в реальной жизни злодей попросту выстрелит полицейскому в лоб. Именно поэтому в реальной жизни расставаться с оружием в подобной ситуации – смерти подобно. Так учат что в американских полицейских академиях, что в отечественных школах спецназа. Так, наконец, велит Его Величество Здравый Смысл.

– Не дури, Мародер, – сказал Данила. – Никто ничего бросать не будет. Ни я – ствол, ни ты – гранату. Разойдемся по-тихому.

Краем глаза Данила отметил, как Микки и Дюк смещаются к опушке леса, откуда слышался треск веток и пыхтение людей Андрония. Еще чуть-чуть – и начнется перестрелка.

Даниле вдруг пришла в голову простая мысль: если влепить пулю в бедро Картографа, вот прямо в дырявые джинсы, он наверняка упадет, открыв Мародера, как полную ростовую мишень. И тогда – две в грудь, одна в голову, проблема решена, можно заниматься Андронием.

Плохо то, что жизнь – не кино, и пулевое ранение в ногу запросто может оказаться смертельным. Стоит только зацепить бедренную артерию – и все, каюк, пиши пропало. И Маугли со своим знахарством не поможет.

Будто в ответ на мысль о Маугли, из лесу донесся кошачий мяв, заменявший юному ихтиандру боевой клич. Вслед за мявом раздался вопль боли, переходящий в хрип, и беспорядочная пальба.

Воспользовавшись секундным замешательством, Мародер выхватил пистолет-пулемет и, заваливаясь вбок, дал очередь по врагам.

– Ложись! – успел крикнуть Данила. Все попадали.

От взрыва заложило уши. Данила выстрелил по Мародеру наугад. Прянин, ошалевший от такого количества событий за единицу времени, машинально вскинул автомат. Данила приподнялся на локте: Мародер исчез в лесу, побежав навстречу Андронию.

Прежде чем бежать к Картографу, Данила обернулся. Микки контузило – он сидел, сжав голову ладонями, а между пальцев у него струилась кровь. Дюк, озверев, гасил из «массуда» по лесу, постепенно проделывая просеку. В ответ доносились разрозненные хлопки охотничьих ружей и испуганные вопли, перемежаемые мявом ихтиандра.

– Андроний! – гаркнул Данила, пока они вдвоем с Пряниным оттаскивали в безопасное место тяжеленного Картографа. Тот был жив, но без сознания. – Не стреляй!

– Забери своего демона!!! – прокричал в ответ Андроний.

– Маугли! – Данила пронзительно свистнул в два пальца. – Отставить!

Мяв стих, вопли тоже. Пальба прекратилась.

– Сейчас подойдут гербовцы! – прокричал Данила. Убивать людей не было никакого желания. Да, поп – психанутый чувак, но не карать же за это смертью. – И обстреляют лес из гранатометов. АГС «Пламя» – слыхал про такое? Так что на твоем месте я бы сваливал, да побыстрее.

– Ты убил моего сына! – прорычал невидимый в кустах Андроний. – Я уйду только с твоей головой!

– Андроний! – продолжил Данила. – Это касается меня и тебя. Давай решим это по-мужски, один на один. Выбор оружия – за тобой.

– Обманет, – прошептал Прянин. – Как пить дать, обманет.

Микки продолжал сидеть, обхватив голову. Дюк прицелился во врагов.

– Знаю, – уголком рта ответил Данила. – На то и расчет. Дюк, прикроешь?

– Угу.

В кустах что-то грузно зашевелилось, и на опушку вышел Андроний. Поп на тропе войны: поверх рясы на нем древний разгруз «чи-ком», в просторечии «лифчик», в руках – АКМС, а на голове – НАТОвская каска. «Стильненько так, – хмыкнул Данила. – Момент бы поржал, это уж точно…»

– Ладно, – сверкнул глазами Андроний, отбрасывая автомат и стягивая «лифчик». – Будь по-твоему. Голыми руками тебе голову откручу, злыдень. Око за око. Мне отмщение, и аз воздам!

Сорвав рясу, Андроний остался в одних штанах, обнажив могучий, хотя и заплывший жиром торс, поросший густым черным волосом.

– Выходи на честный бой, – сказал он, заводя левую руку за спину. – Ежели не трус. Это тебе не детей по ночам в спину резать!

«А там у него нож, – понял Данила. – Ладно, подыграем».

Он бросил автомат на землю, покрутил головой, разминая шею, и шагнул вперед.

По идее, когда Андроний пырнет его ножом, остальные сектанты откроют огонь. Значит, Маугли должен успеть раньше.

Андроний грузно переступил с ноги на ногу и немного приблизился. Ну, уже скоро… Тут главное – просчитать дистанцию, когда поп бросится вперед. И не суетиться. Крикнешь раньше времени – все пропало.

А времени немного. Гербовцы скоро будут здесь.

– Я не хотел убивать твоего сына, Андроний, – сказал Данила. – Просто так получилось.

– Получилось? – побелел глазами поп. – Получилось?!

– Он стоял у меня на пути, – пожал плечами Данила. – Примерно как ты сейчас.

Провокация удалась. Андроний взревел раненым зверем и ломанулся вперед, выдергивая из-за спины штык-нож от АКМС. Данила упал на спину, выдернул из-за голенища берца предварительно засунутый туда пистолет, и, за мгновение до того, как выстрелить, проорал:

– Маугли, давай!

Падение на спину – один из немногих способов противопоставить пистолет ножу на ближних дистанциях. Если нож уже в руке, а пистолет в кобуре, на расстоянии меньше шести метров пистолетчик проигрывает. Но если он сообразит грохнуться на спину, то получит, что называется, «на халяву» лишних полтора метра дистанции и полторы секунды на выхватывание пистолета.

Стрелки мирового класса за полторы секунды успевают не только извлечь пистолет, но и произвести три-четыре выстрела в мишенную зону «альфа». Данила не был стрелком мирового класса. Он был простым офицером спецназа, и выстрелил всего один раз. В плечо. Отдача отбросила Андрония, он шагнул назад, покачнулся, и колени его подкосились.

– Прянин, прикрой Маугли! – приказал Данила ошалевшему Доценту и перекатился в сторону, чтобы поддержать ихтиандра огнем.

Но необходимости в этом не было никакой. Глубоко в лесу раздались выстрелы. Наверное, гербовцы решили, что там окопался враг, и обошли его с тыла. Теперь валить надо. Быстро-быстро валить, пока слуги, мать их, божии, не сдали оружие.

– Доцент! Как там Картограф? – спросил Данила, поднимаясь с земли и подбирая автомат.

– Цел.

– Тогда уходим! Быстро!

– Куда это вы уходите? – возмутился Дюк, который отложил оружие и достал аптечку, чтобы забинтовать голову Микки. – Сейчас Брут подойдет, вы чего?

– Ах да, Брут… – сказал Данила. – Как я мог забыть. Доцент, приведи Маугли. Дюк, дай-ка я гляну, что там с Микки.

Подойдя к гербовцам поближе, Данила дружески обнял Дюка за плечи и что было силы приложил лбом к уже контуженной голове Микки. Стук был – как от удара бейсбольной битой по дереву, сухой и громкий. Оба гербовца обмякли и рухнули на землю.

– А вот теперь уходим. Пока Брут не пришел.

И снова Данила ощутил укол совести. Он подставил гербовцев, подставил вольных. Стравил их…

Но он добился своего: Картограф теперь с ними, осталось проникнуть в Глубь. Если Картограф согласится. И если он вообще способен провести туда!

И еще не оставляла мысль: что-то не так. Не с окружающим, с самим Астраханом. Он теперь иначе воспринимает мир. Иначе реагирует…

Но почему?

Глава 7

Картограф при ближайшем рассмотрении оказался здоровенным мужиком с мощными руками кузнеца. Кудрявая голова его безвольно свешивалась на широкую грудь, глаза были полуприкрыты – мерцала лишь полоска белка, – в черной короткой бороде (скорее, недельной щетине) запутались иголки и травинки. Одето это чудо Сектора было в застиранную бурую футболку и драные джинсы.

Прянин с Данилой переглянулись. Доцент вздохнул:

– Какой крепкий мужчина! Как мы его потащим?

Вопрос был, надо сказать, своевременный. Ценного пленника уже искали – голоса раздавались все ближе. Гербовцы это или Мародер дождался-таки подкрепления – значения не имело, они хотели заполучить Картографа. А вот хрена им! Картограф Даниле нужен для единоличного, так сказать, пользования.

Данила склонился над Картографом и похлопал его по щекам. Голова безвольно мотнулась. Э, да он в отрубе. Совсем. Приход у мужика, не иначе. Тут в чувство не приведешь без медикаментов, хоть в бубен бей, хоть воду лей. Сколько раз такое уже видел.

Когда видел? Данила качнул головой: нет, не видел он такого раньше часто! Или все-таки видел? Да что же это такое странное происходит в голове?

Значит, придется его нести. А Картограф – не Маугли, его через плечо не перекинешь.

Ладно. Значит, пойдем мы… черт, и карту смотреть некогда, а ходячий справочник по Сектору – вот он, и не ходячий вовсе, а уже лежачий. Данила снова переглянулся с Пряниным.

– Имеет смысл отступать к Глуби, – нерешительно сказал тот. – То есть к Талдому, назад… Я понимаю, это труднореализуемо, но там нас вряд ли будут искать.

– Еще как будут, – не согласился Данила. – Пойдем на север. Там сплошные леса и болота, может, затеряемся. Если у них нет собак.

Он вспомнил, как два года назад уходил болотами от погони. Тогда у преследователей как раз были собаки. Зулус, африканский риджбек, позже доставшийся Даниле, шел по его следу. И ни болота, ни реки тогда не помогли.

– Доцент и Маугли, за ноги его держите. Я схвачу за руки и пойду впереди.

Подняв Картографа – кудрявая голова того запрокинулась, – Данила решил, что веса в мужике килограммов девяносто и так его далеко не утащить.

– Волокуши бы, – просипел с натугой Прянин.

– Некогда, – процедил Данила сквозь зубы. – Вперед!

Но «вперед» не очень получилось. Данила чувствовал: враг наступает на пятки. Вот-вот возьмут тепленькими. Значит, нужно приводить Картографа в чувство. Астрахан готов был хоть голым сплясать, лишь бы он очнулся.

Нашатырь. Адреналин. Черт, что еще?

Болевые точки. Точно! Нервная система – штука хитрая, может сработать.

– Положи-ка его.

Прянин с облегчением опустил Картографа в высокую траву. Места вокруг были совершенно нетронутые, и стыдно даже было в таком лесу воевать. Данила поймал себя на этой мысли и удивился. С чего бы? Но сознание не унималось, и он, будто в первый раз заметив красоту Сектора, охватил окружающую природу одним взглядом, будто сфотографировал.

В закатном свете стволы берез были нежно-розовыми, а листва – темно-изумрудной. Каждую травинку можно было рассмотреть в хрустально-чистом воздухе, и дрожала прямо перед лицом тонкая паутинка. Пахло безмятежностью, близкой щедрой осенью… но только раз в году бывает разлита в природе длительность, как в метрике Гомера. Как бы цезурою зияет этот день, уже с утра – покой и сонная дремота, волы на пастбище и золотая лень – из тростника извлечь богатство целой ноты. Великий поэт был Осип Мандельштам… которого Данила никогда не читал. Что за глюк?!

Он с силой потряс головой и растер уши. С мыслями и ложными воспоминаниями разберемся потом. Сейчас нужно заняться Картографом.

Уже не обращая внимания на красоты природы, Данила опустился в высокую траву на колени и принялся за работу. Болевые точки, они же – нервные узлы – вещь крайне полезная. Если знать, куда бить, а куда пальцем тыкать, получаешь нехилое преимущество в бою. А если знать, как воздействовать на человека, чтобы он, например, протрезвел (фокус нехитрый, исполняется ребрами ладоней по шее, нужно только движение заучить) или очнулся, как сейчас…

Картограф застонал и открыл мутные глаза.

Видно было, что его держали на наркоте дольше, чем Гешку, и серьезней. Взгляд Картографа не фокусировался, лицо не принимало осмысленное выражение, оставаясь лицом идиота. М-да. А если Мародер его таки добил? Если нет уже в этом теле гениального знатока Сектора? Сейчас проверим.

– Ты меня видишь? Ты помнишь, кто ты? Как тебя зовут?

– Ми… Михаил Сиратюков.

– Хорошо, Михаил. Какой сейчас день?

– Не знаю. День. День – это светлое время суток. Традиционно считается, что день начинается в полдень. На самом же деле…

– Очень хорошо. – Во штырит мужика, да, бро? – Ты помнишь, где ты?

– Я в… – взгляд Картографа блуждал. – Я… Я был дома.

– Что с тобой произошло?

– Со мной много чего происходило, – мужик сел, руки его беспокойно забегали по одежде, будто нащупывая что-то. – Всю жизнь со мной что-то происходит, ни минуты покоя. Я сменил кучу специальностей и, наконец, обрел интересное дело, а меня отрывают и…

Нет, так дело не пойдет. Выслушивать всю биографию Картографа Данила не хотел, поэтому взял быка за рога:

– О’кей, Миша, слушай меня. Ты – в Секторе. Помнишь? – Картограф кивнул и открыл было рот, но Данила не дал ему углубиться в рассуждения. – Тебя держали в плену люди Мародера. Накачали наркотиками. Ты и сейчас обдолбанный. Эти люди идут за нами с оружием. И нам нужно скрыться. Я – твой друг.

– Чувствую, – вставил Картограф. – Я знаю, что ты не причинишь мне вреда. У нас – одна цель, у нас – один путь, я хорошо разбираюсь в людях, а в нелюдях – еще лучше. Ведь всех нас меняет Сектор, кого-то – явно, кого-то – изнутри, и…

– И об этом мы поговорим потом! Вот доцент Прянин, например. А сейчас увести нас можешь? Тайными тропами?

– Нет тайных троп, – улыбнулся Картограф.

У него не хватало верхнего левого клыка, от чего улыбка казалась мальчишеской. А ведь лет Михаилу было никак не меньше тридцати пяти, а скорее, и ближе к сорока.

– Нет тайных троп. Есть складки этого места, которое ты называешь Сектором. У него много измерений, так наука умеет много гитик…

– Уходим! – Данила поднялся, ухватил Картографа за руку и заставил встать. Бородача шатало. – Быстро уходим! Ты все расскажешь потом. Иначе нас убьют. Пиф-паф! Изнанками, складками, бороздами – уведи нас отсюда. К самой Глуби сможешь?

– К Сердцу, – поправил молчавший до этого Маугли.

– Сейчас – вряд ли, – сказал Картограф.

– Они уже рядом. В Глубь – потом, бро! Сейчас – куда-нибудь отсюда. Или тебя опять на опыты…

– А этот тоже пойдет? – Картограф кивнул за спину Астрахана.

Данила обернулся, вскидывая оружие. Мародер стоял в нескольких метрах и улыбался. Вот так-так, значит, подкрепление все-таки подоспело.

Кровь пропитала его куртку на груди, но, судя по всему, глава Вольных не сильно пострадал. Ч-черт! А Данила-то надеялся, что вывел его из строя надолго… Один он или нет? Почему не стреляет?

Будто в ответ Мародер крикнул:

– Сдавайся! Вы все равно окружены. Мои люди откроют огонь по сигналу и положат всех. Тебя – в последнюю очередь. Слышишь, десант? Зачем тебе та Глубь? Что там, сувенирная лавка?

Данила прикинул, не повторить ли трюк самого Мародера с заложником. Все-таки Картограф ему нужен… Но если снайпер начнет работу с Маугли? С Прянина? Данила только что второй раз подряд потерял друга. Он не мог подвергнуть своих опасности, не хотел больше смертей.

Сдаться?

Хотели бы – уже убили…

– Сдавайся, десант! Ты борзый, но я тебя прощу. Сработаемся. Слышишь? И команде твоей дело найдем. Я не дурак, профессионалами не разбрасываюсь.

– А я ни на кого не работаю, – ответил Данила. – Давай, Мародер, стреляй! Чего ждешь?

– Уговорил, – улыбнулся Мародер.

Вот и все. Он проиграл, попался глупо, на собственной самонадеянности. Не продумал, не просчитал, недооценил противника. Еще и предпочел умереть свободным… Задолбало. Работать на МАС, стучать против своей воли – как же надоело! Если бы сестренку они не держали, падлы, если бы не угрожали ее и маму убить – давно бы уже пулю себе в голову пустил.

Данила не успел поразиться чужим – совсем чужим! – мыслям, потому что ощутил искажение – бродилу. Она начала шириться, тянуться сюда, к людям. Вздрогнул Маугли, заозирался. Данила смотрел в глаза Мародера, понимая, что не успеет шевельнуться.

Палец Мародера лег на спусковой крючок. Но тут бродила словно взорвалась, вывернулась наизнанку и брызнула в разные стороны. Зрачки Мародера расширились, палец выжал спуск, а мир начал таять, размазываться…

Хлопка выстрела не было, но Данила видел пулю с белым трассером. Она растаяла у самой груди. Да это же Картограф притянул искажение! И воспользовался им! Его глаза закрыты, губы шевелятся, на лбу дрожат капли пота, руки трясутся – он пытается победить пространство, законы природы и сделать невозможное!

Реальность размазалась, как на большой скорости, и через миг вокруг уже не было ни берез, ни команды Мародера, ни самого командира вольных. Их место заняла лесная поляна в окружении осин. Осин, не берез!

И шел вперед, хромая, Картограф. Прянин и Маугли топтались позади. А Данила стоял, разинув рот. Картограф обернулся, бросил через плечо:

– Не стойте. Идите за мной. Тут всегда нужно идти за мной и держаться вместе. Хотя нас трое, да еще ребенок этот, он – сила, я бы один так не смог…

Ноги его подкосились, Картограф рухнул в траву, на спину и принялся хватать воздух ртом. Данила, выйдя наконец из ступора, присел рядом, заозирался:

– Где Мародер?

Картограф прохрипел:

– Далеко… остался… там. А нам – вперед, – он махнул рукой в направлении черной стены ельника. – Деревня…

Больше он ничего не сказал – закатил глаза и задергался. Доцент присел рядом, пощупал пульс и покачал головой:

– Увы, надо тащить. Или ждать, пока придет в себя хоть немного.

Дыхание Картографа было ровным и глубоким, пульс – медленным. Он спал и не просыпался. Видимо, его организм действительно исчерпал свои ресурсы. Спасибо, хоть от Мародера увел. Вот только куда? Что за деревня впереди? Далеко ли до Глуби?

Данила достал складной швейцарский нож и открыл пилу. Можно смеяться над ее размерами, но пила эта – штука мощная. Нетолстые рябины спокойно берет, только опилки летят. Только вот рябин в окрестностях не было, и он принялся за молодую сосенку. Запахло смолой и Новым годом.

Из сучьев, ветвей и куртки Данилы (Маугли не хотел ее отдавать, но пришлось) соорудили волокушу и водрузили на нее Картографа. Когда укладывали, он забормотал во сне: «Идти, идти, человеку нельзя останавливаться» – и попытался свернуться калачиком.

Наконец они пошли. Доцент быстро уставал, и приходилось отдыхать каждые пятнадцать минут. «Бурлаки на Волге, блин! Так и до вечера не дойдем», – думал Данила.

Осинник сменился ельником. Таким дремучим, что кое-где ветви сплетались так тесно, что не было видно неба и невозможно было сориентироваться, где запад, где восток. Куда, елы-палы, идти? Где долбаная деревня?

Впереди, как раз там, куда шли, обозначилась бродила. Черт, огибать надо! Хотя тут по фиг – вперед, назад, все равно направление неясно. Главное, найти ночлег, а то ночь в Секторе застанет, и амбец.

Прянин совсем выдохся, отдыхал он теперь дольше, чем волок Картографа, и Даниле на ум стали приходить странные мысли. Он думал об искажениях.

Официальная наука считает «бродилу» искажением чувства пространства. Яйцеголовые из МАС, ни разу не бывшие в Секторе дальше Первого пояса, уверяют: человек просто утрачивает способность ориентироваться на местности, вот и ходит кругами, топчется по своим же следам.

Проводники считают иначе.

Проводники знают, что «бродила» и «темпоралка» не на психику влияют, а на пространство. Психику оставим «паранойке», «депрессуну» и другим. Здесь все интереснее и сложнее, а наука просто не любит расписываться в собственном бессилии.

Даже последний гуманитарий пытался постичь природу нашего мира и допер, что мы не знаем, что такое солнечный свет. Мы не знаем, что такое пространство. И до сих пор считаем, что время – измерение, такое же материальное, как длина или ширина.

А это ни фига не так, тем более – в Секторе, где та же длина – величина более чем относительная.

Попавший в «бродилу» это понимает, шкурой чувствует. Ты не топчешься на месте, место идет складками, и ты ковыляешь по ним, ковыляешь… Относительно обычного мира не сдвигаясь ни на шаг. Вот так-то!

Астрахан никогда не интересовался физикой сложнее баллистики. И то, так сказать, в прикладном ключе… Математика сложнее простейших снайперских расчетов его тоже не прельщала. А уж в мистику из серии складок пространства Данила вовсе не верил. До сегодняшнего дня, пожалуй. Пусть это шло вразрез с официальной наукой, пусть ученые МАС его обсмеяли бы, Данила руку готов был отдать на отсечение: прав внутренний голос. «Бродила» – складка, на которой застревают проводники и обычные люди.

Место, точнее, та вариация места, где сейчас находился отряд, была той же природы, что и «бродила», но глубже, что ли. Или выпуклее… Короче, уровень повышенной сложности для опытных игроков. Знать бы еще коды, чтобы его пройти.

А Картограф спит.

Вот чего точно делать нельзя, так это разбивать лагерь и останавливаться.

– Так, – решил Данила. – Нас никому не сбить с пути, нам пофигу, куда идти.

Он раскурил сигарету и остро пожалел, что это – не косяк. Не помешало бы сейчас.

– А куда двинемся? – поинтересовался Прянин. – Маршрута-то нет.

– Вперед по обыкновению. Искажения нам почти не страшны, мы с Маугли их чуем.

– Знаешь, Данила, – Прянин виновато улыбнулся, – я настолько переобщался с нашим малышом, что мне кажется, я и сам их чую, искажения. Только слабо. Вот сейчас будто…

– Не говори, – оборвал его Маугли. – Нельзя говорить. Даже думать нельзя.

– Суеверие, – пробормотал Прянин.

В ельнике сгустилась темнота. Данила с трудом различал силуэты спутников, смутно белевшие лица. У Прянина оказался фонарь, и бледный конус света заплясал между деревьями.

Данила вскоре потерял чувство направления и надеялся только, что озарившая его теория верна и направление в принципе не имеет значения.

Лес менялся. Несколько десятков шагов – и они оказались на опушке, а перед ними расстилалось заросшее бурьяном поле.

Впереди смутно маячило искажение, до него оставалось метров десять. На таком расстоянии Данила мог определить только тип: какая-то психическая гадость типа «озверина». Не хотел бы он в «озверин» вляпаться: злость, кровавый туман, очнулся – вокруг трупы друзей. И понимаешь: это ты сделал, своими руками…

Стреляются люди после «озверина». Если патроны остаются.

За Московским сиянием не видно вечернего неба, и не понятно, под тем ли ты еще небом или под совершенно другим.

Двинулись вдоль опушки. Когда-то здесь пролегала дорога, и до сих пор бурьяна было меньше, чем на поле, да и кочек не так много. Данила вместе с Пряниным тащил Картографа, Маугли шел рядом, сменял Доцента, когда тот уставал. Интересно, а как течет время для тех, кто ходит по тайным тропам Картографа?

Может, и вовсе не течет, пока он спит?

Сверхпроводник Картограф, надо же! Бесплатные экскурсии. Все, что вы не хотели знать о Секторе и боялись о нем узнать…

Из леса вышел человек. Данила прицелился в него, но человек, казалось, не замечал путников. А еще сквозь него проходило мерцание Московского сияния и смутно виднелись силуэты деревьев. Очередной сюрприз Сектора.

Человек остановился в нескольких метрах от Данилы и посмотрел в сторону. Данила проследил за его взглядом: там было еще двое, тоже призрачных. Его пробрала дрожь.

– Прянин! – тихо воззвал он. – Маугли! Вы это видите?

– Этого еще нет, – отозвался Маугли.

И Данила понял: «темпоралка». Ну конечно, только что про нее вспоминал, чего еще ожидать от «складки», тайной тропы дрыхнущего Картографа?! «Темпоралка», как верят проводники, может показать прошлое или будущее. Значит, Маугли считает, что на этот раз им демонстрируют будущее.

Ну что ж, посмотрим кино.

«Кино», похоже, было немым: призраки будущего не издавали ни звука, Данила напряг слух, но, кроме стрекотания кузнечиков и звона комаров (Маугли шлепнул себя по лбу, видно, убил кровососа, ничего не услышал.)

Призраки, которых Данила поначалу принял за людей, были какими-то… странными. Они по-другому двигались, бредя навстречу друг другу, да и пропорции тела у них были иными. Будто неумеха нарисовал человека: слишком длинные руки и кисти, ноги – чересчур согнуты в коленях, стопы вытянуты. Существа сутулились, поводили из стороны в сторону приплюснутыми головами на длинных шеях. Лица напоминали собачьи или павианьи морды: выдающиеся вперед вытянутые челюсти, приплюснутые носы ноздрями наружу, небольшие глаза под мощными надбровными дугами.

Данила видел это ясно, будто ярким днем.

А еще на существах не было одежды.

Появившийся первым – могучий самец с выпирающими ребрами широкой грудной клетки – шел к двум самкам. Одна – его племени, столь же уродливо-чуждая в своей похожести на человека, с отвисшими от постоянных родов и вскармливания грудями и животом. Вторая… Данила протер глаза.

Перед ним была Марина!

Рыжие волосы, тонкая фигурка… округлившийся живот. Данила в сроках беременности не разбирался, но было видно: рожать Марине еще не сейчас. Марина смотрела на ковыляющего к ней самца и улыбалась.

– Надо же, – прошептал Прянин, – Марина… Месяц пятый беременности. Значит, до этих событий минимум полгода, если допустить, что нам действительно показывают будущее.

Самец вскинул длинную, пятнистую, как у Маугли, руку в приветствии. Данила чувствовал: все участники сценки объединены сейчас не беззвучным диалогом, но некой нитью. Они связаны.

Самка, сопровождавшая Марину, положила руку ей на живот. Марина кивнула.

Видение растаяло.

Несколько минут никто не мог говорить – настолько показанная Сектором картинка потрясла. Первым, как ни странно, очнулся Прянин.

– В свете того, что мы узнали про действие биотина… – он закашлялся, потом продолжил, – про изменения в организмах тех, кто его принимал… Можно предположить, что мы видели новый вид людей. Тех, кто придет нам на смену, когда Сектор победит. И, похоже, даже видели, как он победит… Побывавшие здесь и принимавшие биотин – все они будут размножаться. И наш Маугли покажется нам совершенно обычным ребенком по сравнению с тем, что будет потом.

– Но Марина не изменилась. Значит, это будет скоро. Сколько ты сказал, полгода? А эти твари были уже вполне взрослые.

Прянин вздохнул и машинально поправил несуществующие очки:

– Нельзя же все воспринимать буквально. В конце концов, то, что «темпоралка» может показать будущее, лишь одна из теорий. Может быть, Сектор извлек страхи и образы из наших подсознаний, смешал и выдал групповую галлюцинацию? Например, ты, Данила, мог бояться беременности Марины – неосознанно. А я, признаться, опасаюсь мутаций, которые может вызвать биотин. Ну а внешность тварей, вероятно, плод воображения Маугли или даже нашего спящего друга.

Думать так, конечно, было легче, чем предполагать то, что им показали реальное будущее планеты. Но Данила не мог отделаться от ощущения: таймер включен. Максимум, отпущенный человечеству, – полгода.

И почему-то (комплексы, бро, дядюшка Фрейд давно все по этому поводу сказал) казалось: Астрахан-старший сыграет в этом не последнюю роль.

– Пойдем, – Данила ухватился за ручку волокуши, – нам нужно в Глубь. Нам очень сильно нужно в Глубь.

Глава 8

Наступали сумерки. Данила потом пытался вспомнить детали, но после «темпоралки» все смешалось: темный лес сменялся, кажется, полями и заброшенными деревнями, твари Сектора шуршали в зарослях, Маугли клевал носом, Картограф дрых, Прянин чуть не утопил фонарик в болоте…

Когда ощущения стали привычными, Данила уже стоял на краю болота, и перед ним виднелся смутно знакомый частокол – абсолютно реальный.

Безопасное место – впереди. Покинутая деревня… Нет, не деревня. Лагерь.

Воспоминание пришло внезапно и обожгло плетью: конечно же лагерь. Поселение Фиделя, Федора Кострова, последнего романтика Сектора. Три года назад отсюда через Тверь (лагерь не так далеко от города, в болотах) переправляли за Барьер дармовой биотин, пытались помочь больным. Дочь Фиделя, Влада, сначала с Данилой сражалась, а потом с ним же воевала против МАС и генерала Ротмистрова. В тот год Астрахан познакомился с Моментом и навсегда, причем очень круто, изменил свою жизнь: убил Ротмистрова, вину свалили на погибшего Фиделя, Данила ушел из МАС в вольные охотники.

А Влада сперва вернулась в Сектор, оставив Даниле своего пса, риджбека Зулуса (как там Зулуска, интересно, в кинологическом лагере на передержке?), а потом прислала письмо аж из Австралии.

Влада убежала от Сектора так далеко, как только смогла. И хорошо, что не знает, чему послужило благородство ее покойного отца, не знает про изменения у принимавших биотин.

– Нам нужен привал, – Данила оглядел своих спутников, – пойдем. В деревне сейчас никого нет, а крыша над головой – найдется.

* * *

Убежище организовали в центральном доме, где когда-то жил Фидель. За пару лет строения не успели прийти в негодность, лишь кое-где на настилах между домами поселилась трава, да ветер нанес хвойные иголки.

Поселок напоминал свежий труп: следов распада нет, но если присмотреться… Если присмотреться, то видны следы потеков на стенах, матрасы отсырели и пахнут прелью, пол скрипит, и возле печки вырос мох.

Картографа уложили на панцирной кровати, он слабо кивнул и впал в некое подобие кататонического ступора. На стреме стояли сначала Данила, затем – Доцент и, наконец, Маугли.

На рассвете усталый и злой Данила отправился осматривать лагерь. Маугли обосновался в «гнезде» дозорной вышки, а Прянин остался с больным или, скорее, с пострадавшим.

Остановившись напротив опустевшего вольера, Данила вспомнил об Эльзе. Как она там дома, сучка очупакабренная? Отродье ее он вышвырнул, собаку сдал в приют, как и Зулуса…

Стоп! Это Момент вышвыривал щенков! Но откуда ощущение, что он сам, этими вот руками?.. Даже не ощущение – память. Данила закрыл глаза и вспомнил, как затолкал скулящих выродков – лысых, пятнистых, как чупакабры, – в мешок и выбросил на помойку. Вспомнил себя – угрюмого, с колючим взглядом. Ёлы! Он видел себя со стороны! Шизофрения? Действие лекарств или искажения, куда его засунули вместе с Моментом?

Из хижины донесся судорожный вздох Прянина. Данила еще раз помотал головой, силясь избавиться от назойливых воспоминаний, достал последнюю сигарету, размял ее. Косячок бы! Черт! Пару секунд назад он хотел порыться в воспоминаниях, может, что интересное там завалялось, сейчас же с удовольствием захлопнул бы дверь в прошлое, если бы она была. Астрахан чувствовал, что меняется, эти изменения неотвратимы, и если копнуть глубже… Что будет, неизвестно. Вдруг он перестанет существовать, вдруг от него нынешнего ничего не останется? Вдруг поселившийся в разуме Момент полностью вытеснит прежнего хозяина? В конце концов, Момент был… ну да, умнее его. Образованнее, с более широкими взглядами. Но при том – раздолбай недисциплинированный. Астрахан сильнее, собраннее, более волевой…

Он сжал виски. Желание забить косячок сделалось назойливым. Чертова напасть! Мучиться от чужой зависимости – что может быть нелепей?!

Вдалеке что-то застрекотало. Стреляют? Данила схватился за автомат, зашагал к обзорному окошку. Последние сутки его не отпускало предчувствие скорой беды. Понятное дело – столько всего случилось за неделю: провал за провалом, жизнь понеслась поездом под откос, смерть друга, предательство отца, день рождения сестры был вчера, она волнуется…

Вот, опять! Нет у него никакой сестры! И тревога эта – не от нервов и неприятностей, она внутри, как фантомная боль удаленного зуба, как шелест далекой трассы.

По идее, Мародер не должен их так быстро найти. Да и вообще не должен – пути Картографа неисповедимы. Так что для тревоги нет причин. Скорее бы бородач очнулся – уж он-то знает, что творится с мозгами, почему хочется странного и откуда чужие воспоминания. Пока нужно оставить все как есть и не углубляться. Хотя хрен что добьешься от Картографа этого шизанутого! Мозг вынесет, а толку – ноль, стрекотать может сутками напролет. Если это последствия наркотиков, нужно подождать, иначе – двинуть ему в морду… Вот странное желание!

Из хижины донеслись голоса. Данила зашагал по настилу, скрипнул петлями дверей.

Картограф наконец очнулся, сел, опершись на подушку. Прянин нависал над ним с кружкой воды и говорил:

– Выпейте, уважаемый, полегчает.

Картограф тер воспаленные глаза и щурился на солнце, пробившееся в приоткрытые ставни.

– Голова раскалывается, глаза… Да как ей не болеть, я ж без дозы! Есть у кого-нибудь обезболивающее? Глупый вопрос, откуда ему у вас взяться после того, что мы вместе пережили…

Заметив Данилу, Картограф смолк, вытянулся лицом и заморгал:

– Мародер же так от нас не отстанет, и что вы в Глубь собрались, он в курсе. А вот я не вполне уверен, что Сердце нас пустит. Хотя должно, по моим расчетам.

Данила, не удержавшись, спросил:

– Картограф, что со мной?

– Мне бы обезболивающее, – продолжил тот. – Все-таки героин – сильное средство, даже для меня.

Вздохнув, он улегся, закрыл глаза и продолжил:

– У Мародера навязчивая идея: он хочет расширить Сектор. Надо сказать, я даже его понимаю. Сектор – это свобода от мира потребительства и ярлыков. Но! Но его средства не оправдывает никакая цель, да и сам он человек поганый. Будь на его месте кто-то другой, да взять хотя бы кого-то из вас, я помог бы, а ему – ни за что!

Сообразив, что Картограф просто не способен быть кратким, Данила уселся на скрипучий стул и приготовился внимать, сжав волю в кулак и подавив нетерпение. А тот продолжал:

– Есть такая история, послушайте, это важно. Заходит милиционер в бар, и видит, как плюгавенький мужичонка с аквариумными рыбками разговаривает, и думает: «Опачки, пьяный! Сейчас я его разведу на деньги». Подходит к нему: «Что это мы делаем? Да мы пьяны в общественном месте!» Мужик шепнул: «Я трезв. Провожу эксперимент: если долго разговаривать с рыбками, то они подчинятся: больший разум поглотит меньший. Можете попробовать». Через неделю заходит тот мужик в бар, а перед аквариумом стоит милиционер со стеклянными глазами и разевает рот, как рыба.

Данила сжал кулаки. Жаль, что нет никакого лекарства от словесной диареи! До чего же назойливый тип этот Картограф!

– Мародер набрел на искажение типа «схруста». «Схруст» сдавливает, слепляет два тела в одно – в уродливую химеру. Почти всегда она гибнет, но бывали редчайшие случаи, когда химера выживала. А то искажение, которое нашел главарь вольных, я бы назвал «пси-схрустом»: оно склеивает не тела, а сознания, причем больший разум поглощает меньший. Меня Мародер взял обманом – ну откуда мне было знать, что кто-то захочет меня заполучить? Поскольку в Глубь я его вести отказался, да и на тот момент это было не вполне возможно, Мародер решил слить наши сознания. Точнее, мое сознание перелить в свое. А поскольку я человек далеко не глупый, а скорее – наоборот, он решил глушить меня героином. Но, неуверенный, что получится, решил сначала испытать на ком-то другом, – Картограф смолк, помахал руками перед лицом – Прянин протянул ему стакан воды. Отхлебнув, Картограф продолжил: – Для чистоты эксперимента ему нужен был кто-то поумнее и кто-то попроще. Того, кто умнее, накачивали наркотиками и сливали в искажении с тем, кто поглупее, но в трезвом уме. Если меньшее, но трезвое сознание поглотит большее, но оглушенное наркотиком, то Мародер проведет эксперимент на себе. Попросту говоря, эксперимент удался, твое сознание вобрало разум бедняги Момента и все его знания.

– А что стало с Моментом? – не сдержал любопытство Прянин.

– Он превратился в овощ, – ответил Картограф, отставляя стакан. – Мародер несколько человек так поглотил, а меня боялся: вдруг я оказался бы сильнее. – А вам, друзья, я благодарен. Понятно, что вы преследуете какое-то свои интересны, но спасибо, что спасли меня.

Данила сжал голову руками, глядя в одну точку, переваривая все услышанное. Затем поднял взгляд и сказал:

– Нам очень надо в Глубь. Проведешь?

– Не сейчас. Сейчас чуть вообще не сгинули – слаб я, и болит все. А потом – чем Сектор не шутит. Пару дней мне дайте.

Данила не доверял ему, этот рыхлый здоровяк напоминал не легенду Сектора, а местного сумасшедшего. Оглушенный новыми знаниями, Астрахан старался думать не о Моменте в своем сознании, а о том, что, возможно, Картограф дурит всем голову, чтобы исчезнуть бесследно. Хотя, наверное, если бы хотел, то уже смотался бы, а так – вон, как его корячит…

– Вы извините, но мне совсем погано, – Картограф натянул отсыревшее одеяло до подбородка. – Несколько дней на наркотиках – ломка неизбежна, придется вам подождать, потому что в таком состояния я не ходок.

Данила много о чем хотел его расспросить – теперь. Вероятность того, что Мародер дышит в затылок, невелика, но обезопасить себя не помешает. Он сел на скрипучий порог, расставив колени. Курить хотелось немилосердно и, уже привычно, – пыхнуть.

Вдалеке затрещали ветви, что-то щелкнуло, будто передернули затвор. Данила вскочил и, по возможности бесшумно, скользнул к обзорному окошку. Выглянул: ничего. Зато с западной стороны лагеря, где собачьи вольеры, зачавкали по болту сапоги.

С тылу заходит! Астрахан рванул туда с автоматом наготове, на ходу махнул высунувшемуся Прянину: опасность! Когда добежал, увидел силуэт, метнувшийся под сваи: худой, светлые волосы, бледная кожа, сутулая спина. И слишком быстро движется…

По логике, сейчас должны ломануться люди Мародера. Их много – отбиться невозможно, а ворота они, скорее всего, уже блокировали. Осталось занять максимально удобную позицию и постараться забрать с собой как можно больше врагов.

Из узкой улочки, бухая кирзачами по просевшим деревянным дорожкам, вылетел Прянин, заозирался. «Идеальная мишень», – подумал Данила, прижимаясь к дому на сваях. Но никто не выстрелил. Штурмовики не начали перепрыгивать забор.

Но силуэт-то был! Сейчас он, по пояс в болоте, прячется под хижиной, что напротив. Наверное, меняет обойму. Кто он? Один из людей Мародера? Может, они ждут, пока Данила высунется? Тогда почему не стреляют в Прянина?

– Кто? Где? – вертел головой тот.

Данила махнул на хижину. Доцент лег, пытаясь вжаться в доски. По-прежнему никто не стрелял. Но ведь был, точно кто-то был! Или почудилось? Учитывая, сколько всего произошло за пару дней, не исключено, что поехала крыша, так что – отбой тревоги.

Данила высунул голову из-за угла сруба, перекатился к хижине, не выпуская автомат, плюхнулся животом в болотную жижу и увидел врага. Это был хамелеон.

Лицо – свеча, оплывшая на жаре. Прозрачные глаза на разном уровне: правый – где ему и положено быть, левый – на щеке. Нос тонкий, ноздри вывернуты, синюшные губы будто размазаны по лицу. Тонкая шея переходит в грудь, ключицы торчат, суставы рук вывернуты. Совсем мальчик. Данила физически ощущал его страх, холодный ком за солнечным сплетением. И чувства: сначала – ужас, солнце, которое слепит, жжет нежную кожу, теперь – радость, что свой не причинит вреда.

Данила настолько оторопел от лавины чужих ощущений, что не сразу сообразил: перед ним хамелеон! Тварь, подлежащая уничтожению. Но почему хамелеон пытается изобразить подобие улыбки, почему тянется навстречу? Почему невозможно нажать на спусковой крючок, словно перед тобой родной брат?

– Что там? – спросил Прянин, но Данила будто онемел, наблюдал за антропоморфом со смесью жалости и брезгливости.

Хамелеон двинул челюстью, подобрался и в два прыжка выскочил на улицу, к Прянину. Враг. Чужой. Убить!

Повинуясь необъяснимому порыву, Астрахан кинулся следом. Грохнул выстрел – Прянин пальнул по хамелеону из дробовика. Звук сработал, как пощечина: Данила выстрелил по твари сзади и, пока хамелеон корчился, пытаясь зарастить раны, выхватил кинжал и с хрустом погрузил в плоть.

Боль. Отчаянье. Темнота…

Хамелеона добивал Прянин, а Данила отползал, не соображая, что с ним происходит. Откуда эти чувства? От Момента? С каких пор он сопереживает хамелеонам? И самое главное, неужели эти твари разумны?

Хотя, обязательно ли считать разумными существ, испытывающих боль и страх, которые по сути своей инстинкты, – собаки и кошки тоже боятся. Данила был уверен: хамелеон признал в нем своего и даже бросился на Прянина, рассчитывая на поддержку. Что это? «Схруст» хамелеона и человека или печать Глуби? Знать бы, что об этом думает Момент, но пока отличать его воспоминания от собственных очень трудно.

На стрельбу прибежал Маугли, бесшумно перемахнул через забор и схватил Данилу за руку:

– Что случилось? Говорящий?

Прянин с дробовиком распрямил спину – то еще зрелище, – бородка его воинственно подергивалась. Маугли кинулся к нему, но у самых ступеней притормозил. Данила ответил чужим голосом, слабым и хриплым:

– Хамелеон прокрался в деревню. Я думал – вольные Мародера. Ничего страшного, если не считать того, что эта тварь почему-то посчитала меня своим. Доцент, ты что-нибудь о подобном слышал?

Прянин дернул плечами:

– Нет, но, возможно, уважаемый Картограф нам расскажет. Он говорит много и охотно, хотя его речь напоминает или загадки, или небылицы.

Едва Данила вошел в комнату Картографа, как тот заговорил, не открывая глаз:

– Глубь пульсирует ритмично, ритм проникает в тело, и человек, которого она коснулась, или обретает что-то важное, или теряет себя. Свойства ее не изучены, но все, что кажется странным, элементарно объясняется. Просто мы еще не нашли ответ, вот и кружим у Глуби. А все ведь просто, вот оно, руку протяни – и поймешь. Но в какую сторону тянуть – непонятно. Что такое Глубь? Просто яма, воронка в пространстве. Она кружится и затягивает, тянет в себя, хотя на границе ее есть кольцо отторжения, как вал на краю воронки в песке. Кто-то управляет Глубью: огромный, могучий и… чуждый. Он висит там, – Картограф широко развел руками, – где-то там. Я ощущаю его, но не могу понять, кто это: слишком он чужой и странной формы, висит и чего-то ждет. Чего-то страшного. Знать бы – чего ждет, что хочет, тогда бы поняли про Сектор все! Вы все теперь дети Глуби, она и вокруг вас, и внутри вас. Остальные ее дети будут служить нам и для нас неопасны…

Картограф смолк и равномерно засопел. Глазные яблоки вращались под веками, во сне он дергался и стонал. Данила с трудом подавил желание поднять бородача и вытрясти всю правду. Перевел взгляд на Прянина, замершего в дверном проеме.

– Как это понимать?

Прянин пожал плечами:

– Уж очень человек тяжелый…

– Доцент, ты уверен, что он человек?

– Ни в большей, ни в меньшей степени, чем все мы. Надо ждать, пока очнется.

Глава 9

Картограф сидел на крыльце, на солнышке, привалившись спиной к стене. Вот он поднес ко рту губную гармошку, и над бывшим лагерем Фиделя понеслись высокие, немелодичные звуки. Глаза Картограф прикрыл и весь отдался музыке, а Данила подумал, что она скоро достанет всех. Маугли высунулся из дома напротив, уставился на Картографа.

Интересно, мальчишка вообще когда-нибудь музыку слышал?

Ох и вряд ли, бро!

Отследив мысль Момента, он сдержанно улыбнулся. Нет, друг не сделался его вторым «я» и Данила не сошел с ума – но теперь, когда он осознал воспоминания Гены, личность того стала ближе, чем когда бы то ни было.

Данила теперь знал о Моменте все. И жалел, что не расспросил, не сподобился раньше выяснить и про сестру его, через которую Генку держало МАС, и про остальное. Хохмач и неунывающий оптимист, Момент, оказывается, был человеком не просто образованным – начитанным и эрудированным.

Наверное, только в бою и тогда, когда убили девушку Генки, Астрахан видел Момента без маски наркомана.

Но теперь все эти знания были в его распоряжении, осталось лишь научиться ими пользоваться…

Картограф продолжал терзать несчастный инструмент. Похоже, проводник достаточно оклемался, чтобы идти к Глуби. Данила присел рядом с ним на крыльцо, дождался паузы в визге губной гармошки и спросил:

– Трое суток минуло, бро. Ты так и не ответил, когда к Глуби пойдем?

Проводник вышел из транса, аккуратно убрал гармошку в футляр на поясе и заглянул Даниле в глаза:

– Вот, нашел инструмент в чьем-то доме. Я ведь играл раньше в джаз-банде, мы концерты давали. Потом солист вообразил, что он – лидер группы, и меня просто вышвырнули вон. Меня всю жизнь вышвыривали. Одна дама, с которой я жил, дождалась, пока я закончу ремонт, и выгнала. Потом еще рассказывала друзьям, что я безнадежен, а я столько денег и сил вложил в ее дом… Покинутые дома – страшное зрелище, правда?

– Когда пойдем в Глубь? – перебил Данила.

К счастью, иногда Картографу не хватало дыхания, и он запинался. У собеседника появлялась возможность вставить слово, вот как сейчас.

– Мы можем пойти прямо сейчас, но это не значит, что мы прямо сейчас туда попадем. Даже складки Сектора не выведут нас к его сердцу напрямую. Сказать по правде, мне страшно туда идти. Я – человек в этом честный, мне не кажется, что мужчина должен скрывать свои страхи, напротив…

«Боже, – с тоской подумал Данила, – и я еще грешил на Генку! Думал, он – чудной и наркоман к тому же. А этот и вовсе угашенный. Ему никакой дури не надо, своей достаточно. Он же мелет, не переставая, хочется его уже заткнуть, наконец. А мне с ним к Глуби идти. А от него даже Прянин прячется…»

– Когда. Пойдем. В Глубь? – повторил Данила, чувствуя, что еще минута – и он набьет Картографу морду.

Даже руки зачесались.

– Пойдем. Ты только скажи, зачем оно тебе надо? Что тебе в той Глуби? Говорил, что Сектор изменяет людей… а ты уверен, что это беда, а не благо? Люди делаются одареннее, сильнее, выносливее, живут дольше – разве это плохо? Все дело, друг мой, в ксенофобии. Мы боимся нового. А если Сектор творит благо, а ты собрался остановить процесс? Думал ты над этим? Ты не горячись, ишь, разнервничался. Нельзя так психовать. Ты помог мне, я помогу тебе. Да и самому любопытно, почему Сектор начал меняться. Хочешь – прямо сейчас и пойдем. Только прошу, подумай прежде хорошенько над тем, что я сказал. Вдруг Мародер и его люди, желая расширить Сектор, тоже делают благо, ускоряя эволюцию человечества?

– Чего ж ты ему не помог?

– Он сам по себе человек скверный, хотя идеи дельные толкает. К тому же я ему не был нужен, его интересовали мои знания, – Картограф постучал себя по кудрявой голове. – А я жить люблю. Еще я бы посоветовал быть бдительным. Мародер слышал, куда ты собрался. Куда ты, туда и я. Не исключено, что он нас постарается перехватить, а если не получится, будет караулить у Глуби… Слушай, а ты не хочешь употребить анаши?

Данила не понял, и целую секунду, пока Гешкина память пробивалась из подсознания, тупил. Наконец дошло.

– Хочу, бро.

– Пойдем, – Картограф вошел в дом, и Данила последовал за ним. – Я тут нашел не только гармошку, я еще нашел кисет с травой. Думаю, это место люди покинули много лет назад, но, надеюсь, она не испортилась. Я считаю, что сознание не мешает расширить, да и вообще…

Данила уже не слушал. Он взял косяк и «взорвал» его. Сначала засаднило горло, потом как кипятком обожгло легкие. Данила чуть не закашлялся и тут же «поплыл».

Картограф продолжал болтать, ничего не замечая.

А вот память Момента забила тревогу: не такая реакция должна быть на наркотики! По крайней мере, на Генкиной памяти только один раз человеку от анаши стало хреново… зато – конкретно, увезли и откачивали.

Зашумело в ушах, замутило, закружилась голова.

Данила осторожно опустился на пол.

«Вот гадость!» – он с трудом подавил тошноту. – Отвратительно. Ни пули его не брали, ни что другое, а от дури расколбасило не по-детски…

Астрахан закрыл глаза и лег на бок. Все кружилось, пол шатался, выступила испарина, зачастил пульс. И кажется, в довершение ко всему упало давление.

Картограф прервал свой монолог – заметил, что с Данилой неладно, присел над ним на корточки и продолжил:

– Не волнуйся, я отведу вас в Глубь, у меня свой интерес в этом. Представь, что у тебя есть дом: уютный, теплый, привычный. Однажды ты возвращаешься, а там не пять комнат, а три, замки не те и двери в другую сторону открываются. Захочется тебе узнать, что случилось? То-то! И мне хочется.

Его слова звучали набатом, Данила сел и зыркнул на Картографа. Тот отодвинулся на приличное расстояние и заиграл на губной гармошке.

Сжав зубы, Астрахан поднялся и, шатаясь, пошел в дом. Мысли путались и играли в чехарду, потолок пикировал на него огромным летучим змеем. Одна мысль пульсировала отчетливей других: болтун Картограф в Глубь не хочет и тянет время. Наверное, он вообще туда не пойдет – вывел из строя самого опасного бойца и теперь уйдет под шумок. Хотя говорит, что пойдет. Хрен его знает…

С этой мыслью Данила повалился на койку и мгновенно заснул.

* * *

Проснувшись, он вспомнил: «Если парашют не раскрылся, значит, парашютный спорт не для вас». Если не вштырило, значит, стоп, наркотик! Момент в его сознании возопил и потребовал вторую попытку, но Данила поборол теперь уже свою вредную привычку и глянул на стену, где отпечатался золотой квадрат окна.

Рассвет?

Он крикнул:

– Рота, подъем! Пора вставать, лежебоки!

Прянин вскочил с кровати и часто заморгал. Храп Картографа, доносившийся из соседней комнаты, оборвался. Маугли, наверное, спал в «гнезде», ему там нравилось больше, чем в доме.

Данилу охватила лихорадочная жажда деятельности. Он смерил шагами комнату. Голова по-прежнему кружилась, но не от дури – не по-человески хотелось жрать. А еще – помыться.

Астрахан проверил оружие, надеясь, что там, куда они идут, оно не понадобится, потом снаряжение. Картограф вчера говорил, что Мародер не отстанет. У него есть три дня форы, пока бородач валялся и страдал. Успеет ли враг добраться туда и устроить засаду?

– Картограф, бро, – заговорил Данила. – А ты в Глуби-то был? По роже вижу – был. Что там?

Мотнув головой, Картограф пожал плечами:

– Что-то. Не знаю. Сам посмотришь.

– Мне нужно знать, каких ожидать сюрпризов!

Картограф встал и примирительно поднял руки:

– Разговор исчерпан. Все. Идем. И не надо на меня давить!

Скрипнув зубами, Данила обратился к Прянину:

– Доцент, ищи своего лягушонка, и пойдем.

Прянин, кивнув, поспешил на улицу и почти сразу вернулся, ведя за собой Маугли. На лице мальчишки была решительность – он тоже хотел знать, почему же изменился его дом.

* * *

Все было как в прошлый раз – стоило пройти несколько метров за Картографом, как местность изменилась. Только в этот раз проводник не спал и топал вперед, то болтая, то мучая губную гармошку, – в общем, создавая звуковой фон. И еще – светло было. Данила думал, что при свете солнца станет понятно, как проходит путешествие по темным тропам – «складкам Сектора», но казалось, что они просто идут, а окружающий мир меняется настолько незаметно и одновременно – внезапно, что уследить за этим нет никакой возможности.

Болото. Лес. Снова болото. Берег ручья, его веселый звон разливается в прохладном утреннем воздухе. Поле. Заброшенная деревня – стая чупакабр поднимает морды, шаг – и звери остаются позади, как и дома с провисшими крышами, а вокруг снова лес.

Изредка Данила чувствовал искажения, но Картограф обходил их стороной.

Отряд следовал за ним, как дети – за Гаммельнским крысоловом, только играл Картограф не на дудочке, а на губной гармошке и нервах.

Мельком видели хренозавра, снова мельком – людей, двух проводников или проводника с охотником, курящих на привале. Мужчины успели схватиться за оружие – и остались позади, как и все до этого.

Наконец в воздухе запахло водой.

Совсем близко было Московское море.

Картограф остановился, прервал монолог ни о чем на полуслове и предупредил:

– Мы в обычном месте. Дальше пойдем так. Глубь близко уже, мы подошли к водохранилищу с севера.

– Не у НИИ вышли? – уточнил Прянин.

– После того как Сектор изменился, я не уверен. Сейчас посмотрим. И не спрашивайте, что нас ждет. Понимаете, есть тайны, которых я избегал касаться, чтобы они не изменили меня…

Данила не слушал.

Да, Глубь была близко. Не так, как у НИИ, но дыхание ее ощущалось. Северный берег Московского моря отличался от окрестностей Дубны и НИИ Акустики. Например, здесь была другая растительность. С содроганием и отвращением обратившись к памяти Момента, Данила узнал «липучку» – кажущиеся совершенно безопасными сухие плети типа лианы, оплетавшие несчастную, полузадушенную березу.

Почуяв человека, липучка еле заметно запульсировала. Еще шаг – и этот кровосос, родственный лозе, но гораздо более опасный, метнется к телу, оплетет и выпьет досуха. Проводники иногда собирали ее для продажи – нужен был очень плотный костюм, вроде тех, в которых собак тренируют, и обязательно шлем.

И еще – вокруг было много искажений. Так много, что они наслаивались одно на другое, создавая гнетущий фон опасности.

«Костер». «Схруст». «Тлен».

И…

– Ну куда ты прешься, куда ты прешься? – услышал Данила голос своего отца.

Заозирался, но Астрахана-старшего рядом не было. Остальные члены команды тоже нервно оглядывались.

– Тебе что, больше всех надо, как всегда, неудачник жалкий?! – не унимался отец.

У Данилы нехорошо заныло сердце. Отец был прав.

– Опять потом помощи просить будешь, на коленях приползешь. Послушай отца раз в жизни: иди назад. Прямо сейчас разворачивайся и иди назад.

Маугли тряс головой, Прянин тер переносицу, застыл, разинув рот, Картограф. С чего это на них так подействовал Тарас Астрахан? Впрочем, не важно. Прав отец, прав, надо раз в жизни сделать, как он велит. Данила развернулся: он пойдет назад прямо сейчас.

– Ага! – вдруг взвизгнула незнакомая женщина. Истерично так взвизгнула. – Докурился? Доигрался? Ох, Генка! Сколько раз я тебе говорила: не с теми ты людьми связался. Всегда тебе больше всех надо. Нет, чтобы как люди: техникум закончить, на завод пойти. Зачем ты нас бросил? Ты о нас подумал? Обо мне подумал? Я ночами не сплю, за тебя переживаю. Геночка, сынок, послушай маму, вернись ты домой, Христом богом прошу!

Данила замер с поднятой ногой. Рядом с ним слепо, размазывая сопли и слезы, хмурясь и бормоча под нос, брели прямо в «схруст» его друзья.

«Барин». Провокатор подчинения, если на жаргоне яйцеголовых. Выковыривает информацию из подсознания, давит на болевые точки, гонит в смертельно опасные искажения.

И не подчиниться «барину» не получается, если только он не ошибается, как с Данилой сейчас. Все-таки искажение – штука неразумная, действует механически, вот и попыталась давить на Данилу голосом матери Момента.

И наваждение сгинуло.

Не дожидаясь, пока вернется отец (ну, спасибо, папочка, и тут от тебя покоя нет!), Данила заорал:

– Стойте! Это «барин»! Стоять, сказал!

Его, естественно, никто не послушал. Спутники были поглощены собственными проблемами.

– Дорогая, я понял. Я все понял. Извини меня, милая, – бормотал Прянин.

Маугли просто ревел, но брел прямо в «кисель», как и остальные. Вот так силища у искажения – даже Маугли и Картографа проняло!

Последний нес что-то маловразумительное, обращаясь, кажется, сразу к нескольким слышным только ему голосам.

Единственный способ спасти команду от «схруста» – остановить их физически и выволочь из зоны действия «барина».

Данила пригляделся и увидел в центре искажения полуистлевшую одежду – кто-то уже попался.

– Стоять!!! – гаркнул он так, что у самого уши заложило.

Вздрогнул Прянин, на миг глаза его стали более осмысленными. Данила подскочил к Доценту и изо всех сил толкнул в сторону, в заросли ежевики. Неприятно, но не смертельно. Прянин упал, завозился, пытаясь встать, но колючки держали его за одежду, давая Астрахану драгоценные мгновения для спасения остальных.

Маугли даже не сопротивлялся, поглощенный галлюцинацией, – искажение цепко держало его неокрепший разум. Данила ткнул пальцами в шею, в район каротидных синусов, и пацан «заснул» – обмяк, потеряв сознание. Отлично. Теперь надо справиться со здоровенным Картографом.

Он был рядом, и Данила, подскочив сзади, попытался ткнуть в шею и его, но Картограф отбил удар и устоял. Потер лоб. Уставился на Астрахана:

– Ты чего дерешься? Ты из какого класса?

Ой, ёлы, запущено-то все как!

– Данила! – слабо позвал из ежевики Прянин. – Данила, что происходит?

Видимо, он выпал из радиуса действия «барина».

– Сиди, где сидишь! – огрызнулся Данила. – Только сюда не суйся.

Он очень надеялся, что Прянин послушает. Искажение, хоть и безмозглая штука, видимо, решило расправиться с Данилой руками Картографа. Бывший кузнец, набычившись, пер на Астрахана, узрев в нем врага своего детства.

– Иди сюда! – бубнил он.

Взывать к его разуму было бесполезно.

Силой Данила справился бы с ним только в одном случае: если бы решил Картографа убить или покалечить. А раз он должен оставаться целым, значит, будем играть в борцов, удерживать противника и выталкивать его за татами, то есть за радиус действия «барина». И молиться, чтобы у самого мозги не отключились.

Данила сразу шагнул почти вплотную – на «дистанцию зловонного дыхания» – к Картографу. Тот махнул кулаком, Данила легко увернулся и взял бородача в захват, прижав его голову к своему плечу. Правой Астрахан автоматически несколько раз двинул сверхпроводника в бок. Каждый удар сопровождался обиженным оханьем Картографа, похоже застрявшего в образе ребенка.

А может быть, и нет. Может быть, Картограф просто никогда не занимался классической борьбой и не знал, что делать?

Стоило Даниле так подумать, Картограф поступил самым разумным в данной ситуации образом: не дожидаясь, когда противник его бросит, сел на задницу, выставив правую ногу «пистолетиком». Выбор был невелик: либо отпустить и начать все заново, либо упасть на траву вместе с ним, молясь, чтобы «схруст» не дотянулся.

Данила выбрал второе.

Он рухнул с Картографом в партер и попытался выправить ситуацию, оседлав противника, но сделать этого тот не дал – двинул Даниле ногой в пах. Наученный годами тренировок, Астрахан увернулся.

Тогда Картограф ухватил его за подбородок и принялся сворачивать шею.

Раздосадованный на себя: повелся, как мальчишка, – Данила перешел к решительным действиям.

Оседлав-таки Картографа, он уперся ногой так, чтобы не дать ему перевернуться и оказаться сверху. Рукой вцепился в лицо: порвать щеку, выдавить глаз. Делать это Данила, конечно, не собирался, если только не встанет выбор: дать Картографу умереть или хорошенько его помять.

Несколько бесконечно долгих мгновений они пыхтели, оказавшись в патовой в общем-то ситуации. А потом Картограф не выдержал, допустил ошибку и открылся.

Данила без размышлений и угрызений совести двинул его кулаком в переносицу. Картограф взвыл (вот же чугунный череп, ничем не возьмешь!), схватился за лицо, и Данила получил возможность оглушить его.

Чем немедленно и воспользовался, заехав в висок.

Картограф наконец-то вырубился. Данила вытащил его за переделы «барина» и оставил там – приходить в себя и размышлять над непрофессионализмом проводника, заведшего отряд прямиком в искажение.

Только после этого он встал, пошатываясь, и оглядел «поле боя».

Прянин застыл в ежевике, боясь, похоже, даже дышать. Маугли валялся без сознания.

Тогда Данила вернулся за пацаном и просто вынес того на руках.

– Сын, – снова пробилось искажение в его мозг голосом отца, – Даня, ты что снова творишь? Ты меня снова подводишь! Всю жизнь ты не оправдывал моих надежд, человека из тебя не получилось, а теперь вот опять… Ты хоть раз можешь меня послушать? В конце концов, я умнее тебя и жизнь прожил. Я лучше знаю, что тебе делать. Иди назад. Я кому сказал?!

– С хамелеонами я теперь на «ты», искажения чувствую и «барин» меня не берет. Так вот, дорогой папа, что я хочу тебе сказать… Иди ты в задницу!

– Иди назад, – твердило искажение, – я кому сказал, иди назад!

– Я уже, наверное, и не человек даже, от Момента заразился хамелеонизмом, а ты и тут меня достал…

Данила понимал, что отец его не слышит и слышать не может, что спорит он с наваждением Сектора, но ситуация ему порядком надоела. Зато вот Прянин прекрасно слышал, что говорит Данила.

– Данила! Что случилось? Я могу помочь?

– Не, высовывайся, сиди тут… Пошло все в задницу! – с этим криком Данила положил Маугли в траву.

Голос отца смолк. Астрахан тяжело дышал, с него катился пот. Спасенные начали приходить в себя.

– Можешь выбираться, – разрешил Данила Прянину и сел на траву.

Затем подождал, пока все очухаются, выслушал многословные извинения Картографа, у которого разболелась голова, выпил воды и приказал:

– Идем вперед. Немного осталось. Картограф, бро… Миха, еще раз ошибешься – я тебя обратно отведу и «барину» на растерзание отдам!

– А я слышал голос бывшей супруги, – поделился Доцент. – Она, по обыкновению, смешивала меня с грязью. Надо сказать, в прошлом жена в этом преуспела, как и ее мать. Я уж и забыл – казалось, столько лет прошло…

– Я видел своих, – пожал плечами Маугли. – Они говорили, что я бросил их.

Картограф раскрыл рот, и Данила понял: сейчас последует долгое перечисление всех, кто обижал непризнанного гения джаза. Поэтому, сделав над собой усилие, он поднялся и объявил:

– Нам пора. Глубь не станет ждать.

Дыхание Глуби изменилось. И раньше недоброе, теперь оно казалось агрессивным, как жесткий ветер с моря. Выжигало душу, все человеческое, хорошее, сострадательное. Выжигало саму способность воспринимать мир.

Багряные краски, озноб опасности, пробиравший от близости сотен искажений, голоса зверей – все это давило, убивая волю к жизни.

Данила брел вперед, сутулясь и ловя отголоски хамелеонов, разбегавшихся при приближении отряда. Хамелеоны опасались не людей вообще, а конкретно Прянина, Маугли, Данилу и Картографа. Впрочем, в Даниле они готовы были признать своего и недоумевали: что он делает рядом с такими опасными тварями?

Одно существо, небольшое, намешавшее так много генотипов, что Данила не мог бы определить, от кого оно произошло, высунуло рыльце из кустов и тут же спряталось, обдав липким страхом: ты не наш, не наш, ты только претворяешься!

Ну, не ваш – и на том спасибо. Значит, в ближайшее время лишние конечности не отрастут, перьями не покроюсь и по лесам Сектора рыскать не начну…

Наконец впереди, за молодым сосняком, послышался плеск волн и еще сильнее запахло водой. До водохранилища осталось всего ничего – метров пятьдесят, сразу за лиственным леском. Предпоследний рубеж.

Они стояли рядом и молчали. Даже Картограф заткнулся.

– Что дальше? – спросил Данила. – Пустит нас?

– Пустит, – ответил Маугли. – Сердце пустит. Не чуешь?

Пожалуй, Данила чуял. Он хотел спросить, как они доберутся на Могилевский, придется ли строить плот, но понял: это не нужно. Сердце готово принять их, готово впустить, ведь с ними – Картограф, отмычка, вроде Марины.

Стена, отгораживавшая Глубь, исчезла для их отряда.

И расстояние больше не имело значения: достаточно войти в воду.

– Ладно. Сейчас вот передохнем – и пойдем. Главное, держитесь вместе. Картограф, готов? – тот кивнул, и Данила продолжил: – хорошо. Кому страшно, тот может остаться здесь. Я вас не заставляю. У меня тут, можно сказать, личное дело. И я не знаю, выживем ли мы вообще…

Острое чувство опасности бросило его на землю. Он упал прежде, чем осознал, что происходит. Над головой просвистела пуля, срезав листья прибрежных кустов.

– Всем лежать! – крикнул Данила и схватил автомат.

Великий Джа, что это еще такое?! Он отполз к сосне, несколько раз выстрелив в противника. Тот осторожничал и из-за стволов не высовывался. Прянин и Маугли залегли в осоке, их не видно, но трава для пули не помеха. Картограф сопел рядом. Очень неудобная позиция: враг в лесу, а отряд Данилы – на поляне, которая отлично простреливается.

– Я ж говорил, – подал голос Картограф. – Я Мародеру очень нужен. Так нужен, что он сумел за три дня до Глуби добраться. Он теперь это может, у него знания других людей…

– Заткнись! – рявкнул Данила. – Ползите сюда. Нужно прорываться в лес, пока враг один.

Не успел он договорить, как из лесу донеслось:

– Оружие на землю, вы окружены! Астрахан, прояви благоразумие. У тебя нет выхода.

Точно, Мародер, ларву ему в зад! И удалось же пробраться сюда! Хотя он много народа погубил, с его новообретенными знаниями и умениями это было, наверное, не так уж сложно.

«Только тебя сейчас не хватало, сволочь!» – мысленно выругался Данила. Руки сами навели автомат на источник звука. Мародер был где-то совсем рядом, в лесу, на расстоянии выстрела.

Но он не выстрелил в спину, хотя имел такую возможность.

Значит…

Одно из двух: или в Мародере взыграла тяга к театральным эффектам, или он преследовал иную, скрытую цель этим своим «вот мы и встретились».

Вопрос: какую? Ответ: отвлечение внимания.

И пока мы будем вести драматический диалог о неизбежности возмездия и повороте колеса кармы, люди Мародера, залегшие по всему берегу, соберутся здесь и перестреляют нас к чертям.

Хреново…

– Здравствуй, Мародер! – выкрикнул Данила и шепотом обратился к своим бойцам, залегшим рядом: – Уходим к водохранилищу. Ползком. По-тихому. Прянин – идешь первым. Картограф – постарайтесь не отстать. Маугли – замыкаешь, и без самодеятельности, понял? Дистанция – три метра. Наткнетесь на противника – огонь на поражение.

Прянин кивнул и деловито пополз вперед, угнездив СКС на сгибах локтей. Картограф пополз следом, но остановился и сказал:

– Там, если мне не изменяет память, на берегу Московского моря – хотя, конечно, какое это море, так, водохранилище, – была старая лодочная станция. Если она уцелела, мы можем…

– Да ползи ты уже! – прошипел на него Данила, и Картограф, заткнувшись, устремился за Пряниным. Маугли, хищно улыбаясь (вот ведь малолетний убийца!) перемещался не ползком, а на четвереньках, благо рост и гибкость позволяли.

– Долг платежом красен! – прокричал Мародер из своего лежбища.

Видит он Астрахана или нет? И где его люди?

– Ты не выстрелил в спину мне, – продолжал Мародер, – я не выстрелил в спину тебе. Мы квиты. А теперь отдай Картографа, и, может быть, я сохраню тебе жизнь.

Заманчивое предложение. Но Данила предпочел воздержаться. Временной форы у Прянина было уже минуты полторы, пора начинать отвлекать внимание на себя.

– Ну так что, Астрахан?

– А можно подумать, бро… – задумчиво пробормотал Данила и, вскочив на ноги, выпустил короткую очередь из АКС-74У в сторону Мародера.

Тот застрочил в ответ из чего-то многозарядного вроде, пулемета, – по крайней мере, патроны Мародер не считал и не берег, паля длинными очередями скорее для острастки, чем рассчитывая попасть.

Данила, уходя с линии огня, еще два раза коротко огрызнулся и залег за поваленным деревом.

Эта эскапада дала ему понять, что люди Мародера – если они были, конечно, – обходили с левого фланга. Ведь не стал бы Мародер лупить из пулемета в сторону своих людей. Или стал бы? Да нет, бойцы ему нужны. В одиночку не справиться, уж он-то это должен понимать.

Словно подтверждая его догадку, мелькнула лысая блестящая голова. Мелькнула – и исчезла за стволом. Донеслись странные звуки – то ли шипение, то ли клекот, и утонули в треске ломающихся веток.

Лешие здесь, с Мародером?! Берут в клещи, пока группа Мародера идет наперерез Прянину и компании.

Надо их догонять.

Выудив из разгруза «лимонку», Данила на скорую руку соорудил растяжку возле своей последней лежки, привлек внимание еще парочкой одиночных выстрелов в Мародера и побежал за своими, на ходу меняя магазин.

Наемники Мародера тем временем открыли огонь по команде Астрахана – от водохранилища доносился треск автоматных очередей и отрывистый кашель СКС.

«Если они отрезали нас от воды, нам крышка!» – с этой мыслью Данила с разбега вылетел на открытое пространство.

Это был пляж, каменистый и поросший осокой; в конце пляжа была лодочная станция с прохудившейся крышей и полузатопленными плоскодонками, а у входа на станцию шел ожесточенный бой.

Все-таки Прянин сотоварищи успели раньше вольных, но те изо всех сил старались не пустить никого на станцию, а по необходимости – взять ее штурмом. Пока Прянин стрелял из СКС, Картограф забежал на станцию и поддержал его огнем. Голова Маугли мелькнула где-то над водой – потом ихтиандр нырнул и долго не выныривал.

Похоже, вольных ждал неприятный сюрприз в виде малолетнего убийцы-амфибии.

Маугли надо было помочь. Мальчонка, конечно, суров со своим ножом, но наемников, по прикидкам Данилы, было человек семь-восемь. Как бы их отвлечь?

Данила упал на одно колено, вскинул «ксюху» и открыл огонь по вольным.

Потом залег, и очень вовремя – за спиной раздалась длинная пулеметная очередь, Мародер обошел-таки растяжку!

Наемники, увидев своего командира, прекратили стрельбу, и Данила, очутившийся меж двух огней, по-змеиному пополз к воде, пока его не накрыли перекрестным огнем.

Тут за спиной у вольных нарисовался Маугли: мокрый, взъерошенный, с горящими глазами и улыбкой маньяка. Нож он не доставал: вместо этого мальчишка проворно метнулся к вольным (те растерялись на долю секунды при виде безоружного ребенка) и ловко выдернул кольца из гранат, висевших на разгрузочных жилетах наемников.

Запал ручной гранаты горит от трех до шести секунд, в зависимости от модели и производителя.

У наемников гранаты были импортные, с шестисекундным запалом. За эти шесть секунд Маугли успел скользнуть обратно в воду, а наемники – сорвать гранаты, раскидать их куда попало и залечь.

Под канонаду взрывов Данила пробежал оставшееся расстояние до лодочной станции и запрыгнул внутрь. Вслед ему запоздало заговорил пулемет Мародера.

– Все целы? – осведомился Данила, опрокидывая стол и придвигая его к окну.

– Вроде бы, – сообщил Прянин. Глаза Доцента горели, руки сжимали СКС, веко подергивалось.

Данила понимал, что несколько минут, пока Мародер дает указания своим бойцам, его отряду ничто не угрожает. А потом вольные попытаются взять лодочную станцию штурмом, и таки возьмут – числом задавят.

– Нельзя терять время! – простонал Прянин. – Пока Глубь открыта!

Данила и сам это чувствовал. Пульсацию. Тягу. Глубь была рядом, ждала, звала.

Астрахан провел быструю инвентаризацию. Гранат оставалось две штуки. Запасных магазинов к «калашу» – один полный, один полупустой. К пистолету – три, но что пистолет против пулемета? Так, пукалка…

– У меня… в вещмешке вроде был тротил, – напомнил Прянин.

Лучший друг рыбака – десяток тротиловых шашек, были аккуратно, по-хозяйски уложены на дно вещмешка.

Данила быстро и ловко приладил гранату на дверь (чеку выдернуть, предохранительный рычаг зажать ручкой двери) и окно – аналогичная конфигурация, только между столом и стеной.

Конечно, вольные на такое не купятся. Зацепят дверь репшнуром, отойдут подальше, дернут из укрытия. А когда гранаты сдетонируют, наемники решат, что все, дорога открыта, можно штурмовать. И вот тут в дело пойдет тротил.

Эшелонированная оборона – вот как это называется.

Пока Данила укреплял оборону, вторая дверь, ведущая на мостки, к лодкам, распахнулась, и на станцию влетел мокрый до нитки Маугли.

– Там! Лодки! – Мальчишка был взволнован до крайности.

– Да, – подтвердил Прянин. – Наверное, на них и приплыли наши враги.

– Надо идти! – выкрикнул Картограф.

Астрахан скомандовал:

– За мной! К лодке! Короткими перебежками!

Он выскочил на мостки, полоснул по берегу из автомата и побежал вперед. Мостки дрожали под ногами, полусгнившие доски вибрировали – то ли от шагов, то ли от чего-то неведомого, пробуждающегося в Глуби. Прянин и Картограф бежали следом. Маугли замыкал.

Когда взорвется тротил, от мостков не останется и следа. Даже если Мародер не погибнет – не такой он человек, чтобы первым соваться в опасное место, – у Астрахана будет фора в пятьдесят метров, и все по воде.

Надо только успеть добежать до найденной Маугли лодки.

Сзади громыхнула граната, спустя секунду – вторая.

Лодки покачивались впереди, борт к борту, ткнувшись носами в причал: три моторных яла и шесть весельных каноэ. До них оставалось метров десять, когда мостки вздыбились под ногами, а в спину мягко и сильно толкнула взрывная волна. Эти десять метров Данила то ли пробежал, то ли пролетел по воздуху и, упав на мокрое дно лодки, обернулся.

На месте лодочной станции поднимался огненный шар – ярко-оранжевый, с черными прожилками. Прянин и Картограф рухнули в лодку сразу за Данилой. Маугли булькнул в воду и тут же вынырнул, вцепившись в корму.

Данила перепрыгнул на соседнюю лодку, перерезал швартовый трос, так же поступил с третьей лодкой и собрался отпустить в вольное плаванье каноэ, но Прянин крикнул, стреляя в сторону лодочной станции:

– Сюда бегут, поторопись! У меня мало патронов!

Пришлось мчать назад и резать веревку. Картограф, беззвучно ругаясь, пытался завести мотор, но не получалось. Прянин стрелял одиночными – берег патроны. Враги не спешили, но в клубах черного дыма Данила видел смутные фигуры с блестящими лысыми головами, а сквозь треск пожара доносилось шипение и щелчки.

Лешие?

Наконец взревел мотор, и лодка рванула вперед. Острый нос врезался в отраженную бурую гарь пожарища, отчего она пошла волнами, и устремился к темнеющему острову Могилевский.

Прянин смотрел вперед с интересом, Маугли – с благоговением, Картограф – равнодушно. Данила же глядел назад, где суетились лешие, отвязывая каноэ, да люди мародера палили в воздух и лезли в воду, пытаясь поймать моторки. Скоро они их поймают – с помощью леших. Надо спешить.

– Быстрее можно, бро? – спросил он у Картографа. Тот покачал головой:

– Увы, это максимум.

Пять каноэ устремились следом за беглецами, с помощью шестого принялись останавливать более быстроходные моторные лодки. Данила сжал кулаки. До Могилевского оставалось совсем немного.

Первая моторка рванулась за беглецами, когда их лодка ткнулась носом в берег. Данила спрыгнул, и его ноги увязли в желтом песке. Стрекот моторов все усиливался, подстегивая, подгоняя вперед, но Астрахан не спешил, прислушивался к ощущениям.

Впустит ли их Глубь? Вроде она не сопротивляется, не пытается сбить с пути, как раньше, сразу после поединка с Шейхом. Но ведь это ничего не значит! Вдруг впереди нет долбаного прохода? Вдруг он навсегда запечатан? Тогда, бро, совсем вилы. Тогда – или лоза сожрет, вон ее сколько здесь, или Мародер пустит в расход.

– Вперед! – скомандовал он и двинулся к темной стене зачарованного леса, оплетенного лозой.

– Не сожрет? – осторожно поинтересовался Прянин.

Опасности не было. И лес, и лоза, и, казалось, весь остров замерли, уснули летаргическим сном.

– Скорее Мародер замочит, – сказал Данила и вспомнил, что в прошлый раз на лодку нападали гигантские дафнии, сейчас же – тишь да гладь.

Он двигался вдоль русла пересохшего ручья, сминая хрупкую траву. Воскликнув что-то, вперед поскакал Маугли. Данила не стал его останавливать. Впереди, – он чувствовал это, – было Сердце. Сокращаясь, оно выталкивает Всплески…

Что же там происходит сейчас? Может, папаша отравил Глубь своим присутствием и поэтому Сектор умер? Или Лукавый учится им управлять, слился воедино и приглашает: заходи, сын… Сейчас разольется его торжествующий хохот, как в голливудском боевике.

Его надо остановить!

Лоза не тронула Маугли, когда тот достиг леса. Она не выглядела мертвой, скорее – уснувшей. Данила несколько мгновений постоял, не спеша нырять под оплетенные деревья, вынул нож и наконец решился.

Лоза спала.

Идти приходилось пригибаясь, маневрируя между розоватыми лианами с шипами. Иногда Даниле казалось, что он движется по бесконечной ворсинчатой кишке, которая вот-вот всосет его и переработает, включит в свою структуру; даже возникали мысли, что так и происходит проникновение в Глубь. Но вспоминалась черная воронка смерча, и Данила понимал: не так, сейчас все – не так. Мир изменился и не станет прежним.

Дорогу преградили поваленные в одну сторону сосновые стволы – будто впереди взорвалась бомба. За ними, как предполагал Данила, и были двери в Глубь.

Перелезая через вырванные с корнями сосны, Астрахан рассчитывал увидеть огромную воронку, как от падения метеорита, или все такой же поваленный лес, но взору его представилась совершенно неземная равнина, окутанная серым туманом. Туман был будто наэлектризован: то вспыхивал лиловым, то гас, и от этого казалось, будто он дышит, как живое существо. В тумане угадывались остроконечные камни, зарождались и таяли смутные тени.

Никакой тебе воронки, никакой враждебности. Все тихо и мирно, опасность – едва уловимым отголоском. Не искажение, не хамелеон, не порождение Сектора. Тогда что же?

Истошная ругань врагов, донесшаяся из лесу, подстегнула, заставила бежать вперед. Первым по стволам поскакал Маугли, за ним, оскальзываясь на лишайнике, устремился Данила с автоматом. Позади него сопели Картограф и Прянин.

Ветер не усилился, небо не налилось чернотой.

За спиной грохнул выстрел – Данила упал, рядом взвыл Маугли. Стреляли картечью. Возможно, лягушонка или зацепило, или он ударился о камень. Патронов почти не осталось, и Данила пальнул сугубо для острастки. По сути, путь был один – вперед и вперед, туда, где вспыхивающий лиловым туман становится совершенно плотным, будто мутное стекло. Главное, не нарваться на пулю.

– Маугли, ты цел? – спросил Прянин, прятавшийся за соседним камнем.

– К цели, быстро! – приказал Данила. – От камня – к камню.

Он рванул вперед и побежал на пределе сил, не обращая внимания на препятствия. Грохали выстрелы, вопили люди. Осталось совсем чуть-чуть. «Давай, бро, поддай газу! До цели метров тридцать, уже меньше. Последний рывок, бро!»

С разбегу Данила влетел в плотное вещество, по консистенции напоминающее резину. Оно прогнулось под весом его тела и отбросило незваного гостя назад. Данила с трудом устоял на ногах, уперся в преграду руками: ну же, поддайся, дрянь ты эдакая!

Но Глубь молчала.

Картограф тоже уперся руками, попытался сдвинуть преграду – тщетно. Прянин тоже помогал, но вскоре сел на землю и сказал:

– Господа, по-моему, усилия наши напрасны.

Маугли сжимал-разжимал кулаки, смотрел на вещество, издали так похожее на туман, и в глазах его блестели слезы. Данила выхватил нож и полоснул по преграде – тщетно. Стрелять в нее он не стал – вдруг пуля срикошетит?

– Сдавайтесь! – проговорил кто-то из людей Мародера. – И мы сохраним вам жизнь.

Данила, обернувшись, выстрелил во врагов, спускающихся по поваленным соснам. Заорали, выстрелили в ответ, но донесся узнаваемый голос – сильный, с хрипотцой:

– Сдавайтесь! Будьте разумны!

Сколько осталось патронов? Пять? Три? Один? Он выстрелил трижды… Все. Остался один пистолет, но толку-то с него!

– Сдавайтесь! – повторил Мародер. – Ребенка пощадите.

Данила покосился на Маугли. Мальчишка пятился, скалясь, пока не уперся в преграду. Он был ранен, и с его правой руки капала кровь. Когда он прижался к преграде, алые капли покатились по неизвестному веществу, прочерчивая дорожки.

И вдруг земля под ногами вздрогнула, словно заворочался спящий великан. Мародер ругнулся, его люди тоже заматерились. А Маугли глядел на небо, и глаза его сияли.

Данила задрал голову: небо темнело, раскручивался бурый смерч, а позади – о господи! – наливалось чернотой упругое вещество преграды, вспыхивало лиловым и начинало вращаться.

Началось! Глубь пробудилась. Подавив животный страх перед неизвестным, Данила позволил смерчу увлечь себя. Он не боялся – то ли отупел от шока, то ли просто знал, что с ним не случится ничего плохого.

Потом он будто растворился во вращении. Последняя увиденная картинка была огромной и объемной, словно он сам стал островом, а вздымающийся к небу смерч – его зрачком.

Люди Мародера разбегаются от опасности, побросав оружие. Падают, корчась от Всплеска. Их лидер танком прет к смерчу, с трудом преодолевая шквальный ветер, который почему-то дует от воронки. Из носа Мародера капает кровь. В воздух поднимаются палки, хвоя, листья, брошенное оружие и несется в смерч. Вот высаживаются на берег лешие из своих каноэ, падают на колени, простирая руки. Всплеск на них не действует. Но и они не нужны Глуби. Ей нужен… нужен…

Темнота…

Часть вторая

Глава 1

Данила очнулся на земле возле серого плоского камня, где отпечаталась спиралеобразная раковина огромной улитки. Встал. Отряхнулся.

Небо плотно затянуло тучами. Сквозь багровые листья просвечивала болезненная краснота заката, но определить, в какой стороне садится солнце, было невозможно. «Ладно, это – наименьшая из проблем», – подумал Данила и сел.

Прошлое вспышкой пронеслось перед глазами. А еще он вспомнил, что почти догадался, кто нужен Глуби, и почему она вдруг пробудилась. Она вела себя как разумное существо – ненужных чужаков выталкивала, своих увлекала. Как и всякий мелкий мусор.

Данила огляделся и протер глаза, оторопев: трава походила на пышный мох, из которого выступали стволы корявых, но высоких деревьев, оплетенных… оп-па! Оплетенных лозой. Хорошо, что он лежит довольно далеко, на небольшой поляне. Воздух тяжелый, пахнет прелью, грибами и влажным жарким лесом. А еще чем-то химическим, трудноуловимым, запредельно чуждым.

Тихо. Наверное, появление отряда Данилы в Сердце Сектора распугало местную живность. Оно и к лучшему, учитывая, какая живность по Сектору обычно лазает. Не хотел бы Данила прийти в себя в пасти хренозавра.

Он поднялся – все тело затекло, суставы мучительно хрустнули, будто он пролежал без движения несколько часов. С ближайшего дерева спорхнула то ли птица, то ли летучая мышь и улетела, пронзительно вереща. Данила проводил ее взглядом. Однако Глубь отличается от всего Сектора. Интересно, это – остров Могилевский? Воды не слышно и не пахнет ею… Куда засосал их ураган?

Ни Прянина, ни Маугли поблизости не обнаружилось. Данила, не решаясь звать их, принялся обыскивать поляну. Не факт, что Глубь впустила Прянина, – он чужак, а вот Картографа и Маугли… В особенности – Маугли.

Опачки! Автомат валяется. А вот магазин полный. Отлично! Главное, чтобы не валялся кто-то живой типа Мародера. Засунув магазин в карман брюк, Данила пошел дальше и обнаружил семь годных патронов. Последний лежал под деревом с лозой.

Каждый патрон был на счету, неизвестно ведь, какими тварями Глубь порадует. Данила метнулся за патроном, отскочил с добычей в руке и погрозил пальцем вяло шевельнувшейся лозе. Раз не нападает, значит, сытая, вон, сколько в ее переплетении скелетиков мелких животных.

Да где ж Картограф и Маугли шарахаются? Можно и самому идти на разведку, но они ж пропадут одни.

Влажная тишина джунглей обступила со всех сторон. Дальше деревья стояли так плотно, что казалось, пройти невозможно, да еще лоза заплела там все, как лиана. Хотелось достать мачете, поправить пробковый шлем и крикнуть верным индейцам, чтобы были настороже: наверняка впереди, в джунглях, затаился ягуар или тигр.

Только цвет у джунглей был неправильный.

И вообще все было неправильным. Закат не мерк и не менял оттенок, и волоски на руках у Данилы шевельнулись, когда он подумал: а вдруг это – не заря? Вдруг небо здесь всегда такое? Багровый мир под грязным небом. Мир настороженный и чуждый.

И Данила здесь совсем один.

– Прянин! – осторожно позвал он. – Маугли!

Никто не ответил. Робинзонада в Сердце Сектора Данилу решительно не устраивала, и он продолжил поиски.

В чаще что-то зашуршало. Достаточно крупное, чтобы справиться с человеком, и достаточно шумное, чтобы – будем надеяться! – быть не хищным, а травоядным. Хищник подкрадывается к жертве, корова или кабан – просто ломятся через сухие ветки. Есть еще, правда, медведь, он тоже особо не парится, просто идет…

Идея забраться на дерево мелькнула и ушла. Данила поднял автомат, прицелился на звук.

– Кто здесь? – сказал кабан голосом Картографа.

– Это Астрахан, – продираясь через непонятные кусты и дохлую лозу, ответил Данила. – Доцент и мальчик с тобой?

– Нет, их здесь нет. Тут кругом лоза, шевелится, я боюсь пораниться – парализует сразу, а лучше умереть, чем провести остаток жизни овощем. Я помню, моя двоюродная бабушка…

– Заткнись и дай тебя вытащить, – оборвал Данила.

Не привыкший к такому обращению Картограф умолк. Данила пошел на звук и остановился. Лоза здесь сплелась в кокон, плети были толстые, одеревеневшие, шипы на них – загнутые, но дрянь шевелилась, тянулась к живому человеку. Да-а, влип Картограф! Данила достал нож, примерился: ну никак не мачете. И верных индейцев поблизости не наблюдается.

– У тебя хоть нож есть? – спросил он.

– Только губная гармошка. Но как-то лоза на змей не похожа.

С перепугу Картограф даже заговорил по-человечески. Данила оценил его попытку пошутить, но ситуация оставалась серьезной.

– А уйти можешь? Ну, складками?

– Тут их нет, – пожаловался Картограф, – тут все плоское и обычное. Искажений тоже нет, ты заметил? Вообще я не понимаю, где мы оказались. Единственное, что напоминает про Сектор, – лоза, но и только. Можно было бы предположить, что мы умерли или умираем. Что мы в загробном мире или галлюцинируем на берегу Могилевского…

– Помолчи, не каркай! Что-то, а умереть шансы есть.

Данила резанул ближайшую плеть – тщетно, лезвие соскочило, лишь слегка поцарапав хищную лиану.

– Скорее давай, – попросил Картограф.

Ага, еще бы знать – что делать… Данила обошел «кокон» в тщетной надежде, что проход отыщется. Черт, а ведь Прянин с Маугли могут попасть еще круче, а Данила тут возится с этим неприятным и бесполезным уже человеком! Но не бросать же его…

Он вытащил сигареты, закурил. Даже табак в этом воздухе пах по-другому, неприятно, что ли. Местные индейцы, должно быть, забивают трубки мира эндемичными растениями, а не табаком. И передают их по кругу… Трубки. Растения. Огонь.

А запалим-ка мы костерок. И будем надеяться, что Картограф не выступит в роли шашлыка.

Данила огляделся, выбрал сухой клок мха, поджег его – вспыхнуло ярко и жарко. Отлично! Ветер был слабый, и Данила собрал еще мха, положил с наветренной стороны так, чтобы огонь пошел на лозу.

Ладно, рискнем. Другого выхода все равно нет.

Прежде чем чиркнуть зажигалкой, он предупредил Картографа:

– Я попробую ее поджечь. А ты, как прогорит, закрывай голову руками и беги. Я пламя собью. Лучше слегка обжечься, чем сдохнуть.

– Ладно, – без энтузиазма согласился Картограф, – попробуем.

Полыхнуло душевно. Черный дым повалил почти вертикально к небу все того же багрового оттенка. Ветер, как специально, стих, и слышно было, как трещит лоза. Через минуту напряженного молчания сквозь стену огня с диким воплем пробился Картограф. Данила подскочил к нему, курткой сбил пламя, повалил на землю, заставил покататься по влажному мху.

Осмотр показал, что Картограф вышел из переделки относительно целым: несколько ссадин (к счастью, не от ядовитых шипов лозы), опаленные брови и ресницы, слегка подгоревшие кудри и в паре мест – прожженная одежда. Лоза полыхала, и Данила с беспокойством подумал: как бы не спалить все джунгли.

Жирная копоть возносилась вверх, воняло горелой плотью – все-таки лоза оказалась не совсем растением. Он отступил подальше от костра. Ну нет худа без добра. Если Прянин или Маугли в этот момент сидят на дереве, то наверняка поймут, где Данила.

А если с холма наблюдают аборигены-канибалы или, не дай бог, Астрахан-старший, то это уже хуже.

Картограф молчал и, сидя во мху, жадно хватал воздух ртом.

– Идти можешь? – спросил Данила. – Надо наших искать. И вообще, пора отсюда валить, пока мы не поджарились. Лесной пожар, бро, – опасная штука.

Картограф дико глянул и поднялся на ноги.

– Могу. Пойдем. Дышать трудно, наглотался…

– Вот и помолчи, побереги дыхание.

Данила в последний раз обернулся на пожар – он разрастался, пламя ползло по мху, подступая к деревьям. Черт, так рисковать из-за этого типа! Астрахан с досадой поморщился. Картограф ему не нравился и раньше, а сейчас, в силу своей бесполезности, и вовсе стал неприятен.

Вот за Марину, Прянина или Маугли он лес бы поджег. И может быть, сам сунулся в пламя.

Данила зашагал прочь от пламени – наугад.

Сверху что-то капнуло. И еще раз. И еще. Они с Картографом дружно задрали головы – туч не было видно, небо сохранило неприятный оттенок красного, но начался дождь, мелкий и частый. Данила моментально промок до нитки и возблагодарил всех богов за то, что осадки здесь обыкновенные. Падай с неба кислота – мало бы не показалось.

– Как по заказу, – сообщил Картограф, подставляя струям воды лицо. – Я думаю, мы все же не в аду. В аду нас бы поджарили. А вот на галлюцинацию вполне смахивает…

– На совпадение смахивает, – отфыркиваясь (дождь лил уже как из ведра), сообщил Данила.

Картограф насупился и замолчал. К сожалению, как Данила уже понял, надолго его молчания не хватит.

Шипело, остывая, пожарище. Дым стал гуще, взлетали хлопья сажи, но пламени уже не было. Дождь шел еще несколько минут и оборвался так же резко, как начался. Данила пожалел, что не догадался наполнить водой фляги, – дождевая вода полезнее той, что из местных водоемов. По крайней мере, в ней не будет микроорганизмов.

Направление особо выбирать не приходилось – шли там, где можно было пройти, не влипнув в лозу. Казалось, что Данила с Картографом движутся по лабиринту. Через километр-другой извилистого перемещения листья стали сухими: здесь, видимо, дождя не было. Данила брел, поглядывая на небо (темнеть, похоже, не собиралось), и периодически затыкал Картографа, чтобы прислушаться.

В необитаемые джунгли он не верил. То, что пока они не нарвались на хищников, ничего не значило.

Подтверждая опасения, впереди зарычали – крайне знакомо.

Из узкого прохода в зарослях выходили чупакабры. Эти, из Глуби, были крупнее своих подмосковных сородичей – твари размером с ротвейлера, массивные, пятнистые, с тяжелыми челюстями и выступающими клыками – не жалкие стайные мутанты, а настоящие дикие звери.

Но ходили они, тем не менее, не по одной. Данила насчитал пять штук. Вожак – самец крупнее прочих – ощерился и снова зарычал. Голый хвост стегал его по ляжкам, дотягивался до боков. Данила прицелился.

Интересно, знакомы эти твари уже с огнестрельным оружием?

Выстрел грохнул оглушительно, вожак рухнул, остальные твари прыснули в стороны. Одна даже влетела с перепугу в лозу, забилась и тут же обмякла.

– Путь свободен, – Астрахан присел над убитым зверем, рассматривая.

Нет, не чупакабра. Тварь похожая, но совсем другая. Гармоничнее, что ли? Как сравнивать рысь и домашнюю кошку – лапы, хвост, морда, а общее впечатление разнится.

Если здесь такие чупакабры, то местных хамелеонов и хренозавров лучше не представлять – психика целее будет.

– Видишь, – Данила решил использовать удобный для нотации момент. – Ты же не затыкаешься, вот нас и слышно за километр. Все окрестные звери уже бегут покушать человечинки.

– Я слышал, чупакабр едят, – среагировал Картограф. – Вообще на удивление много съедобных вещей существует, про которых мы даже не слышали. Все в курсе, что в Корее едят собак, про столетние яйца тоже слышали, но…

– Замолчи ты, яйцо столетнее! – простонал Данила. – Просто заткнись, пока я сам тебя не заткнул!

Подействовало (как всегда, ненадолго). Данила пошел вперед, настороженно прислушиваясь. Он надеялся, что Прянин с Маугли еще живы и, может быть, зовут на помощь. А если и не зовут, не исключено, что идут навстречу.

Впервые в жизни Даниле Астрахану было одиноко и мучительно не хватало друзей.

* * *

Влажный лабиринт длился и длился, мох под ногами пружинил губкой и отдавал накопленную влагу. Смыкались ветви деревьев, образуя тоннели, торчали там и тут разлапистые растения вроде диффенбахий и фикусов, но именно что «вроде». Глаза устали от всех оттенков красного: ржавый, багровый, бурый, алый, розовый… Небо, мелькавшее в просветах между ветвями, угнетало. Притихший Картограф спотыкался о корни, клюя носом.

Хорошо, хоть не приходилось тащиться в гору или спускаться с горы. Местность была на удивление ровная – может, плато? Точно не остров Могилевский. И даже не в Подмосковье.

А может, и не на Земле?

Картограф в анализе ситуации участия не принимал. Похоже, он больше не мог чувствовать складки пространства и искажения, и это выбило его из колеи. А может, сказывалось то, что Картограф – истинное дитя Сектора – находился теперь далеко от «дома».

Данила не объяснил бы свое предположение внятно, даже призвав на помощь красноречие Генки, но ясно чувствовал: тем, кого Сектор успел изменить довольно сильно, кто жил в Секторе постоянно, у кого ничего не было, кроме Сектора, – не стоило его покидать. Еще немного, и сам Данила увяз бы в Секторе, как муха в меду.

В общем, в Картографе не пробудилось любопытство и жажда исследований. Замолчал – и слава богу, а что он себе думает – неважно. Пусть хоть в загробный мир верует…

Следов Прянина нигде не было. Данила понятия не имел, как могут выглядеть следы в этом месте. Примятый мох? Отпечаток стопы, заполненный влагой, держится несколько минут (он проверил), а потом мох распрямляется. Обломанные ветви? Таких он пока не встречал. Да и поди пойми, кто проламывался через заросли.

Оставалось уповать на удачу. Данила Астрахан всегда считал, что ее у него много. И надеялся, что не успел израсходовать всю.

Хоть бы какой-нибудь ориентир: солнце, звезды, высокая гора… Когда впереди замаячил просвет, он не поверил. Ему уже чудилось, что конца джунглям не будет, но деревья начали редеть, и уже можно было разглядеть опушку за лесом.

Едва вышли из леса, как твердь оборвалась. Теперь они стояли на краю обрыва над пустошью, плоской равниной километров десять в диаметре. Кое-где виднелись перелески, правее – квадрат возделанного поля, шатры поселения и река – идеально прямая, неширокая, вытекавшая из джунглей и в джунгли же возвращающаяся. Потому что лес обступал пустошь сплошной стеной. Он уступами поднимался со всех сторон, и до самого горизонта не было видно ничего, кроме леса… Там, где река вытекала из котлована и возвращалась в джунгли, в стене деревьев виднелся просвет.

– Интересно, – заметил Картограф. – Получается этакая чаша. Амфитеатр. Колизей. Внизу – арена, а мы – патриции, и легко представить…

Данила не слушал его. Просто смотрел вниз, на красноватую траву, на отражающую багровое небо реку, на ржавчину полей, и хотелось ему развернуться, сломя голову кинуться обратно: пустите меня в родной Сектор, я быстро смоюсь за Барьер и к необычному больше не притронусь!

Но папаша где-то здесь. И его необходимо найти. Взять за горло, вытрясти правду о Секторе, а потом притащить в Останкино и потребовать: давай, скажи народу, кто им управляет. Скажи про биотин, про изменения в организмах тех, кто его принимает!

– Хотел бы я знать: здесь одна такая чаша или там, за горизонтом, есть другие? Знаешь, кто я по специальности? Ихтиолог. Между прочим, кандидат наук, и до двадцати пяти лет занимался своим делом. Бывал в разных местах, участвовал в экспедициях…

– И в Сектор тебя понесло исследовать местных рыб? – Данила вспомнил Прянина.

Но Картограф был не таков.

– Понимаешь, меня не ценили, меня никто никогда не ценил. Выгнали из группы – я уже рассказывал, солист вообразил себя самым главным. Потом гражданская жена, видишь ли, посчитала, что я ее не обеспечиваю. Я вернулся к родителям, но мама – родная мать! – не захотела со мной жить. Она говорила, что она, мол, пенсионерка, что я обязан доставать деньги. А ты знаешь, сколько платят ученым, и я…

– Можешь не продолжать, ихтиолог. Кстати, хотел бы я знать, где все-таки Маугли с Доцентом?

– Может, спросим у людей? – Картограф показал на поселение.

Данила представил общение с аборигенами. Кстати, а почему – шатры? Если уж их цивилизация проникла к нам. Проникла ли? Или Сектор – стихийно образовавшийся тоннель между мирами и тут вообще нечего ловить? Папаша в другом мире оказался?

Данила не был силен в фантастике, и память Момента молчала – Генка почти не читал развлекательную литературу, а если хотел «разгрузить мозги», отдавал предпочтение классикам: Стругацким, Лему, Азимову. Ладно, предположим, дырка в пространстве, флуктуация. В любом случае, аборигены живут в шатрах и возделывают землю.

И вот к этим местным индейцам спускаются с горы двое белых. И начинают жестами спрашивать: не видели ли вы мальчика с пятнистой кожей и мужчину в очках?

Вариант, что аборигены задержали Прянина и Маугли и уже собираются ими отобедать, казался очень даже вероятным.

– А с чего ты взял, что аборигены – люди? – спросил Данила у Картографа.

– Так вон бегут…

Может, и не люди, но двуногие, прямоходящие, антропоморфные. Группа аборигенов, с такого расстояния особо не различимых, улепетывала от других, вооруженных копьями и луками. Там, внизу, шло сражение, и силы были не равны. Убегавших – четверо, а гналось за ними человек десять – пятнадцать. Беглецы держали путь к краю чаши.

Пока Данила решал, следует ли вмешиваться в конфликт или постоять в сторонке и разобраться, аборигены оказались почти под ним.

Один из беглецов на ходу подобрал камень и, заорав, швырнул в преследователей.

В этот миг что-то будто щелкнуло у Данилы в голове, и он узнал в двоих убегавших Прянина и Маугли. Седого мужчину с длинными волосами и молодую брюнетку в одежде из шкур Астрахан видел впервые, но это уже не имело значения.

Друг моего друга – мой друг, а враг моего друга – мой враг.

Прянин (Данила похолодел) развернулся к врагам, остановился, прицелился и выстрелил из пистолета. Конечно же не попал. Против ожидания, «индейцы» (разукрашенные лица, характерная одежда, татуированные руки) не упали, не разбежались, да вообще никак не отреагировали.

Ну, держитесь!

Данила стрелял много лучше Прянина. Когда упал первый враг, все замерли и посмотрели на обрыв. Астрахану совершенно не улыбалось получить в бок какую-нибудь отравленную стрелу, поэтому он залег и дальше стрелял уже из-за укрытия – булыжника на краю обрыва.

Когда Данила израсходовал пятый патрон, преследователи смекнули, что дело плохо, и начали неорганизованно отступать, а попросту – драпать. Они кинулись врассыпную и устремились к перелеску. Данила поднялся из-за камня и крикнул Прянину:

– Ты во что влип, Доцент?

* * *

Спуска как такового не было, и Даниле с Картографом пришлось карабкаться вниз по камням, выслушивая советы Прянина, куда ставить ногу. Наконец они оказались рядом со своими. И Маугли и Доцент выглядели невредимыми, у седовласого аборигена была перетянута рука, и из-под повязки выступала кровь. Рана на плече мальчишки затянулась бурой коркой и больше не кровоточила. Брюнетка, оказавшаяся совсем молодой и крайне привлекательной (медная кожа, прямые волосы, скуластое лицо, темные удлиненные к вискам глаза), поддерживала седовласого. Дочь? Жена? Сестра?

– Что происходит, куда вы делись? – потребовал объяснений Данила.

Картограф пожирал аборигенку глазами… как вдруг они словно подернулись пленкой, и бородач завис – потерял контроль над телом. Как если бы кто-то извне перехватил управление и ввел его в ступор или глубокий транс. Это длилось несколько секунд, а потом он снова стал собой, зашевелился, недоуменно оглядевшись, провел ладонью по лбу.

Прянин ответил:

– Мы пришли в себя, не обнаружили вас, спустились, встретили этих достойных людей, к сожалению, за ними уже гнались, и нам пришлось отбиваться. Вождя ранили…

– Не сильно, – сказал вождь.

Нет, не так. Вождь сказал не по-русски – совершенно другие звуки, не та последовательность слов – но Данила уразумел его.

Он слышал одно, а видел – другое. Чувствовал значение. Мотнул головой: показалось. Так иногда «угадываешь» значение слов, часто ошибочно. Например, по-японски «сука» – «понятно», а «яма» – так и вовсе «гора».

– Вы – смелый человек, – на том же языке ответил Прянин. – И очень храбрый. Но все-таки вы нуждаетесь в лекарской помощи.

У Данилы закружилась голова: тарабарщина вызывала в мозгу совершенно отчетливые картинки: вождь, от него исходит сила и смелость. Лекарь, вождь на операционном столе.

– Прянин, – осторожно позвал Данила, – почему я его понимаю, и почему ты можешь с ним разговаривать?

– Не знаю. Но попробуй, и ты сможешь общаться с нашими друзьями. Сначала трудно, ассоциации исключительно зрительные, но потом привыкаешь и перестаешь замечать. Честно говоря, мы отступали к обрыву в надежде вернуться на Могилевский, раз уж нас с тобой и Картографом, как мы думали, развело по разным местам… Но теперь, я так понимаю, мы можем завершить свою миссию. Ты же хотел отыскать отца.

– Хотел, – выдавил из себя Данила. – И сейчас хочу.

Ситуация с языками шокировала его сильнее, чем красное небо и непривычная растительность. Он понял, что говорит по-русски, расслабился, прикрыл глаза, сосредоточился на зрительном ассоциативном ряде… и повторил то же самое на чужом наречии. Кажется, артикуляционный аппарат возражал, но Даниле было не до того.

Закрыв глаза, он вдохнул и выдохнул, вспомнил воронку и поведение Сердца, именно – поведение, осознанную реакцию на происходящее… и мотнул головой – уж слишком фантастично! Ощущение такое, что кто-то могущественный играет в неведомые игры, переставляя пешки. Тужься, не тужься, ты пешка – не более.

– Благодарю за помощь, незнакомец, – произнес вождь, – и прошу позволения назвать наши имена и услышать твое.

– Я – Данила. Это – Картограф.

– Зовите меня Вождь, а это – моя дочь Лиана. Мы – последние из людей.

– А кто за вами гнался? Не люди?

– Нет. Змееглазые. Они – не люди.

Слово «змееглазые» картинку не рождало. Вернее, в сознании Данилы появился этакий щитомордник на человеческих ногах.

Вождь держался с достоинством, но его пошатывало – наверное, потерял много крови. Маугли отмалчивался и за травками не бегал. Да и откуда ему знать, какие из здешних растений обладают лечебными свойствами?

– Нам всем нужно отдохнуть, – решил Данила. – Есть поблизости безопасное место?

Вождь кивнул:

– Идем за мной.

* * *

Когда Марину волокли в Глубь, она сопротивлялась, как могла; когда наблюдала воронку смерча – оцепенела от страха. Потом она сжала волю в кулак и попыталась вырваться, побежать к Даниле. Не получилось. После ее подняло в воздух, окутало теплом, заботой, будто она – малышка, которая спрятала лицо в материнские ладони.

Кто-то большой, сильный, добрый вытирал ее слезы и нашептывал: «Верь мне, все будет хорошо. Никто не причинит тебе вреда». Не в ухо нашептывал – голос был самой реальностью, и Марина отзывалась всем существом. Уснула она, убаюканная.

Очнувшись, Марина проморгалась и оторопела: красноватое небо, странные растения, чуждые запахи. Не Россия и даже не Сектор. Увиденное так поразило ее, что она свернулась калачиком, подтянула колени к животу и укусила себя за руку. Галлюцинация не пропала, зато появилась рожа Тараса Астрахана – елейная такая рожа, окаймленная седенькой бородкой. Глазки довольные, сверкают. Сейчас причмокнет профессор по обыкновению и потрет ладони. Лукавый смотрел с азартом, будто на мышь, которая сумела пробежать лабиринт, преодолев все опасности.

Лучше бы бросил тут, зверью на растерзание. Нет же, за собой потащит! Сил на это не осталось вообще. Лечь бы и умереть.

Вскоре нарисовались попутчики Астрахана-старшего – Шейх, здоровенный азиат, похожий на раскосого восточного божка. Одно отличие – взгляд его не был добрым. Приятелю его, длинноволосому парню с бугрящимися мышцами, сильно досталось – рожу посекло осколками так, будто ее драли сотни кошек.

– Мариночка, девочка моя, – расплывался в любезностях профессор. – Какая же ты умница! Ты даже не представляешь, что сделала! Давай встанем и пойдем дальше.

Марина попыталась скопировать взгляд Шейха и наградить им Лукавого. Этот человек обманул ее, вошел в доверие, подтерся и, по какой-то причине, не выбросил ее. Видимо, она – многоразовая салфетка для подтирания…

– Как же я вас ненавижу! – прошептала она. Встала и направилась к деревьям, оплетенным лозой, но ее схватил за руку длинноволосый – Рэмбо, кажется. В его черных глазах Марине померещилось сочувствие.

– Девочка, – улыбнулся он, – давай без глупостей, а?

Вот сейчас бы прижаться к этому человеку и разреветься – от бессилия, усталости и обиды! Притащили неизвестно куда, оторвали от привычных занятий, куда-то ведут против воли, а она устала, так устала… Нет, не к нему прижаться – к Даниле…

Не надо прижиматься! Марина замерла, поджав ногу, и уставилась в мутно-красное небо. Она теперь не одна, ее любят. Ее не бросят. Люди предают, но больше предательства не будет. Надо идти с ними и делать, как они велят. Плохо не будет, будет – правильно!

– Эй, ты чего? – Рэмбо немного ее встряхнул, Марина качнула головой и потупилась, ловя себя на мысли, что это с ней уже было.

Она уже брела, пришибленная, к цели Тараса Астрахана, думая, что это нужно – ей. Вот и сейчас ее влекло вперед, она словно расслоилась на две Марины. Первую держал черноволосый парень, вторая будто плавала в красноватой темноте, похожей на материнскую утробу. Эту вторую Марину не злил Лукавый, не беспокоило собственное будущее – она знала, что так надо, и готова была принять происходящее, уверенная, что все будет хорошо.

– Вот и молодец, – проговорил черноволосый и отпустил ее.

Здравый смысл велел ей держаться людей – неизвестно, насколько тут опасно; душа билась о мутное стекло реальности и вопила: «Бежать, бежать отсюда! Лучше звери, чем эти люди!», но тело переставляло ноги и шло за профессором и Шейхом.

Марина будто спала и не обращала внимания на детали. Если бы ее спросили о том, что она видела в Глуби, – не вспомнила бы.

Сначала – лес, потом вроде поле, какие-то люди, похожие на индейцев. Люди остались позади. Марину они не волновали. Вперед. Надо двигаться вперед. Ее там ждут.

После вроде бежали, но медленно – раненый Шейх хромал.

А потом в голове будто что-то щелкнуло, и Марина вынырнула в реальность, собралась по частям и вскрикнула: из лесу на них двигался отряд из голых по пояс существ (особей пятнадцать), похожих на людей. Вооружены они были копьями, топорами и изогнутыми саблями, и, что самое удивительное, их оранжевые глаза с вертикальными зрачками смотрели не на вооруженных врагов, а – все! – на Марину. Причем взгляды их были маньяческими.

Когда тринадцатилетняя Марина жила в детдоме, то иногда сбегала бродить по окрестностям, и однажды вечером к ней подошел мужчина, приставил нож к спине и велел идти с ним. У него был такой же взгляд – вожделение и жажда крови.

Тогда ее спас полицейский патруль, маньяка задержали. Марина засеменила к Рэмбо, который казался ей наиболее человечным.

Шейх, хромая, пятился и готовил винтовку, Рэмбо целился. Лукавый вскрикнул по-русски:

– Не стрелять!

Примирительно поднял руки и зашипел на чужом языке:

– Мы заинтересованы друг в друге, потому не причиним вам вреда. Меня послали ваши соплеменники извне, и вот я здесь. Я помогу вам открыть дверь, если вы поможете мне. Алан, опусти оружие!

Шейх не послушал его, Рэбмо – тоже.

Один из аборигенов заговорил, не сводя взгляда с Марины:

– Извне? Ушедшие в рай?

Лукавый попытался улыбнуться:

– Там не рай. Просто другое место. Хорошее место.

Говоривший абориген подошел к Марине, воззрился на нее маньяческим взглядом.

– Поговорим позже. Нам нужна она. Ее призывают боги.

Марина всхлипнула и вцепилась в руку Рэмбо. Ей хотелось сжаться в комок, исчезнуть, лишь бы не видеть этого страшного человека… страшное человекообразное существо.

– Не отдавайте меня им! – прохрипела она, сжав пальцы.

Лукавый пересвистывался с аборигенами. Марина понимала их язык, но не слышала, о чем они договариваются. Догадывалась только, что сейчас решается ее судьба. Наконец Лукавый сказал:

– Мы идем в город наших друзей. Шейх, Рэмбо, опустите оружие. Марина, ты очень интересна этим людям.

Вот и все. Что теперь? Сожгут на костре? Съедят? Желтоглазые обступили ее, лучась благоговением, оттеснили от Рэмбо, он не шелохнулся, лишь злобно глянул на Лукавого. Тот пожал плечами и сказал по-русски:

– Все хорошо, Марина, они не причинят тебе вреда. Шейх, успокойся, они нам нужны, они – звено цепочки.

Марина всхлипнула и закрыла лицо руками, а потом кто-то коснулся ее сознания и успокоил – сразу стало все равно, и она пошла за лысыми аборигенами, будто на поводке.

Глава 2

Вождь вывел Данилу к берегу реки, медленно несущей по равнине ржавые воды. Здесь и расположились. В зарослях мелколистных растений было тихо. Местный гнус не донимал, птицы не пели, не плескалась вода, и ветра по-прежнему не было. Липкая духота так и толкала искупаться, но зайти в реку Данила не рискнул – мало ли, что там обитает.

Разложили костер, Лиана достала из заплечного мешка снедь: полоски вяленого мяса, домашний сыр, лепешки. Данила не был уверен, что есть это безопасно, но выхода не было.

Ел же он чупакабру и жив остался…

Маугли что-то изучал в воде, ихтиолог Картограф присоединился к мальчишке.

Что это за место, все-таки? Точно не Земля, не бывает на Земле такого. Параллельный мир? Другая планета? Но почему такой необычный ландшафт? Будто замкнутый, хотя «стен» не видно, но кажется, что они прячутся где-то в серой дымке. И небо – ну что это за небо?! Оно светится само по себе, безо всякого намека на солнце! Память Момента выдала – Массаракш, мир наизнанку, другая планета…

– Мы – последние из людей, – говорил Вождь, пока Данила, призвав на помощь армейский опыт, перематывал его повязку из синтетической ткани, порванной на лоскуты. – Издревле люди враждуют со змееглазыми.

Данила слышал его, но больше – видел. И был благодарен чужому языку за бесплатное кино.

– …Сначала людей было много. Боги, живущие в джунглях, и боги, обитающие на небе, создали их, чтобы заселить мир. Боги дали людям поля и научили пахать, боги дали людям копья и остроги и научили охоте. Люди плодились и размножались, и стало много деревень, и стада были тучны, а пашни – обильны.

Это было так давно, что самые старые старики не помнили. Так давно, что сохранились только песни и сказки, но люди верили им.

А потом (тоже так давно, что много поколений успело уйти) пришли Змееглазые… – В сознании Данилы это по-прежнему были змееголовые создания на человеческих ногах. – Они не стали пахать землю рядом с людьми, ушли в другую долину, – Вождь указал рукой на стену джунглей вдали, – за лесом. Та долина – меньше. Я сам никогда там не был, но разведчики и сбежавшие из плена змееголовых рассказывали, что там нет пахотных земель, кругом – камень, а еще там – Тени. И змееголовые обозлились.

Они решили, что хотят долину людей, где нет хотя бы Теней.

Сперва люди решили, что змееглазые – такие же, как они, но вскоре осознали свою ошибку. Если людей создали боги, то змееглазых – гады подземные. И поклонялись змееглазые не богам, а демонам. Там, в своей долине.

Змеи требовали крови, змееглазые тоже любили кровь.

Особенно – кровь людей.

Тут кулаки Вождя сжались, и он надолго замолчал. Лиана подошла к отцу, положила ладонь ему на плечо.

– А что за Тени? – поинтересовался Данила, предполагая, что это какие-то местные твари.

Но оказалось – не твари, а самая страшная тайна Глуби, или как теперь называть место, этот странный мир, где они очутились. То ли люди, то ли нелюди, они появляются внезапно и убивают тех, кто к ним приближается, а потом исчезают. Где они живут и прячутся, никто не знает, возможно, в плохих местах, коих тут в изобилии.

Потом Вождь говорил, что война людей и змееглазых длилась много поколений. Когда он был маленьким, людей оставалось совсем немного – две деревни. Когда шаман надел на его голову шапку Вождя и отнял детское родовое имя, осталась всего одна.

И вот уничтожили почти всех. Вождь с дочерью и еще несколько воинов спаслись, и для гордого мужчины это было позором – пережить свой народ.

Они хотели бы отомстить, но не было сил. Тогда Вождь решил прорваться в долину змееглазых и умереть там с честью. И тут пришли другие люди. Видимо, боги сжалились над его народом. Их было четверо – трое мужчин и женщина. Женщина с волосами цвета травы (рыжая, перевел Данила), один мужчина – старец, другой – вождь, третий – воин.

Это было не так давно. Вождь не считал дни, но меньше четырех рук назад.

Но боги наказали Вождя за то, что он выжил, и люди эти ушли к змееглазым, посмеявшись над Вождем.

А потом змееглазые вернулись и убили воинов. Вождь принес богам жертву и взмолился не о помощи – об отмщении. Тогда боги послали еще людей – Данилу и троих воинов.

– Скажи, Вождь, – уточнил Данила, – те люди, что ушли к змееглазым… Один из них – высокий, с длинными волосами. Второй обрит налысо, но на лице растут волосы, а третий – седой старец? Женщина молода и красива?

– Да, – согласился Вождь.

И Данила как наяву увидел отца, Шейха и наемника, ведущего Марину к змееглазым.

Отец не бросил «отмычку»? Что это – человеколюбие или умысел? Судя по рассказу Вождя, профессор Астрахан знал, куда идти и что делать.

– Я хотел нагнать людей, ушедших к змееглазым, – продолжил Вождь. – Ведь скоро, и мой народ знает об этом, у змееглазых праздник. В это время они всегда чествуют Змея…

* * *

Алан Мансуров по прозвищу Шейх проснулся незадолго до рассвета – ему было трудно дышать. Воздух, густой, жаркий, липкий, напоминал кисель. Каждый вдох требовал дополнительного усилия. Во рту оставался привкус гнили и тления. И постоянно испарина на коже, все время хочется хотя бы обтереться влажным полотенцем, а лучше – залезть под ледяной душ.

Душ!

Эх, вспомнить бы, когда последний раз довелось мыться. Тут, у змееглазых, вода слишком дорого ценится, чтобы расходовать ее на такие бессмысленные (с их точки зрения) надобности, как гигиена.

А вот Мансуров всю жизнь старался содержать себя в чистоте. Как шутили еще в военном училище: умом ты можешь не блистать, а сапогом блистать обязан. Сапогом не сапогом, но, благодаря чистоплотности, за долгие годы службы полковник не подхватил ни дизентерию в Уганде, ни гепатит в Афганистане, ни даже триппер в Таиланде.

Но в этих проклятых джунглях – джунглях ли? Вроде бы и джунгли, но какие-то ненастоящие, даже пахнут не так! – наверняка и болезни были местные, экзотические…

Небо за окном сменило цвет с фиолетового на темно-бордовый, постепенно наливающийся багрянцем. Так греется нить накаливания в огромной лампочке – медленно, но неумолимо.

Утро. Точно по расписанию. Можно даже не смотреть на часы: толку от верного «Люминокса» здесь, где сутки длятся двадцать восемь часов, а смена дня и ночи происходит всегда в одно и то же время, секунда в секунду?

Алан откинул влажную от пота простыню, приподнялся на локте и выглянул в окно.

Ни стекол в оконных проемах, ни дверей в комнатах не было. У змееглазых отсутствовало само понятие «воровство». Или, если уж на то пошло, «личная жизнь». По идее, толстые стены из каменных блоков да пустые проемы должны были обеспечивать хотя бы ночью прохладу и вентиляцию, но они не обеспечивали. Ни ветерка, ни сквознячка, а каменные блоки за день прогревались так, что всю ночь отдавали накопленное тепло.

Чешуйчатые барельефы на них были горячими, как батареи центрального отопления…

– Доброе утро, Шейх, – поздоровался Рэмбо на соседней койке. – Как спалось?

– Спасибо, паршиво, – проворчал Мансуров.

Он встал, потянулся, хрустнув спиной, и начал нехотя натягивать на себя заскорузлые от пота и грязи штаны и рубашку. Рэмбо одеваться не спешил – пацан взял привычку шариться по городу в одних трусах и берцах. Одичал, и его трудно за это винить.

– Где профессор? – поинтересовался Алан.

– А черт его знает. Ушел еще до рассвета, – доложил Рэмбо.

– Так-так-так… – задумчиво пробормотал полковник и вышел из комнаты.

Их поселили на верхнем ярусе пятиэтажной пирамиды. В пентхаусе, так сказать. За что им была оказана такая честь – полковник так и не въехал, но подозревал, что дело было в Марине, а может, змееглазые поверили, что Лукавый способен вывести их в мир, где много плодородных долин и почти нет опасности, – почти в рай. Лукавый же предупредил, что лучше змееглазым не лгать, – они удивительным образом чувствуют ложь. Наверное, профессор с подачи МАС исследовал отловленного лешего.

Вокруг жилой комнаты по всему периметру шел узкий балкон с высоким парапетом. Об этот парапет Шейх и облокотился, глядя на город внизу.

Город змееглазых просыпался. Двуногие рептилии (Мансуров так и не смог заставить себя воспринимать их, как людей: вроде бы человек-человеком, только зрачки необычные, две змеиные полоски на желтых радужках – а пахнет не как человек, мускусом, по-змеиному, и ходит не как человек, иная грация, разговаривает с присвистом и шипением… змеюка она и есть змеюка, хоть ты ее в смокинг одень) выползали из своих нор и принимались за повседневные дела.

Небо постепенно светлело, меняя цвет с темно-вишневого на ярко-алый. Еще минут сорок, и оно станет желтовато-белесым, дневным. Здесь ночь наступает мгновенно, щелк – и темно, а вот рассвет длится минут пятнадцать.

Река, которую местные незамысловато называли Великой Змеей, протекала по извилистому руслу между пирамид, мерцая тысячей бликов в рассеянных лучах рассвета. От реки во все стороны разбегались ирригационные каналы, они же – главные транспортные артерии города.

Наземным транспортом змееглазые пользоваться не любили, предпочитая долбленые пироги и легкие каноэ, обтянутые хорошо выделанными шкурами.

У них, похоже, даже понятия о колесе не было – немногочисленная знать путешествовала по суше исключительно в паланкинах. Совсем как у южноамериканских индейцев. Мансуров где-то читал, что майя, ацтеки и прочие инки не изобрели колеса, потому что у них не приручили крупных животных вроде лошадей или волов, чтобы использовать в качестве тягловой силы.

Цивилизация змееглазых удивительно напоминала ацтекскую – в представлении какого-нибудь свихнувшегося художника, помешанного на змеях во всех их ипостасях.

Шейх не рассчитывал, что столкнется в Глуби с первобытной цивилизацией. Думал, будет институт или корабль – что-нибудь управляемое, что можно подчинить себе, переиграв профессора, и тогда уже, когда он вернется, МАС не сможет списать его со счетов. Теперь же все, чего хотел Мансуров, – выбраться из этого зловонного террариума. Потом вернуться и помочь дочери.

Но Лукавый тянул время. «Скоро, скоро, – обещал он, разводя руками. – Сначала наладим контакт, поймем, с кем имеем дело, а уж тогда будет нам всем счастье. Тот, кто владеет источником…» – ну и так далее, тут профессора всегда несло на почве наполеоновских комплексов и желания власти над миром. Скорее всего, Лукавый блефовал, но возможно, что и нет – просто о чем-то недоговаривал.

«Как управлять миром, чтобы не заметили санитары». Издание первое, эксклюзивное, оно же единственное. Автор – Тарас Астрахан. Невольные соавторы – полковник Алан Мансуров, балбес по кличке Рэмбо и сумасшедшая девица Марина Как-ее-там.

Мансуров пока терпел. Сжимал зубы, матерился про себя – но терпел. И бред Лукавого, и заторможенную Марину, и дерзость Рэмбо.

Оно того стоило.

Слишком велика была цена: жизнь Тамилы, его единственной дочери. Поздний ребенок, говорили врачи, очень рискованно, лучше аборт. Удочерите потом кого-нибудь из приюта. Мансуровы отказались: Алан хотел своего ребенка. Плоть от плоти, кровь от крови.

А теперь такая беззащитная и беспомощная девочка сражалась с чудовищной болезнью под названием рак. А ее отец, бывший полковник спецназа Мансуров, сидел в серпентарии и ждал, пока Лукавый выполнит свое обещание. И покрывался холодным потом при мысли о том, что Тамила – уже не совсем человек.

А разгадка всего и спасение для нее, если верить Лукавому, – здесь, в этом странном месте. Шейх криво усмехнулся от мысли, что для него «если», что для верующего «аминь».

– Доброе утро, полковник! – прокряхтел за спиной Мансурова профессор Астрахан.

Помяни Лукавого…

– Доброе? – переспросил Алан, обернувшись.

– Конечно! – оптимистично всплеснул руками Лукавый. – Мы ведь проснулись живыми, а это уже замечательно.

Поднявшись на пятый ярус пирамиды по довольно крутой лестнице – пирамида была такая древняя, что все ступени потрескались от времени, – профессор даже не запыхался. Пребывание в террариуме действовало на него благотворно. Или же, что более вероятно, Лукавый жрал втихаря биотин или какой-то его местный аналог.

– Что нового? – спросил полковник.

– До Великого Ритуала осталось три дня.

– И что? Вы выяснили, в чем суть Ритуала?

– Увы! – развел руками Астрахан-старший. – Змееглазые наотрез отказываются об этом говорить. Ясно одно: они верят, что Ритуал открывает проход в иной, лучший мир. В рай, так сказать, который они именуют Великой Наружностью. Я отправил к ним Марину. Не знаю только, удастся ли ей что-то выяснить: она, кажется, повредилась рассудком. Но зато при виде девушки наши рептилиеподобные хозяева забывают, что они хладнокровные.

– Интересно, за что ей такие почести? – спросил Мансуров.

– Еще одна тайна…

– Ладно, к черту тайны! Удалось выяснить что-то конкретное? Где мы…

– Терпение, Шейх, терпение. Такие секреты с ходу никто не выдаст. Может быть, после Ритуала…

– Через три дня? – Алан начал медленно закипать.

Надвигаясь на профессора, полковник медленно проговорил:

– Если моя дочь умрет, то ты умрешь следом. И мне плевать, будет у тебя к тому моменту власть над миром или нет. Горло вырву. Осознал?

– Не драматизируйте, полковник, – поморщился Лукавый, отстраняясь. – Я же объяснял: скорее всего, здесь время течет иначе, чем на Земле. И вполне вероятно, что мы вернемся в тот же день – или спустя какой-то совсем короткий промежуток времени – после нашего ухода через Глубь. Вспомните переход. Да просто взгляните на небо! Это же явно неевклидово пространство. Значит, и время…

– Это все домыслы, – перебил его Мансуров. – А мне нужны факты!

– Факты придется подождать, – отрезал Лукавый, на миг сбросив маску интеллигента и явив свое истинное лицо – или, точнее, оскаленную волчью морду.

– Эй! – вдруг позвал Рэмбо с другой стороны пирамиды. – Гляньте-ка! Что там за столпотворение?

Шейх и Лукавый прошли через «пентхаус» и оказались на балконе с условной «северной» стороны. Отсюда открывался вид на городскую стену, вырубленную из целого куска базальта в виде гигантской змеи, обвивающей город в три кольца. Там, где змея кусала себя за хвост, были ворота – между клыков огромной пасти.

И у ворот этих что-то происходило.

Там собиралась толпа, а это было крайне необычно для змееглазых, предпочитавших всегда держаться поодиночке.

– Пойдемте! – заволновался профессор. – Это может быть важно!

Мансуров мысленно с ним согласился. Но перед тем, как спуститься с пирамиды на улицу, он вернулся в комнату и достал из-под матраса свой верный «стечкин». Патронов оставалось – полтора магазина. Тридцать штук. Потом пистолет можно будет выбросить как бесполезный кусок металла. Но пока полковник без него из дому не выходил: сказывались старые привычки…

Пока Мансуров, Астрахан и Рэмбо спустились с пирамиды и преодолели расстояние, отделяющее их от городской стены, толпа у ворот успела достигнуть критической массы неуправляемости.

Змееглазые, обычно невозмутимые как удавы, были чем-то крайне взволнованы и возбуждены. За те дни, что Шейх провел среди хладнокровных тварей, он видел их такими лишь однажды – при первой встрече, когда они, шипя и присвистывая от восторга, кинулись осматривать и разве что не обнюхивать Марину. Потом – полная невозмутимость и меланхоличность.

Но сейчас в воздухе висело не радостное возбуждение, а нечто иное. Змееглазые боялись. Их страх передавался по толпе, как пожар по лесу.

Что там случилось?

Обычная речь змееглазых напоминала шипение. Не нормальное змеиное шипение, конечно, а этакую шепелявость, присвист на шипящих звуках, перемешанный с клекотом. Но сейчас над толпой раздавались гортанные выкрики и нечто похожее на рык.

– Что случилось? – деловито спросил профессор Астрахан, плечами расталкивая толпу.

Змееглазые, вопреки обыкновению, дорогу уступать не спешили. Вообще-то они относились к людям – не ко всем, конечно, а к Лукавому и его спутникам (или, точнее было бы сказать, к Марине и ее окружению) – с некоторым почтением и по возможности избегали физического контакта, стараясь держать дистанцию. Но сейчас они были слишком взволнованы, и Лукавый – не самого богатырского сложения человек не смог протиснуться сквозь толпу.

Вперед выступили Мансуров и Рэмбо. Деловито работая локтями, они проложили дорогу к воротам города и обомлели: там лежал раненый змееглазый.

– Ох ни фига себе… – пробормотал Рэмбо. – Кажется, у них проблемы.

– Кажется, у нас тоже, – в тон ему ответил Алан.

Рядом, никого не слыша, покачивался желтокожий сморщенный старик и причитал:

– Это Тени. Это снова Тени!

Обычно змееглазые носили курточки из кожи местных зверей. Кожа эта после соответствующей выделки приобретала интересное качество: она могла менять цвет, как догадывался Шейх, в зависимости от настроения и температуры тела хозяина (змееглазые умели контролировать и то, и другое вполне осознанно). Таким образом, по цвету курточки можно было догадаться, хочет ли ее обладатель слиться с окружающей обстановкой или, наоборот, привлечь к себе внимание. Эта одежка-хамелеон, словом, служила им и камуфляжем, и аналогом яркого галстука у людей.

У раненого змееглазого курточка была грязно-серого цвета в бурых пятнах. Видимо, ранение было серьезным – змееглазый практически умирал, а одежка старательно отражала его, если это можно так назвать, эмоции.

– Что случилось? – повторил свой вопрос Лукавый, склонившись над без пяти минут трупом. – Что за Тени?

– Напали… В лесу… Чужие… – Бледные губы змееглазого еле шевелились, глаза то и дело закатывались, обнажая желтоватые белки с красными прожилками. – Не тени. Еле дошшшел… предупредить…

Стоявшие поблизости сородичи – судя по всему, команда медиков с сумками в руках – только беспомощно пожимали плечами. Не было в их красных мешках ни корешков, ни листьев, ни бутылочек с отваром, способных помочь умирающему. И это при том, что медицина у змееглазых была на высочайшем уровне, граничащем с колдовством. Шейх помнил, как быстро и ловко медики подлатали и его, и Рэмбо после столкновения с Астраханом-младшим на пороге Глуби…

– Кто? – продолжал спрашивать Лукавый. – Кто напал?!

Но его собеседник окончательно отключился. Толпа разом выдохнула и загомонила с новой силой.

– Отойди от него! – прошипел сзади кто-то.

Мансуров обернулся. Это был Уцкетль – по идее, если полковник правильно разобрался в местной иерархии, – мэр или губернатор города. Далеко не самое главное лицо, у жрецов и военачальников власти было побольше, но вполне влиятельное в бытовых вопросах.

– Он умер, – констатировал Уцкетль очевидный факт. – Ты не должен к нему прикасссаться. Придут жрецы. Заберут. Будут похороны, ритуал.

– Ритуал? – переспросил Рэмбо заинтересованно.

– Не Великий Ритуал, – покачал головой мэр. – Просссто похоронный обряд.

– Он успел что-то толком рассказать? – спросил Алан. – Кто на него напал, где, когда?

– Чужаки, – сообщил Уцкетль. – В лесу. День пути.

Ого! Живучие они, твари. День с такой раной – и все-таки дополз, рептилия упрямая…

– Сколько было чужаков? – уточнил он.

– Один.

– Один? – удивился Мансуров. – Он проиграл в поединке?! Человеку?

Змееглазые отличались не только живучестью, но и незаурядной физической силой в сочетании с выносливостью…

– Не в поединке, – ответил Уцкетль. – Это был… охотничий отряд. Они охотились. Пятнадцать бойцов. На дикарей. Почти догнали. Тут ссслучилось ссстранное. Гром. Без молний. Его, – он кивнул на покойника, – ранили. Оссстальные разбежалиссссь.

– А где другие охотники?

– Прячутссся. Им… ссстыдно. Убегать – позор. Их имена покрыты позором. Они теперь изгои. Он вернулся, чтобы предупредить. И умер. Но всссе равно – позор. Поэтому – не трогать. Придут жрецы, всссе сссделают.

– Гром без молний… – задумчиво пробормотал Рэмбо. – Что-то это мне напоминает.

– Это пулевое ранение, – сообщил Шейх. Пока мэр распинался про позор, Мансуров подобрал с земли палку и откинул полу куртки покойника (куртка со смертью владельца почернела). – Его убил Данила. Или кто-то из его товарищей. Больше некому. Кто еще собирался в Глубь? Астрахан-младший все-таки нашел проход. Вопрос в том, где и когда его выкинуло здесь…

– Если ты прав, – задумчиво сказал Лукавый, поразмыслив над доводами Шейха, которые казались резонными, – то это надо выяснить как можно скорее. Оставлять сынка у себя в тылу довольно опасно, он шустрый.

– Вы знаете, кто это сссделал? – прошипел Уцкетль.

– Догадываемся, – мрачно кивнул Лукавый. – Наш общий враг.

– Надо отомссстить. За позор.

– Надо. Только как? Судя по всему, Данила вооружен получше нас. И неизвестно, сколько с ним людей. Тем более, он – раз уж спас дикарей от охотничьего отряда – не упустит шанса переманить их на свою сторону. Он умеет манипулировать людьми.

«Весь в папу», – саркастически подумал Алан, но промолчал.

– Мы дадим бойцов, – сказал мэр, задрав подбородок. – Ты, – узловатый палец ткнул в Мансурова, – Воин. Поведешь их?

– Один – нет, – покачал головой тот. Нафиг надо тащиться по джунглям в окружении этих нелюдей со странными понятиями о чести? – Я возьму с собой Рэмбо. И все оружие, которое у вас есть.

– Постойте! Вы что же, одного меня здесь оставить собираетесь? – Лукавый не на шутку разволновался. – За три дня до Ритуала? А если вы не успеете вернуться? Только туда день пути! А выследить Данилу? А обратно? Нельзя пропускать Великий Ритуал. И потом! Я знаю, зачем Данила пришел сюда. И вы, полковник, знаете: он пришел за мной и Мариной. Он сам нас найдет. Но мы уже будем готовы.

– Ты так говоришь, Лукавый, – прошептал сквозь зубы Мансуров, чтобы змееглазые не расслышали, – как будто знаешь, в чем суть Ритуала, о котором нам эти рептилии все уши прожужжали. Или все-таки знаешь? Почему Ритуал так важен для тебя? Великая Наружность… Нет, это не Земля, правильно? Ты бы не стремился попасть на место этого Ритуала, если бы так змееглазые называли процедуру переноса обратно на Землю. Зачем тебе снова туда возвращаться – ты еще не решил свои дела здесь. Говори, что знаешь!

– Ничего я не знаю! – обиделся Лукавый. – Кроме их поверий о том, что Великий Ритуал открывает проход в Великую Наружность. При чем тут Земля? Совсем не думаю, что они имеют в виду Землю. Понятия не имею, о чем речь! Я только не хочу оставаться здесь один…

– Ты будешь не один, с тобой останется Марина.

– Ну, Марина, строго говоря, не совсем человек, – промямлил профессор. – Я бы не стал полагаться на нее…

– Хватит шшшептатьссся, – оборвал их диалог Уцкетль. – Мало времени. Надо торопитьссся. Месссть! За позор!

И тут толпа разом вскинула к небу сжаты кулаки:

– Месссть! Месссть! Месссть!

Мансуров аж вздрогнул. Да, вот тебе и миролюбивые тихие твари… Но боевой задор змееглазых тут же стих, сменившись благоговейным шепотком, о причинах которого полковник догадался еще до того, как она – причина благоговения змееглазых – выбралась из паланкина и заявила:

– Я пойду с вами!

Обычно заторможенная, с глазами, будто подернутыми пленкой, сейчас она выглядела вполне себе человеком. Как всегда, слова Марины вызвали у змееглазых реакцию, сходную с оцепенением, плавно переходящим в религиозный экстаз. Всякий раз, как Марина открывала рот, змееглазые внимали. Сначала Мансуров списывал это на удивление – мол, надо же, такая дура, а разговаривает, – но, похоже, дело было не в этом. Может быть, тембр женского голоса действовал на них, как дудка на змею, а может быть, нечто совсем иное.

– Госсспожа! – растерялся Уцкетль. – Это опасссно!

– Она вообще понимает, что мы идем его убивать? – удивился Мансуров. – Или думает, что это все какая-то игра?

– Мы все сделаем не так, – засуетился Лукавый. – Послушайте, наконец, умного человека. Я знаю своего сына и знаю, что сейчас – не время делать резкие движения. Мы пойдем к месту Великого Ритуала. Выйдем, как запланировали. Данила найдет нас – и месть совершится. Месть!

Уцкетль разразился гортанным клекотом, который у змееглазых заменял обычное «хм-м-м».

– Хорошшш! – наконец прошипел он. – Ссс вами пойдут воины. Ссс вами пойдет Олюкт. Как было усссловлено. Верховный, – этим эвфемизмом змееглазые называли правителя, – говорит моими уссстами. Он тоже пойдет с вами. И пусть Великий Ритуал откроет нам Темный Проход!

– Откроет Темный Проход! – заголосила толпа.

Мансуров мысленно застонал. Тащить с собой жирного верховного жреца ему совсем не улыбалось. Во-первых, изнеженный толстяк здорово замедлит отряд. А во-вторых, Алан жирдяю не доверял. Впрочем, он никому не доверял, но Олюкту особенно – очень уж тот вилял и юлил при ответах на простые вопросы типа «где мы?», «кто вы?» и, самое главное, «что такое Ритуал?».

– Ладно! – махнул он рукой. – Давайте жреца. И два десятка охотников посмелее, чтобы не разбегались при звуке грома без молний. Оружие, припасы и воду на всех, из расчета на три дня. Выступаем немедленно. И никаких паланкинов для Марины! Пешком пойдет, как все.

– Я только за, – подтвердила Марина, ее глаза горели радостью.

Но если все пойдет так, как задумал Мансуров, встреча эта будет короткой и трагичной. Можно даже сказать, исполненной истинного драматизма. Данила его порядком задолбал еще в Секторе, и мириться с его присутствием здесь, фиг знает где, полковник не собирался.

Пора было кончать с капитаном Астраханом.

Глава 3

Темнело постепенно, но даже на закате Данила не понял, в какой стороне садится солнце. И звезды не появились на ставшем сначала темным, как венозная кровь, а после – непроницаемо-черном небе. Прянин пристал к Вождю с вопросом про стороны света и был огорошен ответом: здесь никто ни о чем подобном не слышал. Была «верхняя долина», был «нижний лес», откуда пришли Данила, Картограф и Прянин с Маугли, было «лево и право», «здесь и там», «плохие места», охраняемые Тенями, встреча с коими смертельна, но ни запада, ни востока, ни юга с севером. А вот слова эти – были. По крайней мере, Прянин произносил их не по-русски.

– Может быть, катастрофа? – предположил Прянин. – То, что позже в легендах становится потопом или всепожирающим огнем? Катастрофа, отбросившая цивилизацию к первобытному строю? Отсюда и предания о богах, и раса мутантов-змееглазых… И звезды перестали быть видны. Не могу представить, какое оружие, какие процессы могли к подобному привести, но могли же, не так ли?

– Может, ты и прав, – осторожно согласился Данила.

Сам он от гипотез предпочитал воздерживаться. Гипотезы и теории ограничивают мышление и восприятие. Отдашь одной предпочтение – начнешь все увиденное под нее подгонять.

В абсолютной черноте местной ночи фосфоресцировали гнилушки и тлели угли костра. Плеснула рыба в реке, Картограф, до того хранивший непривычное молчание, оживился.

– Между прочим, животный мир водоема чрезвычайно беден… Как бы это объяснить… Если в этом мире существуют теплокровные, а тем более – разумные – существа, то не понятно, почему столь примитивны организмы в реке? Подобная экосистема просто не может существовать. Я видел один вид рыб, по-моему, двоякодышащих, два вида примитивных ракообразных, водоросли… В общем, без исследований и приборов точно не скажу, но версия про катастрофу, уничтожившую не только цивилизацию, но и целые отряды живых существ, кажется мне правдоподобной.

– Здесь все чужое, – сообщил пригорюнившийся Маугли. – Здесь – не дом. Это – не Сердце. Все по-другому.

– Эх ты, дитя Сектора! – Данила покачал головой. – Редко получаешь то, чего ждешь, ясно?

– Ясно, – согласился Маугли. – Но Сердце же звало.

Да, мысленно согласился Данила. Сердце звало. Он ощущал и дыхание Глуби, и давление ее – и около НИИ, и на северном берегу Московского моря. Здесь же была аура чуждости, – может, из-за непривычных цветов и запахов, а может, чем черт не шутит, и атмосфера немного другая, – но не было «дыхания Глуби». Черный вихрь перехода зашвырнул Данилу и спутников в иное место, что ли?

Впрочем, это теперь не важно. Данила хотел настигнуть отца – и вот отец рядом, хотя, конечно, опережает его. Ведь пока они искал Картографа, пока тот валялся без памяти, пока шли к Глуби, минуло немало времени. Но по крайней мере, известно, куда идти.

– Значит, так, – Данила потянулся и поворошил угли, костер взметнул к черному небу сноп искр, – мне нужно найти отца.

Из уважения к Вождю и молчаливой Лиане он говорил на туземном наречии, с трудом подбирая слова.

– Того самого старца, что ушел к змееглазым. Найти и узнать, зачем он пришел сюда и зачем ему ваши, Вождь, враги.

– Он не знает, что змееглазые – враги? – предположил Вождь.

Ох, если бы так. Данила не сомневался, что папаша знает если не все, то почти все. Однако рассказывать это Вождю он не спешил.

– Может, и не знает. Ты считаешь, что ему угрожает опасность?

– Всем людям, кто сталкивается со змееглазыми, угрожает опасность. Твоего отца убьют. Принесут в жертву Змею.

«И Змей подавится, – подумал Данила, – или отравится. Не пойдет ему папашино мяско впрок».

– Тогда мне надо спешить. Как скоро этот праздник?

– Три дня, – сообщил Вождь, подумал, и добавил: – Я пойду с тобой. Я поклялся умереть достойно, окружив себя трупами врагов.

Данила кивнул, принимая выбор вождя: проводник ему точно не повредит.

– Я тоже пойду с тобой, – сказала Лиана.

До этого дочь Вождя молчала, смиренно оделяя мужчин снедью, и Данила никак не ожидал, что Лиана заговорит с такой решительностью.

– Не хочу остаться последним человеком, – припечатала девушка. – Не хочу скитаться по джунглям и стенать, не хочу умереть в одиночестве. Я заберу с собой как можно больше врагов и уйду, смеясь от счастья.

Судя по всему, с копьем и луком девушка обращалась так же ловко, как ее отец. Данила даже обрадовался: один он много не навоевал бы. Картограф, конечно, мужик сильный, но в голове у него такое, что нельзя быть в нем уверенным. Вдобавок бородач еще и «залипать» стал – уставится в одну точку и тупит. Прянин – не вояка, а Маугли, самый толковый, все-таки ребенок. Трое – это еще не сила, но уже вполне себе отряд.

Повоюем!

Плана действий у Данилы не было никакого, но сложившаяся традиция действовать по обстоятельствам его уже не устраивала. Нужно во что бы то ни стало продумать хотя бы первые шаги.

– Далеко идти до города змееглазых?

– День, – ответил Вождь. – Идти долиной, потом – лесом, там – спуск, его охраняют. Змееглазые стерегут свои границы.

– Праздник у них в городе будет?

– Нет, алтарь Змея стоит далеко в лесу, говорят, туда часто забредают Тени. Но я не знаю дороги.

Если Вождь сможет туда провести, нужно захватить проводника из змееглазых и выяснить, куда идти. И надеяться, что не через город.

– Можешь нарисовать план, Вождь? Карту? Схему?

Слова в языке были, но они не вызывали у Вождя никакой реакции. Он только головой качал, не понимая, чего добивается Данила. Видимо, картография тут не развилась, потому что не открыли (или забыли) стороны света.

– Расскажи, как идти до города, – подключился Прянин.

– Туда, – Вождь махнул в темноту рукой, – за реку. До леса. Вверх, лесом, прямо.

– Много в городе шатров?

– Там дома из камня, – сказала Лиана.

Лицо ее в отсветах костра казалось совсем детским, да и лет девушке было не больше шестнадцати. Ее темные глаза таинственно поблескивали.

– Я слушала много историй про город змееглазых. Там дома из камня, их очень много. Вся долина – дома из камня, и неба не видно за ними, как за деревьями в лесу.

Ого! Может, цивилизация змееглазых более развита, чем «люди»? Интересно, они сохранили больше знаний, если катастрофа таки была, или приобрели больше знаний, если катастрофы не было? Данила вспомнил погоню за «людьми» и отмел это предположение. Скорее уж дикари поселились в заброшенных строениях.

– За городом – лес, – продолжала Лиана, – два дня пути или день. А в лесу – алтарь Змея, и место это такое жуткое, что даже змееглазые приближаются к нему, повернувшись спиной, – глаза лопаются от страха, если взглянуть на алтарь. Или Тени придут и обратят в камень, там много окаменелых.

– Мы подойдем к городу, – решил Данила. – Идти будем быстро и тихо. Возьмем первого попавшегося змееглазого и заставим рассказать, где алтарь. К алтарю пойдет много змееглазых?

– Я не знаю, – пожала плечами Лиана.

– Ну уж точно больше одного. Я думаю, отец будет там. Впрочем, это узнаем на месте. Если он отправится со змееглазыми, мы перехватим процессию по дороге – нас меньше, и мы можем идти быстро. Если он останется в городе – мы выкрадем его.

– Ты хочешь спасти отца? – уточнил Вождь.

– Да, – соврал Данила, – я хочу его спасти. Давайте выставим дозорных и ляжем спать. Я очень устал.

* * *

Данила дежурил в середине ночи, после Картографа. Картограф растолкал его и поманил, еще сонного, подальше от костра (огонь поддерживали для освещения, температура не падала, будто и не заходило солнце, – все так же было липко и жарко, все так же пахла река и джунгли, и только крики зверей, кажется, изменились), и зашептал:

– Я пытался почувствовать искажения. Понимаешь, мой дар – способность ходить по складкам, я не хочу его терять. Но здесь… я долго не мог понять, а теперь понял. Прислушайся, ты сам почувствуешь – будто мы в «бродиле» и «темпоралке» одновременно. И в то же время – по-другому. Здесь повсюду кто-то есть, и от этого мороз по спине.

Данила, все еще не до конца проснувшийся, попробовал «прислушаться». Ну, может, Картограф и прав, но он вовсе не чувствовал искажений – никаких. Все кругом было ровное и обыкновенное, если можно назвать «обыкновенным» другой мир. Зато ясно ощущалось присутствие кого-то третьего. Еще в лесу Данила ловил на себе чей-то взгляд и оборачивался.

– Ведь как было дело, – продолжал Картограф, по обыкновению перескочив на другую тему. – Я попал на Могилевский совсем мальчишкой. Пятнадцать лет назад – это мне было двадцать, я как раз на втором курсе учился. Родственники жили в Дубне, надо было материал по практике собрать, а тут водохранилище рядом, такое богатство рыбное, как раз по профилю. На берегу поставил палатку, сижу себе, исследую, записи веду. И тут началось. Ты знаешь, что там было?

Данила не знал. Он мог догадываться – теперь, побывав в Глуби, – но знать точно…

– Как взрыв. Все внезапно изменилось. Полезли хамелеоны… Кстати, ты заметил, что тут нет хамелеонов? Пока нет, по крайней мере. Так откуда же они лезли? Вот, и один из этих хамелеонов меня цапнул. Прям за ногу. До крови. Я – в отруб, когда очухался – уже начался Сектор. Свалил по-быстрому, пробрался в Москву – тогда Барьера еще не было. И никому не слова. А потом меня стало тянуть обратно… С каждым годом – сильнее и сильнее. Это я говорил. Я и пошел.

– Я знаю еще одного человека, которого покусал тогда на Могилевском хамелеон, – медленно произнес Данила. – Девушку. Марину. Она сейчас здесь, в Сердце, с моим отцом, если верить Вождю.

– Вот оно как…

Картограф замолчал. Он скреб курчавую голову, вздыхал, видно не в силах смириться, что он не один такой особенный. Наконец проговорил:

– Сердце впустило нас с ней, получается. И тех, кто был с нами. Интересно, зачем мы здесь нужны?

– А зачем мы вообще нужны? Хватит искать глубинный смысл, давай-ка лучше спать. Завтра на рассвете выходим.

Сколько осталось до «на рассвете», Данила предположить не мог. Часы остановились при переходе, и дежурства делили по методу Вождя: как три толстых полена прогорят в костре – пора сменяться.

Данила перебирал автомат и вглядывался в темень за освещенным кругом. Показалось или блеснули глаза? Впрочем, Вождь уверял, что крупных хищников нет в долине, их обитель – лес.

Картограф храпел, Прянин сопел, Маугли с Вождем спали беззвучно. Шевельнулся силуэт, Данила развернулся – Лиана, подошла и села рядом.

– Еще не твоя очередь, – сказал он. – Тебя разбудят, когда будет пора.

– Знаю, – согласилась Лиана. – У тебя есть женщина?

От такой постановки вопроса Данила слегка офигел. И как на него отвечать? Вроде бы есть – Марина… но ведь это не считается. Да и какой мужчина признается в том, что женщина есть, когда на него смотрит с надеждой красивая молодая девчонка?

– Как тебе сказать… наверное, есть. Но сейчас – нет.

– У воинов твоего народа может быть только одна жена?

Ого, приехали. Данила твердо был убежден, что у него и одной жены быть не может. Вот Момент – тот женился бы на Гарри, если бы ее не убили… А сам Данила связывать себя супругой и детишками не собирался.

– Вообще – да, – осторожно ответил Данила.

– Я – последняя. Мужчин не осталось, – с обескураживающей прямотой сказала Лиана и потеребила край сшитой из шкур юбки. – Мы умрем в городе змееглазых. Или не умрем. Мне нужен муж. Твои друзья хуже тебя, поэтому я пришла сначала к тебе.

Вот уж комплимент так комплимент! Данила не сдержал улыбку.

– Ты возьмешь меня в жены?

– В моем племени принято сначала познакомиться. Получше узнать друг друга.

– Хорошо, давай. Здесь?

Данила нервно оглянулся. Никто не спешил ему на помощь, и даже Вождь не рвался защитить девичью честь Лианы. Первобытное племя, простые нравы. Но Данила, во-первых, не был уверен в том, что Вождь не убьет его потом. Во-вторых, не настроен был на роман – не время и не место. В-третьих, он бы, может, и не отказался… Данила усилием воли загнал мысль Гешки поглубже. Никто бы не отказался, но о последствиях нужно думать. Лучше отвергнуть предложение Лианы.

Когда Данила еще учился в школе, приятели долго обсуждали тему, что парни могу переспать с девушкой «просто так», девушки же в большинстве своем – нет. Им обязательно нужно прежде влюбиться. Ну, или потом, чтобы оправдать своё «бесстыдство», – мозги у них так повернуты.

Чтобы не приключилось ненужной влюбленности, надо девочке отказать мягко, чтоб она не обиделась. Мир в отряде – сейчас главное.

– Не здесь. Победим змееглазых – тогда посмотрим. Сражение и общий враг сближают, да, Лиана?

– Да, – выдохнула она и посмотрела с уважением, – ты – мудрец! Я не ошиблась. Ты лучше своих друзей.

– Вот и славно, – Данила подозревал, что улыбка у него совсем кривая и невеселая. – А теперь все-таки иди спать.

Смена прошла спокойно, и он завалился отдыхать, чтобы вместе со всеми подняться на рассвете.

Небо медленно приобретало дневной цвет: сперва стало венозно-багровым, потом посветлело и, наконец, налилось знакомым уже багрянцем. Данила поймал себя на мысли: еще несколько дней под таким небом, и он сойдет с ума. Красный – цвет голода и агрессии, землянам привычно другое небо.

Пора было выдвигаться. Вождь предложил заглянуть в разграбленную змееглазыми деревню, чтобы забрать припасы и оружие, – здесь недалеко.

Данила согласился. Много с имеющимся оружием не навоюешь – патроны кончатся. Отравленные стрелы, копья, дротики и ножи не помешают. Да и запасы съестного неплохо было бы пополнить.

Умылись в речке (воду Данила попробовал не без содрогания, но на вкус она почему-то мало отличалась от водопроводной, разве что слегка припахивала тиной), тщательно затоптали и залили кострище и выдвинулись.

Шли цепью. Впереди – Вождь, за ночь восстановившийся после ранения, или просто обретший цель. За ним – Лиана, напряженная, тонкая, с мускулистыми стройными ножками (дурак ты, Данила, все-таки. Никому не говори, что от такой девчонки отказался), дальше – Картограф, Прянин, Маугли, замыкал Данила. Молчали.

Вскоре впереди показалась деревня. Запахло гарью.

Данила видел сожженные деревни и раньше. И считал, что к этому нельзя привыкнуть. Есть грань, переступив которую ты из мужчины и солдата превращаешься в убийцу. Есть грань, за которой ты уже – не человек, да и не зверь, потому что звери не убивают просто так.

Это была даже не деревня – стойбище. Вместо деревянных домов или землянок – шатры из шкур, кругами обступившие утоптанную до каменного состояния площадь с центральным очагом и капищем. Стойка для копий, перевернутый котел на углях.

Уцелело несколько самых дальних шатров, остальные валялись грудами обугленных шкур и жердей. Защитники деревни – те самые воины, с которыми плечом к плечу Вождь принял последний бой, – остались на площади. Их привязали к идолам, выточенным из известняка, и разожгли вокруг костер. От него, наверное, и поползло дальше уничтожившее шатры пламя.

– Жуга был ранен, отец, – запрокинув голову к небу и глотая слезы, сказала Лиана, – он был ранен, не мертв, когда они привязали его. Я знаю.

– Как вы хороните мертвых? – спросил Данила у Вождя. – Если их нужно закопать, мы поможем.

– Мы их сжигаем. Они уже погребены, – ответил Вождь, будто на десяток лет постаревший.

– Тогда веди нас к тайнику – и пойдем мстить.

Подействовало. Вождь встряхнулся и поспешил к крайнему, не тронутому пожаром, ряду шатров и потом дальше, к небольшой роще, или, вернее, саду – деревья плодоносили.

У кряжистого деревца чуть выше человеческого роста Вождь остановился, опустился на колени и принялся ладонями отгребать землю от корней. Лиана помогла отцу, и вскоре они расчистили до того надежно скрытую под дерном крышку люка. Вождь поддел ее, потянул, Данила ухватился с другой стороны, и они открыли тайник.

В сухой, выложенной известняком яме хранилось оружие и еда. Как понял Данила, племя людей давно уже не надеялось на победу, лишь пыталось выжить… отсюда и схрон. К сожалению, воспользоваться накопленным было почти некому. Лишь двое уцелевших, сдерживая слезы, перебирали снаряжение.

Данила ничего не смыслил в первобытных войнах и не умел обращаться с первобытным оружием, поэтому доверил выбор Вождю.

* * *

Вышли конечно же с опозданием. В основном из-за Марины (и отряда приставленных к ней то ли телохранителей, то ли обожателей) и, разумеется, Олюкта. Жрецу тоже полагалась свита – три здоровенных лба, косая сажень в плечах, татуировки змей от запястий до локтей и зловещего вида тесаки на поясе. Пока все собрались, пока выстроились, обсудили порядок движения и разобрались, кому будет оказана честь идти рядом с Мариной, – наступил условный полдень, когда небо достигло максимальной яркости свечения, а жара стала совершенно невыносимой.

От всего этого бардака Мансуров тихо бесился.

Армейская его натура с такой силой восставала против неорганизованности и бессмысленной болтовни, что полковник еле сдерживался, чтобы не наорать на змееглазых, построить их в две шеренги и пинками заставить исполнять команды быстро, молча и эффективно.

Но раздавать налево и направо пинки, во-первых, чревато непредсказуемыми неприятностями, а во-вторых, совершенно бесполезно. У змееглазых своя, крайне запутанная система чинов и рангов, с совершенно дикой схемой перекрестной субординации. Жрецы командуют всеми, кроме военных, военные командуют административными служащими от мэра и до последнего носильщика, те, в свою очередь, посылают к чертям охотников, которые находятся в равных правах с военными, будучи при этом штатскими, то бишь подчиняясь жрецам, – короче, черт ногу сломит в этой кастовой системе. Вроде бы и теократия, но медлительная и неэффективная.

Ну наконец-то вышли. В самый солнцепек при полном отсутствии солнца.

Отряд Верховного присоединился к ним уже на выходе из города. Правитель ехал инкогнито, окруженный плотным кольцом телохранителей, и в контакты с такой шушерой, как Шейх, не вступал.

Даже джунгли потели. Крупные капли росы выступали на огромных листьях папоротников, гнилью тянуло от лиан, и влажный мох пружинил под ногами. Воздух можно было резать ножом.

Мансурову доводилось бывать в земных джунглях, в Африке, в Южной Америке и Индонезии, куда его забрасывали интересы Главного Разведывательного Управления Генштаба Росссийской армии, в просторечии ГРУ. Он знал джунгли, умел по ним ходить, умел их читать. Приходилось ему и устраивать засады в джунглях, и, увы, попадать в чужие засады.

Джунгли Мансуров ненавидел.

Но тут… Тут было все по-другому.

Даже пахло не так. Цвет растительности иной. Звуки незнакомые, не поймешь, птицы щебечут, стрекочут местные цикады или притаилось что покрупнее. И ветер дует – если дует, конечно, странно – сверху вниз. Как такое вообще возможно?!

Местами висел туман. Именно местами, рваными клочьями, зацепившимися за кусты, отдельными облаками в низинах.

Отряд шел по долине, слева и справа поднимались холмы, поросшие гигантскими деревьями. Где-то там, меж деревьев, бродило зверье, судя по звукам – немаленьких размеров, оглашая окрестности то рыком, то протяжным воем.

Чем-то это напоминало Сектор, гадостную его сердцевину, Глубь, только возведенную в степень…

– Стойте! – почему-то шепотом скомандовал Рэмбо, и Мансуров вскинул кулак, передавая приказ по цепочке.

Куда там! Змееглазые языка жестов не поняли и тут же налетели друг на друга, едва не проткнув соседей копьями. Охотники в джунглях, конечно, были как дома, военные тоже еще куда ни шло, а вот жрецы и носильщики…

Мансуров вздохнул и спросил:

– Что там, Рэмбо?

Вместо ответа молодой наемник вытащил из ножен мачете и обрубил толстую, обросшую широкими листьями лиану. Под багровым мелькнуло что-то черное. Еще пара ударов, и клинок звонко отскочил от камня.

То, что казалось стволом – ну, скажем так, баобаба, судя по размеру, хотя, конечно, это был никакой не баобаб, а местный его аналог, – было на самом деле каменной колонной, сплошь покрытой загадочными письменами.

– Клинопись, – сказал Рэмбо увлеченно.

Шейх опять вздохнул. Каким-то загадочным образом (Лукавый рассуждал о языковой матрице, наложенной на их сознание в черном смерче, и сублиминальном обучении, но Шейх не вникал, все равно это были гипотезы, взятые с потолка) в этом загадочном мире земляне понимали язык змееглазых. Но вот с письменностью фокус не сработал – и Рэмбо увлеченно зарисовывал каждую закорючку, увиденную на каменных табличках в городе.

Змееглазые, похоже, тоже читать не умели – или же не желали раскрывать содержимое надписей.

Рэмбо это не обескураживало, паренек (хотя какой он, к чертям, паренек – вон, морда вся в шрамах, волчара матерый, хоть и тридцатника еще не стукнуло) по вечерам сидел над своими рисунками и что-то бормотал про розетский камень и какого-то то ли Шампиньона, то ли Шампольона – в общем, грозился расшифровать эти иероглифы.

– Что это? – спросил подошедший Лукавый у Олюкта.

– Ссстолбы Крылатого Змея, – ответил тот, отдуваясь. – Предупреждение. Ссстоят вокруг города. Чтобы никто не сссмел приближаться к ссспящему Змею.

– И что тут написано? – возбужденно спросил Рэмбо.

– Ссс! – сквозь зубы прошипел Олюкт и раздраженно добавил: – Кцт! Кцт!

Это, по-видимому, означало крайнюю степень раздражения.

– Ладно, сами разберемся, – проворчал Рэмбо, вытаскивая свой блокнотик и карандаш.

– Нет времени! – сказал Мансуров. – Надо идти.

– Идите, я догоню… – махнул рукой Рэмбо.

Совсем распустился, щенок! Похоже, сама атмосфера этой планеты действовала на личный состав морально разлагающим образом.

– Я кому сказал? – повысил голос полковник.

– Не надо кричать, – умиротворяющее предложила Марина. – Может быть, Рэмбо прав, и эти письмена важнее, чем все остальное.

За время тотального обожания у полусумасшедшей, с промытыми мозгами девицы случился сдвиг по фазе. Она всерьез стала считать себя кем-то очень важным. Нет, ну а что? На руках носят, ноги моют, каждому слову внимают. Богиня, да и только!

Но возражать Мансуров не стал.

Спорить с Мариной было еще хуже, чем пытаться командовать змееглазыми. Ладно ее телохранители, они же группа самых преданных фанатов Великой Марины, их бы укротил Олюкт – который, как подметил Алан, Марину тоже якобы обожал, но без искреннего фанатизма, а так, для галочки, чтобы не выделяться из общих рядов.

Но вот сама Марина… Человек ли она вообще? После острова Могилевский. После экспериментов профессора Астрахана. После приема биотина… Иногда у нее случаются приступы человечности, но большую часть времени она похожа даже не на зомби – на говорящую марионетку. Иногда казалось, что она не сама говорит, а кто-то проговаривает ее устами.

Новость о том, как биотин влияет на геном человека, Мансуров так до конца и не принял. Точнее, старался об этом не задумываться. Тамила, его дочь, последние семь лет жила исключительно благодаря инъекциям биотина в таких дозах, что стоимость их могла бы перекрыть бюджет некоторых африканских государств.

Знание, что, спасая дочь, ты превращаешь ее в нечто не совсем человеческое, а потенциально чудовищное, было для полковника Мансурова ударом.

Он чуть не убил профессора за то, что тот скрывал эту информацию от людей. А попробуй не скрой, когда на биотине сидит вся политическая и финансовая элита человечества – те, кто на самом деле правят миром.

Теперь Мансуров играл ва-банк. Марина и Лукавый были для него единственным шансом спасти дочку. Обратить процесс вспять. Добраться до сути, понять природу биотина и вызываемых им изменений. Ну, и прикрыть собственную задницу.

Поэтому он и пошел за Лукавым в Глубь.

Но полковник никак не ожидал, что их забросит в это дикое, чуждое место и искать ответ придется в компании змееглазых полулюдей, жирного жреца, психованной девицы, считающей себя богиней, и наемника, открывшего в себе талант рисовальщика и филолога одновременно. А что, пусть парень роет, может, отроет информацию, неизвестную Астрахану. Или то, что Лукавый скрывает.

– Пять минут, – скомандовал Мансуров. – Привал. Всем попить воды.

Он скинул рюкзак, приложился к фляге, потом пополнил ее из наплечного бурдюка. Поправил шейный платок (в тропиках – вещь незаменимая, без нее взопревшую шею натрет воротником так, что взвоешь от боли), вытер пот со лба.

Змееглазые, не вполне понимая причину остановки, бесцельно разбрелись по сторонам.

Астрахан нависал над Рэмбо, заглядывая ему через плечо в блокнотик. Марина снова уставилась перед собой и принялась шевелить губами. Точно, они накачивают ее какой-то дрянью.

Что-то было не так.

Неправильно.

Мансуров прищурился и поглядел по сторонам. Вроде все как обычно, но…

Тишина.

Птицы (или цикады?) смолкли.

И когда он это осознал, из джунглей донесся вопль одного из охотников:

– Ссспасайтесь!

И тут на них напали. Мансуров сперва даже не въехал, кто, – а когда въехал, вокруг уже мелькали копья и дротики и свистел воздух, рассекаемый клинками мачете.

Глава 4

Раскинувшийся перед ними город опоясывал гигантский каменный змей, укусивший себя за хвост, – оказывается, универсальный для многих миров символ бега времени по кругу. Охристое небо, багровая стена джунглей, лишенная растительности долина, вся, кроме условно-южной оконечности, занятая постройками. Данила смотрел – и не верил своим глазам.

Зиккураты, усеченные пирамиды, пирамиды обычные… жилые дома с плоскими крышами, дома с односкатными крышами, мощеные и просто вытоптанные улицы, ритуальные сооружения (тоже – пирамиды), мелкая прямая река, рассекавшая город пополам. Это казалось сном о Южной Америке, и как тут было не поверить в пресловутый палеоконтакт, в родство культур и Предтечей.

Улицы были полны народу, ворота (все четверо) надежно охранялись.

Отсюда, с обрыва, змееглазые казались людьми. Правильно, и лешие казались, а на самом деле у них желтые глаза рептилий с вертикальными зрачками. Змееглазые – и есть лешие, и это хреново. Они неоправданно жестоки, и если раньше Данила думал, что папаша поперек горла у них встанет, теперь не сомневался, что они с радостью отрежут ему голову и нанижут на кол. Так же поступят с Шейхом. Это, конечно, хорошо – руки марать не придется, но как тогда самим выбраться из этого сдохшего мира, который начал разлагаться и вонять?

На стражниках были доспехи из дубленой кожи и закрытые шлемы, украшенные гребнями, – из нее же. Вооружены стражники были копьями, щитами и алебардами, а за спинами их торчали луки. Точно, сто, двести процентов, лешие это. А в лесу у них, наверное, ревун.

Только вот двигались обитатели каменного города, в отличие от земных леших, которые успели очеловечиться, непривычно, с диковатой текучей грацией. Лиана выругалась – эти звуки не вызвали в мозгу знакомых картинок. Наверное, табуированная лексика в головы «гостей» не закладывалась. Впрочем, смысл ясен и так: Вождь и его дочь ненавидят змееглазых, ненавидят этот город.

Данила готов был с ними согласиться: прорваться и найти здесь отца – нереально. Хоть ты трижды диверсант, хоть сколько у тебя опыта – здесь ты не проскочишь незамеченным. В толпе не затеряться – ты не так выглядишь и двигаешься, задворками не пробраться – город весь как на ладони, нет подворотен и темных углов.

Известняк, люди, прямые улицы.

И мерный шум. Данила прислушался: рокотали барабаны, держали ритм, взывали к красноватому небу, заклинали то ли о дожде, то ли о победе… Стало не по себе. Будто предчувствие зимы, близкой смерти пробрало по коже в разгар жаркого дня. Данила поежился и обратился к Вождю:

– Что ты предлагаешь?

– Убить как можно больше, – сказал Вождь, без особой, впрочем, уверенности.

Он понимал, что «как можно больше» ограничится хорошо, если двумя-тремя стражниками на воротах. Вон, по стене, по гребню змея, прохаживаются змееглазые, охраняют покой города. Враз расстреляют из луков.

Лиана положила стрелу на тетиву, прицелилась. Данила опустил руку ей на плечо:

– Подожди. Успеем погибнуть.

Девушка послушалась – видно, лелеяла надежду после того, как все кончится, остаться в живых и заполучить Данилу в мужья.

Бинокля не хватало.

Ладно, справимся. Поиграем в индейца по имени Зоркий Глаз, славного представителя племени делаваров, или кого там…

Итак. Ворота прямо по курсу охраняются лучше всего: четверо стражей, и еще наверняка столько же внутри, в стене. На гребне стены – патруль, три пары. Если даже не брать в расчет скрытую угрозу, десять воинов против Данилы, Вождя, Лианы и Маугли. Картографа и Прянина не считаем: от первого не понятно, чего ожидать, второй силен мозгом, но не телом.

Ворота левее (назовем их условно «Западными») видны хуже. Кажется, людей на них меньше. Ворота правее («Восточные») тоже не очень хорошо видны. А «Северные» (если считать, что отряд Данилы пришел с юга) вообще еле просматриваются, из них выползает хвост какой-то процессии.

Обойти, что ли, крепость?

– Вождь, – позвал Данила, – нужна разведка. Посмотреть, что у других ворот.

– Я могу, – тут же отозвался Маугли, хотя к нему не обращались, – пойду и посмотрю. Что смотреть?

Мальчишка – верткий, тихий, в лесу всю жизнь прожил. Этот справится.

– Смотреть, сколько людей. Считать умеешь? – Неуверенный кивок. – Сосчитай, сколько врагов перед нами.

Маугли принялся загибать пальцы, шевеля губами. Прянин наблюдал за ним, как за любимым учеником. Картографу надоело молчание, видимо. Все это время он наблюдал за городом, а тут прорвало:

– Между прочим, я чувствую искажение. Удивительно, что вы не чувствуете. Прямо… Можно сказать, на севере. Приятно, конечно, осознавать свою исключительность, но мне кажется, просто я – единственный, кто думает о стратегии, а не о тактике. Наверное, сказывается жизненный опыт. Вот, Данила, ты почувствовал?

Данила честно попытался «принюхаться». Да, конечно, он расслабился, забил на все эти искажения, будто они остались в Секторе. Но Картографу не в чем его упрекать – Данила просто шел к цели, которой, к слову сказать, у самого бородача не было вовсе. Он здесь вроде как на прогулке, а Данила о судьбе мира заботится. Последняя мысль вызвала кривую усмешку. Нашелся спаситель… Супермен с копьем в руке…

– Десять, – сказал, наконец, Маугли.

А Данила как раз в этот момент почувствовал искажение – действительно, на юге, далеко, но такое мощное, что сюда добивает. Кажется, «бродила». Не к ней ли процессия ползет?

– Молодец, – похвалил мальчишку Прянин. – Данила, заметил странность?

Ошарашенный искажением, Данила не сразу врубился, почему Прянин указывает на ворота.

– Смотри внимательно. Их одежда меняет цвет…

И действительно, когда патрульные шли, их куртки менялись, копируя узор стен.

– Лешие, – пробормотал Прянин.

– Ага, – подтвердил Данила и сказал для Картографа: – Если услышишь странный голос, который зовет и стонет, – затыкай уши, это ревун. Я сталкивался с лешими в Секторе, там у них с собой была такая непонятная штука, которая приманивала звуком особой модуляции. Да и сами они – кровожадные твари, имей в виду.

– Нечему удивляться, – пробормотал Карторгаф. – Если мы сюда попали, логично предположить, что они попали отсюда к нам.

Вот только инопланетных захватчиков нам не хватало! Хотя, конечно, смешно представить вооруженных луками и дротиками интервентов, прущих за Барьер.

– Маугли, видел? Значит, так. Смотри в оба, они маскируются. Обойдешь крепость, вниз не спускайся, прислушивайся и прячься. Посчитаешь, сколько людей на тех воротах. Посмотришь, отрыты ворота или закрыты, ясно? – Даниле покоя не давала уходящая прочь от города процессия, он готов был вести отряд за ней, но решил все-таки отправить мальчишку на разведку.

Маугли кивнул и растворился в джунглях.

– Давайте и мы отойдем поглубже, – предложил Данила. – Подождем Маугли, а заодно отдохнем.

Дневной переход вымотал всех. Джунгли были те же, что и раньше, – лабиринт из краснолистных растений, оплетенных лозой. Но Вождь и Лиана ориентировались в нем, несмотря на отсутствие солнца; наверное, чуяли направление, Данила знал, что такое бывает: человек ощущает, пусть неосознанно, магнитные полюса планеты.

Аборигенная фауна в виде стаи вырвиглоток добавила походу приятности.

Забрались подальше, чтобы не было видно из долины, костер разводить не стали – лес мог патрулироваться. Лиана оделила мужчин полосками вяленого мяса, твердым сыром и водой, загодя набранной в бурдюки. Ели в молчании, Картограф посматривал на Данилу с превосходством: что, мол, прошляпил искажение?

Интересно, а что там в самом деле? Неужели «бродила» такой силы, что добивает сюда? Временами Даниле казалось, что вся эта чужая земля – огромное искажение, и зря Картограф считает ее «плоской» и «неинтересной», – просто они идут по складкам, темным тропам пространства, не замечая этого. Еще Данила постоянно ощущал, что рядом кто-то есть, и он крадется следом, присматриваясь, как зверь перед прыжком.

Но потом ощущение пропадало, и мир становился пусть непривычным, но понятным.

Вернулся Маугли, принес новости:

– Четыре человека. Два внизу, два вверху. Больше не видел. По стене не ходят, стоят на месте. Ворота узкие, открыты. Через них никто не ходит.

– Молодец… Значит, там у нас шансов больше. Что скажешь, Вождь, нужно нам в город?

– Только за славной смертью.

– Нет, извини, я пока повременю со славной смертью. Значит, надо взять «языка», и тут важно не ошибиться: как только мы выкрадем одного змееглазого, остальные узнают, что мы здесь.

– Они и так знают, – заметил Вождь, – что ты пришел. Вспомни, ты не всех убил.

Это точно. Не от Данилы ли выставили охрану?

Что может знать простой стражник? Расписание патрулей – в лучшем случае…

– Так. Пожалуй, я все-таки пойду в город, – решил он. – Один. Но мне нужна будет куртка змееглазого и его шлем.

* * *

Стражники у ворот (все бритоголовые, как на подбор) лениво переговаривались на том же языке, что Вождь и Лиана, но с присвистом и шепелявя. Они обсуждали, скоро ли будет смена, что сегодня дадут на обед и к кому из девушек пойти вечером. Вблизи лешие людей почти не напоминали – совершенно другие движения, другая пластика.

Данила обернулся, но своих не заметил: они надежно укрылись в зарослях, готовые если не спасти, то попытаться отбить тело. Его команда, его отряд: шизик-Картограф, кабинетный умница Прянин и мальчишка-мутант Маугли. Вождь и Лиана – с ними по дороге, но они пока не друзья… Стоп!

Данила лежал в тени незнакомого растения, брюхом в пыль обочины (видно, с этой стороны к городу что-то подвозили) и пытался сообразить, чья это была мысль. Значит, у него, Данилы Астрахана, на четвертом десятке лет появились друзья? Не боевые товарищи, не подчиненные, а друзья, вроде покойного (ладно, ладно, бро, не совсем покойного) Момента?

Впереди, метрах в трех, стражники обсуждали десятника, если Данила правильно разобрал слово. Как у всех подчиненных во всех мирах, начальник выходил тупым, ну ничего не соображающим, зато жадным до удовольствий. «Поговорите-поговорите, ящерки, может, что важное скажете».

Но Змееглазые то ли ничего не знали, то ли их просто не интересовали последние события. Единственное, что полезного для себя узнал Данила: кто-то недавно перебил отряд охотников. Спасшиеся рассказывают, что враг грохотал, и грохот этот убивал ни в чем не повинных людей. То есть, змееглазых, леших. Данила сделал вывод, что таинственная сволочь – он. И ему предназначается праведный гнев змееглазых: «Месссть, месссть!»

Да-да, будет вам мстя, и мстя эта будет страшна…

Сзади, за поворотом, раздались голоса. Данила ушуршал глубже в кусты, оказавшиеся довольно колючими, и пополз к говорившим. По дороге, поднимая белую известняковую пыль, шагали двое змееглазых, облаченных в куртки-хамелеоны и такие же штаны. Головы их были чисто выбриты, кожа от лба до затылка – покрыта татуировками, сплетающимися змеями.

Отсюда стражники дорогу не видели, она вилась между кустами и деревьями.

– Сссам ссскажи! – прошипел один охотник.

Он нес на плече копье. Второй тащил чупакабру, закинув ее, как горжетку, на шею.

– Сссам ссскажи, что видел их. Их не осссталось. Всссех убили.

Данила напрягся. Охотники остановились прямо напротив него.

– Не веришшшь? – змеиное шипение.

Тот, что нес чупакабру, развернулся к товарищу. Данила во второй раз так близко увидел лицо змееглазого, и сердце забилось чаще, а рука сжала нож.

Несомненно, их можно было отнести к людям. С тем же успехом, с которым мы опознаем как «своих» зеленых человечков из фильмов. Неправильной формы череп – чересчур вытянутый с затылка, небольшие, странно наклоненные к переносице глаза – янтарно-желтые, с вертикальным зрачком. Козьи? Кошачьи? Какое там! Сразу понятно – змеиные глаза у леших.

Строение тела вроде то же, но – только «вроде».

Казалось бы, и людей всяких повидал, и нелюдей. Тот же хренозавр чего стоит! И мутантов видел, вон, Маугли – чем не мутант? Мог бы убедиться, что страшнее человека нигде зверя нет. Но змееглазые были не просто страшными – чуждыми. Хоть Данила и понимал их.

Те лешие, что остались в Талдоме, на людей походили больше. Наверное, потому, что прожили на Земле довольно долго.

– Видел. Дикари. Много. Больше трех.

– Всссех убили, – возразил охотник с копьем.

Его товарищ топнул ногой. «Эге, – подумал Данила, – а ведь они моих бойцов засекли. Точнее, один засек, а второй ему теперь не верит».

Он прикинул расстояние и принялся аккуратно выпутываться из кустов. Стрелять здесь Данила не рискнул бы – стражники засекут. А плевательной трубки – если верить приключенческим романам, основного оружия индейцев – при себе не было: не нашлось ее в арсенале Вождя.

– Эй! – окликнул Данила негромко.

Змееглазые обернулись одновременно.

Данила прыгнул почти из положения лежа. Кусты схватили за одежду, но не сильно – он врезался в змееглазых, повалил обоих. Охотники были то ли слишком ошарашены, то ли слишком горды, чтобы звать на помощь, а может, в их племени просто не принято было кричать – они рухнули молча. Тот, что с копьем, приложился затылком, а второй упал на чупакабру, тут же сбросил груз и встал на четвереньки.

Данила, перекувырнувшись, оседлал его, макнул лицом в дорожную пыль, взял на захват и принялся душить, сводя локти под подбородком в надежде, что сонные артерии у аборигенов там же, где и у людей. Змееглазый сучил ногами, но молчал, пытаясь оторвать руки Данилы от своей шеи. Тщетно. Через несколько секунд он обмяк и уткнулся в землю. Зато зашевелился второй – сел, завертел головой. Данила подскочил к нему и ударил в переносицу. Промазал – змееглазый извернулся совершенно нечеловеческим образом и вскочил на ноги. Враг был выше Данилы на голову и шире в плечах, но тоньше в кости. Он не двигался – танцевал, и глаза его поблескивали. Поединок по-прежнему происходил в молчании. Данила подался в сторону, надеясь обойти змееглазого, противник согнул руки в локтях и повернулся, снова оказавшись с Данилой лицом к лицу. Они кружили на месте, не сводя друг с друга глаз.

Нельзя смотреть на руки противника. Все, что ты должен видеть, – его глаза, остальное ловится периферийным зрением.

Данила внезапно расслабился. До этого напряженный, сжатый, как пружина, готовый убивать, он почувствовал, как тело его становится разболтанным.

«Я неопасен. Я вообще пьян или укурен. Я не нападаю – я танцую, меня клонит то влево, то вправо. Видишь, как болтаются у лица мои руки? Я стараюсь встать в защитную стойку, но не могу. Ноги заплетаются. Левая – чуть вперед, правая – назад. Пятка не касается земли, я вот-вот потеряю равновесие…»

На лицо Данилы против его воли вылезла глуповатая улыбка наркомана.

«Я – Генка-Момент.

Совершенно безопасный даже смешной тип.

Нажрался местного пейотля. И товарища твоего я победил только благодаря удаче. Но ты-то, ты – иное дело. Сильный, ловкий…»

Змееглазый поверил. Впрочем, был миг, когда Данила и сам поверил в игру.

Он помнил, как в бою собирался Генка – внезапно и неожиданно для противника, – и попытался повторить.

Смог. Как только змееглазый ослабил контроль над ситуацией, Данила ударил его в плечо. Змееглазого развернуло, он позволил Даниле зайти с боку, и тот мгновенно оказался у него за спиной. Захватить шею противника, который намного выше тебя, практически невозможно, но есть одно уязвимое место – глаза. Выдавить глаз не так легко, как кажется профанам, да этого и не нужно.

Уперев локти в лопатки змееглазого, Астрахан нажал на его глаза, заставив лешего закинуть голову назад. Естественно, змееглазый тут же потерял равновесие и рухнул в пыль. Данила ударил его локтем в переносицу, а потом – коленом в шею.

Змееглазый дернулся и затих, по-прежнему не издав ни звука.

Данила взмок, пыль осела коркой на влажной коже. Весь поединок длился не дольше минуты, и вроде стражники ничего не заподозрили.

Он одолжил у охотников куртку, штаны, копье и чупакабру. Не хватало шлема. Но все-таки маскировка позволит подобраться к стражникам на близкую дистанцию. В кустах, куда Астрахан оттащил тела, стоял обелиск, испещренный напоминающими клинопись значками. Надо же! До этого Данила думал, что аборигены не изобрели (или забыли) письменность.

Он переоделся в воняющую мускусом одежду, взвалил чупакабру на плечи – несло от добычи немилосердно, даже удивительно, что это можно было есть. Так. Теперь повесить голову, уткнуться подбородком в ямку между ключицами. Добыча закрывает щеки, издалека не разглядеть, змееглазый ты или человек. Копье – в правую руку. И вперед, к воротам, шаркающей походкой усталого охотника.

Стражники прервали увлекательный диалог, похоже идущий по третьему кругу.

– Ссстой, – лениво произнес один, – ссскажи…

Данила решил не отвечать. Он сделал еще несколько шагов, прежде чем стражники напряглись.

– Ссстой!

Нет, не ожидали они нападения с этой стороны. Данила сбросил чупакабру, кинулся вперед. Древком – в кадык одному. Надо же, анатомия совпадает: вошло прямо под шлем, и стражник, захрипев, упал. Без размаха наконечником копья – в живот второму. Доспех пробить не удалось, но из стражника, что называется, вышибло дух. Данила крутанулся на месте и, в лучших традициях восточных единоборств, засадил врагу ногой под подбородок. Хрустнуло. Голова стражника дернулась, и он присоединился к товарищу.

Данила взглянул вверх, на стену, – нет ли кого? Пусто. Замечательно! Он содрал с головы ближайшего стражника шлем. Змеиные глаза слепо смотрели в небо… Да, хреновые гости – земляне. Только пришли, ни в чем толком не разобрались, а уже убивают. Может, цивилизация змееглазых – глубоко гуманистическая? Может, эти твари – хранители истинных ценностей и знаний сгинувших предтечей, безусловно мудрых и добрых? Впрочем, вряд ли. Достаточно вспомнить их земных сородичей…

Данила нахлобучил шлем, сразу ограничивший поле зрения. Поверх куртки-хамелеона натянул доспех из кожаных пластин. Далеко от ворот он отходить не собирался, ему нужно было только взять «языка».

Узкие ворота были открыты, как и сказал Маугли. Данила прошел сквозь них и оказался в городе.

* * *

Сначала Шейх не понял, что произошло. Охотники-змееглазые будто сошли с ума: противников вокруг не было, а охотники и телохранители жреца, вереща от ярости и страха, махали мачете и швыряли дротики во все стороны.

Это напоминало бы случай массового помешательства, если бы то один, то другой охотник не взвизгивал пронзительно и не пропадал из поля зрения, на прощание взмахнув руками. Будто сквозь землю проваливался.

Только тогда Мансуров догадался посмотреть под ноги. Нет, гигантских кротовых нор там не наблюдалось. Но сама земля словно ожила и пришла в движение. Это было похоже на селевый поток: нечто серое, грязное, бесформенное сплошной рекой стекало со склона холма, сметая все на своем пути. Смахивало на инопланетный биоморф, в голову сразу полезло что-то из читанной в детстве фантастики. Разумная пена, полуразумная лава, совсем неразумная биомасса…

На самом деле все оказалось проще и прозаичнее. Много, очень много крошечных зверьков – настолько крошечных, что даже земные лемминги по сравнению с ними казались гигантами, – мигрировали, сметая все на своем пути.

И как раз на этом самом великом миграционном пути оказались полковник Мансуров, профессор Тарас Астрахан, филолог-самоучка Рэмбо, жирный жрец Олюкт и прочая прилагающаяся массовка.

Зверьки – настолько мелкие и юркие, что рассмотреть каждого в отдельности не представлялось возможным, – просто ломились тупо и слепо вперед, и все, что им попадалось на пути или мешало двигаться к цели, начинали пожирать.

Зубки у них, конечно, мелкие, но тварей было очень, очень много.

Поэтому змееглазый, которому перегрызли ахиллесово сухожилие (или как оно правильно называется в их нечеловеческой анатомии?), падал, и его мгновенно погребал поток ненасытных тварей.

Шансов подняться уже не было.

Судя по усиливающейся вони, зверьки, в силу крошечных размеров, обладали очень быстрым метаболизмом и превращали съеденное в фекалии практически мгновенно, оставляя после себя толстый слой вонючего дерьма.

Без огнемета тут делать нечего. Лучше всего, конечно, сгодилась бы ядерная бомбочка малой мощности, но ее тоже не было под рукой. И Шейх принял единственное возможное в такой ситуации решение.

– На деревья! – заорал он, хватая за шиворот Лукавого и выдергивая из окружения бессмысленно трепыхающейся охраны.

Лукавый возопил:

– Идиоты! Марину спасайте!

Рэмбо среагировал правильно: спрятал бесполезный мачете, схватился за ближайшую ветку и вздернул себя одним рывком на дерево. Свесившись, как обезьяна, он схватил оцепеневшую Марину за руку и затащил к себе. Шейх на дерево взобрался медленнее – он помогал Лукавому, сделавшемуся бестолково-резвым. Жирный Олюкт вспорхнул на дерево легко, будто десятилетний пацан, и вцепился в ствол, чтоб ветка под весом его туши не треснула.

Охотники и телохранители, по всей видимости, испытывали инстинктивный страх перед крошечными тварями и от этого страха теряли рассудок и способность принимать логичные решения. Но имея перед носом пример оптимального поведения (причем – пример простой и ясный даже змееглазому на грани паники: просто залезь на дерево), даже они, не переставая шипеть и верещать, бросились карабкаться по стволам.

Последний не успел – и твари поглотили его, разорвав на куски и практически сразу же переварив.

– Хма… – выдохнул в ужасе Олюкт. – Это – хма!!!

– Что? – переспросил Шейх.

– Хма! Она поглощщщает! Нет ссспасения! Хма!

Жирный жрец бился в истерике.

– Бли-и-и-н… – протянул Рэмбо. – Ни фига себе тварюшки! Дикие боевые хомячки. А ведь чуть было не схавали…

Постепенно поток хмы начал иссякать. Когда последние ручейки копошащихся тварей исчезли в корнях деревьев, оставив после себя толстый слой белесого смердящего помета, Шейх скомандовал:

– Спускаемся! И так кучу времени потеряли.

Осторожно ступая, чтобы не вляпаться в хмячье дерьмо, остатки экспедиции собрались у колонны с письменами.

– Потери? – осведомился Шейх.

– Три охотника. Пять моих ссстражей, – рассерженно прошипел Олюкт, оглядев поредевший отряд.

«Приемлемые», – заключил про себя полковник Мансуров. Как боевые единицы стражи особой ценности не представляли, так, исполняли функции сугубо телохранителей Олюкта. А вот по указке жреца ударить в спину и Шейху, и Рэмбо могли бы запросто. Разве что Марину бы не тронули, перед ней они благоговели.

– Направление? – продолжил брифинг полковник.

– Туда, – смутно махнул рукой жрец. – В Долину Храма.

– Время в пути?

– Вечер, ночь и полдня.

Почти сутки, подсчитал Шейх. Нормально. Главное, чтобы Данила нас не догнал по дороге, – опередить он нас вряд ли сможет. А уж в этом самом Храме мы его встретим, как положено.

– Охотники – вперед. Олюкт и стражи – следом. Потом – Лукавый, Марина и Рэмбо. Я – замыкаю, – озвучил построение Мансуров. – Двинулись. Интервал держать, в кучу не сбиваться. Рэмбо, елы-палы, ты чего там копаешься?

– Иду, иду… – проворчал Рэмбо, убирая свой блокнот. Видимо, парень успел все-таки перерисовать загадочные надписи и теперь во время привала будет их исследовать, зажав в зубах крошечный фонарик, и чесать карандашом за ухом. Упрямый, мерзавец!..

Двинулись не спеша, все еще отходя от пережитого шока. Нападение хмы змееглазые пережили особенно остро, хма пугала людей-рептилий больше всего. Сильнее они боялись, разве что, таинственных Теней. Шейх, прислушиваясь к напряженному шипению, догадался, почему, – против хмы все оружие змееглазых бессильно, и нашествие хмы воспринималось ими не как обычная, пусть и крайне высокая опасность, а как кара небесная, неотвратимое и неумолимое наказание за грехи.

Один из охотников обнаружил у себя на лодыжке дюжину крошечных укусов и посерел. Шейх решил было, что укусы хмы ядовиты, но Олюкт объяснил ему: яда в зубах хмы не содержалось, но среди змееглазых бытовало поверье, что каждый, укушенный хмой, сам рано или поздно начнет превращаться в хму.

Укушенного сторонились.

Потрясение подействовало на Олюкта благотворно: его пухлые щеки порозовели, к тому же жрец слегка разговорился, описывая хму и прочие опасности, которые могут встретиться на пути. Так, между делом, выяснилось, что проход в Долину Храма охраняют некие воины Храма – племя не то чтобы враждебное, но обособленное, служащее самим Теням. И с ними надо будет то ли сложно и муторно договариваться, обосновывая свое присутствие в Храме, либо долго и ожесточенно воевать, если воины Храма не поверят в избранность Марины и ее предназначенность для Великого Ритуала.

Также в Долине Храма водились некие загадочные твари, которых нельзя было встретить нигде больше в мире. Видимо, замкнутый биоценоз Долины Храма произвел на свет божий (или какой тут был, в этом диком мире, свет) некие уникальные гибриды, о свойствах которых Олюкт знал только, что они крайне опасны. Естествоиспытатели, пытавшиеся уточнить свойства гибридов, не выжили…

Но когда Мансуров попытался выяснить что-то про сам Храм и детали предстоящего Ритуала, Олюкт замкнулся, затряс двойным подбородком, прошипел что-то рассерженное и на все дальнейшие вопросы отвечать отказался.

Так, за разговорами, скоротали время до ночлега. Мансуров, привычно руководя, расставил посты. Последние лет двадцать у него как-то само по себе получалось руководить любым коллективом, оказавшимся в пределах досягаемости, хотя Шейх и не прилагал к этому каких-то особенных усилий. Сказывалась многолетняя привычка командовать. Отдавая распоряжение, Алан даже на подсознательном уровне не допускал возможности, что его могут ослушаться. И люди – и даже змееглазые – это чувствовали…

Развели костер. Рэмбо, как и предполагал Мансуров, засел за клинопись, над ним навис Лукавый, а Марина потянулась к огню. Иноземные дрова пахли странно, и дым был чуть красноватого оттенка.

– Он рядом, – сказала Марина самой себе. – Он найдет меня.

– Очень на это рассчитываю, – пробормотал Шейх.

– Он убьет вас, – сказала Марина.

– Это вряд ли.

– Убьет.

Шейх в ответ лишь снисходительно усмехнулся и промолчал.

– Данила многому научился в Секторе, – продолжала Марина. – Сектор принял его.

– Плевать, – сказал Шейх. – Здесь это не имеет никакого значения.

– Имеет, – возразила она. – Это место ближе к Сектору, чем вы думаете.

– Она права, – кивнул Рэмбо. – Я согласен.

– В смысле? – не понял Мансуров.

– Письмена. Я видел такие в Секторе. Не придал значения, думал – чья-то шутка.

* * *

Прямая, как луч, улица вела в центр. Довольно широкая и, к счастью, пустая. Здесь, на окраине, не было высоких домов, только одно– и двухэтажные здания, пялящиеся на улицу темными щелями окон.

Данила двинулся вперед, стараясь копировать пластику змееглазых. Хотя понимал, что получается плохо и за лешего он не сойдет.

Наглость и находчивость – лучшее оружие. Удивляясь собственной безалаберности (так мог бы поступить Генка, но не бывший капитан Астрахан, военный до мозга костей, – ничем этого не вытравишь), Данила шел улицей чужого города и внимательно смотрел по сторонам, выискивая подходящего «языка». Требования к будущему пленнику были логичные: это не должна быть женщина (как ни крути, культура первобытная, женщины, скорее всего, существа низшие) или ребенок; это не должен быть хорошо вооруженный воин (по понятным причинам); это не должен быть хорошо охраняемый человек (по тем же причинам). Остальное особого значения не имело. Нищий может знать больше, чем богач, старик – больше, чем молодой.

Будем надеяться на везение – больше не на что…

Сперва он не въехал, что шумит впереди: будто волны накатывают на далекий берег. Но моря здесь не было. Потом гул усилился, и Данила разобрал голоса, выкрики, звон – типичная какофония людского сборища. Легкий ветер донес жирный чад, вонь специй, перебившая даже запах пота от чужого доспеха. В знойном липком воздухе «ароматы» незнакомой пищи вызывали рвотный рефлекс.

Теней не было – им просто неоткуда было взяться при ровном свете здешнего мира. Данила, стараясь держаться поближе к стене, ускорил шаг и вскоре вышел-таки на площадь.

Зачем – он не смог бы сказать. Из любопытства, скорее всего, из желания прикоснуться к тайне, заглянуть в чужой быт.

Он был наблюдателем, отрешенным зрителем, и на время позабыл даже о своем намерении взять пленника.

Потому что увиденное казалось сценой из высокобюджетного блокбастера, галлюцинацией, сном, но не реальностью.

Площадь. Впереди – заслоняющая половину неба пирамида. Каменные ступени поднимаются к усеченной вершине. На ней вздымается змея, изготовившаяся к броску. Топазами сверкают огромные глаза. Пространство перед пирамидой заполнено змееглазыми. Ритуал? Торжище?

Горят, чадят костры, исходят липкой вонью котлы, подвешенные над ними. У подножия пирамиды – столбы, увенчанные темными шарами. Данила присмотрелся и понял, что это – головы, ссохшиеся головы. Наверное, многие из племени Вождя и Лианы нашли здесь свой конец.

У стен домов – калеки и нищие. Тонкие конечности, изуродованные, с вспухшими суставами, выпяченные животы – не от сытости, нет, бывает такая пухлость. Изъязвленные лица, бельма глаз, молчаливая мольба. Но нищим не подают. Они просто тихо умирают, выставив свое убожество и свою смерть напоказ.

Булькающее в котлах варево предназначается другим. Одетые в шкуры или в бордовые ткани, другие змееглазые – чистые, сытые, с бритыми татуированными головами, подходят к кострам и получают ритуальные (видимо) чаши с яством или напитком, не разобрать отсюда.

Прохаживаются в толпе стражи в таких же, как на Даниле, одеждах.

Носятся дети – оборванные дети бедноты.

Отпрыски правящего класса чинно следуют за родителями. Вот проплыл паланкин, мускулистые носильщики поставили его на постамент у самой пирамиды. Отдернула тяжелую штору тонкая рука в медных, тускло посверкивающих браслетах, и показалась хозяйка – изящная, закутанная по самую шею в ярко-алую ткань женщина. Черные волосы взбиты в сложную высокую прическу, на шее – многослойное ожерелье из перьев, костей и зубов.

Данила замер, не в силах пошевелиться, оглушенный и ошарашенный.

К навязчивому запаху специй примешался неслышный, но отчетливый запах страха. Все пришедшие на площадь боялись. Данила прислонился к стене.

Что-то происходило на пирамиде. Вот на площадку – не на самом верху, а посередине лестницы – вышли змееглазые в особенно ярких нарядах. Лица их, как видно даже отсюда, выкрашены белым, в руках – длинные жезлы.

Грохнули скрытые где-то барабаны.

Собравшиеся замолчали и уставились на пирамиду.

Жрец вскинул к небу руки.

Даниле стало ясно, что сейчас произойдет. Он (или Момент?) интересовался культурами Южной Америки, ацтеками и майя и знал, что они практиковали человеческие жертвоприношения.

Стало тихо. Так тихо, что голос жреца разнесся над площадью, будто он вещал в мегафон.

– Мы пришшшли просссить об удаче! – выкрикнул жрец.

Ну да, конечно! И для этого нужно укокошить десятка полтора соплеменников? Вы же так вымрете, сволочи! Раньше небось людей в жертвы приносили, а теперь за своих принялись?

– Нашшшим вождям! Их друзьям! Мы пришшшли просссить милосссти Змея!

Толпа ответила дружным ревом. Снова вступили барабаны, и рев этот вскоре стал ритмичным, а Данила разобрал повторяющееся слово.

– Змей! – скандировала толпа. – Змей!

– В лучшшший мир! – надрывался жрец. – Пусссть дорога будет легкой!

– Змей!!!

Не смотреть бы. Но Данила не мог отвести взгляда. На площадку вышли другие змееглазые, четверо, нагие и беззащитные. Не изможденные, нет: молодые и здоровые. На шее одной из них покачивалась гирлянда из цветов.

Вновь стало тихо. Жужжали над котлами мухи, да почти неслышно постанывал умирающий у стены. Жрец вскинул жезл. Один из его помощников ухватил девушку за волосы на затылке, запрокинул голову, обнажив шею.

Данила сжал кулаки. «Это – не люди. Это – лешие, змееглазые, незнакомый народ. Это – другой мир».

Жрец развернулся и полоснул жертву по горлу изогнутым ножом.

Темная кровь хлынула из раны.

– ЗМЕЙ!!!

Даниле показалось, что он видит его, видит Змея, божество кровожадное и древнее. Видит, как покачивается голова рептилии, с благосклонностью взирающей на собрание… Нет, конечно, показалось. От жары, вони, крика, от ритма, вновь подхваченного барабанами, дикости происходящего.

Тело упало и покатилось по ступеням вниз.

Следующая жертва. Жрец, повременив с убийством, взял слово:

– Друзьям из другого мира! Лукавому! Легкой дороги!

Сперва Данила решил, что ослышался. Но прозвище отца жрец произнес по-русски:

– Змей!!!

Второе тело катится вниз. Там, у подножия, его подхватывают и уносят. Лижут пропитанную кровью землю чупакабры, они здесь ручные, типа собак.

Дальше смотреть не имело смысла, как более не имело смысла и брать «языка»: яснее ясного, что виденная несколько часов назад процессия – отряд отца. Астрахан-старший покинул город и отправился куда-то, если верить жрецу, в сопровождении змееглазых.

И Данила даже знал куда: к алтарю в джунглях, открывающему змееглазым проход в лучший мир.

Но религия этих дикарей не предполагала ни справедливых ко всем божеств, ни прощения, ни сострадания. Крови, крови жертв жаждали идолы. И скорее всего, жертвой суждено стать Марине.

Данила, пятясь, отступал с площади. Лишь бы не обратили внимания! Ноги слегка подрагивали. Да, жертвы, которым перерезали горло, скорее всего, добровольные. Это не несчастный Валик – с детства зомбированные существа. Он (или Генка?) читал о таком: с радостью и гордостью лучшие из лучших отдавали себя на растерзание. Скорее всего, одурманенные религиозным экстазом, они не чувствуют ни страха, ни боли.

И верят, что, как только померкнет перед глазами и затихнет сердце, они очнутся в местном аналоге рая. В Секторе?

Но смотреть и не вмешиваться было невыносимо. А вмешаться и спасти – невозможно и к тому же – глупо.

«Всем не поможешь, – твердил про себя Данила, вспоминая Валика. – Успокойся, боец Астрахан. Спокойно, кому сказано! Ты никогда не был мягкосердечным, а тут раскис. Баба, тряпка! Вспомни земную историю: не доведут цивилизацию змееглазых такие боги до хорошего. А ты тут ни при чем. Ты – гость. Твое дело: догнать папашу, спасти Марину и узнать, зачем вообще отец сюда поперся. Однако, какое совпадение… наверняка папаша и вожди этого милого народа прекрасно поняли друг друга. Лукавый – тот еще змей…»

– ЗМЕЙ! – будто услышав его мысли, грянула толпа.

Данила развернулся и, стараясь не спешить, двигаться плавно, пошел к воротам.

Он был на полпути от цели, когда сзади окликнули:

– Ссстой!

Данила остановился, поудобнее перехватил копье и обернулся. Их было двое, наверное, смена «успокоенным» Данилой стражникам. Один держал кожаный шлем под мышкой, и видны были его пристальные, немигающие, золотые глаза. Рот перемазан темно-красным, будто леший пил кровь, но это, конечно, не так – просто след ритуального пиршества… Все здесь – красное, и не удивительно, что цивилизация змееглазых столь кровожадна. Еще несколько дней, и Данила, пожалуй, поймет их окончательно.

Второй, полностью облаченный в доспех, насторожился и поднял длинный дротик, изготовившись для броска.

– Ты кто? – тихо, с придыханием спросил тот, что без шлема. – Я тебя не знаю…

«Еще бы ты меня знал! Только такого «знакомца» мне не хватало…»

Страшно не было, хотя выстоять в чужом городе против стражей вряд ли удастся. Происходящее было слишком нереальным, слишком напоминало фильм, чтобы пугаться.

Второй, в шлеме, издал странное шипение, рука его напряглась.

Данила демонстративно положил копье под ноги.

Демонстративно же потянул завязки на доспехе, и негнущиеся кожаные пластины упали следом.

А что такое «пистолет», змееглазые не знали.

Они успели что-то почувствовать, – все-таки эти стражи были воинами и умели видеть опасность, – но никто не научил их действовать против огнестрельного оружия. Данила выстрелил поверх голов – ему не хотелось убивать, хватит этому городу смертей на сегодня.

Звук выстрела заметался между стен. Данила представил, как он достиг площади…

На стражей рукотворный гром произвел должное впечатление. Тот, что в шлеме, выронил дротик и рухнул на землю, его товарищ закатил глаза и упал на колени, воздев к небу руки.

– Я – сын Змея, – представился Данила, стараясь четко артикулировать, – и я гневаюсь. Куда ушел Лукавый?

Стражник неразборчиво забормотал и принялся бить поклоны. Плохо. Сейчас здесь будет полно народу.

– Туда? – Данила указал пистолетом на юг.

– Ты говоришшшь правду! Ты – сссын Змея! – обрадовался стражник. Ну да, Данила не врал: Лукавый – та еще змеюка подколодная, это каждому ясно. – Они ушшшли туда!

Значит, предположение верно.

– Возвращайтесь на площадь, – приказал Данила. – Если кто-то захочет идти за мной, я разгневаюсь еще сильнее. И уничтожу весь город.

Все получилось бы, обязательно получилось, Даниле везло. Но тут очухался рухнувший ничком.

– Гром без молний, – сказал он и поднялся. – Ты лжешшшь! Ты нассс обманул! Ты убил охотников! Месссть! Ты – не сссын Змея!

До второго еще не дошел смысл сказанного, а Данила уже снова выстрелил. Пуля ударила змееглазого в грудь. Тот еще только падал на спину, а Данила уже перевел оружие на второго… Сухой щелчок – осечка!

В него полетел дротик, брошенный меткой и привычной рукой.

Он чудом сумел увернуться.

Один противник корчился и пронзительно шипел, лежа посреди улицы, второй наступал, а от площади спешила подмога.

Данила быстро осмотрелся. А ведь заволокут его на пирамиду и принесут в жертву своему Змею… И последнее, что он увидит, – толпу и рожу жреца.

Потом думать словами стало некогда, остались ощущения и рефлексы.

Подпрыгнув, он уцепился за край оконного проема, повиснув на вытянутых руках. Рывком перекинул ногу, уперся стопой в подоконник и оказался в помещении, полутемном и заставленном плохо различимыми в сумерках предметами.

О стену сзади с глухим стуком ударилось то ли копье, то ли дротик, то ли камень. Данила метнулся в сторону от окна, врезался во что-то твердое, ушиб локоть.

Снаружи донеслись крики.

Он никогда не занимался паркуром или подобной ерундой, зато в этом силен был Генка. И сейчас, когда врагов под рукой не было и навыки боя в помещении оказались бесполезными, Генка взял все на себя, Данила же принял новые знания и навыки с благодарностью.

Конечно, его тело не было тренировано для таких штук, но он был в хорошей физической форме, и это, как и быстрота реакции, все искупало.

Он побежал к выходу из комнаты.

Дверей в обычном понимании здесь не было – проем закрывало плотное полотно. Данила откинул его в сторону. Зала, залитая ровным светом этого мира. В центре – огромная, человек уместиться может, чаша с подкрашенной водой или другой жидкостью. Известковые постаменты без статуй, низкий стол, уставленный бронзовой посудой – вычурной, покрытой сложными орнаментами. Неужели повезло, неужели никого?

Слева пискнули, и Данила резко обернулся. Девушка, молоденькая, в юбке с корсетом, заканчивающимся под маленькой обнаженной грудью. На высокой шее – ожерелье из костей. Лицо узкое, вытянутое, желтые змеиные глаза испуганно распахнуты. Девушка вскинула руки перед лицом и заверещала.

«Привыкай. Ты – пришелец, ты – чужой здесь. И очень страшный. Не просто враг – тень, прячущаяся ночью под кроватью, чужак из другого мира.

Ты ее пугаешь…»

– Тихо! – приказал Данила. – Тихо! Мне нужно уйти. Во двор. На другую улицу. Где выход?

Кажется, звуки привычной речи из уст чужака окончательно запугали девушку. Она закрыла лицо руками, глухо застонала и повалилась на колени. Спрашивать ее о чем-либо было бесполезно, но метаться по дому в поисках выхода – еще хуже. Данила, не переставая прислушиваться и ожидать, что преследователи вот-вот ворвутся следом, подскочил к девушке и встряхнул ее:

– Ну! Где выход?!

Она зажмурилась и попыталась упасть в обморок. Астрахан оставил девушку в покое и быстро огляделся. Из комнаты шло целых пять выходов.

– Лицом в пол! – приказал Данила перепуганной жертве.

Девушка послушно легла. Будем надеяться, она не поймет, куда он побежал.

Выбирать было некогда, и он нырнул в ближайший проем.

Еще одна зала, неправильной формы помещение с алтарем. Дымят благовония, от запаха которых слезятся глаза, шипят в клетках потревоженные змеи, их медный покровитель свернулся на жертвеннике, рядом с обугленными костями.

Дальше.

Тяжелая занавесь хлещет по лицу. Показалось или слышны голоса?

Вперед!

Комната без окон. Масляная лампа в углу. Еле видный уголек фитиля. Пахнет кровью.

Дальше.

Вместо лестницы – наклонный пандус. Удобно бежать.

Данила откинул очередную занавесь и вывалился под открытое небо, во внутренний дворик. Перелетел через стену и оказался в лабиринте улиц. Не останавливаться!

Утоптанная земля переулков била по пяткам, мелькали изумленные лица, сливались в белое полотнище стены домов, и темнело, наливаясь багрянцем, небо.

Где выход?! Где стена?!

Данила мчался, распихивая прохожих и скользя на отбросах. Окончательно потеряв ориентацию, превратившись в загнанного зверя. Ни разу в жизни это ощущение не было таким интенсивным: ты слабее, беги, спрячься, иначе тебя настигнут и убьют.

Впереди, над крышами домов, показался гребень стены.

Данила ускорил шаг и через несколько секунд выбежал к воротам, каким – он толком не понимал. Стражники обернулись на топот, но Данила вытащил пистолет, из которого успел вытащить перекосившийся патрон, и выстрелил поверх голов. Первый эффект оказался ожидаемым: стражники упали, и он смог пробежать мимо них к спасительной стене джунглей.

* * *

Вверх по обрыву – замереть – прислушаться. Город змееглазых гудит встревоженным осиным гнездом. Данила выругался про себя: теряет квалификацию, после такой «операции» его бы Мансуров отправил сортиры драить, и был бы прав. В чем задача разведчика? Тихо и незаметно выяснить нужную информацию. Данила, конечно, все узнал, но шороху навел…

Он обернулся. Кажется, погони пока нет.

Астрахан умудрился выскочить через «Южные», самые крупные и хорошо охраняемые ворота. Лишь по чистой случайности не получил стрелу в спину.

Он забрался поглубже в заросли и попытался сопоставить факты.

Первое, и самое важное, – отец ушел на условный юг.

Второе, не менее важное, – отец далеко не один, с ним – толпа змееглазых.

Третье – змееглазые отличаются от тех леших, что Данила встретил в Талдоме, на Земле.

Объяснить это можно несколькими способами, но не нужно быть Пряниным, чтобы выбрать наиболее логичный и достоверный: земные просто изменились под действием среды. Зато понятно становится, почему они боялись солнца, – свечение местного неба не такое интенсивное. Жарче – да, но ультрафиолета, судя по всему, меньше. Земное солнышко леших попросту жгло.

Что нам это дает?

По сути, не дает ничего нового. Будто и так не было ясно: любое существо меняется, а мыслящее приспосабливается быстрее.

Вспомнились абсурдные заявления воинов, догнавших Данилу у площади: «ты говоришь правду, ты сын змея» и «ты лжешь». На основании чего змееглазые сделали такие выводы? Данила покрутил факты так и этак, но ни к какому выводу не пришел.

Он отдышался и двинулся на поиски своих. Нужно обходить город джунглями и догонять отца. Караван оставляет множество следов, и скорость у него меньше, чем у отряда, идущего налегке. Может быть, удастся нагнать отца прежде, чем кривой нож очередного жреца перережет Марине горло…

Глава 5

Марина открыла глаза: по черному беззвездному небу волнами катились серебристые сполохи, похожие на Московское Сияние. Было сыро, одежда пропиталась влагой.

«Где я? Что со мной? – забилась отчаянная мысль. – Сон? Бред? Больничная палата? Воздух душит, душит ошейник. Снять!»

Марина вскинула руку и вцепилась в плотный воротник-стойку. Что это за одежда? Длинные рукава при такой жаре! Смирительная рубашка? Вроде нет.

Приподнявшись на локте, Марина увидела, что лежит между двумя мужчинами – лысыми, голыми до пояса. Они спят на боку, поджав ноги. Ее передернуло, она вжалась в землю и зажмурилась, пытаясь вспомнить, что же с ней было.

Последнее внятное воспоминание: Шейх целится из винтовки в этих человекоподобных существ, профессор говорит с ними и – алчные взгляды желтых глаз с вертикальными зрачками. Нелюди обступают плотным кольцом, в голове что-то щелкает, и сознание погружается в красновато-бурую кому, где тепло и безопасно. Марина же продолжает ходить, делает, что они хотят. Кукловод, который дергает за невидимые нити, проросшие в каждую жилку, всегда знает, что им нужно. Он тут повсюду – справедливый, добрый дух Глуби. Или бог? И он хочет принять Марину в себя, хочет стать ею.

Сейчас он на минуту отвлекся, и Марина обрела себя, но скоро снова натянутся веревки, и она обмякнет безвольной тушкой.

Накатил ужас, рубашка (или платье?) прилипла к спине, затряслись руки. Марина знала точно – скоро ее не станет, и это будет не смерть – вечное заточение. Беги, не беги – тот, кто здесь повсюду, хозяин этого мира, не отпустит ее. Он ждал ее тысячи лет!

Но Марина не хочет к нему. Усталости в ней – как в столетнем старце жажды жизни – ноль. Никогда она так отчаянно не жаждала небытия.

Двое змееглазых бодрствуют – охраняют лагерь. Шейх, верный воин профессора, тоже не спит – сидит на земле, подперев голову руками, отчего его раскосые глаза еще больше удлиняются к вискам.

На поясе воина, спящего справа, – ножны, оттуда торчит рукоять. Выхватить нож и полоснуть себя по шее? Марина вдохнула, выдохнула, выхватила нож и приставила к горлу. Ну же, движение – и…

Заворочался обворованный змееглазый. Марина вскочила, тяжело дыша. Ни убрать нож от шеи, ни вонзить его она не решалась.

Шейх поднялся, его круглое осунувшееся лицо вытянулось. Стражники тоже засуетились, двинулись к ней. Марина пятилась к Шейху, готовая разрыдаться.

Раз не получилось убить себя, нужно что-то придумать. Но что? Чем их проймешь? Шейх – все-таки человек, и она обратилась к нему на русском:

– Завтра я умру. Потом умрете вы. Неужели это не понятно? Лукавый уже ничего не решает! Ну как вы не понимаете!!! Если я умру – начнется страшное. Лучше ты сам убей меня сейчас!

Спящие начали просыпаться – поднимали бритые головы, свистели и пощелкивали. Какие же они отвратительные! Проснулся Лукавый, двинулся к Марине, нашептывая:

– Что ты, девочка! Все будет хорошо, ты же знаешь. Тссс! Не делай глупостей, будь умницей…

Марина взглянула на Шейха с отчаяньем и взмолилась:

– Убей меня!

В его взгляде мелькнул интерес, он едва заметно кивнул и вытащил из-за пояса тесак:

– Хорошо, но прежде расскажи, что ты знаешь.

– Шейх! – с отчаяньем заверещал Лукавый. – Ты что задумал, придурок? А ну положи нож! Рэмбо, стреляй в него, он свихнулся! Остановите его кто-нибудь!

Марина не видела, кто что делал. Шейх разжал ее пальцы, забрал нож, шеи коснулась холодная сталь клинка.

– Говори.

– Я… я не принадлежу себе, почти всегда. Меня ведут, управляют. Глубь – мы ведь в Глуби? – разумна. А может… Не знаю, как объяснить, но ею правит какая-то сила! Она проникает в меня, она хочет меня к себе…

– Зачем?

– Не знаю! Что-то будет, когда я стану ее частью, что-то очень плохое, ужасное! Иногда контакт теряется, как сейчас. Она повсюду. Ей… тысячи лет, миллионы…

– Шейх, отставить! – голосил Лукавый. – Твою ж мать, дубина, ты все нам испортишь!

Марина зажмурилась, готовая принять смерть – настоящую, правильную смерть, заканчивающуюся небытием, но Шейх убрал нож, заломил ей руки за спину и повалил.

Прижатая щекой к земле, Марина рассматривала нависшие над ней лица и поражалась, что никто не чувствует чужака – огромного, могущественного. Он сотрет их без сожаления, обратит в ничто!

Не замечая того, она заговорила на языке змееглазых:

– Чужак не хочет, чтобы вы были! Никто из вас, дети Змея! Он хочет вас убить, но пока вы ему зачем-то нужны. Вы ему не подходите, вы у него не получились! Вы ему не подошли! Да прислушайтесь же к себе!

Змееглазые закивали, жрец сверкнул заплывшими жиром глазками:

– Она прозревает Змея! Давно такого не было!

Марина закусила губу. Бесполезно. Второго шанса может не быть. Разве что если Данила…

И снова обрушилось спокойствие, спеленало в кокон. Покой. Тишина. И невидимые ладони оглаживают лицо. Только любовь хозяина этого мира – чуждая, льдистая и будто неживая. Он и сам словно неживой, но Марина не смеет противиться.

Потом – сон. Пристальное внимание змееглазых, бесполезных для Него. Вскоре их внимание ослабло…

А после появились другие. Те, кого именуют Храмовниками.

* * *

Остаток ночи Шейх не спал – думал над словами Марины, так похожими на бред. Она и правда превратилась в куклу – люди так себя не ведут, но не исключено, что это сумасшествие или наркотики.

Шейха настораживало незримое присутствие чужака. Раньше он списывал это на непривычность обстановки, теперь же стал намеренно обращать внимание на необычные ощущения. Кто-то будто взирал на него с беззвездного неба, из переплетений лозы, из мутных луж. Вдыхал ветром, направленным сверху вниз и наоборот, ворочался в кронах деревьев.

Кого имела в виду Марина? Создателя или существо, сидящее за пультом управления и двигающее фигурки? Чужак выплыл из наркотического дурмана девушки или есть на самом деле?

Шейх готов был к встрече с воинами храма, но не ожидал, что они появятся настолько внезапно. Они вышли из рассветных джунглей, тихие, будто призраки, в ритуальных доспехах из начищенной до красного блеска меди. Воины были вооружены копьями, украшенными пучками перьев. Всего пять хранителей, но наверняка в джунглях прячутся еще.

– Буди Олюкта, – велел Шейх второму дозорному – одному из телохранителей жреца.

Телохранители еще не забыли позора с хмой и слушались Шейха. Змееглазый, дико зыркнув на храмовников, побежал будить жреца, а Алан широко улыбнулся и приготовился к диалогу.

Если он правильно осознал расклад, это обособленное племя змееглазых – хранители Храма – должны были пропустить отряд. Как-никак, шли не на прогулку, а Великий Ритуал исполнять, открывать Темный Проход, как выразился недавно Олюкт. Вот только если это проход в местный аналог Рая – то почему он «темный»?

– Шшшенщщщина, – внезапно сказал один из храмовников, – где шшшенщщщина?

После припадка откровения для девчонки соорудили шатер и охраняли ее надежней, чем Олюкта. Все тряслись над Мариной, и она снова принимала поклонение, как должное. Шейх и сам ловил себя на эмоциональной заторможенности – сказывался новый мир.

– Там, – Шейх махнул рукой в сторону лагеря. – Сейчас придет Олюкт, будете с ним разговаривать.

Храмовники переглянулись.

– Дикарь, – сказал один из них и ткнул в Шейха древком копья. – Он – дикарь.

– Где шшшенщщщина?!

Шейх занервничал: воины храма были фанатичными ревнителями святыни. Не исключено, что они не пустят в долину представителей другого народа. Этого не учел ни он, ни Лукавый.

– Воины храма! – одышка мешала Олюкту быстро бегать, но не мешала громко верещать. – Я – Олюкт, верховный шшшрец, приветссствую вассс!

– Шшшенщщщина, – повторил говоривший первым, тупо, как робот. – Где шшшенщщщина? Приведи!

– Избранная отдыхает…

– Веди сссюда!

Жирная шея Олюкта судорожно дернулась. «Ага, – сообразил Шейх, – сейчас он притащит Марину, и храмовники увидят, что она – “дикарь”, не змееглазая. А тут еще Лукавый и Рембо. И придется нам воевать»…

Воевать, сказать по правде, не хотелось. Воины храма, даже не очень хорошо вооруженные, казались опасными противниками, тренированными, профессиональными.

Олюкт приказал телохранителю привести Марину. Шейх на всякий случай пошел со змееглазым – как-никак, девочка – часть таинственного замысла Тараса Астрахана, и в интересах Шейха оградить ее если не от всех опасностей, то, по крайней мере, от глупых случайностей.

Телохранитель замер у шатра и воззвал:

– Госсспожа! Госсспожа!

Клапан шевельнулся, и наружу высунулась голова другого змееглазого.

– Госсспожа ссспит.

– Разбуди. Олюкт зовет госсспожу.

Марина проснулась сама. Она выскользнула из шатра – растрепанная, со следом от подушки на щеке, в перекошенной ритуальной тунике с растянутым стоячим воротом и прозрачными рукавами. На девушку, которая несколько часов назад молила о смерти, она походила отдаленно: отрешенный взгляд, восковое лицо без эмоций…

– Мы у Храма, – сказал ей Шейх, откуда-то зная, что все это ей известно. – Пришли хранители и хотят тебя видеть. По-моему, они не в восторге от того, что ты – человек.

Марина кивнула. Как бы Шейх ее про себя ни ругал, какими бы словами ни обзывал, она все-таки была неглупа и понимала, что ей угрожает опасность. Но почему же, почему она так себя ведет? Неужели и правда виноват таинственный Чужак?

– Иди с ними, представься, – продолжил он. – Но будь настороже. Если что – я попробую тебя прикрыть.

Ее губы шевельнулись:

– Чего ждать?

Шейх задумался на мгновение.

– Вряд ли они попытаются убить тебя исподтишка, скорее, нападут в открытую. У них копья. Стой так, чтобы между тобой и храмовником был кто-то из телохранителей.

Марина кивнула, проронив:

– Не тревожься.

И поплыла за змееглазым, расправив плечи.

Храмовники, завидев ее, сначала раздраженно зашипели, а потом разом притихли и замерли, вытянув шеи, – видимо, признали. Считали информацию, унюхали – хрен разберешь, каким местом они все это чуют…

Первый из храмовников опустил копье и преклонил колени перед Мариной и Олюктом.

– Госсспожа, – торжественно повествовал толстяк, его двойной подбородок вздрагивал каждый раз, когда он открывал рот, – пришшшла из Великой Наружносссти, как и ее ссспутники, похожие на дикарей. В Наружносссти не бывает сссмерти, холода, голода и болезней, где поля плодородны и ждет нас сссчастье и долголетие. Если задобрить Его Великим Ритуалом, Змей забудет о том, что мы виновны пред ним, и вернет нас в Наружносссть.

– Это правда, – подтвердил Лукавый, быстро подходя к ним. – Мы – посланники из Великой Наружности, которая ждет своих потерянных сынов. Мы проводим вас туда.

Храмовники оттеснили от Марины охрану Олюкта, обступили ее и повели прочь. Шейх вцепился в автомат, Лукавый возмутился:

– Господа! Наше присутствие – обязательное условие!

Храмовники не послушались его. Шейх приготовился к бою. Потеряй они Марину – всё, сгниют в зловонных джунглях или милые друзья украсят их головами шесты на площади. Прекрасная перспектива! Не зря же Лукавый так возмущается.

– Без нас Змей вас не выпустит! – разорялся он, и лицо его вытягивалось, бледнея. – Марина! Да приди ж ты в себя!

Девчонку, скорее всего, прирежут. Здорово! И ведь отбить ее не получится – грех это, кощунство. Все змееглазые поддержат храмовников, на которых напали чужаки. Как этого не учел Лукавый? Рассчитывал, что Марина ему поможет, учил ее, что делать? Так ведь бесполезно!

Но Марина оглянулась на Шейха и велела:

– Друзья идут с нами. Такова воля Змея.

Удивительно, но Лукавый последовал за ней, и храмовники не стали возражать. Шейх кивнул Рэмбо – мол, и нам можно, пустят.

* * *

Следов враги оставили превеликое множество, и придерживаться нужного направления было несложно. Отряд Шейха и профессора Астрахана опережал группу Данилы часов на десять, но чем многолюднее, тем медлительнее, и Астрахан-младший не терял надежды настичь папашу, внезапно напасть и отбить Марину. А еще лучше – его тоже захватить и допросить, используя вместо паяльника разновидность местного кактуса – длинного, похожего на жезл гибэдэдэшника и жутко колючего.

Данила уже свыкся с чужеродностью местных джунглей, привык, что хищники, наученные змееглазыми, не нападают на скопления людей. Интересно, чего они тогда в Секторе так агрессивны? Подчиняются какой-то программе или им, кроме человечины, там жрать нечего?

Неважно. Не нападают, и на том спасибо.

Лиана, бегущая впереди, замерла на одной ноге и вскинула руку – отряд остановился. Второй рукой девушка указывала вперед, туда, где высились джунгли. Сначала Данила подумал, что это курится влажная земля, но Лиана с отчаяньем воскликнула:

– Лезем на деревья. Смерть – хма!

Даже вождь побледнел и бросился к увитому лианами стволу. Данила последовал за ним. Картограф, Прянин и Маугли нашли свои деревья. Сидя на толстой ветке, Данила смотрел вниз, где земля кипела, бурлила комьями и текла, текла, текла. Как серая река. Как сошедший с горы сель.

Кисточки багряных листьев щекотали кожу, Данила раздвигал их, силясь рассмотреть странное явление, и не мог – частицы движения были слишком мелкими и, похоже, живыми.

– Что это?

– Хма, – ответил Вождь. – Она поглощает все живое на пути.

– Хма – просто масса или оно живое? И вообще, что оно такое?

– Зверьки. Кровожадные твари. Мелкие.

Поток хмы закончился так же внезапно, как и начался, оставив слой желтоватого помета, от вони которого слезились глаза. Но не это было самым скверным. Самое скверное, что помет погрёб следы отряда Шейха и теперь придется идти наобум.

Остальные члены команды слезли с деревьев, и Вождь повел отряд дальше. Данила надеялся, что хма шла неширокой полосой и скоро следы снова появятся, но – ничего подобного. Похоже, твари загадили весь лес, и пришлось довериться Вождю – уж он-то должен знать, где находится жертвенник змееглазых.

Лиана следовала за отцом, след в след, замирала, будто ищейка, учуявшая добычу, и бросалась дальше. Видимо желая обратить на себя внимание «лучшего», она перегибала палку и вела себя слишком демонстративно. Даниле же было не до нее – в душе зрело странное ощущение, похожее на предчувствие опасности. Но на этот раз опасность будто разлили в воздухе.

Прянин шел сразу за Данилой и молчал. Даже Картограф смолк – наверное, тоже что-то учуял. В последнее время он стал меньше болтать, но зато начал зависать: подожмет ногу и минуту-две таращится в одну точку. В такие минуты бородач утрачивал человечье обличье и уподоблялся кукле. Нет, скорее – пугалу. За последние дни он основательно зарос и перестал расчесываться, из-за чего его кудри нацепляли мелкого мусора и повисли колтунами.

Так и не разобравшись в природе своих ощущений, Данила пропустил Прянина и Маугли вперед, чтобы прикрыть тыл группы – раз, и два – проконсультироваться с Картографом. Он даже рот раскрыл, но вопрос застрял в горле: Картограф шагал на автомате, по-обезьяньи болтая руками, глаза его были пусты, а губы беззвучно шевелились, будто он обозревал только ему видимые дали. Данила решил, что на него действует неведомое искажение, и сшиб на землю, отмечая, что хотя помет закончился, а следы врагов так и не появились.

Картограф тут же вскочил и возопил:

– Ты с ума сошел? Что ты себе позволяешь?!

– Я думал, ты в искажение вляпался, – ответил Данила, ловя изумленный взгляд Прянина и равнодушный – Маугли.

– Это ты с головой дружить перестал! – проворчал Картограф, отряхиваясь. Его прямо трясло от негодования.

Прянин поправил несуществующие очки и проговорил:

– Извини, Картограф, но в последнее время ты ведешь себя настолько странно, что даже мне становится не по себе. Что с тобой происходит?

Картограф засопел и отвернулся:

– Ничего! Все как всегда…

Обстановку разрядил Вождь, который ушел далеко вперед.

– Не отставать! – прокричал он из-за толстенных деревьев с розовато-бурой корой, похожей на ожоговый струп. Вместо листьев у дерева были бурые кисти, заканчивающиеся то ли тычинкой, то ли завязью вытянутого плода.

– Извини, Картограф, – Данила примирительно поднял руки. – Я только хотел спросить, не чувствуешь ли ты… кого-то? Или что-то. Мне все время хочется обернуться. Кажется, кто-то в спину смотрит.

Картограф сплюнул под ноги, цыкнул зубом и разразился словесным потоком:

– Мне, уважаемые, не кажется. Я, блин, в этом уверен! У меня ладони мокнут постоянно, и по спине мороз. Обернешься – никого, но оно-то есть! Я точно знаю, что есть. Следит, выжидает. А чего выжидает – непонятно. Чужое оно, не живое, не мертвое, фиг поймешь, чего ему надо. Может, кушать хочет, может, просто наблюдает. Я, когда зеленый совсем был…

В кустах затрещало. Данила схватил автомат и прицелился, но из зарослей выскочила Лиана и воскликнула:

– Куда вы пропали?! Так и заблудиться недолго…

– Лиана, вот скажи, – подключился к разговору Прянин, – ты чувствуешь кого-то чужого?

– Я чую! – оживился Маугли. – Глаза. Или глаз. Он такой… большой, очень. Глядит, и все время в спину. Или, – мальчишка коснулся ладонью темени, – или сверху.

Девушка кивнула:

– Конечно, чувствую. Дух леса. И он не чужой, это мы тут чужие. Чем дальше от нашей долины, тем больше духов. Многие из них злые. Потому никто дальше второй долины, ну где змееглазые, не ходит. А еще там – Тени…

Маугли мотнул головой:

– Нет. Вы чужие – да, мы – нет. Кроме Говорящего. Он – чужой.

Данила вздохнул и сказал снисходительно:

– Понятно-понятно. Веди дальше.

Раздвигая руками лианы, похожие на гигантских червей, продираясь сквозь заросли нездешних растений, Данила все больше убеждался, что Вождь заблудился, хотя его дочь утверждала, что все нормально, это короткий путь, и надо просто потерпеть.

Астрахан уже не вздрагивал от каждого шороха – свыкся с ощущением опасности. До сих пор перед глазами часто вставала картина: леший с алебардой и катящаяся голова Валика, алое на жертвенном камне. У Марины такая тонкая, изящная шея…

Если заблудились, беги, не беги – без толку. Под ногами чавкала смесь перегнившей листвы и жирной земли. В грязи копошились какие-то твари, булькали, посвистывали, визжали. Хорошо еще, не набрасывались, а, наоборот, затихали, когда приближались люди.

– Стойте! – воскликнул Вождь, в его голосе звенела настороженность. – Проклятое место! Надо обходить.

Данила отодвинул Прянина с Картографом, поравнялся с Лианой, отмечая, что предчувствие беды усилилось, и замер: впереди была поляна. Оттеснив Лиану, он зашагал вперед. Девушка ухватила его за рукав, но он высвободился. Смертельной опасности нет. Есть нечто – не живое, не мертвое. Чуждое. Чуждость наполняет пространство, холодом вползает в разум.

Обогнув толстый ствол, Данила замер: не просто поляна, а идеально круглая вырубка. Там даже выкорчевали пни, выдрали траву… и разогнали всех тварей. На земле спиной кверху лежало человекообразное существо. Сначала он подумал, что это змееглазый, но, пойдя ближе, убедился: нет, там лежит нечто другое.

Ни разу Даниле не было так мерзко. Приближаясь к существу, он с трудом сдерживал тошноту. Организм протестовал и вопил: такого не может быть, это неправильно, отвратительно! Пока Астрахану удавалось держать иррациональное чувство под контролем, его попутчики испуганно таращились из джунглей, а Лиана вскидывала руки и умоляла вернуться. Данила же шел вперед.

«Странная тварь. Вроде человек, но весь складчатый, как шарпей. Нет, не складки это – пластины цвета кожи. Позвонки огромные, выпирающие из-под натянутой шкуры. Интересно, что это – экзоскелет? Лопатки – трапециевидные пластины, из-под них тяжи сухожилий прячутся под складками-пластинами. Шеи как таковой нет, голова сращена с туловищем…»

Вскоре Астрахан разглядел в земле черный провал, похожий на канализационный колодец, только раза в три шире. Тварь сдохла в нескольких метрах, значит, лучше к провалу не приближаться. Данила остановился и прислушался к ощущениям: чужеродность, отвращение, но смертельной опасности нет, только иррациональный страх.

Из дыры тянуло гнилью и горьким, острым, до боли знакомым. Пересиливая отвращение, Данила перевернул гуманоида прикладом автомата. Тот уже окоченел в позе эмбриона и перекатился на спину, поджав толстые короткие ножки и непропорционально длинные руки. Лицо – бледная керамическая маска, уродливо и грубо повторяющая человеческие черты. Или это не керамика, а хитин? В маске – щель рта и два круглых отверстия, в которых застыли желто-розовые выпученные глаза. Мертвые, стеклянные. Шеи нет, лишь массивная головогрудь. А еще – слоновьи ноги и складки-пластины, прикрывающие пах…

Астрахан обернулся: его друзья молчали, и он уже собрался пригласить их полюбоваться на уродца, но поблизости что-то загудело, и гудок этот напомнил голос ревуна. Затрещали деревья, донеслись шаги, и Данила рванул прочь, к своим, стараясь шуметь как можно меньше. Жестами он показал: прячьтесь, ложитесь!

Сам едва успел залечь за стволом дерева, как на поляне появилось пять карликов ростом с десятилетнего ребенка, таких же, как дохлая тварь. Двигались они синхронно. Синхронно же поворачивались, словно повинуясь команде. Розоватые светлые глаза обшаривали джунгли, беззвучно сдвигались и раздвигались лишенные губ щели ртов. Деревья в джунглях продолжали трещать, и Данила знал – там кто-то крупный, тот, кто привел карликов. Их… командир? вождь? оператор, управляющий чужими телами?

Осмотревшись, уродцы с треском разогнули ноги трупа и понесли его над головой на вытянутых руках. Двое шли впереди, двое сзади, а оставшийся без ноши карлик шагал впереди. За все время они не проронили ни слова.

Минут десять никто не решался покинуть убежище. Первым рискнул Маугли – соскользнул по лиане и приник к земле. Данила проговорил шепотом:

– Вождь, Лиана, что это были за твари?

Девушка тоже спустилась с дерева, поправила кожаные штаны с бахромой и прошептала:

– Слуги Теней. Тени были в лесу. Нам повезло.

Смуглая Лиана позеленела от страха, ее трясло. Вождь не спешил выходить из зарослей травы, похожей на земной борщевик, только синевато-бурой. Покинув убежище, он положил руку на плечо дочери и сказал:

– Боги благосклонны к нам, раз нас не убили Тени.

На голос пришли Картограф и Прянин – напуганные, грязные. Кудри Картографа местами склеивала грязь, и без того замурзанные джинсы намокли и взялись бурыми пятнами – видимо, он в болоте залег. Наступило молчание – все пытались спрятать свой страх. Первым заговорил Данила:

– Веди дальше, Вождь. Мы и так потеряли много времени.

Глава 6

Лагерь змееглазых гудел, взбудораженный новостями. Олюкт шипел без умолку – встреча с храмовниками сказалась на умственных способностях жреца не лучшим образом, и похоже, теперь он еще сильнее хотел проникнуть в Наружность, а для этого следовало понравиться Шейху и Лукавому.

Марина будто чего-то ждала: озиралась, прислушивалась – то ли Данилу ждала, то ли свою смерть. Шейх мысленно пожалел девчонку: втрескалась в урода, да еще и свидетелем его смерти станет… Если поймет, что происходит. Пусть лучше не понимает.

– Шейх, – Рэмбо тронул его за плечо. – Отойдем? Есть разговор.

Лукавый проводил их настороженным взглядом, но ничего не сказал.

Отошли на самый край поляны, где змееглазые ждали команду храмовников.

– Ты профессору доверяешь? – спросил Рэмбо по-русски.

Тарасу Астрахану Шейх не доверял совершенно, о чем не постеснялся сообщить. Он из своего отношения к Лукавому тайны не делал. Пока по дороге – будет идти с ним рука об руку, но, как только пути разойдутся, ничего общего Шейх с Лукавым иметь не собирался.

– Сдается мне, – Рэмбо почесал лоб, – что Лукавый нас водит за нос. Он прекрасно знает, что это за Ритуал, и прекрасно знает, где мы находимся и куда идти.

– Да, согласен.

– Кроме того, возьмем его отношение к сыну… Он же всерьез желает смерти родному сыну! Почему? Думаю, по-настоящему боится, что этот Данила может ему помешать…

– Этот Данила, Рэмбо, может помешать кому угодно, – глядя в изуродованное шрамами лицо наемника, сказал Шейх. – От осинки, знаешь ли, не родятся апельсинки. Будь моя воля – я бы обоих прибил, и мир стал бы чище.

– Который мир? Наш? Этот? Ты же видишь, что вокруг. Попробуй соотнести жрецов и пирамиды с порталом на Землю…

– Ты что сказать-то хотел? Что Лукавому не надо доверять? Что мы не на Земле? Спасибо, я это и без тебя знаю. А если ты думаешь, что Астрахан-младший нам друг, потому что он враг профессора, ты ошибаешься.

Рэмбо сдержанно улыбнулся. Была в парне интеллигентская гнильца, этакое сознание собственного превосходства. Я-де – умный и ученый, а вы все – просто солдафоны.

– Я хотел сказать, что до Ритуала хочу понять, что мы делаем. Слышал ведь: профессор змееглазым наплел, что мы посланники из Великой Наружности и поможем им устроиться на новом месте после Ритуала… Короче, сначала надо понять, чего тут к чему и как, а потом уже решать, кто нам друг, а кто – враг.

– Нам? – уточнил Шейх.

– Нам. Мне, тебе, Марине. Девчонкой вертят, как хотят, и, проводя аналогии с земными культурами, могу палец дать на отсечение: ее не короновать собрались.

Шейх вскинул бровь. Судьба Марины – последнее, что его волновало.

– Разбирайся, – разрешил он Рэмбо. – Чем смогу – помогу. Только не забудь меня в известность поставить, когда выводы сделаешь.

– Хорошо… Собственно, единственный способ разобраться, кроме как допросить с пристрастием Олюкта, – найти еще камни с записями. Если найду – прикрой меня от Лукавого, я попробую прочитать.

Шейх кивнул и глянул на суетящихся змееглазых – храмовники окончательно и бесповоротно дали добро и решили пропустить чужаков в святая святых.

* * *

Эта долина отличалась от двух других, виденных Шейхом. Она была небольшая и совершенно круглая, ее не перерезали прямые реки; джунгли здесь не кончались, будто обрубленные, а плавно стекали вниз по неглубокому склону. Долину усеивали высокие и узкие каменные «пальцы».

В середине долины, возле гигантской белой арки, оплетенной вьюном, столбы стояли теснее, утопая основаниями в зеленовато-буром ковре травы. Под самой аркой белел камень, похожий на огромную мраморную монету, по сторонам от него были еще четыре «монеты» поменьше. Вместе они образовывали крест.

Шейх мысленно прикинул расстояние: до арки метров пятьсот, «монета» – метров десять в диаметре, арка высотой с трехэтажный дом. Странный храм: будто и не храм вовсе, а некое устройство. Мощная древняя технология, следы деятельности какой-то цивилизации, исчезнувшей так давно, что даже памяти о ней не сохранилось.

Мансуров оборвал себя: ну и чушь лезет в голову! Что за романтические бредни? От Рэмбо, наверное, нахватался. А вот и волосатый наемник, легок на помине…

Подойдя к Мансурову, тот тихо сказал по-русски:

– Слушай, Шейх, я отойду. Тут по периметру – камни, вроде тех, что у города, хочу прочитать, что там написано.

– Вали, – согласился Шейх. – Если тебя будут убивать за то, что глаза не такие, кричи, что ты с Избранной и Олюктом. Вдруг поможет?

Рэмбо криво усмехнулся, отчего шрамы на его лице сморщились, а потом молча развернулся и скрылся в джунглях.

Лукавый последние часы не отходил от Марины, чуть не за руку ее держал – переживал за грядущий ритуал. Но попытки Шейха выяснить, что же именно их всех ждет, ни к чему не привели.

Впрочем, полковника больше волновал Данила. С каждым мгновением присутствие чего-то недоброго ощущалось все сильнее – старый враг был поблизости и ждал удобного момента, чтобы напасть. Шейх на всякий случай держал телохранителей Олюкта в боевой готовности. Еще на его стороне были храмовники. Эти молчаливые воины слушались своего предводителя, дисциплина в отряде была правильная, армейская. Марину они постараются привести в Храм – любой ценой. Скорее всего, и Лукавого будут защищать, – все-таки он посланник из другого мира, пропуск в рай…

Решать проблемы следовало по мере их поступления, и Шейх прекратил бесполезные рассуждения.

Отряд медленно спустился с горы. Очутившись в долине, Шейх ощутил себя беспомощным, будто голым, и невольно сжал почти бесполезную штурмовую винтовку – у него осталось восемь патронов. В стороне высился каменный палец в полтора человеческих роста, расширяющийся к основанию и, вроде бы, покрытый клинописью. Шейх уже направился к нему, но замешкался у шитого багряными нитками паланкина, куда как раз грузили Марину. Девушка скользнула по нему взглядом аутиста, шевельнула губами и расправила занавески. Осталась видна ее маленькая ножка, испачканная пылью пятка. Под заунывные песнопения и бой барабанов паланкин с избранной, покачиваясь, поплыл вперед, и Шейх зашагал следом.

Ничего, впереди еще много таких «пальцев», можно будет попытаться изучить хотя бы один, уж больно они странные. И где Рэмбо запропал? Его они точно заинтересовали бы. Вдруг парень сумеет расшифровать письмена и можно будет понять, что это за Храм, кто его создал?

Паланкин с избранной окружали особо приближенные лица, вынужденные топать на своих двоих, такие, как Олюкт и Лукавый, а по внешнему кольцу охраны шли храмовники. Рэмбо отстал и ощупывал один из черных столбов с таким видом, будто тот и впрямь был священным.

Шейх заставил себя сосредоточиться на Великом Ритуале. Вон, Лукавый всю дорогу сосредоточен, а сейчас сделался прям оголенным нервом. Ритуал – точно что-то очень важное. Только бы Астрахан-младший не нагрянул и не нарушил планы. В принципе, таким составом можно отразить почти любое нападение, но если погибнет Марина, все пойдет насмарку.

Под ногами поскрипывал буро-зеленый мох. Деревья исчезли, теперь отряд шел между одинаковыми черными столбами-пальцами. Шейх внимательно оглядел тот, что оказался поближе: тонкая трещина бежала вверх, спиралью опоясывая камень, вдоль нее тянулись непонятные символы, уменьшаясь к верхушке. Из-за трещины камень напоминал сжатую пружину. Шейх, присев на корточки, быстро расчистил основание столба ото мха. Как он и предполагал, камень не рос из скалы, его воткнули в заранее сделанное отверстие – будто часть какого-то огромного конструктора.

Долина состояла из сотен таких пружин-надгробий, и что-то подсказывало Шейху, что есть главная пружина. Если она распрямится, то и эти раскроются, как ракетные шахты, и тогда…

Ощущение опасности усилилось. Храмовники, однако, сохраняли полное спокойствие, и Шейх списал тревогу на угнетающее действие долины. Пальцы-надгробия теперь попадались через каждые два метра, и змееглазые обтекали их, будто поток лавы.

Они двигались слаженно, в ритме барабанной дроби, и подпевали заунывным гимнам, точнее, шипели в такт.

Это монотонное передвижение убаюкивало, вводило в транс. Шейху казалось, что он засыпает на ходу.

Черные столбы попадались все чаще – вросшие в мох, покрытые плющом, глянцевым, будто пластиковым. Рэмбо бы сюда, зря он отстал… Камней становилось все больше. Насколько мог понять Мансуров, они когда-то стояли кольцами. Отряд шел уже не прямо, а то и дело сворачивал, обходя препятствия, но пение и барабанная дробь не стихали ни на секунду.

Наконец впереди показался плоский светлый камень – крайняя маленькая «монета», – покрытый круглыми отверстиями и щербинами, вылизанными дождями. Большая плита лежала точно под серединой арки, которая белым коромыслом раскинулась над отрядом. А ведь не камень это, нет – материал, сильно смахивающий на него, но… Скорее, шероховатый матовый металл. В центре «монеты» было высечено изображение глаза с широким зрачком. Даже отсюда Мансуров видел: рисунок очень четкий и ровный… такое впечатление, что его не высекли, а, скорее, вытравили кислотой (хотя не видно застывших потеков) или как-то прорезали с помощью лазера.

В долине пахло смертью, как в египетских пирамидах или древних скифских могильниках, где Шейху доводилось бывать.

Процессия остановилась за последним кругом столбов, в двух метрах от огромной металлической монеты. Пение оборвалось, зашелестел полог паланкина.

Как отреагирует Марина, Шейх не знал и приготовился держать ее.

Если Лукавый считает, что Ритуал необходим – только вот понять, для чего конкретно? – Шейх сам перережет Марине горло. Не потому, что желает ее смерти, а потому, что желает жизни своей дочери. Ему необходимо во всем разобраться – ради Тамилы. Лукавый, конечно, ведет свою игру, но Шейх ему нужен как профессиональный военный руководитель с большим опытом боевых действий, и в этом они могут помочь друг другу.

– Место Ритуала! – провозгласил Лукавый.

Как будто это было и так не ясно… Мансуров вдруг подумал: сейчас самое время появиться Даниле. За стеной затрещала сухая ветка, и он приготовился к бою, но это был не Астрахан-младший, а Рэмбо. Не обращая внимания ни на храмовников, ни на жреца, ни даже на непосредственного начальника, он сунулся прямо к жертвеннику, огладил его, как любимую женщину, зашевелил губами.

– Шейх, – Рэмбо поднял на него безумный взгляд. – Подойди сюда, я узнал кое-что интересное…

* * *

– За этим лесом – Храм, – сказала Лиана грустно и махнула вперед. – Осталось совсем чуть-чуть.

Небо – неземное, чужое, враждебное, налилось темно-малиновым цветом, и сразу стало темно и прохладно. Жара спала, но липкая духота и влажность остались – к этому просто добавилась вызывающая озноб прохлада.

– Надо разбить лагерь, – сказал Вождь. – Нельзя идти в Долину Храма ночью. Опасное место.

– Нет времени, – покачал головой Данила. – Шейх опережает нас.

– Он тоже будет ждать, – сказала Лиана. – Ритуал не проводят ночью. Ритуал должен состояться на рассвете.

При упоминании ритуала Прянин заволновался.

– Но в чем смысл Ритуала? – спросил он. – Как часто его проводят? Ритуал – прерогатива змееглазых или сделать это может каждый?

– Завтра, – ответил Вождь. – Все увидишь завтра.

– Можем прийти слишком поздно, – заметил Данила. – Если что-то пойдет не так… Я бы выступил ночью.

– И ты готов так рискнуть из-за этой девушки, Марины? – в голосе Лианы звучала смесь восхищения и ревности.

– Ну… да, – ответил Данила. И подумал: а также из-за призрачного шанса вернуться домой и попытаться остановить чудовищное влияние Сектора на мир людей. Пока они тут бродили по джунглям и изображали из себя героев Майн Рида и Фенимора Купера, биотин продолжал превращать элиту человечества в нечто не совсем человеческое.

– Ночью идти в долину Храма нельзя, – отрезал Вождь. – Там лес. Другой лес. Опасный. Враждебный. И Тени. Мы будем ждать.

«А может, оно и к лучшему, – решил Данила. – На стороне противника численное превосходство, значит, нужен элемент неожиданности. Ударить во время Ритуала – хорошая идея».

– Ладно, – согласился он. – Подождем до утра. Но чтобы не терять время, ты, Вождь, расскажешь все, что знаешь о Храме. И давай без этих своих таинственных штучек и загадочных умолчаний. Нам завтра этот объект штурмовать. Маугли, твое дежурство первое. Картограф, Доцент и Лиана – смены каждые два часа. Вопросы?

Вопросов не было. Всю ночь Данила просидел с Вождем, рисуя приблизительный план Храма. Вокруг стонали и ухали джунгли…

С первыми изменениями оттенка неба (на Земле бы сказали – с первыми лучами солнца, но солнца здесь не было) выступили к Храму.

Храм – то есть не тронутая временем ослепительно белая арка – стоял в центре круглой долины, к середине которой, сужаясь по спирали, тянулся ряд черных каменных столбов. Высотой метра в три, неширокие, но достаточные для того, чтобы прятаться за ними, беззвучно перебегая от столба к столбу.

Данила разделил отряд на две части, приблизительно равные в смысле боеспособности. В первой был Маугли, Вождь и Лиана – три боевые единицы, и две единицы балласта – Прянин и Картограф. Вторая часть штурмового отряда состояла из самого Данилы. Он планировал отвлечь врагов, атакуя с одной стороны арки, в то время как вторая часть отряда должна отбить Марину.

Астрахан старался соблюдать тишину до последнего, скользил от столба к столбу, понимая, что у него есть минут пятнадцать, а потом что-либо менять будет поздно. «Пальцы» черной стеной закрывали обзор.

Донесся знакомый крик-стон-призыв змееглазых, наполненный тоской и радостью одновременно. Совсем недавно Данила слышал такой призыв… Ну конечно, так лешие воздавали почести Ревуну!

Вспомнив отрубленную голову Валика, Астрахан стал двигаться быстрее и притормозил, только когда достиг предпоследнего круга столбов, откуда проглядывал белый круг жертвенника. За столбами впереди маячили спины змееглазых, мелькали медные доспехи, блестели клинки. Данила медленно направился вперед, приготовив автомат к бою. Патронов мало… Два магазина и восемь трофейных.

Сердце отбивало ритм в такт барабанам.

Змееглазые-часовые, чем-то непривычно взбудораженные, не замечали его – он подходил все ближе, а необходимости стрелять пока не возникало. Маугли и Лиана, входившие в каменный лабиринт Храма с противоположной стороны круга, тоже пока что себя никак не проявляли.

И вот наконец наступил момент, когда уже можно было не прятаться. В финальной стадии операции все решала не скрытность, а скорость и агрессивность.

Данила щелкнул предохранителем. Если его расчеты верны, Маугли и компания должны напасть одновременно с ним, рассеивая внимание змееглазых.

За спинами змееглазых, стоявших плотным кольцом, не было видно, что происходит: они вскидывали руки, потрясали копьями и алебардами. Где сейчас Марина, видела вторая часть отряда, Даниле же предстояло действовать вслепую.

Он оббежал змееглазых, выдохнул и бросился в атаку возле самой арки, где врагов не было.

Данила успел выстрелить трижды – трое змееглазых в странных, видимо ритуальных, облачениях рухнули бесформенными грудами золоченого тряпья. Затем прыгнул к круглой светлой плите в форме монеты и, укрывшись между ней и аркой, выглянул над краем.

Таких плит здесь было, кажется, четыре. Все покрыты странными узорами, и между круглыми плитами, точно под аркой, прямо на уровне земли, – еще одна, плоская, но раза в четыре больше. Видимо, она была священной для туземцев – они не становились на необычный металл, из которого состояли «монеты»; пустой паланкин стоял на земле недалеко от второго основания арки, носильщики в ужасе жались к земле. Еще несколько змееглазых, вооруженных чем попало – кто дротиками, кто дубинками и мачете, – прятались за паланкином.

Отец, похудевший, осунувшийся, но все такой же безумный, с горящими глазами и всклокоченной гривой волос, шагал по центральной «монете». А там, ближе к середине, его поджидали Шейх и патлатый наемник, с которым Данила уже имел дело на острове Могилевский (вместо оружия в руках у наемника был блокнот и карандаш, которым тот размахивал перед лицом Шейха). Оба тотчас схватились за оружие, Шейх выстрелил наугад – Данила пригнулся и снова выглянул.

А еще там была Марина. Как ни странно – ухоженная, причесанная, одетая в бордовую тунику со стоячим воротом. Девушку держал за руку жирный змееглазый, таща к середине круглого камня-плиты, украшенного изображением глаза. Зрачок его почернел от засохшей крови.

В свободной руке толстяка был тесак.

Двое змееглазых показались из-за ближайшей круглой плиты слева, из-за стоящего рядом с ней паланкина выскочили еще трое, двое выглянули из-за арки, и тут же донесся кошачий вопль Маугли, которому вторил боевой клич Вождя и Лианы, ударивших в тыл врага. Змееглазые засвистели, развернулись и принялись отбиваться от внезапно подоспевших противников.

Данила открыл огонь.

Мансуров, вопреки ожиданиям, не начал стрелять в ответ – просто залег на краю центральной плиты, заставив улечься рядом и патлатого наемника.

Толстый змееглазый, возбужденно пощелкивая языком, пригибаясь и повизгивая от ужаса, тащил Марину к алтарю.

Сменив магазин, Данила прицелился в толстяка. Выдохнуть. Задержать дыхание. Поймать голову на красную точку коллиматорного прицела. Сделать поправку на близкую дистанцию. Плавно выбрать спуск.

Есть!

Автомат послушно толкнулся в плечо, сплевывая гильзу, а жирный замер, отпустив Марину и выронив кинжал, а потом очень плавно и грациозно стал заваливаться на глаз в центре плиты. Из простреленной головы точно на заляпанный черным зрачок брызнула кровь.

Марина, оказавшись на свободе, пускай и очень условной – вокруг все еще были змееглазые и кипела перестрелка, – неуверенно подняла тесак жреца.

Тут к ней бросился Шейх. Лукавый в это время стрелял в Данилу, попирая ногами священный алтарь змееглазых.

Отец что-то прокричал Шейху. Тот кивнул, схватил девушку за тонкое запястье, заставив бросить тесак, и потащил к зрачку, но путь им преградила с разбегу вспрыгнувшая на плиту Лиана, похожая на тигрицу – взбудораженная азартом схватки, с горящими глазами и окровавленным мачете в руках.

Она вскинула мачете.

Что произошло дальше, Данила понял не сразу – Лиана выгнулась и начала заваливаться набок. На ее груди проступили багряные пятна.

Это папаша устранил препятствие на своем пути. Данила выстрелил в него, но не попал, потому что земля вдруг заходила ходуном и на четыре голоса закричал ревун. Астрахан-младший зажал уши: рев, вырывавшийся из отверстий в каменной плите, за которой он прятался, и трех других «монет», напоминал сигнал системы безопасности.

Данила привстал. Что происходит?! Неужели кровь жреца, попавшая на алтарь, включила ревуна? Звуки, полившиеся из-под круглых плит, успокаивали, завораживали… И звали вперед, к жертвеннику посреди центральной плиты. Шейх, волочащий Марину за руку, и отец побежали к центру большой «монеты». Патлатый наемник начал выпрямляться. Данила зажал уши, автомат повис на ремне.

Глаз в центре большой плиты загорелся. Особенно ярко светился зрачок.

Из центра арки к нему протянулся тонкий багровый луч, разошелся веером. Шейх с Мариной замерли на жертвеннике, стоя прямо на изображении глаза, папаша спешил к ним. А световой веер стал объемным, соединив контуры глаза с аркой.

Зрачок в центре плиты начал расширяться, наливаясь бездонной чернотой.

Ревун продолжал звать. Только теперь Данила до конца понял назначение устройства – это был гибрид системы безопасности и передатчика. Проход открылся, когда пролилась кровь, и теперь ревун сигнализирует об опасности, зовет способных помочь пострадавшему. У леших тоже был ревун, то есть передатчик, или как еще назвать это устройство? Просто они не знали о его назначении и поклонялись, как божеству.

Зрачок стал черной дырой, ведущей в какое-то другое место.

Шейх, Марина, а за ними и отец исчезли в нем – просто растворились, пропали. Но ревун все не смолкал. Большинство змееглазых прекратили огонь – они упали на колени вокруг белой плиты и ткнулись лицами в землю.

Данила вскочил, запрыгнул на большую «монету».

И тут из черноты зрачка появился карлик. Все его тело покрывали пластинчатые складки, широкая грудь плавно переходила в голову с бледным лицом-маской из какого-то твердого материала, из круглых прорезей на которой смотрели влажные желто-розовые глаза.

Данила шарахнулся в сторону, едва не сбив невесть откуда взявшегося Картографа, тоже запрыгнувшего на плиту. Следом за ним туда забрались Прянин и Маугли.

– Данила… – начал доцент возбужденно.

У карлика в руках было оружие странной формы, похожее на длинноствольный лазерный автомат из фантастического фильма. Из этого оружия он выстрелил всего один раз.

И Прянина не стало. В воздухе повисло облачко красноватой взвеси, медленно оседающей на металл, и Маугли. Картограф взвыл от ужаса, Маугли ахнул.

В следующий миг из портала появилось еще трое карликов, и Данила растянулся на камне плашмя. Рядом упали Картограф с Маугли.

Папаша, Шейх и Марина давно исчезли в портале, а патлатый наемник пытался откачать Лиану. Ее кровь текла по вырезанному в металле желобку, насыщая чуждых кровожадных богов.

Черное зеркало прохода, пестрящее помехами, начало бледнеть, зрачок – снова сужаться. Ревун смолк. Бледнолицые чудовища прекратили стрелять по змееглазым, развернулись и деловито нырнули обратно в портал.

– Скорее! – завопил Картограф. – За ними! Это наш последний шанс!

Данила вскочил и бросился к порталу. На жертвеннике Вождь пытался задушить патлатого наемника над трупом Лианы. Тот вяло отмахивался, вполне способный вырубить Вождя одним ударом, но явно не желающий это делать.

– Погоди! – крикнул Данила Вождю, оттаскивая его от патлатого. – Это не он! Он хотел спасти! Во всем виноват мой отец!

– Где он?! – прохрипел ослепленный яростью Вождь.

– Там! – Данила махнул рукой в сторону портала, и лицо Вождя исказил первобытный ужас перед непознанным.

– Нет! Нет-нет-нет! – замотал головой он. – Я не могу. Туда – нельзя! Никто оттуда не возвращался, там Тени!

– Туда нам и надо! – заявил Картограф, волоча оглушенного Маугли.

– Нет, – подал голос наемник. – Это совсем другое. Это шлюз. Там так написано… Я не успел рассказать…

Вид у патлатого парня был подавленно-угнетенный.

– Быстрее! – поторопил Картограф. – Портал закрывается!

И правда: зрачок с каждой секундой все больше сжимался, бледнел. Еще полминуты – и в него не пролезет даже Маугли.

– Ладно, – принял решение Данила. – Вперед. Ты, – он ткнул пальцем в наемника, – пойдешь первым. Маугли и Картограф – следом. Я замыкаю. Вождь! Похорони Лиану достойно. Я отомщу за нее.

– Да, – сказал Вождь, стоя на коленях над телом дочери. – Я верю тебе. Принеси мне голову этого человека.

Данила угрюмо кивнул и прыгнул в портал, где, как ему показалось, полыхал огонь.

Глава 7

Когда перед тобой огонь – пусть даже белый, неестественный, неживой, организм все равно ожидает жара пламени. Но вместо обжигающего жара Данилу встретил не менее обжигающий холод. Лютая стужа наполняла пустоту, нечеловеческая, неземная – такого мороза не бывает даже в Антарктиде, даже на дне мирового Океана. Это и морозом в привычном смысле слова назвать нельзя, это полное, абсолютное, стопроцентное отсутствие тепла.

Организм взвыл от ужаса, мышцы свело судорогой, захотелось свернуться в клубок, чтобы защитить, сохранить, сберечь последние крохи тепла до того, как их высосет всепожирающее Ничто, – но тут все кончилось, не успев начаться.

Данила упал на что-то твердое и очень прозаически, можно даже сказать – отрезвляюще саданулся коленом. Машинально провел рукой по лицу, ожидая наткнуться на иней и изморозь, но лицо всего лишь немного онемело, как после хорошего спарринга в боксерских перчатках. Автомат, валяющийся рядом, тоже был вполне нормальной температуры. Так что погружение в абсолютный ноль оказалось глюком восприятия.

Астрахан огляделся. Рядом валялся Маугли, на его чумазом лице от глаз к подбородку пролегли две свежие мокрые дорожки. Мальчишка плакал? Ах да… Прянин. Говорящий, заменивший дикаренку и отца, и мать, и среднюю школу. Жалко Доцента. Хороший был мужик.

В отличие от Картографа. Который, гад, выжил.

А где патлатый? Ага, вот он. Очухался быстро, оружие не потерял, сейчас пытается оценить обстановку и держит свой сектор обстрела – на двенадцать часов, как и положено авангарду группы. Сразу видно, что парень пороху понюхал.

Так, с командой ясно. Отца, Шейха и Марины пока не видно. Или они ушли, или их забросило в другое место. Теперь осталось разобраться, что это за место и насколько тут безопасно.

Данила огляделся и сделал неутешительный вывод: его отряд в заднице. Или как минимум в ее ближайших окрестностях.

Мысль явно принадлежала Генке и очень точно отражала действительность.

Выпав из прохода, команда Данилы оказалась в некоем подобии просторной берлоги или пещеры, от которой вправо и влево отходило по коридору. Стены, пол и потолок были сделаны… поправка: не сделаны, вырыты, в слабо мерцающей почве. Сверху свисали корни. Значит, портал в алтаре перенес их куда-то вниз, под землю? Или не только вниз, но и далеко в сторону? Или это подземелье какого-то совсем другого мира… другая Глубь?

И как во все это укладываются загадочные уродцы с аннигиляторами, или как там называется их оружие? Лиана называла их помощниками Теней… Лиана. Блин, жалко девчонку!

– Где мы? – спросил Картограф. – Какое странное место…

– Не знаю, – ответил патлатый, – но через шлюз мы прошли. Это точно был шлюз, теперь я уверен, что правильно прочитал надпись…

– Звать тебя как, дешифровщик? – спросил Данила.

– Рэмбо…

– Данила. Астрахан.

– Я знаю…

– Еще бы ты не знал, – криво усмехнулся Данила. – Это – Картограф. Пацана звать Маугли. Маугли, кончай реветь. Лучше определись с направлением движения.

– Не знаю… – всхлипнул Маугли. – Тут все – чужое. Не как в Секторе.

– Мальчик прав, – затараторил Картограф. – Совершенно иные эманации. Похожие, я бы даже сказал – родственные, но, преломленные через призму восприятия, они читаются иначе. Например, я уверен, что вон там, в коридоре слева, опасная аномалия вроде «схруста», но при этом мой инстинкт самосохранения не запрещает мне туда соваться, так что может быть, что там вовсе и не «схруст», а нечто иное…

– Заткнись! – привычно приказал Данила, и Картограф, вопреки ожиданиям, замолчал. Видимо, переход через портал его тоже выбил из колеи.

Маугли же просто привалился к стене и свернулся в клубок. Данила потрогал стену рукой – не земля, что-то типа резины – и спросил волосатого наемника:

– Слышь, юный ветеран Вьетнама, что ты там плел про шлюз? Шлюз – это в смысле, как на реке?

Ответить Рэмбо не успел. Из-за ближайшего поворота, где Картограф учуял то ли «схруст», то ли не «схруст» – а Данила не почувствовал вообще ничего, – появился знакомый уже длиннорукий уродец.

Он явно не ожидал увидеть здесь четырех интервентов: замер на мгновение, изучая пришельцев, а потом издал тонкий вибрирующий звук, после чего повернулся и стремительно скрылся за поворотом.

– Так, ребята, – сказал Данила. – Это не к добру. Валим.

– Ты прав, это охрана, – проговорил Рэмбо. – Охранная, блин, система, а патронов почти нет…

– Куда валим?! – завопил перепуганный Картограф.

– Туда, – Данила махнул рукой вперед, но было уже поздно.

Переливчатый писк урода сработал не хуже сигнализации. Из-за угла появилось еще трое длинноруких коротышек с одинаковыми бледными лицами, в руках у них были уже знакомые агрегаты чудовищной разрушительной силы.

Но стрелять они не стали – и хорошо, потому что иначе Данила и все остальные мигом превратились бы в кровавую пыль. Видимо, здесь запрещено применять аннигиляторы, и бледнолицые карлики сменили массивные излучатели на некие короткоствольные агрегаты, которые Данила по аналогии назвал пистолетами.

Они и вправду чем-то напоминали пистолеты – только старинные. Этакий гибрид «маузера» с «лепажем», сделанный в стиле кремневых пистолей.

Но при всей архаичности скорострельность у этих пистолетов была – будь здоров!

Когда затрещали выстрелы, Рэмбо отреагировал первым. Он влупил из автомата по противнику, но пули не брали карликов! Рикошетили, оставляя неглубокие вмятины в пластинах. Данила, не поверив своим глазам, тоже выстрелил и попал в лоб твари – никакого эффекта. Существа наступали бесстрашно и неумолимо.

Отсчитывая расстрелянные патроны, Данила отметил, что твари не стреляют в Картографа и Маугли, – то ли соображают, что от них не будет вреда, то ли…

– Валим, Данила, валим! – отчаянно закричал Рэмбо и нырнул в коридор справа.

«Патронов совсем мало», – думал Данила, отступая. В сумеречном свете коридора двигались тени – Картограф, Маугли и умник Рэмбо. Наверняка следом спешили тошнотворные карлики. Данила почти видел, как они перебирают толстыми ножками и движутся цепью. Да, они медлительней людей, но не ведают усталости, как зомби. Рано или поздно устанет любой человек, а эти не устанут никогда. И вообще, знать бы, что оно такое, было бы проще придумать, как с ним бороться.

Поворот. Еще поворот. Берлога, подобная первой, только раза в четыре больше.

Рэмбо остановился и попятился, Маугли завопил и отпрыгнул назад, Данила же хотел узнать, что там происходит, и зашагал вперед:

– Что там?

– Конец, – ответил Рэмбо. – Все, приплыли.

Маугли пятился, поскуливая, Картограф же «залип» в середине огромной пещеры, а к нему приближались три карлика. Над ними возвышалось трехметровое человекообразное существо. В рассеянном свете оно было отлично видно: вроде бы человек, но точно внешний скелет. В середине груди у острого гребня сходятся две хитиновые пластины, вместо мышц пресса – бежевые кольца, заменяющие функцию позвоночника. Шея, в отличие от карликов, есть – вполне человеческая шея, но то ли кожа прозрачна, то ли ее вовсе нет: видны жилы, вены, трубки пищевода и трахеи. Венчает тело голова с вытянутым черепом, совершенно лысая.

Фасеточные красные глаза урода вращались, как у хамелеона. Сначала Данила подумал, что уродец этот и есть хамелеон, но после решил, что ошибся. Карлики повторяли движения вожака – вероятно, у них была пси-связь, и карлики исполняли роль муравьев-солдат.

Картограф так и стоял посреди зала-берлоги. Карлики вынули пистолеты и двинулись к нему.

– Картограф! – крикнул Данила, прячась за стену. – Эй, уходи!

Но тот не шелохнулся. Карлики все ближе подходили к нему. «Черт, – подумал Данила, – еще и Картографа потеряли! И всего десять патронов осталось, которые, заметим, этих тварей не берут. Назад бежать бессмысленно – навстречу спешат точно такие же карлики. Минута, и они здесь…»

Рэмбо ругался громко и витиевато, Маугли с раскрытым ртом наблюдал, что будет с Картографом, когда карлики с ним поравняются. Раз не стреляют, значит, схватят и потащат, как муравьи – гусеницу.

Но этого не случилось: карлики словно не заметили бородача, обогнули и двинулись дальше.

– Ты это видел?! – воскликнул Рэмбо. – Почему они его не тронули?!

Данила выстрелил в ближайшего карлика, но тот лишь покачнулся, продолжая наступать.

– Он для них свой, – проговорил Маугли. – И я свой. Самый чужой ты, – ткнул пальцем в Рэмбо. – И Говорящий. Был. Они не живые. Не мертвые… Не понимаю, какие.

Самая крупная тварь развернулась и вынула «пистолет». Карлики повторили ее движение.

– Это рейд-босс! – воскликнул Рэмбо. – Мозговой центр, карлики ему подчиняются… Наверное, так – надо его завалить!

Данила высунулся из коридора и пальнул по рейд-боссу. Пуля срикошетила и впилась в стену рядом с ним. Минус патрон. Вторая попытка. Отдачей ударило в плечо. Снова рикошет. Данила выругался. Видимо, у Момента был игровой опыт, и он знал, что рейд-босс – тварь злобная, с большим запасом жизней. Зато завали босса – и твари, которые его охраняют, становятся неагрессивными или вовсе дохнут.

Рэмбо стрелял по карликам – то один покачнется и затупит, то второй, но все равно они продолжали приближаться.

– Сейчас те, другие, со спины зайдут, – проговорил он. – И хана. Блин, а магазин-то последний!

– И у меня, – сказал Данила. – Что делать будем? Вверху корни, можно перебраться по ним.

Заговорил Маугли:

– Могу я. Они меня не тронут, я для них не враг. Я убью их! Не хочу, чтобы вы умерли, как Говорящий!

Данила возликовал:

– Попытайся убить большого. Держи нож.

Мальчишка зажал нож в зубах и, цепляясь за корни, свисающие с потолка, побежал, как паук.

За спиной затопали. Данила вставил в магазин последние семь патронов. Есть еще пистолет, но и там патроны на исходе. Картограф продолжал торчать в середине зала. Вокруг него расхаживал рейд-босс, волоча длинный хитиновый хвост.

Как бы то ни было, вдали коридора, куда отступали Данила и Рэмбо, появился первый силуэт карлика. Три других уродца почти достигли коридора. Данила сдаваться не думал, пытаясь поймать в прицел блестящий глаз врага. Уродец выхватил пистолет и выстрелил, Астрахан откатился вовремя: пуля ударила туда, где была его голова. Карлик выстрелил второй раз – промазал. Появились его помощники.

Рэмбо из-за стены палил по карликам, которые наступали из зала. Пули заставляли их притормозить, иначе они уже были бы здесь.

Третья пуля карликов, зашедших с тыла, ударила в стену. Ближе их подпускать опасно, но выстрелы людей им вреда не причиняют! В глаз попасть не получается: цель слишком мелкая, темно, да и объект двигается, мотаясь из стороны в сторону. И все-таки… Данила еще раз прицелился.

В этот момент Маугли издал боевой клич. Данила обернулся: лягушонок прыгнул на голову рейд-босса – тот не отреагировал, но почему-то замедлились карлики. Маугли рейд-босс либо не видел, либо считал своим.

Маугли повторно завопил, и крик его был наполнен торжеством. Данила приподнялся: лягушонок оседлал рейд-босса, даже не думающего сопротивляться, и пытался перепилить жилы на его шее. Из пищевода (трахеи, артерии?) твари текла бурая жидкость. Или она красная, просто отсюда не видно?

Карлики, которые ползли к убежищу, остановились.

Еще возглас – лягушонок резанул по тонким жилам. Прежде чем перекатиться к другой стене, Данила увидел, как они лопаются одна за другой. Тварь не взревела от боли, не сбросила с себя Маугли, а продолжала идти, покачиваясь на нечеловеческих ногах.

– Какого хрена оно не падает?! – возопил Рэмбо и на всякий случай выстрелил по застывшему карлику.

Уродец пошатнулся, опустил пистолет, развернулся и, упершись лбом в стену, попытался ее протаранить. Два других карлика беспорядочно палили, словно не видели целей.

– Чего это с ними? – прошептал Рэмбо. – Черт! Два патрона осталось!

Ответ нашелся быстро: ноги трехметровой твари подкосились, и она рухнула на пол. Остро запахло химией, и Данила сообразил, что из артерий босса хлещет не кровь, а какая-то синтетика. Карлики были подчинены мозговому центру – этой твари, точнее, роботу, и сейчас, неуправляемые, носились по коридору, натыкаясь на препятствия.

Картограф наконец-то пришел в себя и попятился от рейд-босса. На него налетел карлик, перевернулся на спину и задергал ногами.

Маугли прыгал вокруг поверженного робота на четвереньках и тыкал ножом в его глаза, нож со скрипом соскальзывал.

– Так! – крикнул Данила. – Теперь валим отсюда побыстрее!

По пути Астрахан отобрал пистолет у карлика и побежал по коридору-норе. За ним спешил Рэмбо, замыкали Картограф и Маугли. Вскоре перешли на шаг. Восстановив дыхание, Данила проговорил:

– Вы оценили, да? Тени, которых все боятся, – это крупные биороботы, узлы охранной системы, которым подчинены карлики. Нас с Рэмбо система признала чужаками, Маугли и Картографа, которые в Секторе не первый год, – своими, и потому не тронула.

– Крайне интересно это все, – ответил Рэмбо, вертя в руке пистолет роботов. – Схема управления роботами, возможно, создана по образу и подобию… не знаю, может быть – хозяев этого места? Управление сугубо иерархично… Очень интересно!

– То есть создатели этих тварей живут, ну или жили так же, – подал голос Картограф. – Кто-то думал, кто-то исполнял. Огромный муравейник. А что, вполне жизнеспособная модель. Меня другое беспокоит: что же это за чуждые существа пытаются проникнуть в наш мир посредством Сектора?

По пути так и не обнаружилось следов папани и Шейха. Значит, они попали в другое место, вот только куда? Данила сначала решил разобраться, где он находится, а потом уже искать отца.

Вскоре нора стала больше напоминать коридор, местами покрытый роговыми наростами. Земля уподобилась резине, корни исчезли, их место заняли кабели, а позже появились вмурованные в стены металлические пластины, похожие на средневековые щиты. Рэмбо подолгу замирал напротив них, хмурился, заглядывая в блокнот, шевелил губами.

Сначала пол был земляным, затем стал упругим и словно резиновым, теперь же он представлял собой плотно подогнанные железные листы.

– Если верить надписи, скоро будет Централь, – нарушил молчание Рэмбо. Его голос заметался в пустом коридоре. – Посветлело, теперь легче читать.

Картограф вытянул шею:

– Какая еще Централь?

Наемник пожал плечами:

– Скоро увидим. Я предлагаю сейчас идти прямиком туда – чтобы понять, наконец, где мы. Хотя пропустит ли нас с Данилой система безопасности…

Вскоре обнаружился шлюз – жертвенная плита, похожая на огромную монету. Такую Данила видел сначала у леших, потом – под аркой, где хотели зарезать Марину, но погиб толстяк-жрец из змееглазых, и портал активировался, когда на зрачок брызнула его кровь. Данила задрал голову: здесь арки вроде нет… Хотя есть! Вот она, между пластинами на потолке.

– И что теперь? – спросил он. – Тогда портал включился после того, как на зрачок…

– То есть на скрытый в плите сенсор, – вставил Рэмбо.

– …Да, на сенсор попала кровь. Может, сенсор считал ДНК и дал сигнал всему устройству, как его назвать…

– Портальная машина, – снова вставил наемник.

– Хорошо, дал сигнал портальной машине, которую на самом деле и представлял собой этот храм, включиться. Так кого нам прирезать, чтобы теперь нас впустили в Централь, чем бы она ни была? Рэмбо, нас с тобой – бесполезно, мы чужаки. Остаются Маугли и Картограф.

На его невеселую шутку никто не отреагировал. Рэмбо, читавший письмена на стенах, наконец сказал:

– Здесь написано, что это – выход к Централи.

– Это и так уже понятно было, – вздохнул Данила. – Но как войти?

– Кажется, тут инструкция, но этих слов я не знаю… Приложить… Пройти… Свой… нет, не знаю.

– Я ж говорю: жертву надо. Эй, Картограф, ты готов умереть во благо человечества? В нашем с Рэмбо лице?

Картограф, оттеснив Маугли, шагнул к стене. Осмотрел ее внимательно, пошевелил бровями – и вдруг решительно приложил ладонь к шершавой поверхности. Письмена на стене и «монета» под ногами загорелись багрянцем, зрачок в центре монеты начал шириться и чернеть. Картограф позвал дрогнувшим голосом:

– Вперед! Пока я тут – проходите.

– А не долбанет? – Рэмбо схватился за пистолет, изъятый у роботов. – Точно крови не надо? Там нужно было, так почему тут – нет?

– Там шлюз во враждебный мир, даже передатчик-ревун имелся. Попал в беду свой, пролил кровь – беда. Значит, спасать его надо, вот передатчик и созывает всех, кто способен помочь. А здесь внутренний портал, который перебрасывает в другое место внутри этого отсека. Здесь все свои, по умолчанию, поэтому портал включается не от крови.

По ногам потянуло сквозняком.

Особо не раздумывая, Данила схватил Маугли за шкирку и, на миг замешкавшись, ступил в черную дыру портала. Напоследок Астрахан успел почувствовать, как следом шагнул Рэмбо…

* * *

Человек не в силах вообразить бесконечность. Само это слово – бесконечность – наполняет сердце страхом, как слово «никогда» и прочие отблески смерти. Единственное доступное органам чувств – жизнь, а она конечна и конкретна…

Данила оказался наедине с бесконечностью.

Галактики, туманности, звезды, планеты и спутники… Он видел все это среди мерзлой пустоты космоса.

Данила зажмурился и, только закрыв глаза, ощутил, что стоит на твердом, а не парит среди звезд и что кто-то цепляется за его руку.

Пришлось заново осмотреться.

Да, звезды никуда не делись. Они были прямо, они были над головой, но их не было за спиной и под ногами. Данила стоял в зале – огромном, циклопическом зале – под далеким-далеким куполом, имитирующим космос. Как в Планетарии, только красивее.

Но вся эта картина рушилась, потому что сквозь нижнюю часть купола он видел абрис изогнутого… чего? Оно напоминало исполинскую, невообразимых размеров, плавно изогнутую гусеницу, состоящую из сцепленных шаров или гигантских сфер.

Закружилась голова, Данила сдавил ее ладонями.

И только когда зрение и прочие чувства пришли в норму, осознал, что находится внутри этой гусеницы, в одной из сфер. Так видишь голову или хвост поезда на повороте, выглядывая из окна купе.

– Ни фига себе! – пробормотал рядом Рэмбо.

Космос померк – зажглось освещение.

Огромный купол пересекали дуги, исходящие мягким светом. Мерцал пол. Это не мешало любоваться космосом, но подчеркивало безопасность помещения, как зажженная в сумерках лампа на веранде отделяет от дождливого вечера или вьюги…

– Экраны? – предположил Картограф неуверенно.

– Не думаю, – отозвался Рэмбо. – Я все пытался сказать, но не успевал. По-моему, мы на космическом корабле. На Ковчеге. Все, что я прочитал, ложится в эту теорию: мы внутри огромного Ковчега, и это не экраны, а… скажем так – окна в реальный космос.

– Корабль… – растерянно протянул Данила. – Но как же долины? Джунгли?

– А ты вспомни: там все неестественное. Это – карантинная зона, шлюзовый отсек, специально для того, чтобы инопланетная шушера вроде нас не разбредалась по Ковчегу и не мешала хозяевам.

Данила зажмурился, присел на корточки и сгорбился, уперев лоб в сведенные колени. Посидел так несколько секунд, потом выпрямился. Под эту теорию попадало все, даже дикарская цивилизация змееглазых, – они были гостями, а не хозяевами Ковчега!

Но тогда где же его настоящие хозяева?

Данила повторил этот вопрос вслух, и отозвался Маугли:

– Вот они.

Тонкий палец с обломанным ногтем показывал вперед.

На круглый постамент, высящийся в середине зала.

Размеры помещения потрясали: диаметр купола был несколько километров, противоположная выгнутая стена просматривалась с трудом. Поэтому Данила не мог даже примерно решить, какой высоты этот постамент. Но на нем, на далекой плоской вершине, угадывались фигуры, странные и неподвижные.

– Пойдем, – прохрипел Данила (а может – Момент?) внезапно севшим голосом. – Пойдем, посмотрим!

– Не хочу, – Маугли шмыгнул носом. – Не пойду я к ним.

– А куда ты денешься?

Было совсем тихо – только дыхание людей и их шаги. Хозяева не подавали признаков жизни. Данила присмотрелся: в центре постамента высилась статуя, какая-то абстракция.

Наверное, их занесло в молитвенную комнату или храм.

– Тут надписи, – сказал Рэмбо. – Смотрите, по всем дугам.

Действительно, разделяющие купол на части дуги были покрыты уже знакомыми светящимися знаками. Рэмбо, как зачарованный, подошел к стене купола, задрал голову. Данила зачем-то приблизился к нему.

Нет, наверное, это был не экран. Слишком четкое изображение, не исказившееся при приближении. Данила протянул руку, чтобы дотронуться до прозрачного материала, но не решился. Ему показалось, что тот треснет, и он провалится в космос. И еще казалось, будто от окна веет могильным холодом.

– Посмотри, – Рэмбо говорил еле слышно, – ты только посмотри! Надписи! Что-то типа летописи. Наверное, они писали ее целыми столетиями. И столько же лет понадобится, чтобы прочитать.

Эта летопись на дугах напоминала надгробие или роспись в храме. А до постамента было далеко, очень далеко. В полной тишине, под мягким искусственным светом и мерцанием звезд, отряд побрел к нему. Торжественность помещения, его размеры угнетали настолько, что не хотелось говорить. Даже Рэмбо утратил восторженный задор.

И еще – вспоминалось всякое. Данила не мог отделаться от ощущения, что идет, окруженный покойниками. Мама, Генка, Прянин, и многие, многие другие. Те, кого убил Данила, те, кто погиб ради него, и те, кто погиб из-за него.

Постамент, сначала, сколько ни иди, остававшийся неизменным, наконец-то начал увеличиваться. Данила разглядел ступени, вполне человеческие ступени, ведущие на рукотворное плато. Если задрать голову, можно разглядеть край, но решительно непонятно, что там, наверху. По мере приближения замедляли шаг, Маугли неожиданно схватил Данилу – видимо, лягушонок боялся.

Даже Картограф молчал.

И Рэмбо молчал тоже.

Так, в тишине, они подошли к подножию. Подниматься не хотелось никому.

Мерцали звезды, по подножию постамента змеилась надпись.

– Тут что-то торжественное, – неуверенно сказал Рембо, – я не могу точно прочитать, понимаю только некоторые слова. Наверное, отличается от повседневного наречия, как, знаете, древнерусский от старослава.

– А если хотя бы примерно?

– А если примерно, Данила… Ну что-то про предназначение, поиск, надежду, новый дом, мать, возрождение. Точнее не сумею, уж извини.

– Ничего, – пробормотал Данила, глядя на лестницу, – ничего. Сейчас поднимемся и все узнаем.

Путь по ступеням оказался сложнее и страшнее, чем Данила мог себе представить. Перил не было. Узкие ступени уходили ввысь под довольно большим углом, и казалось, что вот-вот сорвешься, – ногу приходилось ставить на носок, пятка повисала в воздухе. Ныли икроножные мышцы, противно подрагивали колени: согнуть, разогнуть, согнуть, разогнуть… На высоте примерно пятиэтажного дома Маугли попросил об остановке. Присели прямо на ступени, осмотрелись.

Отсюда пол зала казался островом, плывущим посреди неба. Созвездия за время пути чуть сместились.

У Картографа была с собой вода и немного вяленого мяса, Данила разделил порции поровну, чтобы досталось каждому, но аппетит не шел и жевали механически.

– Интересно, куда летит этот корабль? – спросил Картограф.

Вопрос остался без ответа. Даниле даже не было интересно: здесь, в этом зале, стирались эмоции, стирался сам смысл жизни. Он помнил, что по-прежнему должен отыскать ускользнувшего отца и задать кое-какие вопросы, помнил, что ничего не изменилось. Но это не имело никакого значения перед лицом вечности.

– Надеюсь, что не к нам, – Картографу надоело молчание. – А если к нам, надеюсь, что на нем хозяйничают добрые гуманоиды, несущие всякие блага и свет знаний. Хотя я не верю в справедливость и в хеппи-энд.

– Веришь ты или нет – не имеет значения, – Данила поднялся. – Идем, пора во всем разобраться.

* * *

Алан Мансуров вообще-то не пил – то есть не злоупотреблял спиртными напитками, предпочитая хороший скотч классическому офицерскому напитку – коньяку, но похмелье по молодости его не миновало. То, что он чувствовал сейчас, было похоже. Не совсем, но близко.

Каждый удар сердца отзывался гулом в ушах, резью в желудке, неритмичным стуком в висках. Рот заполнила горькая слюна. Ломило в затылке. Чуть-чуть поташнивало.

Черная дыра портала – или шлюза, как орал предатель Рэмбо, – вывернула полковника Мансурова наизнанку, разорвала на мелкие кусочки и собрала обратно, но уже в другом порядке.

Тело Шейха протестовало. Мозг, одурманенный переходом, вяло контролировал происходящее.

Алан лежал на чем-то холодном и скользком. Руку привычно тяжелил «стечкин», ребристая рукоятка грела ладонь. Под затылком – будто бы кусок льда. Напрячь шею, оторвать затылок от пола. Теперь – напрячь брюшной пресс. Сесть. Удалось с первого раза. Оглядеться.

Темно. Ночь, что ли? Шейх прищурился: нет. Вон стены, потолок, пол твердый и гладкий. Помещение? Вроде бы. Стены без углов, значит, помещение круглое или овальное. Вдоль стен – что-то типа цистерн. Одинаковые, штук двадцать. На полу рядом валяются Лукавый и Марина, оба без сознания. А, нет, вроде, Лукавый зашевелился.

Шейх поставил пистолет на предохранитель и сунул в кобуру. Подошел к Астрахану-старшему, грубо помог ему сесть, с трудом подавив желание дать профессору по морде.

– Где мы? – спросил Лукавый, водя по сторонам осоловелым взглядом. Видок у него был пришибленный.

– Это ты мне скажи, – процедил Шейх. – Ну, профессор, и где мы очутились?

– Я не могу ответить определенно… По крайней мере, это точно не та долина джунглей, где начинался Ритуал… Выходит, моя гипотеза оказалась верна. И это действительно был шлюз.

– Гипотеза? Гипотеза, твою мать?! – взорвался Шейх. – Я тебе голову сейчас оторву, гипотеза недоделанная!

Полковник Мансуров всю жизнь ненавидел кабинетных ботаников, готовых погубить кучу жизней, чтобы проверить какую-либо гипотезу или разведданные. Особенно остро Алан ненавидел тех, кто пытался погубить его, Мансурова, жизнь.

– Успокойся, – проворчал Астрахан, который, может, и был кабинетным ученым – когда-то, давно, в молодости, но за годы работы в МАС отрастил когти и клыки и готов был дать отпор. – Чего ты психуешь, Шейх? Боевой офицер, а истерики закатываешь! Мы всего-навсего сменили отсек. Откуда я могу знать, где именно мы очутились?!

– Отсек? Какой еще отсек?

– Отсек корабля, – профессор произнес последнее слово с большим значением. – Космического корабля.

Эта информация требовала переваривания. Мансуров глубоко вздохнул и медленно уточнил:

– Космического?

– Ну да.

– То есть мы не на другой планете или в каком-то там чертовом параллельном мире, а на космическом корабле?!

– Ну это же очевидно! – всплеснул руками Астрахан. – Разве ты не обратил внимания на все эти мелкие несуразности? Четкая длина дня и ночи, отсутствие солнца, невнятная топография долин… Ведь очевидно же – искусственный ландшафт, что-то вроде лаборатории или даже нет – карантинной зоны. А теперь мы попали…

– Это Ковчег, – сказала Марина, открыв глаза. – Огромный космический Ковчег.

– Может, и так, – пожал плечами Шейх. – Но все равно – надо выбираться. Где тут выход?

– Вот-вот, у лабораторной мышки точно такая же стартовая позиция, – подтвердил профессор. – Дверь или шлюз придется поискать.

Шейх напряг зрение, но видны были лишь очертания цистерн и силуэты попутчиков. Ругнувшись, он вынул из кармана старую добрую «зиппо», чиркнул колесиком, еще и еще раз. Наконец вырвался огонек пламени, озарил помещение.

Взгляд Шейха остановился на темных цистернах, которые были, оказывается, прозрачными. Внутри то ли висело, то ли плавало что-то человекообразное. Шейх мгновенно забыл, что искал дверь, и зашагал к цистернам, где отражался Лукавый и Марина, замершая в позе эмбриона. Зажигалка начала жечь палец – пришлось отпустить кремень.

Подойдя к ближайшей цистерне, Шейх снова щелкнул зажигалкой и отшатнулся: за прозрачной стенкой плавала оболочка насекомого, причем части тела были примерно как у людей: две руки, две ноги, головы нет. Хитиновые пластины, заменяющие ребра, сходятся в районе грудины, вместо мышц пресса – кольца. Руки (или лапы) согнуты, пальцы сжаты. Шейх пересчитал их: пять.

Что это? Здесь свершилось ритуальное убийство, после чего тела жертв поместили в формалин? Мансуров стал на цыпочки, чтобы рассмотреть место, где крепилась голова существа, но блики огня провалились в пустоту и отразились от внутренней поверхности… Оболочки? Доспеха?

– Что это? – голос Лукавого эхом прокатился по пустому залу.

Шейх пожал плечами и шагнул ко второй цистерне. Там тоже была оболочка – в полтора раза больше первой, руки массивные, пальцев три, ноги – будто птичьи, с когтями. Третья оболочка напоминала обезглавленного жука, только конечностей было четыре.

Зажигалка начала жечь палец, и Шейх закрыл ее. Снова зажег возле цистерн, расположенных параллельно земле. Это оказались полки, заваленные вытянутыми черными трубками, зеркальными овалами с зазубренными краями, кривыми клинками – кажется, из хитина… Это что, инопланетное оружие? Понимая, что рискует остаться без руки, Шейх потянулся к черным трубкам, но пальцы натолкнулись на прозрачную преграду. Мансуров ударил по ней с разворота – она выдержала.

Лукавый возопил:

– Прекратить! Это может быть опасно! Немедленно прекратить!

Не слушая его, Шейх прицелился из винтовки и выстрелил, но пуля срикошетила от преграды и впилась в стену. Пришлось возвращаться к оболочкам в формалине.

– Профессор, как думаешь, что это за парад уродов?

– Без понятия. Если бы они были одинаковыми, я предположил бы, что это доспехи, а так… Ведь определенно Ковчег строили существа одного вида. Хотя, кто знает… Ты, Шейх, лучше выход ищи.

– Ковчег, говоришь, – сказал Шейх задумчиво и взорвался: – Я не подписывался переться на долбаный корабль! Толку мне с того корабля?

Шейх схватил профессора за грудки и припечатал к контейнеру с оболочкой – несильно, только чтобы напугать. Потом толкнул еще раз, посильнее, отшвырнул на середину помещения, к Марине, навис над ним:

– Ты с самого начала все знал, гнида! И теперь из-за тебя я из обычной задницы попал в инопланетную. Если, конечно, ты не продолжаешь мне лапшу на уши вешать…

Лукавый коснулся разбитой губы и фыркнул:

– Заткнись. Все равно ты ничего мне не сделаешь, ты же не дурак. Подумай: если эта махина сумела создать Сектор, что будет, когда мы доберемся до капитанской рубки? Да мы всех нагнем! Правительства всех стран будут с нами считаться…

– С нами? Ну-ну. В капитанской рубке тебе очень обрадуются, а у меня пара патронов осталась, и все.

– Да нет там никого! Ковчег неуправляем, он, похоже, просто выполняет программу. Понимаешь ты? Иначе нас бы уже давно тю-тю. И нас, и Землю нашу…

Шейх вздохнул, ловя себя на мысли, что Лукавый его просчитал. Просчитал, что теперь попрется за ним полковник Мансуров хоть в пекло и будет прикрывать его задницу, поскольку деваться ему некуда. Главное – заманить тупого солдафона. И ведь повелся, как мальчишка повелся! Ничего. Надо попытаться переиграть Лукавого, когда случай подвернется.

– Лукавый, мы в одной упряжке. Если я сдохну, то ты, скорее всего, тоже. Вставай и девицу поднимай. Вот так. Теперь совместными усилиями давай искать выход.

Марину происходящее словно не касалось. Она смотрела перед собой и даже не моргала. Шейх помахал у нее перед глазами и вздохнул. Толку никакого. Но раз Лукавый ее тащит, значит, в этом есть смысл.

Не дождавшись, что Лукавый займется делом, Шейх принялся обходить емкости с оболочками неведомых тварей. Вот уж где выставка уродов! Некоторые экземпляры поражали воображение, например, вот этот, похожий на медведку с мощными руками-клешнями. Ног, похоже, не было. Шейх обошел контейнер сбоку, прислонился к нему лбом.

Этого не могло быть, но, вздрогнув, тварь поплыла к Мансурову. Тот шарахнулся, хватаясь за винтовку, и увидел, что в стене между цистернами начали разъезжаться створки. Замерли, открыв узкий лаз, – Шейх прикрыл глаза ладонью, защищаясь от солнца, – и с шипением сомкнулись.

– Выход! – возликовал Лукавый и бросился к створкам, волоча за руку Марину.

Наверное, тут были датчики движения, и когда Мансуров приблизился к двери на метр, створки разъехались. Помешкав с полминуты, Лукавый, не выпуская руки Марины, ступил в раскрывшийся проход.

Хотя небо затягивали тучи, свет резанул по глазам. Часто моргая, Шейх последовал за ним, шагнул на козырек и невольно отшатнулся: под ногами разверзалась бездна. Они стояли на вершине каменной башни, похожей на водонапорную.

Небольшую долину покрывал щетинистый ковер леса. Обычного зеленого леса! Вниз вела винтовая железная лестница – блестящая, не тронутая ржой. Перил не было, но это не пугало Марину. С улыбкой Джоконды она обозревала окрестности, ветер, дующий сверху вниз, шевелил ее рыжие кудряшки и прозрачные рукава туники.

Опустившись на колени возле края козырька, Шейх глянул вниз: башня стояла на высоком холме, значит, у лестницы ступеней триста – четыреста. Все равно приключение то еще. Хорошо, если у Лукавого нет акрофобии, – спускаться надо в любом случае.

Шейх прищурился. Отсюда просматривалась вся долина, и было видно, что горизонта нет. Есть только лесистое подобие гор, упирающееся в опрокинутое куполообразное небо. На другой стороне долины высилась вторая такая башня.

Пахло Землей. После всех диковинных ароматов долины змей, после несуществующего солнца и странных ландшафтов – Шейх вдруг моментально почувствовал себя… дома. Да, именно так – дома. Если быть более точным, то в Секторе. Облака, сосны, лес…

– Это Сектор, – уверенно сказала Марина. – Я чувствую.

И словно в ответ на ее слова из глубины чащи донесся рев хренозавра.

– Сектор или нет, но если мы не собираемся торчать здесь до скончания веков, нам придется пройти через лес, – сообщил Шейх. – На другой стороне долины – такая же башня. Это должен быть выход, значит, нам туда.

Лукавый закивал, попытался высмотреть башню, но не смог и покачал головой:

– Зрение подводит. Не вижу башню. Но ты прав, нам туда, хотя прежде надо спуститься, – профессор покосился на Марину, отодвинул ее от края козырька и спросил: – Марина, ты сможешь? Не испугаешься?

Шейх пощелкал пальцами перед ее лицом – никакой реакции, качнул головой, но промолчал. Вот как проснется в ней человек на полпути вниз, как запаникует, как сиганет вниз! И все. И ведь даже веревки для страховки нет! И сделать ее не из чего, все нужное. Разве что тунику порвать на лоскуты. Да и не спасет это. Придется за ручку на лестнице ее держать.

– Ну что, спускаемся? – спросил Шейх. – Я первый, Марина в середине, ты замыкаешь.

Ступени, видимо, создавались под существ чуть больше человека, но лестницу преодолели без проблем – спасибо Марине, что вела себя осторожно. Уже внизу, на вершине холма, Лукавый долго скрипел, потирая колени.

У подножия, метрах в ста от башни, начинался лес. Судя по рычанию, уханью и подвыванию, а также сосредоточенному чавканью, в нем прямо-таки кипела жизнь.

– Я пойду первым, – сказал Мансуров.

Внизу был молодой подлесок, за которым начинался лес. Обычный подмосковный лес. Средняя полоса. Конец лета – начало осени. Кусты и деревья, копошение ночных зверьков, мельтешение летучих мышей. И до боли знакомое шевеление волосков на затылке – организм чувствовал опасность. Нет, это были не сверхспособности, приобретенные в Секторе. Просто старый добрый боевой опыт…

Предчувствия не обманули Мансурова.

Первую чупакабру Шейх подстрелил из «стечкина» влет. Вторая успела допрыгнуть до ноги – и тут же этой ногой огребла по уродливой физиономии. Еще одна успела впиться в плечо профессору, но пока тот орал – скорее от испуга, чем от боли, – Шейх отоварил ее рукояткой. Марина увернулась от одной чупакабры и пинком отшвырнула вторую. Здорово, если она и дальше будет так себя вести.

Мансуров расстрелял всех трех одиночными выстрелами – патроны следовало экономить, их осталось не больше тридцати.

– Я же говорила – Сектор, – выдохнула Марина. – Чупакабры. Впереди – «микроволновка».

– Они самые… – подтвердил Лукавый, осматривая плечо. Он отделался порванной одеждой и легким испугом. – Ничего не понимаю…

– Двигаемся дальше, – приказал Шейх. – Не отставать!

Они шли сквозь джунгли ко второй башне. Ту не было видно за сплетением ветвей, но Шейх чувствовал ее спиной. Мало того, она влекла к себе. Или это он просто устал шариться по джунглям, устал ожидать нож в спину и следить за полусумасшедшей девчонкой, думать, как решить неразрешимую задачу, выиграть и помочь Тамиле… А еще ощущение чужака стало отчетливее: кто-то точно следил за ними. Предчувствие помогло среагировать, когда чуть не на голову спрыгнул шестилапый волк, на которого пришлось извести четыре патрона. Еще через пять минут Марина обвела их вокруг поляны, где, по словам девушки, находилась «бродила». Нападения ларв удалось избежать чудом.

Каждый шаг давался с трудом. Каждая секунда грозила смертью. Каждое дерево, каждый куст, каждая травинка дышала опасностью. Безобидный мох под ногами моментально сменялся смертельной плесенью. Обычные камни покрывал жгучий лишайник. И – фоном, постоянно, – где-то кто-то кого-то жрал.

Верещание голодных вырвиглоток преследовало отряд. Вот от них точно не отбиться. Шейх с сожалением вспомнил оболочки в контейнерах. Ему бы такую броню!

Все держались из последних сил. Шейху так трудно не давался ни один переход. Даже в горах Афгана. Даже в окрестностях Московского моря. Лес был запредельно враждебен.

Внезапно лес закончился вырубкой, вдоль которой из земли торчали трехметровые столбы, больше напоминающие маяки. Их квадратные вершины с отверстиями медленно вращались.

Когда переступили полосу вырубки и углубились в осинник, ощущение опасности схлынуло, зато навалилась усталость.

– Не могу больше… – проговорила Марина и села, прижав колени к груди.

Профессор горестно вздохнул и потер правое колено.

Шейх глянул в осинник, перемежаемый березами, и под сердцем защемило. Россия. Родина! Кто-то будто нашептывал на ухо: тут безопасно, отдохни. Только он решил расслабиться, как из леса, откуда они пришли, потянуло сероводородом.

Шейх помнил этот запах. Вырвиглотки чуть не погубили его отряд, когда он собирался штурмовать лагерь Астрахана-младшего. Тогда их спас огнемет проводника Хоббита. Здесь огнемета нет, так что если вырвиглотки нападут, проще застрелиться.

Зашевелились молодые сосны, мелькнули верткие тела вырвиглоток. Шейху почудилось, что он видел бусины их алчных глаз. Вскочив, он прицелился в кусты:

– Вырвиглотки! Хана!

Лукавый вынул свой пистолетик и тоже прицелился. Глаза его блестели ненавистью, ноздри раздувались – его собирались остановить в километре от цели, и кто – зверье!

Марина сидела безучастно.

Появились первые вырвиглотки, столпились на вырубке, возмущенно загукали и повернули назад, только хвосты замелькали. Огромная стая была, штук сорок.

– Это неправильно, – прохрипел Лукавый, опуская пистолет. – Так не бывает. Слишком много всего. У чупакабр обычно ареал обитания не пересекается с вырвиглотками. Ларвы не живут в лесу, они предпочитают болота. Искажения… тут все сложно, но обычно между ними есть некая минимальная дистанция. А тут… винегрет из всего. Одновременно и практически рядом. Сколько мы прошли? Километр? Полтора? А сколько раз нас пытались сожрать? Так не бывает. Это не Сектор.

– Я, кажется, понимаю, где мы, – сказал Шейх. Понимание это пришло к нему само, из богатого жизненного опыта. Оно было простым и логичным. – Это не Сектор. Это киллхаус.

– Что-что?

– Киллхаус. Тренировочная площадка. Небольшой изолированный участок, где собраны все опасности потенциальной зоны военных действий. Испытательно-тренировочный полигон. А уроды в формалине – тренировочные костюмы. Здесь – зона отдыха, ну а башни – излучатели, они зверье отпугивают.

– Полигон? – задумчиво повторил Астрахан. – Но полигон для кого?

– Для тех, кому предстоит воевать в Секторе. Мы в центре подготовки группы вторжения!

– Логично… – проворчал профессор. – Черт возьми, это многое объясняет! Значит, инкубатор где-то рядом.

– Какой еще инкубатор?

Лукавый замолчал.

– Что такое инкубатор? – спросила Марина. – Инкубатор для кого?

– Ну?! – Шейх шагнул к нему. – Говори!

– Для хамелеонов… – выдавил зажатый в угол Лукавый. – Я давно предполагал, что метаморфы – искусственные существа. Слишком много в них… неестественного. Слишком пластичны, слишком живучи, слишком универсальны. Опять-таки железа…

– Что – железа?

– Она… как батарейка в игрушке. Элемент питания. Совершенно инородный. Такое не могло появиться в ходе эволюции. Поэтому мы и предположили, что хамелеоны – это что-то вроде биороботов… или клонов… искусственно выращенных в инкубаторе.

– Так, – сказал Шейх мрачно. – И что еще есть в этом инкубаторе?

– Откуда я знаю? – попытался съехать Астрахан, но полковник не намеревался отступать.

– Что еще есть в инкубаторе? – повторил Шейх. – Центр управления? Источник желез? Синтезатор биотина? Это туда мы идем?

– Да, – сознался Лукавый. – Скорее всего, да. По моим предположениям, в инкубаторе хамелеонам вживляют не только биотиновую железу, но и некий дистанционный способ управления… Который нас и интересует.

Шейх не стал расспрашивать дальше – все равно соврет, старый хрыч. Как бы ни хотелось ему вышибить мозги, профессор был пока нужен. Шейх не верил ни единому его слову. Такой паук всегда думает только о себе, все остальные для него – пешки в большой игре, марионетки на ниточках. Но профессор действительно очень много знал. И очень неохотно делился информацией. Выдавал, что называется, в час по чайной ложке.

И только благодаря этому старый хрыч был все еще жив.

«Убью гада, – решил про себя (в который раз!) Мансуров. – Как только пойму, что к чему, отправлю мерзавца на тот свет. А с вторжением хамелеонов мы уж как-нибудь разберемся. И с инкубатором тоже. Корабль это или иная планета – а доставить сюда небольшую, мегатонн на пять, ядерную бомбу не составит труда… Это на случай, если самому рулить не получится».

– Ну так что, полковник? – осмелел Лукавый от молчания Мансурова. – Будем выбираться из этого… киллхауса?

Шейх встал, потянулся и указал вперед:

– Если комната, откуда мы вышли, была стартом тренировочного маршрута, то финиш во второй башне. Новобранца всегда надо прогнать через максимум препятствий, иначе полоса теряет всякий смысл. Цель любого армейского сержанта в учебке – загнать солдата в задницу и посмотреть, как он будет выбираться. А теперь это предстоит нам…

Глава 8

Данила поднялся первым и первым же ступил на отполированный металл постамента. От похожего на медь покрытия, красноватого и блестящего, отражался свет звезд. Здесь было темнее, чем внизу. По крайней мере, Данила не мог различить, что впереди, метрах в ста. За ним, пыхтя, топал Картограф. Преодолев последнюю ступеньку, он уперся руками в бедра, задышал часто и тяжело, а потом, когда дыхание восстановилось, бородач «залип». Рядом неподвижно стоял Маугли – то ли тоже завис, как Картограф, то ли растерялся, придавленный величием этого места. Последним взобрался Рэмбо и шумно почесал в затылке.

Здесь было не просто неуютно – пугающе. Казалось, что вот-вот поскользнешься и загремишь вниз, хотя покрытие не было скользким… От близости космоса кружилась голова. Можно было позабыть, что ты под куполом, нет – ты летишь на медном зеркале сквозь темноту. Ни запахов, ни ветра, ни звуков, потому что твои спутники тоже затаили дыхание.

Впереди, неясные, как сквозь завесу неплотного тумана, проступали очертания невысоких сооружений.

Данила пошел вперед, не оглядываясь на спутников. Сердце его частило, руки подрагивали, а мысли были самые панические: «Первый контакт… надо же, они существуют… блин, я правда на корабле инопланетян, на Ковчеге!..»

Он остановился, пройдя метров пятьдесят, до боли в глазах всмотрелся, но так и не смог понять, что это. Кажется, все-таки здания, метра четыре-пять в высоту, не больше. Данила двинулся дальше, спиной чувствуя спутников – никто не решился его обогнать, никто не поспешил вперед, а главное, все по-прежнему молчали.

Вопреки ожиданиям, строения были не пирамидами и не зиккуратами, а медными плитами. Стояли они через каждые полтора метра вокруг купола мутного стекла.

Ритуальное сооружение?

Когда Данила был метрах в двух от плит, на них вспыхнули знаки чужого языка. Предупреждения? Летопись?

– На каждой – одно и то же, – сказал Рэмбо и, обогнав Данилу, подошел вплотную к ближайшей плите. – Погодите, я попробую прочитать.

Он углубился в изучение знаков, а остальные сгрудились за спиной филолога, стараясь не мешать ему. Купол мутного стекла с пятиэтажное здание высотой притягивал взгляды. Внутри него будто клубился дым. Строение казалось герметичным, из него тянуло чуждостью и смертью.

Смерть витала в воздухе, холодя спину. Данила всматривался в стекло, и ему чудились призрачные тени – неупокоенные духи погибших пришельцев. А что, если чужаков убил кто-то еще более ужасный? И именно он, уставший от одиночества, наблюдает сейчас за незваными гостями и решает: прихлопнуть их или пусть живут?

– Кажется… Сейчас, – нарушил торжественное молчание Рэмбо. Его голос долго метался в пространстве. – Очень простые формулировки, будто разговорная речь. Наверное, чтобы все понимали. Слушайте!

И Рэмбо принялся сбивчиво, оговариваясь и поправляя себя, читать на языке змееглазых: «Я, последний, пишу к вам. Здесь лежит Мать. Здесь лежат лучшие. Если ты пришел, Рой возрожден. Если ты пришел, мы близко к новому дому… вот тут непонятные символы – чье-то имя. Вот этот кто-то поможет. Живи долго, славь Мать. Оберегай ее. Знай историю Роя. Храни мир в Рое, пусть, э-э… воин? Пусть солдат остается солдатом, рабочий – рабочим, а Мать – да пребудет одна. Мы, твое, э-з… прошлое? Мы… да! – твои предки, не уберегли свой Рой, Великая Боль сгубила Мать и всех нас. Мы оживем в тебе. Иди, поклонись павшей Матери, почти нашу память. Рой несет счастье!»

– Не понял! – изумился Данила. – Этот купол – кладбище? Они все умерли?

– Похоже, что да. А последние достраивали это… Хоть бы пояснили, от чего умерли. Но тут больше ничего не написано, а летопись ты видел, она на дугах купола.

– Зайдем внутрь и посмотрим, – предложил Картограф. – Какая бы болезнь их ни убила – это было очень давно. И мы все равно здесь. И вряд ли они были людьми, если это некий «рой».

После чего все уставились на Данилу, и он пожал плечами:

– Все сходится. У них кастовое общество с четкой иерархией – вспомните роботов… Но подумайте: вдруг это криогенные камеры? Мы их разбудим, и они ка-ак ломанутся…

– Дохлые они, – настаивал на своем Рэмбо.

– Зайдем, – наконец согласился Данила. – Провалилась их экспансия, они даже до Земли не долетели.

– Вы уверены? – Картограф поскреб отросшую бороду и качнул головой. – Во-первых, Сектор и Ковчег связаны аналогом пространственного шлюза… То есть трубы-переходника – но не из металла или резины, а силового, на основе полей. Черный смерч – как наконечник на конце переходника. Здесь один его конец, а смерч и Глубь – другой. То есть проход на Землю уже пробит, хотя Ковчег пока где-то далеко от нее, в межзвездном пространстве.

– Не совсем все сходится, – сказал Астрахан. – Те, кто употреблял биотин, начали меняться, но они остались людьми, сохранили сознание людей, я видел таких. Они неопасны для человечества. Ковчег летит к Земле, но все интервенты мертвы… Кто же тогда создал Сектор? И где этот создатель?

Рэмбо слушал его и хмурился, скребя шрамы на лице. Картограф топтался рядом и пыхтел. Маугли взрослыми разговорами не интересовался, он зевал. Наконец волосатый наемник заговорил:

– Ответов нет, одни предположения. Вторжение начал Ковчег, он работает по программе. Кто знает, вдруг за тысячелетия одиночества он… гм, осознал себя? Понимаю, звучит бредово, но после всего этого я поверю даже в Зевса с молниями в кобуре.

Картограф полюбопытствовал:

– И что он собирается возрождать? А главное – как? Генматериал – это же просто клетки с ДНК. Они безмозглые. Ну, как объяснить… Ну вот есть биотин, он во мне и в мальчике – и что? Мы – это мы, мы даже выносливей людей! Выходит, Ковчег нас совершенствует, не желая того! Так в чем проблема, в чем опасность? Я не понимаю смысла такой экспансии, если мы продолжаем осознавать себя людьми!

Рэмбо покачал головой:

– В летописи говорилось про новую Мать. Про возрождение Роя. Сдается мне, возродиться он должен именно на Земле. Где-то тут хранятся личинки или что-то типа того. Где – не написано.

Картограф всплеснул руками:

– Как?! Никакая программа или биотиновые инъекции не воссоздадут внутри человечества их потерянную, умершую культуру, не перестроят нашу цивилизацию! Экспансия провалилась, поймите вы наконец!

В спор вступил Данила:

– Они должны были предвидеть такую ситуацию. Вдруг вместе с генматериалом пришельцев внедряется некая программа? Вдруг, когда поступит сигнал «убей», люди сойдут с ума и начнется бойня? Даже если пришельцы мертвы, жив мой отец. Он поперся сюда с вполне определенной целью – подчинить наполовину разумный Ковчег и возглавить вторжение. И его надо остановить!

Рэмбо выругался и сказал:

– Мне он с самого начала не нравился. Надо было его пристрелить. Где теперь его искать?

– Не знаю. Нужно больше информации, – решил Данила. – Найдем конец летописи или отыщем библиотеку. Есть же у этих… этой цивилизации библиотеки, в конце концов? Хоть какие-то аналоги… Я хочу знать больше, чем мой отец, потому что с аналитикой у меня хуже. Потому что информация в любом мире – самое ценное.

– Если это корабль, – поддержал его Картограф и, сморщившись, будто от сильной боли, потер висок, – нужно знать, что ломать и взрывать. Лучше, конечно, не взрывать – умирать-то среди звезд не хочется…

Между медными плитами Данила прошел к куполу. Никакого входа видно не было – пришлось двигаться по периметру. Астрахан дотронулся до купола кончиками пальцев – поверхность оказалась шероховатой, без выемок или стыков.

Вход нашелся с другой стороны: изящная арка, чуть утопленная в стекле и окантованная темным золотом. Под ней лежала знакомая уже металлическая «монета» с глазом на середине.

– Картограф, – позвал Данила, – попробуй, как в прошлый раз. Приложи руку. Боюсь, меня не пустит.

Картограф пожал плечами и проговорил:

– Маугли, попробуй ты? Ты ведь тоже в некотором смысле дитя Сектора.

Мальчишка вскинул брови и покосился на Данилу; тот ободряюще кивнул, и Маугли принялся шарить по пластине. Когда «монета» вспыхнула красноватым, ихтиандр отшатнулся. Были бы уши – прижал к голове.

– Приглашают зайти, – заметил Картограф. – Кто первый?

– Я, – Данила поднял автомат. – Вдруг не все умерли?..

* * *

Последний рывок через тренировочную площадку дался Шейху ценой неимоверных усилий. Так тяжело не было даже в Уганде… Твари Сектора, то ли специально завезенные в киллхаус, то ли выращенные здесь, словно с ума сошли. Они атаковали волнами, набрасывались с ветвей деревьев, выпрыгивали из-под кустов, сыпались с искусственного неба. Патроны в «стечкине» давно закончились, нож остался между спинных пластин шестилапа, так что отмахиваться приходилось сооруженным на скорую руку факелом…

Но все-таки они прорвались к огромной серой башне с винтовой лестницей. И отделались сравнительно малой кровью: у Шейха было порвано плечо, но несильно, Лукавому пару раз досталось по голове, а Марину твари вообще не тронули.

По лестнице поднимались из последних сил, но никто не жаловался. Шейх ловил себя на мысли, что нет более переменчивого понятия, чем «последние силы». Казалось, еще ступенька – и все, но силы, которым, вроде, проходил конец, снова и снова откуда-то брались. Даже Лукавый пыхтел молча, не жаловался.

Проход в башню открылся, едва ступили на козырек.

Внутренне сжавшись в ожидании неминуемого как-бы-похмелья со всеми его болезненными атрибутами, Шейх швырнул Лукавого в портал. Марина рыбкой нырнула следом, а потом шагнул и сам Мансуров.

Ожидаемого похмелья не было. Вообще ничего не было. Как монтажная склейка в кино. Мигнул, и реальность поменялась.

Шейх лежал на полу, упираясь раненым плечом во что-то твердое. Все вокруг заливал желтоватый рассеянный свет. Осторожно, все еще ожидая вспышки боли, Мансуров поднял голову и огляделся.

Медотсек. Даже на инопланетном корабле его ни с чем не спутаешь. Твердое нечто, в которое Шейх врезался, вывалившись из телепорта, было саркофагом размером чуть больше гроба. Саркофаг плавал в емкости с белесым раствором, внутрь убегали гофрированные шланги. Таких устройств в отсеке было с полдюжины. Все пространство между ними занимали прозрачные шкафы с бутылями, колбами и пробирками. С потолка свисало сложное устройство, похожее на гибрид прожектора с операционной машиной. Сейчас прожектор был выключен, но если напрячь воображение, можно было представить, как загораются мощные лампы, а острые металлические инструменты начинают сами резать, шить, штопать израненного бойца, прошедшего лабиринт псевдо-Сектора.

Логично, черт побери! Куда еще отправлять испытуемого после лабиринта смерти, как не в лазарет?

Помимо саркофагов и шкафов с препаратами в отсеке имелись три двери, украшенные пиктограммами.

– Потрясающе! – проговорил Лукавый, поглаживая рукой ближайший саркофаг. – Просто уму непостижимо! Какой уровень технологии! Вы представляете, какой будет прорыв в медицине, если мы освоим хотя бы десять процентов того, что умеют эти пришельцы?! Что там биотин, это же полностью автоматическая операционная! А препараты! Какой массив знаний!

– Это не для людей, – отстраненно сказала Марина. На нее оборудование медотсека вообще не произвело впечатления.

– Технология есть технология, и не важно, откуда она появилась. Контроль за технологией – это ключ…

– Короче, профессор! – оборвал его Мансуров. – Куда идти дальше? Где этот долбаный инкубатор?

Профессор Астрахан растерянно поглядел по сторонам.

– Ну, судя по логике создателей Ковчега, инкубатор должен быть где-то рядом… – пробормотал он. – Но я не ваш филолог-любитель Рэмбо, читать надписи на этом языке не умею. Попробуем мыслить логически. Нам… сюда!

Шейху было все равно, куда идти. Он был готов следовать за Лукавым до тех пор, пока тот шел к разгадке тайны биотина. И даже на амбиции профессора Шейху было в общем-то наплевать. Любая амбиция теряет смысл, если ее носителю вовремя свернуть шею… Поэтому Мансуров, взяв под локоть Марину, двинулся за Астраханом.

Выбранный профессором дверной проем вел в длинный и полутемный коридор с мягкими, чуть теплыми стенами. Пахло почему-то корицей и еще какими-то специями. Хотя пыли не было, у Мансурова появилось ощущение, что этим коридором давно никто не ходил. Есть в заброшенных помещениях некая аура запустения, что ли…

В конце коридора их ждал портал: арка и металлическая плита.

Пиктограмма на ней изображала нечто, похожее на кресло, окруженное замысловатым орнаментом.

– Инкубатор? – спросил Мансуров.

– Сейчас узнаем, – пожал плечами профессор и толкнул Марину в круг, не выпуская ее руки. Девушка коснулась металлической пластины, и портал активировался. Шейх шагнул туда раньше Лукавого, подозревая, что тот может кинуть утратившего актуальность партнера.

В лицо пахнуло затхлым воздухом.

Шейх очутился в полутемном зале, даже, скорее, пещере, и ощутил себя проглоченным гигантским монстром: пещера напоминала внутренность желудка. По стене, у которой стояли незваные гости, тянулись кабели, похожие на вспухшие вены. Шейх тронул стену – она была все из того же материала, похожего на резину. Только сейчас Мансуров понял, почему, по сути, резина издали смотрится как переплетение мышечных волокон: верхний слой материала прозрачен, а под ним – то ли в самом деле волокна, то ли рисунок.

Из стены торчали каменные «пальцы», как те, в долине, где проводился Ритуал. Такие же камни тянулись в центр помещения. Потолок его терялся в полумраке, пол же напоминал ороговевшую ткань.

Кабели, закрученные узлами, слабо пульсировали. При появлении людей они начали наливаться болезненно-зеленым светом, постепенно озаряя огромный зал призрачным, как свечение гнилушек, сиянием.

Лукавый уверенно двинулся вперед, волоча Марину следом. Она шла, будто на поводке. Шейх замыкал, поминутно оглядываясь. Тут был кто-то еще: кто-то сильный и могущественный. Он следил и ждал. И ведь если нападет кто, обороняться нечем, разве что потухшим факелом отмахиваться…

Как и в долине, в центре «пещеры» столбы стояли теснее. Теперь Шейх рассмотрел их как следует и сделал вывод, что это не изваяния, а искусственные сооружения. Остановившись, он постучал по «пальцу» – звук был гулкий, словно внутри – пустота.

Замечательно. Просто чудесно! Больше всего ему не нравились трещины, которые начинались возле пола, трижды овивали камень по спирали и заканчивались на его вершине. Не трещина это и не простое углубление – «пальцы» так открываются, и если они откроются…

– Полковник! – позвал Лукавый.

Шейх зашагал на голос, обогнул несколько столбов и замер.

В центре зала, на ороговевшем постаменте, оплетенном трубками, будто артериями, стоял кокон, похожий по форме на кофейное зерно, – если бывают зерна в рост человека.

– Нам сюда, – сказала Марина заупокойным голосом.

Она шагнула вперед, не обращая внимания ни на что вокруг. Ее тянуло к кокону. Девушка не вполне контролировала свои движения, ступая плавно и мягко, – было что-то неестественное в ее походке, осанке, манере говорить…

Шейх собрался было ее остановить, но тут кокон отозвался на приближение Марины. Сначала раздался протяжный скрип, а потом – чуть влажное чмоканье, и кокон начал раскрываться.

Половинки «кофейного зерна» разъехались в стороны, и из глубины его поднялась странная конструкция, похожая на… ну да, точно. На кресло. Или на трон.

В изголовье трона мерцала и переливалась пурпуром странная штуковина, смахивающая на медузу, подлокотники и ножки украшали браслеты, а по всему периметру торчали загнутые шипы, направленные остриями внутрь.

– Централь! – выдохнул Лукавый возбужденно. – Это Центр Управления! Других вариантов быть не может!

Кокон раскрылся полностью, и Шейх согласился с умозаключением профессора: оно действительно напоминало некий гибрид штурвала с пунктом для сдачи крови и прочих жидкостей организма. Шейх представил себе, как все шипы вопьются в тело, и содрогнулся.

– Мне кажется, это не для людей, – заметил Мансуров.

– Разумеется, не для людей! – всплеснул руками Лукавый. – Поэтому первой в него сядет Мариночка. Правда, девочка моя?

«Вот подлюка! – подумал Шейх. – Решил сначала на девчонке проверить. Если ее не убьет, он сядет сам». Мансуров, оглушенный величием зала, все же не утратил способности мыслить. Его насторожило, что возле кресла нет ни штурвала, ни панели управления, ни подобия клавиатуры. Как без них управлять кораблем?

Марина уже шла вперед, глядя на кресло, как кролик на удава; лицо ее стало отрешенным.

Шейх чутко следил за профессором. Больше всего он опасался, что Лукавый его прирежет, когда добьется своего. О поведении девчонки он не думал, принимал его как данность и просто наблюдал. Зомби. Лунатик. Не человек, это точно.

И вдруг движения девушки утратили плавность, она вздрогнула и глянула на Шейха. Из ее глаз плеснуло отчаяньем. Таким отчаяньем, что мороз продрал по спине. Похожий взгляд Алан видел у молодого солдата, который пытался затолкать внутренности в развороченный живот: «Помоги мне! Не бросай!!!»

По щекам девушки скатились две слезы, она приоткрыла губы, словно хотела что-то сказать или попросить о помощи. Мгновение – и она снова лунатик, кролик, загипнотизированный удавом.

От кресла ее отделяла пара шагов.

* * *

Когда Данила попал внутрь купола, стало ясно: все пришельцы умерли. Здесь остро пахло химией – Маугли, не привыкший к таким запахам, чихнул. Эхо прокатилось по помещению и растаяло.

Данила невольно вздрогнул – ему показалось, что чуждый звук пробудит хозяев сонного царства, но ничего не произошло. От стен купола к центру тянулись ряды плоских металлических плит, где в позе эмбрионов, но – запрокинув головы, покоились чужаки. Ближе к центру плиты стояли друг на друге, ярусами. Света, излучаемого непрозрачными стенами купола, хватало, чтобы убедиться: пришельцы мертвы, хотя и целы. Наверное, их тут законсервировали. Интересно, сколько их? Сотен пять – точно. Может, и больше…

Подавляя тошноту, Данила покосился на ближайшего пришельца, потом на второго. Почти как люди, точнее, как люди из видения в «темпоралке»: слишком длинные стопы, руки и кисти. Лица напоминают собачьи или павианьи морды: вытянутые, выдающиеся вперед челюсти, приплюснутые носы ноздрями наружу, мощные надбровные дуги. Руки скрещены на груди.

Все – нагие, все – неясного пола. Половые органы прикрыты кожаными складками, а сосков и вовсе нет, не то что грудей. Те, которых Данила видел в «темпоралке», были двуполыми, эти же – гермафродитами. Или просто особями, не предназначенными для размножения. Это же – Рой? Есть солдаты, есть рабочие, есть няньки, есть трутни. И Мать.

Чем ближе к центру, тем меньше оставалось сходства пришельцев с людьми. Теперь они напоминали человекообразных богомолов, только с пальцами на руках и ногах. На трехъярусных плитах, окруживших центр, лежали крупные твари с мощными руками и головогрудью, они напоминали рейд-босса роботов, а вот в центре…

Данила нагнулся, пролезая между плит, и замер, пораженный.

Мать лежала в углублении, похожем на металлическую ванну, окруженная своими верными вассалами.

Если простые особи были антропоморфны, то породившее их чудовище не имело с человеком ничего общего.

Она лежала в той же позе, что и остальные, – поджав конечности и запрокинув голову. На этом сходство с людьми заканчивалось. Мать была огромная – метра три или, может быть, четыре, массивная, с вытянутым вперед черепом, мощными не челюстями даже – жвалами. Передние лапы заканчивались когтями, задние, похоже, гнулись коленками назад.

Чудовище усмехалось клыкастой пастью. Данила подошел ближе, обогнул могилу. Нет, это не человек и даже не млекопитающее. Сегментированное брюшко, яйцеклад, гребень вдоль черепа…

– Ого! – услышал Данила Рэмбо. – Если у них такая мама, какие же у них отцы?

– Обычные, – отозвался Картограф, – на людей похожие. Вон один, сразу видно – самец…

Рэмбо прохаживался между могилами, рассматривал мертвых инопланетян, косился на Мать, искал записи. Маугли замер в проходе, не решаясь подойти. Картограф остановился у могилы матки – то есть Матери, – покачал головой:

– Хорошо, что они умерли. Я не люблю войн, а с этими драться было бы противно. Вообще у меня небогатый опыт драк…

– Помолчи! – поморщился Данила. – Как-никак, ты на кладбище. Прояви хоть немного почтительности к мертвым уродам. Так… Есть идеи, почему все, кроме матки, похожи на людей?

И тут же он осознал, что идеи есть у него самого. Точнее, одна идея. Очень неуютная, потому что похожа на правду.

Существа, принадлежащие к одному виду, не похожи друг на друга.

Двери Ковчега реагируют на Картографа так, будто он – хозяин.

Картограф – человек, но его покусал хамелеон, оставил в нем часть генетического материала, когда Сектор только появился. Сектор, а точнее, Глубь и черный силовой смерч, – это шлюз-переходник сюда.

Что все это значит?

Что хозяева Ковчега, скорее всего, хамелеоны. Данила даже вспомнил термин – биоморфы. Матка, видимо, обладала постоянным обликом, а рядовые особи могли менять его в зависимости от найденного генотипа.

Есть способ проверить.

Здесь были законсервированы трупы, но сейчас герметичность отсека нарушена, и скоро твари начнут гнить. Данила вытащил нож, шагнул к ближайшему телу. Клинок вошел легко – у существа не было ни костей, ни плотных мышц, как в хамелеоне.

– Что ты делаешь? – изумился Картограф.

– Это – хамелеоны, – догадался Рэмбо, – да? Существа с изменчивым внешним обликом?

Данила вскрыл грудину. Труп действительно не испортился. Сочилась серым соединительная ткань – плоть хамелеона. Еще надрез, и еще. Опыт не подвел: вскоре обнаружилось то, что ожидал увидеть Астрахан, – железа.

Обычная хамелеонья железа, может, чуть побольше размером. Источник биотина и благополучия России, а также – долголетия ее правителей.

– Вот вам и ответ, – сказал Данила. – Почти на все наши вопросы. В тех, кто принимал биотин, теперь спит чужая сила. Спит и ждет сигнала, который собирается дать мой отец. Надо спешить!

Глава 9

Они вышли из могильника с тяжелым чувством: Данила понимал, что угроза куда страшнее, чем он может предположить. Что враги Сектора – гербовцы – правы в своем желании его ограничить. Еще лучше было бы скинуть на Могилевский ядерную бомбу.

Только вот правительство России на это никогда не пойдет. Более того, на это уже не пойдет ни одно правительство – все сидят на биотине, все – не более люди, чем Рома Чуб, погибший, кажется, целую вечность назад. Данила вспомнил, насколько неожиданным было то, что человек с памятью, вполне вменяемый парень, оказался хамелеоном с серой соединительной тканью вместо мышц.

Ромка сам не подозревал о том, что он – хамелеон.

Президент, премьер, все министры, да что там – весь список Forbes – тоже не знают об истинной своей сущности.

Если папаша доберется до капитанской рубки, или что оно такое, если даст сигнал хамелеоно-людям… Ему, наверное, все равно, кем править: людьми или пришельцами.

Марина чувствовала ловушки и хамелеонов, Картографа корабль принимает за своего. Не часть ли это экспансии?

И сам Данила после первого, неудачного, визита в Глубь, после психологического «схруста» с Генкой, начал чувствовать хамелеонов, их эмоции и намерения. Родственные души, не иначе…

Данила думал над этим, пока спускались с рукотворного плато по лестнице, – это оказалось еще страшнее, чем подниматься, ноги дрожали, колени подгибались от непривычной нагрузки, Маугли за последние часы растерял подростковую наглость и превратился в обычного перепуганного ребенка, а вот Картограф по-прежнему болтал. К счастью, Данила шел первым и не слышал слов, только монотонный бубнеж…

Наконец спустились. Обратный путь был утомительным, как дурной сон. Данила уже мечтал выбраться из-под рассеянного взгляда космоса в почти уютные коридоры Ковчега. Картограф попытался завязать диалог, но никто не ответил взаимностью, и бородач, обидевшись и надувшись, замолчал.

Остановились возле самого купола. Рэмбо попытался изучить письмена на медных пластинах и разочарованно пожал плечами:

– Бесполезно. Здесь эпизод истории другой планеты – какие-то династии, войны между Роями, новая Мать, улетевшая искать новый дом, трутень-предатель… Не представляю, откуда начинать читать. И где заканчивать – тоже не представляю. Сюда бы настоящих ученых, а не меня! Я все позабыл.

– Здесь бы и Прянин не разобрался, а он умный был, – возразил Данила. – Идем, нам еще отца и Шейха догнать надо.

Рэмбо усмехнулся, отчего шрамы на его лице собрались морщинками:

– Зря я все-таки его не допросил. И жаль, что Шейху сказать не успел. Не знаю, Данила, что вы не поделили, а нормальный он мужик. Армейский, конечно, до спинного мозга, но нормальный.

– Ты с ним не воевал.

– Я как раз с ним воевал. В смысле, работал. И много. Ничего, нормально, своих не бросает.

– Не бросает, а подставляет, и хватит об этом. Шейх меня не интересует. Будет мешать – убью. Не будет… там посмотрим, в общем. Меня интересует два человека: отец и Марина. Марину я, вроде как, обязан выручить, а папу спрошу. Потому что не может он ничего хорошего ни для кого сделать. Зато уверен, что много чего знает о свойствах биотина.

– Обратного пути из-под этого купола нет, – напомнил Картограф. – Я не видел портала на входе. Куда идти? Где догонять?

Повисло нехорошее молчание. Все переваривали информацию и прикидывали, понравится ли им вечность в компании нечеловеческих мертвецов.

– Пойдем по краю, – решил Данила, – поищем другой выход.

Картограф послушался, но решил высказать наболевшее. Он плелся рядом с Данилой, старательно отворачивающимся от огромного окна в ничто, и бухтел:

– Не пойму, зачем я с вами поперся? Ну ладно, тайна Глуби, ладно, обстоятельства. Мог бы остаться в Секторе, я там – уважаемый человек, меня там ценят все, до последней ларвы, до самой паршивой чупакабры. Каждый проводник меня ценит, каждый охотник, а тут? Тут я – никто. Стрелять толком не умею, никогда не приходилось, следопыт из меня аховый, ученый – тем более, хотя основы методологии и анализа для всех наук одинаковы. В принципе, будь у меня немного больше времени, я, как и Рэмбо, мог бы прийти к мысли о фонетическом письме туземных народов. Уж интеллектуальный уровень у меня всяко выше. Но всю жизнь меня не ценят. Я рассказывал? Один раз были мы в экспедиции…

– Заткнись, пожалуйста, – попросил Данила. – Лучше дверь высматривай.

Картограф таки заткнулся – «завис». Данила раньше относился к такой реакции со снисхождением, теперь же напряженно следил за товарищем.

Астрахана догнал Маугли, пошел рядом. Мальчишка долго молчал, сопел, наконец решился:

– Говорящего жалко.

– Жалко, – согласился Данила, косясь на Картографа, похожего на зомби.

Каково пацану? Для него Доцент был старшим другом, авторитетом, практически – отцом. Мальчишка его слушался и берег, мальчишка ради него покинул родное племя. В сущности, у Маугли никого не было, кроме Прянина, и сейчас пацан пытался «прилепиться» к Даниле, почувствовать поддержу. А Данила не мог дать ему ничего, кроме дружбы и сочувствия, быть может.

– Говорящий совсем ушел? Его не будет нигде?

– Не знаю, – ответил Данила, – об этом никто не знает точно. Некоторые верят, что умершие уходят в другой мир. Вроде как мы – сюда.

– Мы умерли?

– Нет, Маугли, мы – живые, и мы со всем разберемся. Сказал бы, что отомстим за Говорящего, но это не совсем так. Мы мир спасем, понимаешь?

– Всех?

– Ну, всех – не всех, а хороших спасем. Только придется для этого немного поработать… Ладно, идем. Впереди дверь, почему молчим, Картограф?

Как и предполагал Астрахан, Картограф не ответил и вообще никак не отреагировал.

– Двери! – воскликнул Маугли. – Туда?

Дождавшись одобрительного кивка Данилы, он приложил руку к пластине.

В портал Астрахан шагнул первым и оказался в коридоре, сделанном не из железа, а из некоего подобия резины. Коридор изгибался в трех шагах впереди. Только сейчас Астрахан осознал, как он устал от «мемориального комплекса», от бесконечности над головой, от атмосферы давней гибели целого народа.

– Уф! – Рэмбо вывалился из портала следующим. – Хорошо под крышей. Там давит, да? Что делать будем, как искать твоего отца? Ты знаешь, куда он направляется?

– Думаю, в рубку. Или еще в какое-то важное место. Отца неважные места не устраивают.

– Тогда найдем. Уж к рубке путь должен быть указан. Надо поискать, вот только где? – Рэмбо принялся рассматривать стены, оглаживать их.

– Читай все, что встретишь. Нам нельзя медлить, и останавливаться нельзя.

Данила устремился вперед. За каждым поворотом он надеялся найти вход в рубку, на мостик, или куда-то еще – короче, в Главную Комнату, но коридор все петлял и петлял. Драгоценное время вытекало каплями крови. Сколько его осталось?

Воображение рисовало папашу за пультом управления. Вот он садится в кресло, дает команду хамелеонам, нажав на большую красную кнопку…

Следов присутствия Шейха и папани на пути не встретилось. Может, их вообще тут нет и капитанская рубка в другом месте? Напрасны эти скитания, и вообще все напрасно. Если отец взял Ковчег под контроль, сейчас набегут роботы системы безопасности, и все.

Тяжело дыша, Данила повернул налево и остановился: здесь был портал, такой же, как предыдущие: арка и круглая металлическая плита.

Вытирая пот со лба, Рэмбо указал на круг и сказал:

– Там написано: «Управление…», не понять – чем именно. А еще написано: «Вторые ясли». Ну, или как-то так.

Не дожидаясь команды, Маугли приложил руку к стальной пластине.

Данила снова вошел первым.

Освещенное приглушенным оранжевым светом помещение походило одновременно на ангар и теплицу и было, по местным меркам, небольшим – метров двадцать в длину и десять в ширину. А еще здесь было прохладнее, чем в других отсеках Ковчега: не больше двадцати градусов тепла – человеку вполне комфортно.

Данила приложил палец к губам и приготовил пистолет, рассчитывая услышать Шейха и папашу, но царила абсолютная тишина. По стенам тянулись трубки, на полу были круглые углубления с покатыми стенками, где валялись ссохшиеся тельца. Маугли громко засопел, разглядывая их.

Здесь выращивали хамелеонов. Их было много, и все они – наполовину вылезшие из углублений или же выбравшиеся совсем – умерли. От вируса? Нет, скорее, они были незрелыми. Слишком мелкие.

Хамелеоны, не успевшие принять форму, превратились в кучки хитина. Или не хитина. От прикосновения они с хрустом рассыпались. Здесь никто не консервировал хамелеонов, и они обратились в пыль. Значит, с момента гибели Роя прошли сотни, а может, и тысячи лет.

Не обращая внимания на трупы и перешагивая через них, Рэмбо отправился в противоположный конец яслей.

– Журнал здесь! – крикнул он. – Точнее, таблички. Все здесь. До последнего дня. Давайте прочитаем.

Он стоял у стола – почти человеческого, – уставленного незнакомой аппаратурой и заваленного тонкими металлическими пластинами с выбитым текстом.

А за столом, в почти человеческом кресле, сидела оболочка мертвого инопланетянина.

Рэмбо долго молчал, перебирая таблички и шевеля губами. Данила нервничал, представляя, как отец подчиняет себе Ковчег, и, в конце концов, не выдержал:

– Пойдем, а? На фига нам история этих тварей? У нас есть более актуальные проблемы.

Рэмбо наградил его взглядом обиженного ребенка:

– Дайте я хоть дочитаю! Вы идите, я вас потом найду.

Картограф тягостно вздохнул и сел на пол:

– Если бы ты еще сказал, куда идти, было бы вообще великолепно. Я в любом случае остаюсь с тобой, все равно толку от меня никакого. Давай выясним хоть, что это за твари? Вдруг здесь написано, где находится место, которое мы ищем? Как оно хоть называется-то? Рубка? Капитанский мостик?..

– Заткнись! – рявкнул Данила. – Рэмбо, давай быстрее, а?

– Я и так быстро, – ответил Рэмбо, листая пластины. – Много лишнего, а с собой не утащишь. Так! «Наблюдения за неразумными». Это вроде заглавия. Я своими словами, если что, ладно?

– Давай уже! – махнул рукой Данила, расхаживающий между шкурок хамелеонов.

– На Ковчег завезены яйца из новой партии, включены наследственные коды существ различных миров…

Рембо читал, и многое прояснялось. Данила слушал и удивлялся; он даже на время позабыл, что спешит. Уже много лет люди существуют бок о бок с хамелеонами, исследуют их, вырезают железы, чтобы добыть биотин. Данила и сам промышлял подобным образом до последнего похода в Сектор. Целые институты работали на Министерство Аномальных Ситуаций, высоколобые ученые вроде Астрахана-старшего выдвигали гипотезы… Хамелеоны, существа без постоянного облика, оставались загадкой.

Они обладали даром регенерации, у них не было тканей как таковых, и единственный постоянный орган хамелеона – железа – вырабатывал биотин. Что еще делала железа, так никто до сих пор и не разобрался.

Хамелеоны включали в свой генетический код фрагменты других геномов, от рыбьих до человеческих. Данила видел самые непредставимые смеси: и крылатых свиней, и пауков с птичьими клювами… и людей, не отличимых от настоящих.

Хамелеоны – неразумные – оказались исконной фауной родного мира Роя.

Не того Роя, что летел к Земле на этом корабле, а какого-то древнего, первоначального.

Насколько понял Данила (и остальные с ним согласились), вся фауна того мира была представлена метаморфами – такая вот причуда эволюции. По мере развития науки Рой начал изменять своих неразумных.

Они вышли в космос и начали занимать чужие планеты, но каждую переделывали под свой вкус. Каждый новый мир Рой превращал в копию своей родины. А для этого нужны были неразумные с определенными качествами, была нужна возможность уподобить себе коренное население планеты.

И Рой нашел такую возможность.

Хамелеоны были оружием – да-да, биологическим оружием! – с помощью которого Рой менял Землю. И не имело значения то, что Мать и все остальные давным-давно мертвы, – еще функционировали инкубаторы, Ковчег выполнял Программу Вторжения. И хамелеоны, подчиняясь инстинктам, меняли не только тварей внутри Барьера – они давно добрались до людей снаружи.

Все принимавшие биотин менялись – Данила давно знал это. Все они служили единой цели – преобразованию Земли в удобную для Роя планету.

Стало не по себе. Данила вспомнил, что мог чувствовать хамелеона, вспомнил, что Картографа и Марину корабль вообще принимал за своих. Они – не люди, и хорошо, что Мать мертва, – Рою нечего делать на Земле… Плохо то, что Программа выполняется. Но раз есть некая сила – мозг Ковчега, Искусственный Интеллект, или как еще это назвать – в общем, компьютер, выполняющий Программу, – значит, его можно сломать. И хакером для этого быть не обязательно – никакой сервер не устоит перед ломом. Автомат же и вовсе универсальное орудие взлома.

– Надо найти рубку! – повторил Данила. – Найти ее и просто уничтожить там всю аппаратуру. Остановить вторжение.

– Пойдем, – согласился Рэмбо, отрываясь от табличек. – Кстати, эту партию неразумных уничтожили сознательно, после того как Мать погибла. Наблюдавший за ними не сошел с ума – он просто стер свой труд и потом убил себя. Думаю, ясли разумных особей, где дозревали новые члены Роя, тоже были уничтожены. А может, и нет, надо дальше смотреть.

– Это не так важно, – Картограф дергал себя за бороду, взгляд его бегал. – Это все не так важно. Я не понимаю, почему именно мы должны идти в рубку? Почему именно мы обязаны со всем этим разбираться? Мне, в конце концов, вообще не нравятся люди – никакие. Я буду только рад, если всех их уничтожат. Разве вы ни разу не мечтали об атомной бомбе или напалме? Ну вспомните, пляж, например, в Крыму, под Евпаторией, мелкий песок, волны, изумрудная вода, солнце… и блямкающая музыка, попса со всех сторон, и эти коровы пережаренные, и пузаны эти с пивом, водкой, гамбургерами… И так по всему миру, везде! Хочется взять и поубивать. Так ведь? И почему мы должны их спасать?..

– Картограф, помолчи, а? Рэмбо, что там дальше?

– Написано, что родилась новая матка, и молодой Рой улетел искать себе новый дом. Искал-искал, нашел, пытался перестроить, воевал с чужими. По описанию – с гуманоидами. Взял экземпляры на борт для исследований. Чужие победили, изгнали Рой. Рой летел дальше, опять нашел чужих, опять они, по описанию, снова гуманоиды, почти как люди, но эти не подошли – они не менялись, че-то там не сходилось. На борт они тоже были взяты. А после этого начался Большой Мор…

– Так-так! – воскликнул Картограф. – Значит, первые чужие – это люди, предки Лианы и Вождя, а те, что не подошли, – змееглазые! Вот оно как!

– Похоже на то, – кивнул Данила. – Дальше?

– Дальше – все. Написано, что программа выполняется. Что, когда найдется Дом, будет возрождена Мать, и Рой тоже. Только нужно пробудить Ковчег, то есть Улей… чтоб он начал экспансию. Тут то Ковчег, то Улей. Все готово, Улей ждет, когда придет разумный и даст команду. А некая Централь, та самая, с которой я спутал могильник, находится рядом, – Рэмбо махнул вправо. – В том конце ангара… яслей то есть. Буквально за этой стеной.

– Так что, тут есть и, скажем так, законсервированные яйца? – удивился Картограф.

Рембо отложил таблички и пожал плечами:

– Вроде есть. Тут не написано, где именно. Может, они сдохли… Протухли то есть.

– Отлично! – проговорил Данила. – А теперь нам срочно нужно в Централь!

Он зашагал вперед мимо герметичных контейнеров, которые стояли вдоль стен, начиная с середины длинного помещения, и мимо черных «пальцев» – таких же, как в долине, где проводился ритуал.

Неожиданно голову пронзила боль, будто от виска до затылка вогнали спицу. Мир покачнулся, затошнило, и Астрахан сел на корточки, сжимая виски.

Рядом корчился Картограф и скулил, катаясь по полу, Маугли.

Рэмбо возвышался над ними и не понимал, что происходит, Даниле же было так хреново, что он просто не мог анализировать ситуацию. В себя он более-менее пришел, только первый контейнер уже зашипел, раскрываясь.

Глава 10

Он все время был рядом. Два раза Марине удалось убежать от Него, но Он настиг, поскольку был не только снаружи, но и внутри.

Марина будто наблюдала себя со стороны, загнанная в клетку, в прозрачный террариум. Девушка больше не принадлежала себе, другим, человечеству – теперь она была – Его. Огромный, любящий, заботливый, Он баюкал ее в объятиях, утешал, когда она рыдала, обещал, что избавит ее от одиночества, и это была правда, а не пустые обещания мужчин. Нужно только дойти и воссоединиться, тогда она все поймет.

Девушка, которую заперли в террариуме, молча кусала локти, билась о стекло и не могла прорваться. Ей оставалось ждать, что за ней придет Данила, вытащит отсюда, избавит от власти Чужого. Шейх говорил, что Данила тут, и Марина беззвучно звала его, потому что тело больше не подчинялось ей.

Сейчас, когда она оказалась перед креслом и осознала, что воссоединение вот-вот произойдет, девушка внутри нее исходила отчаяньем, но не могла никак повлиять на происходящее.

Кресло влекло ее, звало к себе. А предательское тело Марины знало, что кресло принадлежит Ему – Чужому, и шло, шло, шло вперед. Сознание пыталось противиться – но тщетно. Что ни делай, все зря. А ведь после воссоединения должно произойти что-то страшное, более страшное, чем уничтожение личности Марины. Ведь зачем-то Ему понадобилось ее тело. Он создавал это тело, менял его по клеточке и теперь призвал к себе.

На краткий миг Марине удалось взять контроль над телом, она повернула голову и посмотрела в глаза Шейху, надеясь, что он поймет, прочувствует. Приоткрыла губы – и снова ее оттеснил Чужой.

Шаг, еще шаг. Теплые объятия кресла. Ласковые прикосновения щупов… Боль! Тьма навалилась сразу со всех сторон, слизистые щупальца протянулись к ней, впились в мозг, проникая все глубже. Она содрогнулась от непереносимого ужаса, ужаса и омерзения… А потом тело изогнулось в экстазе. Свершилось! Они стали одним целым.

Она теперь – Улей. Песчинка среди звездного моря. Но одновременно она огромна и вмещает в себя множество отсеков, видит змееглазых – когда-то они не подошли из-за того, что не менялись, не становились похожими на детей Улья, и пришлось лететь дальше в поисках нового Дома…

А еще она видит чужих. Чужих, нехороших, злых, которые находятся сейчас на кладбище – кладбище детей. Чужие спешат сюда, они идут, чтобы остановить Улей. Нет, поздно, вы опоздали!

Когда впервые за долгое-долгое время разумный сел в кресло – процесс Вторжения активировался. Программа была запущена. Теперь оставалось лишь пробудить Мать и других, взрастить ее, а пока она достигает зрелости – командовать вторжением.

Улей почувствовал, как натянулась, завибрировала черная пуповина тоннеля, соединяющая с новым Домом. Одновременно тысячи пробудившихся неразумных подняли головы, ощущая скорое рождение Великой Матери. От них тоже тянулись пуповины, сплетались в волокна, в огромную паутину, стремились к единому центру – к разуму Улья. Улей был в каждом неразумном, смотрел его глазами, шевелил его конечностями.

Теперь осталось лишь дождаться, когда неразумные пробудятся окончательно и настроятся на прием единой команды. Да начнется Вторжение!

* * *

Шейх подавил порыв и не отреагировал на безмолвный призыв Марины, позволив ей шагнуть к креслу.

Первыми защелкнулись браслеты на руках и ногах девушки. Потом медленно и вязко продавилась желеобразная субстанция, принимая форму тела. Со змеиным шипением выдвинулись крючки-шипы, потянулись к венам. И зашевелилась «медуза» в изголовье, готовясь опустить щупальца на голову. Щупальца потянулись, раздвигая рыжие кудряшки, обвили череп. Марина застонала, выгнувшись в приступе то ли боли, то ли наслаждения.

Астрахан-старший топтался рядом, заглядывая подопытной в лицо: живая ли, дышит ли, не пошла ли кровь носом и ртом?

Марину била дрожь. Веки ее сомкнулись, но видно было, как быстро двигаются глазные яблоки. Шипы впились в вены, по ним заструилась темная, почти черная кровь.

– Марина! – крикнул Астрахан. – Девочка, послушай меня! Где ты сейчас? Что ты видишь? Тебе больно?

В ответ девушка улыбнулась все той же улыбкой Джоконды и широко раскрыла глаза. Взгляд ее был направлен в никуда, она будто перемножала в уме многозначные числа. Профессора она если и слышала, то не понимала.

Лукавый наконец вспомнил о Шейхе и обратился к нему:

– Как думаешь, контакт произошел?

Шейх дернул плечами и скрестил руки на груди. В мозгу нарастал звон, подобный жужжанию тысяч злых ос, внезапно заболела голова. А еще она, кажется, начала мелко трястись. Лукавый сморщился и потер переносицу.

– Черт! – вдруг воскликнул он радостно. – Да, теперь понял! Оно заработало! Мариночка, ты меня слышишь?!

Забыв о больном колене, Астрахан прыгнул на постамент, схватил девушку за плечи и встряхнул. Она не отреагировала.

Голова болела все сильнее, а жужжание постепенно превращалось в едва слышимый неразборчивый зов. В нем был крик журавлиной стаи, далекий гудок парохода, звук стартующей ракеты, плач матери и стук вагонных колес… в нем было все – все звуки мира. На этот зов хотелось идти, позабыв самого себя.

А потом ярко сверкнула вспышка, но не световая. Эта вспышка была командой: «ВРЕМЯ ПРИШЛО. Я ПРИЗЫВАЮ ТЕБЯ».

Что это значит? Девчонка взяла корабль под контроль?!

Только он это подумал, как зашипели сотни черных столбов, выдохнули столбы желтоватого пара, которые взметнулись до потолка зала-пещеры. Символы на столбах вспыхнули багрянцем, а пол под ногами вздрогнул – ожила, заворочалась огромная утроба Ковчега. Профессор, как раз решивший, что первый опыт закончился удачей и пора его остановить, потянулся к Марине, чтобы вырвать ее из кресла, но от толчка свалился назад и покатился по полу. Вскрикнул от боли в колене, встал и, шатаясь, снова влез на постамент.

Если он и правда собирался отключить процесс, отключить Марину… Шейх поспешил на помощь.

Глава 11

Жужжание тысяч злых ос в голове не прекращалось. Боль не стихала, но Данила немного свыкся с ней. Схватившись за протянутую руку Рэмбо, он встал, морщась.

– Надо спешить, – сказал наемник. – Думаю, твой отец уже там. То есть возле компьютера… хотя, скорее, Ковчегом управляет какая-то полуразумная биомашина – короче, он в центре всего этого. Это он запустил программу. Вон арка портала, если верить тем табличкам, именно там вход в Централь.

Данила кивнул. Конечно – контроль над миром. Отец давно понял, для чего служат хамелеоны. И хочет стать во главе Роя, подчинить его, перехватив контроль над рядовыми особями…

– Хорошо. Ты знаешь, куда идти? Веди.

Картограф скулил, сжав виски. Маугли лежал ничком. Рэмбо мотнул головой в их сторону:

– Они оба… Интересно, подчинятся Улью, когда начнут поступать первые команды? Насколько сильно их изменил Сектор? Эй, – он несильно пнул Картографа под ребра, – подъем!

Маугли на тычки отреагировал: всхлипывая, поднялся и прижался к Даниле.

– Я его чувствую! – залепетал мальчишка, размазывая слезы. – Он тут повсюду! Он проснулся!

– Кто? – спросил Данила.

– Улей. Такой… чужой. Страшный! Не живой, не мертвый. Он хочет забрать меня в себя, я боюсь!

Рэмбо выругался с отчаянием в голосе:

– Значит, твой отец успел запустить программу! Теперь он может подчинить искусственный интеллект Улья… или подчинится сам, растворится в нем! Ты понимаешь?! – Он попытался схватить Данилу за шиворот, и тот отпихнул наемника. – Интеллект Улья – это как огромная механическая нянька. Вылупятся захватчики, а когда вырастут, Земля станет их новыми домом!

Он еще что-то говорил, но Данила не слышал. Перед глазами сама собой вставала картина: остатки человечества, прячущиеся в катакомбах, ветер, посвистывающий в развалинах, небольшие летающие корабли Улья над покинутыми городами, гетто для пленников… И миллионы бывших людей, ставших новыми слугами, рабочими и солдатами своей повелительницы: Великой Матери, Королевы земного Улья…

Рядом зашипело, он вскинул голову, избавляясь от наваждения, – двери стоящих вдоль стен контейнеров раскрывались.

– Выход! – крикнул Данила, ткнув Рэмбо кулаком в грудь. – Где портал выхода?! Давай туда!

Из контейнеров, будто дрожжевое тесто, полезли хамелеоны, преграждая путь, – почти бесформенные твари, с ложноножками и водянистыми глазами, плавающими в аморфной массе.

– Картографа надо бросать! – заорал Рэмбо и снова ткнул ногой в бок валяющегося на полу бородача. – С ним мы не успеем… если нас хоть раз укусят – станем частью их Вторжения!

Картограф услышал его, встрепенулся, поднял голову и уставился на Данилу стеклянным взглядом. Руку ему Астрахан протягивать не стал – мало ли, вдруг и вправду укусит? И внезапно недавний боевой товарищ, оскалившись, кинулся на Данилу. Тот успел отклониться, и Картограф отлетел в сторону. Поскользнувшись на хамелеоне, зашипел. Мгновение, и лицо его пугающе изменилось: как-то осунулось, стало хищным, чужим.

Тварь под его ногами, получившая в свое распоряжение человеческий генматериал, принялась интенсивно выращивать новое тело.

– Валим к порталу! – повторил Данила. – Маугли, ты в норме?

Мальчишка кивнул и, перепрыгивая через тестообразные субстанции, первым понесся к арке. Данила и Рэмбо, выхватив ножи, поспешили за ним.

Круглая плита-монета зажглась багрянцем – Улей признал Маугли своим.

– Что с бородатым стряслось? – выкрикнул Рэмбо уже возле самого портала. – Ты понимаешь?

Данила на ходу пожал плечами:

– Он уже не человек, вот и все. Слушай внимательно, Рэмбо. Ты – самый неизмененный из нас. Если я начну вести себя неадекватно, или если Маугли начнет… Значит, Ковчег до нас дотянулся. Тогда убей нас, понял?

– Хорошо, – согласился Рэмбо и вслед за мальчишкой шагнул в черную дыру портала.

* * *

Лукавый, бормоча себе под нос, вынимал Марину из кресла: извлекал трубки из вен – они быстро укорачивались и вновь становились шипами, – сдирал щупальца «медузы» с ее головы.

Девушка была жива, хрипела и мотала головой, но сделать ничего не могла. Положив ее на пол, профессор проверил пульс, оттянул веки, удовлетворенно кивнул и столкнул с постамента, а сам шагнул к креслу.

Шейх в два прыжка оказался рядом, отшвырнул от кресла профессора – тот споткнулся о тело Марины и приложился головой о горящий багровым черный столб.

Мансуров остановился напротив кресла. Марина вроде бы жива. Значит, Ковчегом действительно можно управлять, подключив свой разум… к чему? К огромному биокомпьютеру? Или это может сделать только измененный, «свой», а обычный человек сойдет с ума?

Искушение было слишком велико. На одной чаще весов – жизнь его дочери, управление непобедимой армией хамелеонов, биотиновый рынок, на другой – его жалкая жизнь, которая уже ничего не стоит…

Если он подохнет, ничего ведь не изменится? Поэтому надо рискнуть! Шейх взглянул на профессора и отпрыгнул от кресла: старый хрыч целился в него из пистолетика.

Пуля впилась в плечо, когда Шейх начал падать. Чертова сволочь! Берёг пистолет, говорил, патроны кончились…

Он откатился за постамент. Если сейчас сесть в кресло – профессор его там и пристрелит. Лукавый снова выстрелил, и Шейх, вскочив, рванул, петляя, к ближайшему черному столбу.

Тот загорелся ярче, трещина, что опоясывала его, расширилась – и то, что казалось массивным каменным блоком, начало с треском быстро вкручиваться в пол. Шейх оторопел: никакой это не камень, просто материал, смахивающий на него… И никакие это не столбы, а контейнеры, где хамелеоны спали в анабиозе!

Позади профессор Тарас Астрахан, выстрелив еще раз, сел в кресло.

Шейх оглянулся. Сейчас Лукавый станет частью корабля и быстро расправится с врагом при помощи хамелеонов. Сжав кулаки, Мансуров развернулся. Со всех сторон столбы, оказавшиеся полыми, расширялись и вкручивались в пол, выпуская из себя аморфные тела хамелеонов.

* * *

Портал привел их в огромный зал, похожий одновременно на пещеру и внутреннюю стенку желудка. Здесь было влажно и туманно, к центру тянулись черные «пальцы», которые шипели и светились красным. Маугли, сопевший рядом, наконец решился – ухватил Данилу за локоть и сказал:

– Говорящего нет. Можно, я с тобой буду?

Данила, лихорадочно оглядываясь, едва не рассмеялся, но тут за кривыми фразами плохо владеющего речью ребенка Сектора разглядел истинный смысл этих слов. Маугли хотел сказать, что хочет стать Даниле другом, настоящим боевым товарищем, хочет разделить его судьбу. Астрахан представил, как осенью попытается записать пятнистого в школу – если, конечно, еще будут школы, и криво усмехнулся:

– Конечно, мог бы не спрашивать. Мы идем вместе.

Маугли довольно кивнул.

– Я слышал Улей. Когда они вылупились. Услышал их, понимаешь?

– Я тоже слышал, – согласился Данила, – но думал, показалось. Что ж, значит, кто-то запустил процесс. Начал Вторжение. Надеюсь, это обратимо… Если Марина еще жива – хорошо, на одного соратника у нас больше.

– Она, типа, твоя девушка? – уточнил Рэмбо. Наемник, стоящий рядом, поворачивал голову из стороны в сторону, пытаясь понять, куда идти теперь.

– Да как тебе сказать… Ну, может, и типа того. По крайней мере, нам она не враг. А вот Шейх и мой отец – враги. Опасные.

– Думаю, насчет Шейха ты заблуждаешься. Если вы и враждовали, то теперь это в прошлом. Мансуров не доверяет Лукавому. Он пошел сюда, только чтобы спасти свою дочь и разобраться в происходящем. Девчонка чуть ли не с рождения на биотине, понимаешь?

– Тогда она не больше человек, чем Картограф или Марина. Или Маугли. Хорошо, хоть он пока не меняется. А еще я понимаю, что для нашей вражды нет срока давности. Либо я его убью, либо он – меня. Ладно, это пустые разговоры…

Данила смолк, когда раскосые глаза наемника вылезли из орбит, и обернулся. Каменные столбы – только какие они каменные, не камень это! – складывались спиралью, втягивались в пол, являя миру хамелеонов.

Только теперь они увидели кресло в центре зала, где кто-то корчился.

А еще – Шейха, полковника Алана Мансурова, давнего врага, который стоял далеко в стороне и глядел на кресло, сжимая кулаки.

Марины видно не было.

– Командир! – Рэмбо постарался перекричать гул и скрежет. Шейх услышал – обернулся, побежал к ним. – Что происходит?!

Сердце Данилы ударило о грудную клетку, кровь запульсировала в висках. Полковник собственной персоной, безоружный!

Не обращая внимания на заклятого врага, бледный всклокоченный Мансуров остановился перед Рэмбо.

– Старик подключился к Ковчегу! Сначала проверил на девчонке, а потом…

Старый недруг зажимал рукой плечо, но кровь все равно текла, капала на пол, оставляя позади красную дорожку и снабжая хамелеонов геноматериалом.

Загнав ненависть на задворки сознания, Данила бросился к креслу. Сейчас не до Шейха, надо остановить отца! Но что, если процесс необратим?!!

На полу, у подножия странного сооружения вроде расколотой сферы, сломанной игрушкой валялась Марина. А внутри сферы хрипел сидящий в кресле немолодой мужчина. Глазные яблоки его метались под веками, на губах пузырилась пена, мышцы скручивало судорогами.

Данила замер, не решаясь шагнуть на постамент. Зато Шейх решился. В два прыжка он очутился возле сферы и попытался выдрать руки Лукавого из захватов. Втянув воздух раздувающимися ноздрями, Данила кинулся на помощь недавнему врагу.

– Он запустил Вторжение! – крикнул Мансуров.

По лбу отца расползлась слизистая медуза, в мутно-прозрачном теле которой виднелись трубки синеватого-трупного оттенка, гибкие каналы, шевелящиеся белесые жгутики и пульсирующие комья. Данила схватил ее, содрал с головы старика. Ударило сладковатым, тошнотворным запахом. Из браслетов, сжимающих запястья и лодыжки, торчали шипы, и когда Шейх выдрал конечности отца, по пальцам заструилась кровь.

Тарас Петрович Астрахан хрипел и бился, дергая головой, изо рта его текла кровь.

Дрогнул пол под ногами – с низким гулом содрогнулся весь Ковчег.

Данила едва устоял на ногах, не удержал отца, и старик упал на пол, перевалившись через боковину массивного кресла. Включившийся сигнал тревоги тонким писком ввинчивался в череп, сверлил мозг. Заболели уши, начали слезиться глаза. Механический голос произнес на языке Роя:

– Активация шлюза. Активация яслей неразумных. Активация яслей разумных. Активация камеры яйца Матери. До возрождения…

Отец засучил ногами, глаза его, белые, с красными прожилками, вылезли из орбит, рот широко раскрылся.

– Конец профессору, – произнес подоспевший к ним Рэмбо, рядом с которым бежал Маугли. – Мозги не выдержали контакта, спеклись. – Присев на корточки возле дергающегося тела, он поднял к Даниле с Шейхом растерянное лицо. – Я так понял, что для активации программы достаточно, чтобы разумный сел в это кресло. Улей не принял в себя твоего отца, но процесс запущен. Ма-а-а-ть… – наемник провел по лицу растопыренными пальцами, оставив на коже красные полосы, и, собравшись с силами, резко выпрямился. – Надо убираться отсюда!

– Какой, нахрен, убираться?! – Данила поднял с пола пистолет, выпавший из рук отца, и выстрелил в кресло. – Сначала разнести тут все! Где этот долбаный пульт?! Как управлять Ковчегом?

– Да, правильно! Где центральный компьютер? – Рэмбо повернулся к полковнику. – Мы должны это остановить! Где он, Шейх?

– Его нет, – пробормотал тот. – Я не знаю точно, но, похоже, его просто нет. Все делала Марина. Потом Лукавый попытался… и подох.

Марина попыталась встать на четвереньки, затрясла головой. Руки и ноги ее разъезжались. Данила подскочил к ней:

– Ты можешь остановить их?!

Похоже, она ничего не соображала. Астрахан подхватил девушку на руки, сунул в кресло, и она обмякла там, всхлипнув.

– Останови их! – он защелкнул браслеты на ее запястьях. Все тело девушки напряглось, глаза закрылись, будто сами собой. Задрожали веки. И ничего не произошло – Марина просто сползла с кресла и свернулась калачиком у его основания. Больше от нее ничего не зависело.

– Смотри, Данила! – его потянули за рукав, и Астрахан обернулся.

Рядом стоял Маугли, показывал назад. Шейх с Рэмбо тоже повернулись.

Черные столбы исчезли по всему залу. Хамелеоны, в распоряжение которых попала кровь Алана Мансурова, на ходу обретая человеческие черты, ползли, шли, катились, спешили к порталу – а тот громко гудел и пульсировал черным светом.

А еще в воздухе над ним густел, наливаясь непроглядной тьмой, смерч. Тот самый, что служил туннелем, ведущим к миру, к которому из бездн космоса безмолвно и неотвратимо приближался межзвездный Ковчег – к Земле.

Эпилог

В шесть часов пятнадцать минут утра по московскому времени старший прапорщик МАС Вениамин Фокин первым зафиксировал аномальную ситуацию в Секторе. Он успел занести в журнал наблюдений фразу «Всплеск на о. Могилевский, массовая миграция неизвестных форм жизни…», после чего жвала хамелеона пробили его череп и сделали прапорщика Фокина первой жертвой Вторжения.

Наблюдательный пункт в городе Дубна был уничтожен к шести часам двадцати двум минутам. Следом в течение сорока минут прервалась связь со всеми наблюдательными пунктами МАС от Твери до Талдома. Что именно происходило в Секторе в эти сорок минут, до сих пор остается доподлинно неизвестным.

Объединенные Ульем хамелеоны, осознавшие себя частью Роя, перестали быть просто пугливыми тварями – добычей охотников и ловцов. Самое главное, их вдруг оказалось гораздо больше, чем предполагалось. Лагерь группировки «Герб» был сметен за шесть с половиной минут: живая волна прокатилась по нему, не оставив после себя ничего живого. Рабочая команда штрафников МАС, направлявшаяся в Сектор на поезде с целью починки взорванного моста через Икшу, попыталась остановить состав и спастись бегством, но не успела. Из сорока человек выжили только двое.

Рядовой Зинченко, который нес дежурство на Барьере в ту злополучную ночь, получил извещение по рации за полчаса до того, как хамелеоны докатились до внешней границы Сектора. Зинченко успел передать информацию дальше по инстанции, запросить подкрепление и подготовить огнемет и ракетные установки к бою. Память о Большом Прорыве еще была свежа, и Зинченко – восемнадцатилетний юноша, вступивший в ряды МАС исключительно из благородных побуждений, – готов был пожертвовать собой, лишь бы не допустить тварей на улицы Москвы. КПП, на котором дежурил Зинченко и трое его товарищей, продержался дольше все – целых сорок четыре минуты.

Первая стычка с хамелеонами в московском метро имела место в четырнадцать тридцать две. На станции «Медведково» сержант линейной полиции Алферов вступил в неравный бой с небольшой, но крайне агрессивной стаей хамелеонов и героически погиб. По словам очевидцев, твари, непохожие ни на что конкретное и даже друг на друга, разорвали тело полицейского на части и принялись пожирать прямо на перроне, пачкая все вокруг кровью. Затем они начали кидаться на людей, но больше смертей не было.

Эксперты предположили, что хамелеоны, начавшие процесс трансформации, нуждались в источниках белка, в связи с чем первые дни Вторжения характеризовались чудовищно высоким количеством случаев каннибализма. Нападению стай хамелеонов подверглись скотобойни на севере Москвы, продовольственные склады и крупные продуктовые супермаркеты. В «Ашане» на Можайке большинство посетителей были разорваны на части и съедены. Аналогичные инциденты имели место во многих супермаркетах и на рынках Москвы.

Хамелеоны нуждались в горючем.

Те метаморфы-разведчики, которые, по замыслу Улья, не подлежали дальнейшей трансформации, осознали себя частью Роя практически одновременно, что, впрочем, мало отразилось на их поведении.

Крупнейший нефтепромышленник России, отдыхавший на своей яхте в Эгейском море, прервал отпуск и срочно вылетел в Москву.

Председатель правления Центробанка, проводивший в момент старта Вторжения видеоконференцию с Советом Директоров Международного Валютного Фонда, неожиданно для некоторых участников отключил протоколирование и видеозапись разговора. О чем и как именно он общался с избранными директорами на протяжении следующих одиннадцати минут, остается загадкой. По показаниям секретаря банкира, из кабинета начальника раздавались звуки, мало напоминавшие человеческую речь. После странной видеоконференции семеро директоров МВФ вылетели в Цюрих, Лондон, Рим, Нью-Йорк, Шанхай, Токио и Мельбурн. Там их следы затерялись.

Известный киноактер и медиаперсонаж Гарик Сережин, сорока восьми лет от роду, проходил биотиновую омолаживающую терапию четыре раза в год, благодаря чему выглядел на двадцать пять и пользовался популярностью у поклонников обоих полов. Когда структурные изменения в его ДНК, вызванные биотиновыми инъекциями, запустили программу самоидентификации хамелеона, Гарик находился в состоянии наркотического опьянения, из-за чего программа выполнялась замедленно. По свидетельствам очевидцев – двух девушек и одного юноши, находившихся в тот момент в одной постели с Гариком, – Сережин вдруг замер, странно выгнувшись, забормотал что-то не по-русски, после чего попытался перегрызть сонную артерию девушке. Сережина оглушили ударом пепельницы по голове, после чего связали и транспортировали в ближайшее отделение «скорой». Оттуда его забрала бригада санитаров МАС, и на протяжении следующих восьми месяцев актер подвергся серии экспериментов, имеющих целью установить каналы связи хамелеонов между собой. Эксперименты успехом не увенчались, Сережин в ходе их скончался.

Министр Аномальных Ситуаций Валерий Емельянович Толкунов принимал биотин около двух лет – с тех самых пор, как ему диагностировали прогрессирующую лейкемию. Доза, принятая за это время, оказалась недостаточной для финальной трансформации организма. Были лишь слегка поражены центры подчинения в мозгу и деформированы лобные доли. Поэтому на большом собрании хамелеонов в Москве министр МАС выполнял всего лишь функции водителя у более высокопоставленных и более трансформировавшихся метаморфов. Позже, после блестяще проведенной операции по захвату группой быстрого реагирования МАС, в ходе первого же допроса министр Толкунов покончил с собой.

Президент Российской Федерации и премьер-министр правительства успели отдать около сорока распоряжений, немедленно принятых к исполнению в виду объявленного чрезвычайного положения. По оценкам аналитиков, распоряжения эти способствовали деятельности «пятой колонны» хамелеонов и давали биотинозависимым гражданам неограниченные полномочия и преимущества перед немодифицированными людьми.

* * *

Миллионы мелких эпизодов, складывающихся в пеструю мозаику Вторжения, происходили по всей Земле. Мать, принимавшая биотин в процессе беременности, убивала по время родов акушерку и поила ее кровью новорожденного хамелеона. Школьная учительница была растерзана собственными учениками – выходцами из богатых семей, недавно забавы ради принявшими биотин, который они украли из сейфа отца. Мэр заштатного сибирского городка, разбогатевший на отмывании бюджетных денег, устроил в своей вотчине концлагерь для людей, используя их как сырье для кормления метаморфов со всей Сибири.

Миллионы особей по всей планете, услышавшие крик Матери и осознавшие себя частью Роя, убивали, жрали, прятались, размножались и передавали друг другу радостную весть.

Мать вернулась!

Улей восстал из праха!

Вторжение началось!!!

Крик новорожденного младенца звучал для агрессоров гимном победы, ибо отныне каждому человеческому ребенку рано или поздно предстояло стать частью великого, непобедимого, могучего и бессмертного РОЯ.

Наступали последние дни человечества…

Рой вторгся на Землю! В четвертой книге цикла – ДЕТИ СЕКТОРА – люди находятся на грани истребления. Теперь их судьба в руках Данилы Астрахана. Только он может остановить вторжение. Против него Рой, полчища хамелеонов и весь чуждый, враждебный мир Ковчега…

Content

Андрей Левицкий, Виктор Глумов, Антон Кравин
Тёмные тропы

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог