Дмитрий Петрович Львов

Исход

(притча)

ИСХОД

В пять утра он открыл глаза и увидел, что день хорош. За окном, обращенным на восток, вставало солнце, небо было чистым и пели птицы. А еще он вспомнил, что сегодня праздник и съехалась вся семья, и вспомнив это, несколько минут лежал, мысленно составляя меню ужина.

Потом он встал и отправился к реке. Дойдя до обрыва, воровато оглянулся — нет ли кого по близости — и взмыл в воздух. Встречный ветер освежил кожу, растрепал волосы, наполнил тело чувством полета.

На середине реки он сломал траекторию и стремительно понесся вниз, навстречу голубой воде и, распоров ее, достиг самого дна, а потом вынырнул и лег на спину, подставив тело солнечным лучам…

Когда он вернулся, в доме еще спали и, старательно обходя скрипящие половицы — каждая была известна — он прошел к себе, оделся, взял заранее приготовленные цветы и направился к Ольге.

Уже семнадцатый свой день рождения он начинал так.

… Он положил цветы на мраморную плиту и в который раз подумал, что жена о чем-то догадывалась. Не знала, но догадывалась. Хотя, видит бог, причин у нее для этого не было.

Он вспомнил их последний разговор. Она знала, что умирает, что жить ей осталось считанные часы. Он тоже знал об этом и неотлучно сидел у кровати и держал ее руку, отгоняя боль.

Это все, что он мог сделать тогда, отсрочив смерть лет на десять…

Ольга лежала неподвижно, закрыв глаза, лишь тонкая жилка на виске слабо пульсировала. Но за несколько минут до конца веки ее дрогнули, и он в последний раз увидел глаза жены. Она поманила его взглядом, он наклонился и услышал: "Когда будешь уходить, сделай это незаметно"

Даже в те минуты, когда голос Ольги едва звучал, он судорожно оглянулся — нет ли свидетелей. А когда повернулся к жене, ее уже не стало.

Когда ты уйдешь, сделай это незаметно… Он покачал головой. Конечно, незаметно. Вот только как? Впрочем, у него еще есть время, чтобы обдумать детали. Много времени. Лет сорок.

Из глубины кладбищенской аллеи послышались шаги. Кто-то большой и грузный тяжело скрипел гравием дорожки. Ну, конечно, это был Виктор с цветами в руках, даже сейчас одетый в форму космонавтов.

Он положил цветы на могилу, только потом они молча обнялись и еще постояли в молчании и, не сговариваясь, двинулись к выходу.

Лишь в мобиле, запустив двигатель, Виктор проговорил:

— Шестнадцать лет… А как будто вчера…

— Семнадцать…

— Верно, семнадцать. Память подвела, — он скосил глаза на друга. — А ты не стареешь, Борька. Завидую.

— Положим тебе тоже грех жаловаться…

— Среди звезд стареют медленно, так что со мной все понятно. Но ты на Земле вот уже двадцать три года, а по-прежнему молод и свеж… Воздух здесь особенный, наверное, — Виктор помолчал и добавил. — Скоро и мне предстоит обучаться этой науке — не стареть на Земле. Последний полет и все.

— Куда летишь?

— Потом. О деле потом. Вечером. Перед застольем. Хочу тебе подарок преподнести. А сейчас поговорим о земных радостях. Твои уже приехали?

— Еще вчера.

— И Юлия тоже?

— Конечно, — он усмехнулся, зная особую привязанность друга к дочери. — Все здесь — и дети, и внуки. Так что будет шумно.

— Это замечательно! — Виктор потер ладони. — Ну, держись, дедуля! Мы тебе устроим веселую жизнь!

Он рассмеялся в ответ. Но внезапно почувствовал, как тревога, точно ночная птица, краем крыла задела его. Коснулась и тут же исчезла, оставив внутри быстро тающий холодок. Он покосился на Виктора. Нет, дело не в нем — друг был бодр и здоров. Померещилось, должно быть, подумал он и, развалясь в удобном кресле мобиля, блаженно закрыл глаза.

К их возвращению в доме уже никто не спал. Увидав Виктора, Юля, завизжала, совсем как девчонка, бросилась ему на шею и звонко расцеловала. Капитан дальнего космического флота густо покраснел и беспомощно взглянул на хозяина дома. Сестру оттеснили братья-близнецы Игорь и Вадим и долго трясли гостю руку, затем наступил черед улыбающихся невесток и, наконец, капитаном завладело младшее поколение…

Он стоял в стороне от шумного своего семейства, смотрел на веселые лица, слышал смех и радостные голоса, и в душу его сходил покой.

Потом все пошли завтракать. Аппетит у собравшихся был отменным и линия доставки в то утро работала с явной перегрузкой.

Сам хозяин дома ел мало. Сидя во главе стола, он с удовольствием смотрел на окружающих. Он знал, что может вспомнить любой, самый незначительный случай из жизни каждого. Вспомнить в мельчайших деталях — не потускневшие от времени, они хранились в памяти, заботливо оберегаемые для будущего одиночества.

Он покрутил головой, отгоняя непрошеные мысли — об этом потом, когда настанет время. А пока…

— Все на речку! — крикнул он и первым бросился к дверям.

На берегу, среди общего веселья, он и сам веселился вместе с другими, но при этом ощущал, как тревога, мельком посетившая утром, ушедшая, казалось бы, навсегда, вновь всплывает из темной глубины.

Он не знал ее причин, но источник… источник был известен — Виктор. Но тревога эта загадочным и непонятным образом была связана не с другом, а с ним самим, с самой сутью его бытия.

Когда настало время возвращаться домой, он уже твердо был в этом уверен.

После обеда гости разбрелись кто куда. Одни вернулись к реке, иные пошли в лес, а он поднялся в библиотеку, наперед зная, что туда же придет Виктор. Ждать пришлось не долго. Через несколько минут в коридоре раздались знакомые шаги. Точно шаги судьбы, подумал он, поднимая глаза от книги, которую и не читал вовсе, а держал просто так на коленях.

— Вот теперь самая пора поговорить о деле, — возвестил Виктор, устраиваясь в кресле напротив. — Космическому центру нужна твоя помощь.

— Какая? — тревога накатила тяжелой волной.

— Тебе предлагается принять участие в экспедиции.

Он покачал головой.

— Я не летаю уже двадцать три года. Сначала меня отстранили от полетов…

— Это была ошибка!

— Безусловно. Но потом я сам не захотел. Болела Ольга и дети были на мне. А сейчас… Сейчас слишком поздно. Года не те, да и забыл уже все.

Виктор усмехнулся:

— Вот уж и не предполагал, что ты у нас такой кокетливый. Года, видите ли, не те… Да мне стоит лишь два слова сказать, и ты про те года забудешь напрочь, бегом побежишь в Космоцентр контракт подписывать.

— Что за слова?

— Синее мерцание! Ага, проняло! Наконец-то принято решение о повторной экспедиции в эту зону. А ты — единственный, кто там был и вернулся.

Вот оно! — пронеслось в голове, Центр все-таки принял это решение. Все-таки принял. Ах, как все сошлось. Как сошлось! и нет выхода… Так думал он, а вслух говорил:

— Это полет на верную смерть. Даже автоматические зонды не вернулись.

— Ты вернулся.

— Случайность. Да и в зону синего мерцания я не входил. Не успел. Нас же было шестеро, а уцелел один я.

— Поэтому я и настоял, чтобы ты летел вместе с нами.

— С вами?

— Ну, да. Я набрал самых проверенных. Ван Маанен, Пухов, Костя Рычков, Ино Цукудо…

— Но это же лучшие…

— Вот именно! А ты бы видел корабль! Тройное защитное поле, восемь Р-гравиторов. Лучший корабль для лучшей команды. И ты с нами…

— Я не с вами! — он вскочил и заходил по комнате. — Я не с вами и вам лететь незачем. Запустите корабль в автоматическом режиме и подождите пока он вернется… Если он вернется.

Взгляд Виктора затуманился.

— Знай я тебя меньше, подумал, что трусишь. Раньше ты этим не страдал. Может быть, все же объяснишь причину?

Если бы можно было подумал он. Если бы только было можно. Он вспомнил Ольгу. "Когда уйдешь, сделай это незаметно" Вот тебе и сорок лет в запасе…

— Но хоть на лунной базе ты побываешь? — послышался голос Виктора. — Может что-нибудь расскажешь. Нам будет интересно.

— Все мои наблюдения в отчете. Ничего нового я сообщить не могу, — он проговорил это сухо, отвернувшись к окну, не глядя на друга.

— Ну, как знаешь. Неволить не стану, — Виктор поднялся из кресла. — Пойдем вниз. Там все уже давно жаждут тебя видеть.

Потом был вечер. Длинный и полный веселья. И были подарки, и поздравления, и импровизированный концерт. А он думал лишь об одном — не расслабляться, чтобы никто не понял, как ему плохо.

Уже в конце вечера, выйдя на веранду, он застал там Виктора. Они вновь были одни. Над головой сверкали звезды. И Виктор сказал:

— Счастливый ты человек Борис — дети, внуки… Имей я такое богатство, тоже остался бы на Земле, и к черту космос, старина. Слишком велико притяжение, ни какие Р-гравитаторы не вытянут.

В ответ он промолчал, боясь, что голос выдаст его.

Гости разъехались поздно ночью. Обойдя спящий дом, он вернулся к себе, разделся, лег и закрыл глаза. Он никогда не спал, но первые годы присутствие Ольги вынуждало его притворяться, а потом это вошло в привычку.

Ольга… Он вспомнил, как увидел ее в первый раз с пятимесячной Юлькой на руках. Игорю и Вадиму было тогда уже по три года, и они бросились к нему, на ходу отталкивая друг друга: каждый хотел первым добежать до отца, первым забраться на его плечи. Они дергали за полу форменной куртки, что-то возбужденно кричали, а Ольга стояла в проеме двери, освещенная полуденным солнцем, и на ее прекрасном лице проступала улыбка.

Неужели она все-таки догадалась? Нет, быть этого не может, идентичность составляла сто процентов. Он не только походил на Бориса, он был им. Не копией — оригиналом. Он и сейчас Борис, по крайней мере, та его часть, что находилась на Земле…

… Борисом он стал случайно. Сработал древний инстинкт. Представитель цивилизации, сотни тысяч лет назад покинувшей родную планету, он, как и его собратья, не знал иной жизни, кроме стремительного полета среди звезд. Мчать вперед — было целью и смыслом, мчать наперегонки со светом, пронзая пространства и взламывая галактики. Года, века, тысячелетия только одно — безудержный, неутомимый гон.

Вначале полет был средством, а не целью, и частыми были остановки в пути, и народ его был един в ту пору. Планеты открывались им одна за другой: мертвые и полные жизни, стиснутые километровыми толщами льда и обжигаемые потоками расплавленного металла. Им встречались и цивилизации. Причудливые, на разных уровнях развития, уже вышедшие в космос или еще только осваивающие наивную технику обработки камня. Такие планеты они обходили стороной, боясь причинить вред.

Казалось, праздник познания никогда не кончится…

Но постепенно все изменилось. И полет стал единственным смыслом, и росла скорость, и терялась связь. И каждый стал сам по себе, а значит стал одинок.

И он был один. Заключенный в синем сгустке энергии, один на сотни тысяч лет, на сотни тысяч километров. Забыв, что может быть по-другому.

Не желая другого.

Все кончилось внезапно. Он и предположить не мог — слишком мала была вероятность, что летящее навстречу странной формы тело — космический корабль. И даже когда почувствовал боль, не свою — чужую, страшную боль и ужас смерти, даже тогда не сразу осознал происходящее. Лишь, когда открылось ему еще живое, но умирающее сознание, когда вобрал он в себя целиком то, что было Борисом, лишь тогда понял он все.

Секунды замедлились, стали неторопливыми, и, скользя в них, он постигал открывшееся, не ощущая при, этом как из потаенной глубины собственного его существа возникало давно забытое чувство. Это уже на Земле, в бессонных своих ночах, нашел он определение. Жалость. А тогда, безымянное, оно постепенно прорастало, кладя в эти минуты предел ему — прежнему.

Жалость. Да, сначала была она. А потом… Потом он уже не мог поступить иначе.

Но даже становясь Борисом, возвращая жизнь в мертвое тело, он еще обманывал себя, оценивая все, как дерзкий эксперимент, не более…

Отрезвление пришло на базе, в долгие часы расследования. Он впервые столкнулся с темпами земной жизни и собственное сознание взбунтовалось, а память Бориса услужливо подсказала образ — Гулливер в стране лилипутов. Он негодовал, порываясь, все бросить, вернуться назад к прерванному полету, убежденный, что эксперимент не удался, назначал сам себе сроки, но та же Борисова память постоянно и неотступно твердила, как заклинание: "Ольга, дети…", и он, как Гулливер, ощущая прочность удерживающих нитей, смирял негодование.

А потом расследование закончилось, и космобот доставил его на Землю, и был полдень, и дом на берегу реки, и братья-близнецы, бегущие навстречу, и была Ольга. И все это вместе было счастьем.

Он постиг это не сразу, продолжая соизмерять свою прежнюю жизнь с новой, подчас тяготясь ею, обдумывая план ухода и твердя спасительное "скоро".

Но однажды все изменилось. В тот день его надолго задержала работа, да к тому же в дороге забарахлил мобиль, и последние километры пришлось идти по вечернему, пропитанному теплыми запахами лесу, а после высоким берегом, и закат медленно угасал у кромки неба, и шумела под обрывом невидимая река, и старый дом, где ждали его жена и дети Бориса, вырастал навстречу, но не было света в его окнах. Сначала он удивился, полагая, что в сумерках разумнее зажигать свет, но внезапно, на смену удивлению пришел страх. Темный, лишенный и доли рациональности страх. За тех, кто ждал его, за тех, кто остался дома.

И он побежал через поле, по рытвинам напрямик, не думая в те минуты, какая сила влечет его.

Он вбежал на высокое крыльцо, рванул дверь, пронесся по всему дому и замер на пороге детской. В слабом свете ночника увидел он кровати, где разметавшись, спали дочь и сыновья, а в углу в глубоком, покойном кресле, с книгой, упавшей на колени, спала жена. Тишина была полная, лишь слабое дыхание спящих едва пробивалось сквозь нее. И он прошептал "Ольга", прошептал чуть слышно, одними губами, но она все равно проснулась и подняла голову, и открыла глаза, но за мгновение до этого на ее лице вновь проступила та, первая увиденная им слабая улыбка.

Вот тогда-то и длинная дорога, и закат, и шум реки, и старый дом, и четверо спящих слились вместе, и обретя иной, неизвестный до этого смысл, отозвались чем-то давно забытым, похороненным в самой глубине.

И он почувствовал себя счастливым.

…Он открыл глаза.

В комнате было темно, и за окном ярко горели звезды. Надо найти выход, думал он. Надо обязательно найти выход. Обязательно найти. Просто обязательно.

Он заклинал себя как шаман.

Он знал, что выхода нет.

Раньше, когда в область синего мерцания, к его энергетической оболочке, уходили автоматы, он воспринимал это спокойно. Гибель автоматов не смущала. Теперь же пойдут люди, полные надежд, уверенные в чудодейственной силе своей техники. Пойдут и погибнут.

Внезапно его охватила злоба. Ну и черт с ними, подумал он яростно. Я предупредил этого старого осла. Я честно сказал, что они погибнут. В конце концов, никто их туда не тащит.

Он вскочил и несколько раз прошелся по комнате.

В дверь постучали. Придерживая у горла ворот старого халата, вошла Юлия и остановилась на пороге.

— Ты не спишь. Я слышала шаги и голос. Что-нибудь случилось?

— Нет, — он заставил себя улыбнуться. — Обычная стариковская бессонница, вот и разговариваю сам с собой. А почему тебе не спится?

— Не знаю, — дочь нерешительно покачала головой. — Я думала о тебе. Мне показалось, что весь вечер ты был чем-то расстроен. Это началось, когда вы с Виктором Николаевичем спустились из библиотеки.

— Тебе показалось, — он погладил ее по голове. — Иди и спи спокойно.

— Врешь, папка. — Юлия не спускала с него внимательного взгляда, — А врать ты не умеешь. Так что выкладывай. Это связано с предстоящим полетом?

— Откуда ты знаешь? — Он не успел овладеть собой, и вопрос прозвучал слишком резко.

— Значит, связано… А рассказал мне обо всем Виктор Николаевич.

— Вот ведь болтун!

— Он мне все рассказывает, — улыбнулась Юлия, а потом, погасив улыбку, продолжила. — Я права? Только не хитри, пожалуйста.

— Права…

— Виктор Николаевич был огорчен твоим отказом, — заметила Юлия. — Он очень надеялся, что ты полетишь с ними.

— Нет, не полечу. И им там делать нечего. Они даже приблизиться не смогут к объекту — погибнут задолго до этого.

— Ты так уверенно говоришь… Почему?

— Ни в чем я не уверен, — теперь он злился на себя: чуть не сболтнул лишнего. — Предполагаю. Считай, что у меня дурные предчувствия. Ладно. Пора спать. А то завтра лицо у тебя будет как лимон. Девицам это не пристало, — и он подмигнул дочери.

Юлия улыбнулась в ответ:

— И правда, пора. Спокойной ночи.

Он проводил дочь до двери, поцеловал ее прохладную щеку и снова остался один. Лежал на кровати и думал, как одолеть судьбу. Мысли шли по кругу, тусклые, без единого проблеска и тяжелые до боли. Он знал, что не может допустить гибели космонавтов и остановить их тоже не может. Значит, настало время уходить. Исчезнуть навсегда. Ах, если бы можно было все рассказать…

Он похолодел от пришедшей в голову мысли. А почему нельзя рассказать? Чего я боюсь? Будет много шума — придется пройти через это. Но зато останется самое главное- Земля, и дом, и дети. Все останется со мной. Надо немедленно пойти и все рассказать. Прямо сейчас. Дочери. Она поймет.

Он уже шел по коридору, и настроение его улучшалось с каждым шагом.

Юлия не спала. Из-за неплотно прикрытой двери пробивалась полоска света. Он постучался и вошел. Лежа в кровати, дочь читала книгу. На столе горела старинная лампа с зеленым абажуром.

Он вошел быстро, уже настроенный на длинный и непростой разговор, но внезапно резко, словно от толчка в грудь, остановился. Его поразило лицо дочери. Боковой свет лампы изменил его. Точно штрихи грима, легли тени, явственней обозначились скулы. Да к тому же волосы, обычно поднятые в красивой прическе, лежали теперь свободно, разметавшись по подушке, и короткая прядь наискось легла по щеке.

Это было лицо Ольги.

Он и раньше знал, что дочь похожа на нее, но схожестью не столь ошеломляющей.

Юлия нажала кнопку в изголовье кровати, под потолком вспыхнул яркий свет, и наваждение исчезло. Но и его почти мгновенного существования оказалось достаточно. Он совершенно ясно понял, что сейчас произойдет. Борис исчезнет. Останется тело, руки, ноги, глаза. Останется оболочка. Но за ней уже не спрячешься и никого не обманешь. И дети узнают всю правду, и будет она ужасной, ибо заставит совсем иначе вспоминать прошлое и отца в нем, и то, что он гладил по голове, и брал на руки, и держал на коленях, и целовал перед сном. Правда, которую он так торопился открыть, взорвет прошлое близких ему людей.

Вот чего боялась Ольга. Вот о чем она думала в свои последние минуты. Как же она смогла догадаться?

Ах, Ольга, Ольга…

— Почему ты молчишь? — голос дочери вернул его к действительности. — Стоишь на пороге и молчишь.

— Я пришел, — начал он, судорожно пытаясь найти оправдание, — пришел, чтобы поцеловать тебя на ночь. Понимаешь, вспомнил, что не сделал этого, — вот и пришел.

— Нет, — улыбнулась Юлия, — Ты меня поцеловал.

— Проклятый склероз, — он шутливо развел руками. — Возраст такой, доченька.

— Да ты у нас самый молодой! — Юля села в кровати, подтянув колени к подбородку, и приглашающе похлопала ладонью рядом с собой. — Моложе всех нас. Вот только киснешь немного.

— Ничуть, — он присел на край кровати. — С чего ты взяла.

— Да уж вижу, — голова дочери прислонилась к его плечу. — Я, папка, все вижу. Киснешь ты здесь от одиночества. Пока мы маленькими были, да и потом, когда мама умерла, ты вынужден был оставаться на Земле, с нами. А теперь, что тебя держит?

Он резко отодвинулся.

— Ты что имеешь в виду?

— Я? Твои полеты… Вот и Виктор Николаевич так же считает.

— Надоел мне твой Виктор Николаевич, — в сердцах проговорил он. — Заладил старый дурак: "летим, летим!" А куда летим? На верную смерть? Я в организованных самоубийствах участие не принимаю.

— Но они полетят…

— Они полетят. Они обязательно полетят.

— Значит, уверены, значит, знают, что наверняка.

— Да ничего они не знают! Ничего! А если бы знали, — спохватившись он замолчал и оглянулся на дочку — не догадалась ли она — и перехватил ее сочувствующий взгляд.

Совсем как у жены. Так она смотрела, когда на него накатывала тоска. Смотрела и молчала. Жена космонавта, она знала, или полагала что знает, как тяжело и бескрыло ему на Земле.

Внезапно он с ужасом подумал, что у всех улетающих в зону синего мерцания, кроме холостяка Витьки есть жены. Жены? Они уже сейчас могли считать себя вдовами. Уже сейчас…

"Когда уйдешь, сделай это незаметно…"

Он заставил себя улыбнуться.

— А знаешь, пожалуй, я приму предложение Виктора. Ты меня уговорила. Завтра же утром отправлюсь на Лунную базу.

Юля обняла его.

— Молодец, папка, я знала, что ты все равно полетишь. А мы тебя ждать будем. Как раньше.

— Да, как раньше, — он почувствовал, что должен уйти, что не может продолжать разговор, и встал. — Как раньше…

Придя к себе, он долго стоял у распахнутого окна, вглядываясь в звездный рисунок.

Он принял решение. Подвел черту.

Он ясно видел свое будущее.

Полет к лунной базе завершится трагически. Взрыв его личного космобота, разнесет обломки в бездонной пустоте и тело космонавта Бориса Алексеевича Черных найдено не будет. Он погибнет во второй раз, теперь уже окончательно. К детям придет горе и тяжесть утраты. Но горя земного и утраты земной, обычных, в страшной сути этого слова.

Он же, слившись с энергетическим коконом, уйдет. И вновь будет нарастать скорость, и пространство расступится и чувство полета вернется к нему.

А где-то, на яростных скоростях, в бездне немыслимого пространства, будут мчать, как и он, одинокие существа, забывшие, что когда-то были едины, променявшие великий смысл жизни на безудержный гон.

Будет мчать его род.

Никогда еще он не думал о своих соплеменниках так. Они возрождались для него из мира едва различимых воспоминаний, из холодного, как космос, мира теней. И впервые за тысячи лет он ощутил к ним жалость и любовь.

Внезапно у него перехватило дыхание от мысли пришедшей в эти минуты в голову. Она казалась сумасшедшей, невыполнимой, и он отогнал ее прочь. Но мысль вернулась, а вернувшись стала единственной, заполнила все его существо.

Отныне и навсегда он будет искать свой род, чтобы объединить их, вернуть утраченный смысл.

Он будет искать.

Он понимал, как это трудно, как это немыслимо трудно. Но знал и то, что иначе уже не сможет. Он понял, что обречен, что другого пути у него нет.

Он вышел в сад, спустившись по пологим ступеням крыльца. Мокрая от росы трава обхватила его босые ступни, едва заметный ветер коснулся лица.

Он встал на колени и поцеловал Землю.

ИСХОД — ДВА

Баллада

Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые.

Его призвали всеблагие,

Как собеседника на пир.

Ф. Тютчев.

Мне вон тому сказать необходимо:

"Иди сюда и смерть промчится мимо"

А. Тарковский

День начинается со старчески брюзжащего звонка будильника. Он вспарывает тишину моей комнаты под самой крышей ("Пятнадцать монет в неделю, сударь. Деньги вперед за месяц и никаких девок. Я этого не потерплю"), возвещая, что пора просыпаться. И я просыпаюсь. Открываю глаза. Оглядываюсь вокруг. Облезлые в подтеках обои, маленькое с давно немытыми стеклами окно, даже в самую жаркую погоду я остерегаюсь его распахивать — такая вонь поднимается из колодца двора, два разномастных стула, стол, умывальник в углу — таково мое нынешнее жизненное пространство.

Конечно, я мог бы выбрать более комфортабельную по здешним меркам квартиру, но мудрые инструкции не рекомендуют этого — мы недолгие гости, появляемся неожиданно и внезапно исчезаем. В комфортабельной квартире ты на виду — прислуга, соседи по этажу — исчезновение никак не пройдет незамеченным. Другое дело, если пропадает бедняк. Мало ли что с ним может случиться: утонул, зарезали в пьяной драке, просто сбежал, потому что нечем платить. Судьба бедняка никого не интересует.

Встаю. Привожу себя в порядок и спускаюсь к выходу. На первом этаже, рядом с дверью маленькая комнатушка. Там уже сидит пана Ангелика. Хозяйка дома. Капитан на капитанском мостике. По моим наблюдениям она никогда не спит и незамеченным мимо нее пройти нет никакой возможности. Уходя утром и возвращаясь поздно ночью, я вижу всегда одно и то же — ее склоненную над бумагами голову. В ответ на традиционное: "Доброе утро, пани Ангелика", она, не меняя позы тянет свое: "М-м-м-м", тянет не разжимая губ. Означать это может две вещи: "Ты недавно заплатил за комнату, что ж, поживи еще" или "Близится срок. Не заплатишь — выгоню" Другого смысла в ее мычании нет. И всегда оно имеет угрожающий оттенок.

Сегодня своим мычанием она извещает меня, что срок очередной платы наступит через три дня. Ну, что ж, думаю я не без злорадства, через три дня ясновельможную пани ждет сюрприз. Пани даже не представляет где через три дня будет ее постоялец.

На улице кромешный ад. Жара. Жутковатый засушливый август. Дождя нет уже второй месяц и даже ночь не приносит прохлады. Еще только восемь утра, а дышать уже нечем. Пыль, одинокие прохожие.

Спасая глаза от яркого солнца, надвигаю кепку на самые брови и иду в ближайшую кофейню. Хозяин ее пан Вольдемар — двухметровая тощая фигура, седые усы при совершенно лысой голове и уродливый шрам через все лицо — приветливо машет рукой. Шрам он заработал в двадцатом году под Белостоком в удалой атаке на красноармейский разъезд. "Святая Мария, то была отчаянная рубка! Полегли почти все. Я еще легко отделался — остался с одним глазом"

Этим глазом пан Вольдемар долго ко мне приглядывался, прежде чем допустить в число приятелей. Привилегия, между прочим немалая, дающая право на кредит, чем я никогда не пользовался, укрепляя тем самым нашу дружбу, а кроме того, позволяющая сиживать в задней комнате кофейни — своеобразном клубе для избранных. В ней на ковре висит ценнейшая реликвия — шляхетская сабля, а в углу на маленьком столике раскрытые шахматы с готовыми к бою фигурами. Тут по вечерам, когда собираются немногочисленные друзья пана Вольдемара, можно услышать самое интересное — местные новости, составить из разрозненных кусочков, точно из разноцветных стекляшек, мозаику быта. Да и просто поболтать с владельцем кофейни — одно удовольствие. Нрав у пана Вольдемара легкий и веселый. Впрочем, за последние месяцы он изменился в худшую сторону. И то сказать — чему радоваться? Газеты день ото дня приносят все более дурные вести. Вот и сейчас, подавая мне микроскопическую чашку на редкость крепкого кофе, пан бурчит:

— Читали утренние газеты? Эти псы сговорились между собой.

Я киваю. Известие о подписании договора между Риббентропом и Молотовым поступило ко мне еще вчера прямиком из Москвы.

— Матерь божья, это же война, — вздыхает владелец кафе. — Теперь они вместе кинуться на Польшу.

Отрицать его догадку бессмысленно, а подтверждать не хочется. Поэтому я молчу. Молчу и пью кофе.

— Есть, правда, союзники, — пан Вольдемар наливает мне еще одну порцию и ставит чашку себе. — Но надежды на них мало.

Говоря так он смотрит на меня, словно ожидая, что я начну с ним спорить. Но я продолжаю молчать. Он вздыхает и тоже погружается в молчание.

Потом мы играем в шахматы. Он выигрывает, устроив лихую атаку двумя конями на моем правом фланге. "Кавалерия, мой друг, и в шахматах, и в жизни всегда побеждает!" и, придя от этого в хорошее настроение, в очередной раз пересказывает мне свои военные подвиги.

Неделя, думаю я, в крайнем случае, месяц и тишина за окнами рухнет. И что будет потом? Что случится с паном Вольдемаром и его друзьями? Увидеть этого мне не придется. Мой срок на Земле подходит к концу. Сегодня последний вечер. Я трогаю в кармане плоскую коробку блок-генератора. Сегодня, когда ближе к ночи опустеет парк, я уйду в глухую аллею — она уже давно облюбована — вытащу коробочку и нажму белую кнопку. Яркая вспышка света ослепит меня даже сквозь сомкнутые веки, а когда зрение вернется, я увижу вокруг себя привычные стены Базы. Толкну дверь и выйду в кольцевой коридор. Никаких отчетов — все материалы еще вчера вечером отосланы мной, значит отдых. Вряд ли он будет долгим, появится какое-нибудь новое задание. Выбор планет велик, где-нибудь что-нибудь происходит. Ясно одно — на Землю я больше не попаду. Не в правилах Совета посылать разведчика на его родную планету. То, что произошло со мной — редчайшее исключение.

Часы бьют девять. Пора уходить. Прощаюсь с паном Вольдемаром, он даже не подозревает, что прощаюсь с ним навсегда, и тороплюсь к выходу. Держась затененной стороны улицы, иду в парк. Там, на широкой площадке, среди других аттракционов, стоит и моя карусель. Еще нестарая, свежевыкрашенная, с новым, месяц назад натянутым куполом. Обязанности мои просты, но разнообразны: следить за исправностью механизма, продавать билеты, да включать и выключать рубильник. Платят гроши, но мне хватает, главное достоинство работы в изобилии свободного времени. Карусель запускается в двенадцать, я же прихожу к шести — сменить хозяина, а до этого я слоняюсь по городу. Лишь изредка, когда механизм выходит из строя, приходится возиться с ним с самого утра. Сегодня как раз такой случай. Что ж, думаю я, отмечу свой последний день на Земле крупным ремонтом.

В детской моей памяти никаких каруселей не сохранилось, похоже я их даже не видел. Впрочем, надо признать, от моей первой жизни на Земле воспоминаний осталось немного. Мне едва сравнялось десять, когда явился Отец и забрал с собой. Помню пожары. Отчетливо помню пожары, когда горели целые деревни. Помню солдат и чувство страха, связанное с ними. И еще помню голод. Это, пожалуй, главное, что помню.

Мне повезло. Интернат набирал новую группу учеников, и на все планеты земного типа были посланы Отцы. Мой — наткнулся на меня…

С ремонтом я провозился до самого прихода хозяина. Только закончил, еще и руки не вымыл, а он уже идет, шляпой обмахивается. Подошел, кивнул головой в ответ на мое приветствие и смотрит мимо меня — на карусель.

— Все в порядке, — говорю я ему. — Теперь долго без ремонта обойдется.

В ответ он вздыхает:

— Мне это уже ни к чему. Продал я карусель. Уезжаю.

— Как уезжаете? Куда?

— В Канаду, к сестре. Уезжаю пока еще можно. Мне с моим носом под коричневыми не выжить. Так что прости, Стас, а выходит тебе полный расчет.

С этими словами вытаскивает он бумажник и, отсчитав деньги, протягивает их мне.

— Тут, — замечает, — кроме заработка еще и премия. Мы с тобой неплохо ладили, могли бы и дальше… Да вот, не судьба.

Из кармана пиджака у него утренняя газета торчит. Значит уже прочел.

Я беру деньги, пожимаю хозяину руку, что тут скажешь, и иду бродить по городу. Я прощаюсь с Варшавой, обходя в последний раз полюбившиеся мне места. Долго стою перед собором Святого Яна, а от него иду к Висле. Спустившись с высокого берега, подхожу к самой воде. Немилосердно блестит гладь реки, так блестит, что смотреть на нее невозможно. А вокруг разлиты тишина и покой. Невдалеке плещутся мальчишки, маленький катер с большой пузатой трубой забавно шлепает вверх по течению.

Через несколько часов этот мир исчезнет для меня навсегда. Такое уже случалось не раз и стало давно привычным. Мы нигде долго не останавливаемся, кочуем с планеты на планету. Наш дом — База. Да и там мы бываем редко. А уж в любом другом месте мы лишь наблюдатели. Ни связей, ни привязанностей. Ничего.

Правда, в моем нынешнем случае все несколько иначе — когда-то, очень давно, лет триста назад, я родился здесь, где-то в Европе, быть может даже поблизости от этих мест. Впрочем, никаких особенных чувств этот факт во мне не вызывает. Умом — не сердцем осознаю я причастность к земной истории. Но даже соринки в глазу хватает, чтобы вызвать слезы. Да, мудры законы Совета. Не зря запрещают посылать наблюдателя на свою бывшую родину. И если бы не стечение обстоятельств, на берегу Вислы стоял бы другой наблюдатель, не я.

Время обеда. От реки поднимаюсь вверх и иду в давно облюбованный кабачок.

Здесь шумно. Много посетителей, все друг друга знают и говорят громко, часто перебрасываясь репликами через несколько столов. Судя по обрывкам разговора, что доносятся до моих ушей, тема одна.

Подсаживаюсь к горбатому Юзеку. Он обслуживает "Чертово колесо" и мы немного знакомы.

Юзек мрачен. Курит вонючие дешевые сигареты, курит жадно, одну за другой.

— Это правда, что твой продает карусель? — вместо приветствия бросает он.

— Уж продал.

— А как же ты? Видел нового хозяина?

— Нет. Я ухожу с работы.

— Куда собрался?

— Пока не знаю.

Юзек тычет сигарету в пепельницу и тут же закуривает другую.

— Я бы тоже ушел. Да, некуда. Видно придется здесь подыхать?

— Не рано ли о смерти заговорил? — официант принес кружку пива и я делаю первый глоток.

Юзек качает головой.

— Самое время. Немцы вот-вот нагрянут, а у них с такими как я, — он похлопывает себя по горбу, — разговор короткий.

Я пью пиво, Юзек курит.

Появляется еда и мы молча едим.

Потом официант убирает со стола, а я заказываю пару пива — себе и Юзеку. На прощанье.

К нам подсаживается двухметровый детина с пудовыми кулаками. Это Лех, борец из цирка, несмотря на свой устрашающий вид, а может быть поэтому, добрейший человек.

— Пируете, панове? — рокочет он.

— Поминки у нас, — отрезает Юзек и утыкается в кружку.

Бог дал Леху невеликий ум. Потому он все понимает буквально.

— По ком поминки?

— По Польше, — цедит Юзек, и я чувствую, что он сейчас взорвется.

Видно это понимает и Лех, потому тяжело вздыхает и молча пьет пиво.

Однако сказанное Юзеком слышат за соседним столом.

— Не рано ли, горбун, поминки устраиваешь? — доносится оттуда. — Мы еще посмотрим кто — кого. Как бог свят, посмотрим. И на немцев сила найдется.

— Это ты что ли сила? — не поворачивая головы, громко спрашивает Юзек, пальцы его, обхватившие кружку, белеют от напряжения.

— А хоть бы и я! — говорящий крутит ус. По всему видно — он здорово пьян.

Пока я обдумываю, стоит ли вмешиваться, положение спасает Лех.

— А ведь я был в Германии, — говорит он внезапно. — Дай бог не соврать, в тридцатом году. Точно, в тридцатом. Боролся там в цирке. Немцы борцы слабые — всех на ковер покидал. Зато немки, скажу я вам…

Громкий смех заглушает его последние слова. Отходит даже Юзек. Он, правда, не улыбается, но лицо добреет.

— Ладно, — говорит он, поднимаясь. — Пора на работу.

Я встаю вместе с ним и, хотя в парке мне делать нечего, по привычке иду туда.

Дорогой мы по-прежнему молчим, и лишь перед самым входом Юзек разжимает губы.

— Одно жалко, — говорит он, — в армию меня не возьмут. Матерь Божья, дали бы мне винтовку, я бы с собой на тот свет хоть парочку этих псов утащил…

Я молчу. Меня это уже не касается. И словно поняв это, горбун машет рукой и уходит по дорожке парка. Я смотрю ему вслед, потом иду к карусели.

Она работает вовсю, и новый хозяин кланяясь и улыбаясь, продает билеты. Разноцветные вагончики кружатся, дети смеются, размахивают руками, матери придерживают особенно расшалившихся. Кажется что матерчатый купол раздувает не встречный ветер, а излучение радости…

Впрочем, идиллия эта способна умилить кого угодно, кроме меня. Если дети не знают, а взрослые могут лишь гадать, сокрушаясь в сердце своем о приближающейся войне, то я знаю о ней наверняка. Совершенно секретные сведенья, полученные мной из сейфов всех генеральных штабов, полученные помимо воли их владельцев, не оставляют и тени сомнения.

Прикосновение к тайне всегда великий искус. Тебя пронизывает жгучее желание если не поделиться ею, то хотя бы намекнуть, пусть не словом — жестом, взглядом, непосвященным на грядущие перемены. Приходится сдерживать себя, контролировать любое, даже незначительное движение. В первых экспедициях это давалось мне нелегко, затем стало привычкой, уравновешивающей искус.

Однако сейчас со мной происходит нечто совсем другое: я испытываю чувство, которому не знаю названия. Это угнетает меня, и слабым утешением мелькает мысль, что пройдет немного времени, и земные дела, заслоненные новыми заданиями, забудутся, исчезнут из памяти. Как раз этого-то я и не хочу.

Ты совершенно раскис, говорю я себе. Приди в нормальное состояние. Помни, для тебя этот мир такой же, как и другие, ничем не отличается, и как другие — всего лишь лаборатория для работы, временная остановка, не больше того. Встряхнись.

Встряхнуться и в самом деле надо, и тут в голову приходит мысль, что я так и ни разу не прокатился на карусели. Почему бы ни попробовать этого удовольствия на прощанье? Одно неудобно — все взрослые здесь с детьми. Конечно я могу наплевать на условности, но многолетняя привычка ничем не выделяться берет свое. Я оглядываюсь. Неподалеку от меня стоит мальчишка и неотрывно смотрит на счастливчиков, мчащих по кругу. Таких обычно много бывает рядом с каруселью. За время работы я настолько привык к ним, что перестал замечать.

— Паренек — зову его — подойди-ка поближе.

Он делает несколько шагов в мою сторону и останавливается на достаточном расстоянии. Достаточном, чтобы в любую минуту задать стрекача.

— Хочешь прокатиться на карусели? — услыхав это он замирает, таращит круглые глаза. Приходится повторить вопрос, и лишь тогда он кивает так энергично, что кажется будто его голова от столь резкого движения немедленно слетит с худой длинной шеи.

Я протягиваю ему руку, и он идет со мной, явно не веря своему счастью. Мы покупаем билеты и забираемся в вагончик. Теперь он сидит против меня, сидит смирно, вцепившись руками в невысокие стенки. Он ждет. Глаза его совсем округлились и рот приоткрылся.

Медленно, почти незаметно (а все-таки хорошо я смазал подшипники) платформа начинает движение. А после, набрав скорость, она несет нас по кругу; мелькают деревья, чьи-то лица, мелькает хозяин у столба с рубильником. Мы мчим! Но вот уже двигатель выключается, и карусель, несколько раз по инерции обернувшись, замедляет ход и останавливается.

Перевожу глаза на мальчишку. Его лицо совсем белое, и на лбу блестят капельки пота. Он пытается встать, но тут же падает обратно.

— Что с тобой? — кричу я ему.

— Голова кружится, — раздается в ответ едва слышный шепот.

Вот ведь незадача. Беру своего маленького попутчика на руки, несу в сторону, в тень и усаживаю на первую попавшуюся скамейку. Глаза мальчишки закрыты, он тяжело дышит. Делать нечего, сажусь рядом и жду. Проходит несколько минут, дыхание становится ровнее, глаза открываются.

— Ну как ты? — спрашиваю.

— Уже лучше. Спасибо.

— Что ж не сказал, что тебя на карусели укачивает?

— Я не знал. Простите. Я в первый раз, — он встает и движется прочь. Будь у него силы, он бы побежал.

Ругаю себя последними словами и спешу следом.

— Постой, — говорю. — Ты мороженого хочешь?

Он молчит и замедляет шаги.

Новая мысль приходит мне в голову.

— Ты когда ел в последний раз?

— Утром, — отвечает он, и я понимаю, что врет, что не ел он уже дня два, не меньше. Понимаю и беру его за плечо.

— Пойдем-ка со мной.

Чувствую слабую попытку сопротивления и говорю:

— Не бойся. Сейчас мы где-нибудь поедим. Вместе.

У уличной торговки покупаю пирожки и два больших яблока. С этой добычей мы снова идем в парк, садимся на скамейку, я делю еду на две части, и начинается пир. Однако силы неравны — я доедаю второй пирожок, а у моего компаньона уже все чисто. Протягиваю ему свое яблоко. Он отчаянно крутит головой, отказываясь от добавки, но я беру его руку и вкладываю в ладошку яблоко.

Наконец с едой покончено.

— Зовут-то тебя как? — догадываюсь я наконец спросить мальчишку.

— Казик, — отвечает он быстро.

— Значит Казимир. Красивое имя. И где ты живешь, Казимир?

— Нигде, — шепчет он, и глаза его наполняются страхом.

Я молчу. Если мальчишка захочет, он и сам все расскажет. Наконец он решается:

— Я из приюта, — сказавши так, Казик сползает к краю скамейки, готовый рвануть прочь.

Молчу. Смотрю в сторону и молчу.

— Я оттуда сбежал. — слышу его голос. — Там дерутся…

Перевожу на него взгляд. Да, драчун из мальчишки никакой.

— У тебя есть кто-нибудь в Варшаве?

— Не знаю, — простодушно отвечает он.

Значит, никого. Дернул же меня черт покататься на карусели.

Мальчишка встает.

— Так я пойду, — трудно понять, вопрос это или утверждение.

Во всяком случае я молчу. Он поворачивается и уходит. Впервые за многие годы я чувствую ненависть к своей профессии. Сижу на скамейке и смотрю ему вслед. Он уходит все дальше и дальше.

Что-то заставляет меня подняться и поспешить за ним.

— Постой, — говорю я, догнав его. — Давай погуляем вместе. Тебе, я вижу, торопиться некуда, да и я не спешу..

Он доверчиво протягивает мне руку.

Мы бродим по улицам Старо Място и по-прежнему молчим. Не знаю, о чем думает мой спутник, мои же мысли кружатся вокруг него. Можно, конечно, дать пареньку денег. Они мне совершенно не нужны. Но деньги отберут, да еще и побьют в придачу. Можно повести его к пану Вольдемару и заплатить вперед за еду и кров, но это тоже не выход — денег хватит только на месяц. Конечно, можно заплатить золотом — этого добра у меня сколько угодно, но начнутся расспросы — откуда у бедняка золото? — и дело запахнет полицией. Впрочем, какая полиция, со вздохом думаю я: через месяц здесь от полиции, по крайней мере польской, и следа не останется…

Отец вытащил меня из ада потому что имел на это специальное задание — набрать группу мальчишек для Интерната. Насколько мне известно, в ближайшие полсотни лет нового набора не будет.

Начинает темнеть. Близится ночь. Близится мой уход. Самое большее, что я могу — это остаться еще на пару дней, в крайнем случае на неделю. Это будет нарушение инструкции, но я сегодня уже умудрился нарушить их с десяток, а кроме того все они вдруг стали мне совершенно безразличны. Беда в другом: отсрочка моего Ухода ничего не даст.

Мы меняем направление и вновь движемся к парку. Там уже смолкает музыка, кончается веселье…

Я прожил на свете более трехсот лет. Для Земли срок огромный, по меркам Базы — немного. Бродил по планетам. Каждая из них оставила след в моей памяти. Мой мозг, обученный и натасканный специалистами Интерната, работал подчас на пределе, душа же дремала. Она дремала, а я ее не будил. Мне это было ни к чему. Миры проходили передо мной, как кадры непонятных фильмов, начала которых я не застал, а конец был неинтересен.

Подул ветер. Впервые за многие дни подул ветер, я его явственно чувствую, а подняв голову, вижу как на звезды наползает тень. Это идут тучи. Должно быть, завтра будет дождь.

Мы сворачиваем в темную аллею — ту, что я облюбовал себе для Ухода. Мальчишка замедляет шаги. Ему страшно.

Черт меня дернул прокатиться на карусели.

Сую руку в карман и нащупываю блок-генератор. У отца был другой прибор. Рассчитанный на групповое перемещение. Мой же — индивидуального пользования. Двоих он не перебросит.

Я протягиваю Казику блок-генератор.

— Держи. Это сюрприз. Сейчас я сосчитаю до десяти, ты зажмуришь глаза и нажмешь на кнопку. Хорошо?

Он едва заметно кивает.

Я отхожу в сторону и начинаю считать.

На Базе что-нибудь придумают. На Базе обязательно что-нибудь придумают и воспитают его, и дадут ему долгую жизнь, такую же как у меня или даже больше. И тут на счете "шесть" я замолкаю… Такую же жизнь, как у меня… Что-то случилось за последние несколько часов. Что-то случилось со мной. Я совсем не уверен, что парню нужна такая жизнь, как не уверен и в том, что такая жизнь нужна мне. Эта мысль, пришедшая в голову, столь необычна, столь чудовищно нелепа, что поначалу я тороплюсь ее отбросить. Но она не уходит, становится главной и единственной.

Наверное я долго молчу, потому что мальчишка подбегает ко мне, держа в вытянутой руке блок-генератор.

— Не хочу, — говорит он. — Не надо мне никаких сюрпризов. Пойдемте отсюда.

Он дергает меня за рукав и старается заглянуть в глаза.

Я чувствую, как он дрожит, прижимаясь ко мне.

Я глажу его по голове.

Впервые за всю свою жизнь я глажу по голове мальчишку. И он плачет. Я наклоняюсь к нему. Сажусь на корточки. Теперь мы сравнялись в росте. Прямо передо мной его зареванное лицо.

— Ты чего? — говорю ему я, вытаскиваю платок и вытираю ему слезы. — Ты чего плачешь?

Он мотает головой и молчит.

— Испугался?

Молчит. Слезы уже не текут по его щекам. Он только шмыгает носом и смотрит в сторону. Теперь моя очередь ловить его взгляд, но он упорно отводит глаза. Я заглядываю то с одной, то с другой стороны, но все безрезультатно. Скоро это превращается в игру, и вот Казик уже улыбается, кусает губы, чтобы не рассмеяться, и все же смех рвется из него; наконец запрокинув голову, он хохочет.

Я встаю, распрямляюсь во весь рост.

— Пойдем, — говорю Казику. — Пойдем отсюда. Не будет никаких сюрпризов.

Мы идем по ночной Варшаве. Но пока еще мирной ночной Варшаве. Я смутно представляю себе, что будет с нами через месяц. Об этом я подумаю в другой раз. А пока мы идем домой.

Блок-генератор оттягивает карман брюк, и на мосту через Вислу я выбрасываю его в воду.

ИСХОД — ТРИ

Только пепел знает, что значит сгореть дотла.

И. Бродский

Каторга не там, где работают киркой…

Каторга там, где удары кирки лишены смысла.

Экзюпери

… Мир был шарообразным.

Нижняя его половина выгибалась к горизонту изломанным контуром темного леса, подпирая расцвеченное звездами небо.

Малыш стоял в самом центре мирозданья — на поляне перед дедовским домом. Он поселился здесь сегодня утром, прожив первые свои шесть лет невольным узником шахтного городка энергетиков на Меркурии. Взрослые рассказывали ему о Земле, но она все равно поразила Малыша, выбежавшего из прохладного чрева ракеты в полыхающий над космодромом полдень.

Потом был полет на мобиле. И внизу проплывали города, реки, леса, проносились стаи птиц, медленно ползли облака. И все это звонкое разноцветье обрушилось на Малыша так неожиданно и мощно, что, переполненный впечатлениями, он скоро устал и задремал на коленях у мамы. Его не стали мучить и унесли спать, а среди ночи он проснулся и отправился гулять по дому через тихие комнаты, наугад толкая чуткие двери, пока не оказался на крыльце.

Ночь приняла его.

Синий, черный, серебристый были ее цвета, пряный и сладкий — ее запахи, плеск реки под обрывом и шорох листвы — ее звуки. И все это — цвет, запах, звук — существовало не отдельно, перетекало одно в другое, сливалось и в слиянии своем порождало нечто новое, чему у Малыша не было названия.

А еще над миром горели звезды.

Взлетев к ним взглядом, Малыш замер, не в силах оторваться от их манящего разноцветья. Звезды говорили с ним, звали к себе. И зов этот отзывался тонкой сладостной болью. Они были так близки, что казалось протяни руку, гроздьями лягут в ладонь. И когда желание дотянуться стало неодолимым, Малыш прыгнул вверх, к звездам, выбросив руки над головой…

Он упал на мягкую землю и не ушибся, но все равно расплакался.

В доме зажегся свет, на крыльцо выбежали взрослые, и мама была среди них. Она подхватила Малыша на руки, гладила его и целовала, шепча:

— Что с тобой, Коленька? Что с тобой, сынок?

Но Малыш не отвечал. Только плакал. Плакал навзрыд.

И кто-то сказал, и слова эти вспоминались потом часто:

— Оставьте мальчишку в покое. Он сегодня впервые увидел звезды.

1

За полчаса до стыковки с Форпостом капитан дальнего космического флота, испытатель первого класса Николай Сергеевич Горюнов лежал в своей каюте и смотрел в потолок.

В каюте было холодно.

Он лежал, не раздеваясь, сунув руки под голову, и затылком грел пальцы.

Трещины на потолке сложились в лицо штурмана Пета Мадигана — узкое, с вечно вздернутой, точно в изумлении, левой бровью.

Горюнов отвел глаза.

Старый дурак, раздраженно подумал он. Самовлюбленный осел. Сам погиб и шестерых за собой на тот свет уволок.

Горюнов не любил проигравших. Не уважал их.

Взгляд упал на темный экран отключенного монитора. В нем, точно в зеркале отразился он сам. Небритый с воспаленными от бессонницы глазами.

Да и твой выигрыш невелик, — Горюнов зло усмехнулся отражению. Разбитое корыто — все что у тебя есть. Может быть погибнуть лет двадцать назад — был лучший исход…

Звякнул сигнал финишной готовности. Горюнов встал и двинулся в командный отсек.

Стыковку он провел как всегда безукоризненно, с одного касания успокоив огромное тело корабля в причальных захватах. "Прощай, приятель, проговорил он, обращаясь к темным приборам пульта. И добавил. — Не дай себя обмануть"

В переходном туннеле его по обыкновению никто не встречал, лишь механический голос поздравил с возвращением.

Коридоры Форпоста были пустыми, а освещение притушено.

Горюнов понял, что попал в ночь и обрадовался этому — видеть не хотелось никого.

Он отпер дверь и шагнул за порог своей каюты покинутой два месяца назад по локальному времени и три года по времени Форпоста.

Когда-то такая разница его забавляла…

Сбрасывая на ходу одежду, он прошел в ванную и долго мылся, скреб подбородок старой бритвой — новую забыл перед стартом купить, пытался привести в порядок отросшие за время полета волосы… Потом он услышал звонок. Кто-то отследил его прибытие и теперь желал видеть. Набросив на голое тело махровый халат, Горюнов открыл дверь. На пороге, сверкая белозубой улыбкой возник смуглый красавец Шарль Леру.

— А вот и я, — возгласил он звучным баритоном. — Не ждал? Ну, скажи честно, не ждал?

— Не ждал. — Горюнов отступил в сторону, пропуская гостя. — Откуда ты взялся?

— Взялся, — фыркнул тот. — Да я уже неделю здесь торчу. И знаешь почему?

— Почему?

— Жду тебя. Когда стало известно, что ты на подходе, я связался с Юджином… И прилетел.

— И что тебе от меня надо?

С загадочным лицом Шарль прошел в комнату и плюхнулся в кресло.

— Есть дело, — он снова помолчал и, наконец, смакуя каждое слово, произнес. — Формируется семьдесят пятая звездная. Пять кораблей в большой связке. Цель — зона Таунинца. Я — капитан флагмана и мне нужен штурман.

— Тебе подсказать кандидатуру? — лицо Горюнова ничего не выражало.

Гость расхохотался.

— Ты шутишь?

— Ничуть. А иначе зачем ты здесь?

— Я здесь, чтобы предложить тебе стать штурманом экспедиции, — Шарль вскочил. — И ради бога, прекрати валять дурака!

— Я и не валяю…

— Иными словами, ты не хочешь лететь?!

— Не хочу…

— Но это же зона Таунинца!

— Ну и что?

Шарль долго молчал, потом встал, подошел к двери. Обернулся.

— Ты устал, выспись. Завтра я приду снова.

— Конечно, приходи, вместе и подумаем над кандидатурой…

… Оставшись один, Горюнов подошел к иллюминатору. В лицо ему взглянули звезды. Взглянули равнодушно, отрешенно, словно на ненужную вещь.

Горюнов резко задернул штору.

Звезды обманули его.

Он проиграл.

Горюнов подошел к аппарату связи и вызвал директора Центра.

Брюгге возник на экране не сразу и лицо его было тяжелым.

— Знаешь, который час? — поинтересовался он вместо приветствия.

— Прости, не подумал…

— Да, ладно, я все равно не сплю. Экспресс-отчет получил. Значит без отклонений?

— Нормально. Кораблю хорош. Особенно при ЧП-посадках. Впрочем, в отчете все есть.

Брюгге приблизил лицо к экрану.

— Вид мне твой не нравится. И голос. Устал?..

— Есть немного.

— Отдохни. Полет предстоит сложный… С Леру виделся?

Горюнов кивнул.

— Только что ушел…

— Как тебе предложение?

— Ну, найдем кого-нибудь.

— Найдем? Ты что же, не собираешься лететь?

— Я прошу отставки.

— Шутишь?

— Нет, Карл, это не шутка. Я официально прошу отставки. Рапорт пошлю сегодня же.

Директор Центра помолчал, сжимая и разжимая губу. Потом снял очки и пальцами потер переносицу.

— Коля, ты понимаешь, что делаешь?

— Понимаю.

— Ни черта ты не понимаешь! Триста лет мотался между звезд…

— Двести семьдесят три.

— Дурак, — почти нежно сказал Брюгге. — Мальчишка и дурак.

— Опомнись, Карл, Я старше тебя на пять лет. А ты "мальчишка"…

— Ты младше меня на мои двадцать земных, — голос директора стал злым. — Среди звезд не стареют. Стареем мы…

— Значит и я займусь тем же… И не надо меня убеждать в обратном. Ты же знаешь — это невозможно.

Брюгге снова надел очки. Помолчал.

— Ну, хорошо. По возвращению на Землю, зайди ко мне. В группу планирования нужен специалист твоего класса.

— Я не собираюсь на Землю. Терпеть не могу, чтобы меня жалели.

— Тебя никто не собирается жалеть…

— Оставим это. Свои счета я оплачиваю сам.

Лицо директора Центра окаменело.

— Отставка принята, — отчеканил он официальным голосом. — Подтверждение получите дополнительно.

Экран погас.

Николай долго смотрел на темную поверхность экрана. Карл обиделся. Он вздохнул. Но ведь объяснить просто невозможно. Даже близкому другу не скажешь "Я разлюбил звезды и боюсь Земли"

Не поймет.

А кто поймет?

Горюнов встал и отправился на кухню заваривать кофе.

2

Скафандр был старой неудобной конструкции, и обязательные ежедневные обходы первое время превращались в сущую пытку. Но таковы были инструкции, а инструкции Горюнов, без особой надобности, старался не нарушать. Закончив обход, он с облегчением снял скафандр и направился в зал управления.

Как всегда огни пульта горели ровным зеленым светом — система энергонакопителей Меркурия работала без сбоев.

Горюнов устроился в кресле у пульта и закрыл глаза. "Вот ты и вернулся к самому началу", в который раз за последние два месяца подумал он.

Шахтный городок энергетиков, в детских его воспоминаниях полный людей, был пуст и тих. Лишь два человека, он и напарник поочередно несли недельную вахту.

Могли и не нести.

Все давно было автоматизировано. Раз в сутки колоссальный энергетический заряд срывался с антенн центральной накопительной и мчался сквозь космическое пространство к земным приемникам. Никаких сбоев быть просто не могло. Но на Земле посчитали нужным сохранить присутствие наблюдателей, и Горюнов оказался одним из них.

Даже имя напарника — высокого угрюмого негра ему было неизвестно. За два месяца совместной работы, они встречался лишь на несколько минут передачи вахты, обменивались парой-тройкой фраз, после чего один уходил спать, другой занимал его место за пультом.

"И, слава богу, думал Горюнов. Ни звезд, ни людей".

Покой и одиночество…

Он этого хотел и добился своего. А о том, что будет дальше, старался не думать.

… Сигнал бедствия прорезал тишину и заставил его открыть глаза. На экране высветилось сообщение. Прогулочная яхта пансионата "Гелиос-5" потеряла управление и падала на Солнце. Экипаж яхты — женщина и ребенок. Штатные спасатели не успевали прийти на помощь.

Бросив взгляд на схему движения яхты, Горюнов присвистнул — идти на перехват предстояло с сумасшедшим ускорением. "Зато скучно не будет", подумал он и пошел будить напарника.

А потом началась гонка.

В первую же минуту полета он вскрыл панель пульта и выломал блокирующее устройство, а затем до предела выжал рычаг форсажа. В двадцать третьей звездной ему уже приходилось делать такое, стартуя с планеты — гиганта. Тогда в соседнем кресле лежал Славка Ермаков с перебитыми ногами. Отчаянно матерясь он хрипел: "Давай, Коля! Давай, родной!" а потом замолчал, странно вытянувшись, и лишь глаза, еще живые, ворочались в орбитах, продолжая безмолвно кричать.

Спасти Ермакова он не успел…

Скорость росла. Ракета мчалась наперегонки с Солнцем. Экран обзора полыхал огнем рыжих протуберанцев, и в каюту вползала жара. Очень скоро она стала невыносимой.

Наверное, он терял сознание.

Боль и жара, сумасшедшая боль и сумасшедшая жара заполняли его естество. Но, приходя в себя, Горюнов почти невидящими глазами упирался в дисплей со стремительно меняющимися рядами чисел. И числа говорили об одном — гонку он выигрывает. И когда на экране появился силуэт космической яхты, Горюнов перевел двигатели на торможение и едва слышно рассмеялся.

Это был смех победителя.

Убедившись, что леера с магнитными присосками прочно соединили корабли, он вызвал яхту на связь, и на экране возникло испуганное мальчишечье лицо.

— Где мама? — прохрипел Горюнов, охрипшим от перегрузки голосом.

— Он лежит… она ударилась, — мальчишка заплакал.

— Держись паренек, — Горюнов совершенно не знал, как обращаться с детьми. — Сейчас я приду. Найди на пульте во втором ряду синюю кнопку… Нашел?.. Нажми ее… Огонек внутри кнопки загорелся? Ну вот, теперь я смогу открыть шлюз снаружи. Жди не плач.

Он задал автопилоту курс на "Гелиос-5" и заковылял к выходу. Каждый шаг давался с трудом. Тело было сплошным сгустком боли, мышцы не желали подчиняться и требовали лишь одно — покоя. Но, открыв внешний люк, Горюнов понял, что главная трудность впереди. Ему предстояло пролететь метров пятнадцать, разделяющих корабли. Раньше он играючи проделывал и не такие трюки, но нынче звезды мстили ему. Мстили беспощадно. Мучительный, звериный страх, родившись в темной глубине души, заставил его попятиться назад, шагнуть обратно в чрево корабля, отступить от беспредельной пустоты, в которой холодно горели ненавистные звезды. Он зажмурил веки, чтобы не видеть их, но тот час перед глазами встало испуганное лицо мальчишки…

И страх уполз за край сознания. на короткое время он вновь почувствовал себя свободным, как раньше. И пусть истоки свободы были иными: вместо надежды — безнадежность, вместо радости — горечь, но тело, не ведающее это, вновь было готово исполнить любую команду…

Горюнов оттолкнулся и прыгнул.

Страх метнулся следом, но опоздал — руки тянулись не к звездам, к скобе у люка яхты. Цель была реальной и достижимой.

Левой рукой он ухватился за скобу, а правой, зная что на вторую попытку его просто не хватит, со всей силы рванул зажим замка.

Створы люка медленно разошлись…

Женщина лежала рядом с пультом управления. Лицо ее было бледным, глаза ушли далеко под лоб, и из раны на голове сочилась кровь. Рядом, на корточках сидел мальчишка.

У Горюнова достало сил вытащить из аптечки биостимулятор и даже улыбнуться женщине, когда та пришла в сознание…

3

Треща страницами, точно крыльями, книга полетела в угол к камину. Горюнов откинулся на высокую спинку кожаного кресла и сидел так, пока напольные часы не пробили девять. Тогда он встал и огляделся по сторонам.

В углах кабинета затаился сумрак. Свет настольной лампы с зеленым треснувшим абажуром падал на большой письменный стол с массивной столешницей. Стеллаж мерцал позолотой корешков. Тяжелые шторы закрывали широкое трехстворчатое окно.

И все это было бутафорией.

… Вердикт врачей на "Гелиосе-5", был единодушен: никаких космических полетов. Только Земля. Выслушав его, Горюнов испытал чувство мрачного удовлетворения — теперь никому, ничего не надо было объяснять.

Даже себе.

Дедовский дом на берегу реки, точная копия воссозданная по его ментограмме, источал запах дерева и свежей краски. Ничего, решил Горюнов, в первый раз обходя пустые и от того гулкие комнаты, через месяц — другой запахи исчезнут. Обживусь. Но прошло уже полгода и теперь он твердо знал: затея провалилась — дом так и не ожил, оставаясь хорошо выполненной декорацией. Подобием.

"Как вся моя жизнь, подумал он, озираясь. Как вся моя жизнь…"

Стук в дверь прервал его мысли.

На ступенях крыльца стояла женщина. При виде Горюнова она улыбнулась. Но улыбка эта была смущенной.

— Наконец-то я вас нашла.

— Вы ошиблись, — буркнул Горюнов. — Не знаю, кто вам нужен, но безусловно не я.

— Безусловно вы, Николай Сергеевич, — последовал быстрый ответ. — Впрочем, если помешала…

— Проходите, — он пожал плечами и отступил в сторону.

Женщина шагнула через порог и двинулась по анфиладе комнат легкой танцующей походкой. Горюнов шел позади, молча дивясь происходящему.

— А у вас тут просто замечательно, — заметила она, становясь посреди кабинета. — Обстановка конца двадцатого века. Я угадала?

— Угадали.

Она кивнула. И кивок этот и поза выдавали скрытое смущение.

— В нашем музее есть раздел посвященный этому времени.

— Так вы музейный работник, — догадался Горюнов. — Должен вас огорчить: здесь все подделка — дом, обстановка, лампа вот эта…

— Но вы то настоящий, — серьезно произнесла женщина. — Вы — настоящий…

Мне бы ее уверенность, подумал Горюнов.

— Даже если это так, интереса для музея я не представляю. Никаких рассказов о добрых старых временах не ждите…

Неожиданно гостья звонко рассмеялась. Скованность ее тела пропала. Она наклонила голову в бок и глаза заблестели.

— А вы меня не узнали… Жаль. Знаете, я совсем не так представляла нашу встречу. Волновалось ужасно, но все прошло…

— Послушайте, не знаю вашего имени-отчества…

— Кира. Кира Михайловна. Не обижайтесь, ладно, — легким движением головы она отбросила волосы за спину и стал виден небольшой шрам на виске. Увидев его, Горюнов вспомнил — женщина с космической яхты.

— Ну, вот теперь вы меня узнали, — гостья продолжала улыбаться. — Ведь узнали, верно?

— Узнал, — нехотя признался Горюнов и понял, что блеск глазам женщины придавали слезы. И они потекли по щекам.

— Простите, — Кира Михайловна выхватила платок и прижала к глазам. — Простите… Я вас очень долго искала. И Дима каждый день спрашивает… Достал книжку о звездоплавателях, а в ней ваша фотография…

Горюнов ощутил смешанное чувство неловкости и досады. В роли спасателя он бывал и раньше, но тогда все было иначе. Спасенные космонавты сами могли в любую минуту превратиться в его спасателей и эта перемена исключала бурное проявление чувств — вместо длинных слов, кивок, редко улыбка…

Должно быть догадавшись о его состоянии, гостья быстро проговорила:

— Я не отниму у вас много времени. Мне хотелось вас увидеть и все… И Дима. Я дала ему слово, что найду. Знаете, он не простой мальчик. Очень впечатлительный. Вбил себе в голову, что раз вы космонавт — дальнорейсовик, то обязательно должны знать его отца.

— Как фамилия вашего мужа? — Горюнов почувствовал себя уверенней — возникла тема для разговора. Но в ответ услышал:

— Она вам ничего не скажет. Отец Димы не был космонавтом. Когда он… когда мы разошлись, Диме было меньше года. А потом я ему… солгала, — голос Киры Михайловны упал до шепота, словно она боялась, что сын услышит ее и здесь. — Думал когда-нибудь сказать ему правду. Но до сих пор не решилась, — она нашла глаза Горюнова. — Вы меня осуждаете?

— Нет, — хмуро бросил он. И не удержавшись, добавил. — Это не мое дело.

Лицо Киры Михайловны стало пустым и безжизненным.

— Да, конечно, — она встала. — Конечно. Сама не понимаю, зачем так разоткровенничалась. Я ведь хотела только поблагодарить вас за наше спасение. Вы — герой. Мне объяснили, как вам было непросто в этом полете. Еще раз спасибо и за себя и за Диму. И… не буду вам больше мешать.

Понимая, что женщина сейчас уйдет, Горюнов внезапно испытал острое желание задержать ее и от того сам на себя разозлился.

— Стойте, — рявкнул он. — Прекратите ломать комедию! Вовсе не за этим вы меня разыскивали. И раз нашли, говорите до конца!

— Не кричите на меня, — Кира Михайловна вздернула подбородок. — У меня не было других причин. Я просто обязана была поблагодарить вас. Вот и поблагодарила.

Обойдя Горюнова, она двинулась к выходу.

— А хотите я скажу зачем вы приходили, — выпалил он ей в спину. — Решили, что я поддержу сказку о вашем муже космонавте. Ведь так? Так?! — в два шага он догнал гостью и рывком развернул к себе. — Ну, говорите, так?

В ее расширенных зрачках отразилось его напряженное и злое лицо.

— Так, — враждебно бросила Кира Михайловна. — Все так. Вы довольны? А теперь пустите.

Господи, что же я делаю, что со мной происходит, пронеслось в голове Горюнова.

— Никуда я вас не пущу! — выкрикнул он дивясь собственным словам. — Погодите. Давайте сначала. Я готов встретиться с вашим сыном…

— Теперь это уже ни к чему, — голос Киры Михайловны сделался безразличным. — Пустите…

Она ушла по анфиладе пустых комнат, хлопнула входная дверь.

Горюнов дошел до двери. Постоял, прислушиваясь, словно ожидая, услышать шаги вернувшейся женщины, а потом развернулся и двинулся в кабинет. По дороге он дернул штору — показалось, что та неплотно закрыта, карниз с грохотом обрушился вниз, и за окном на темно-синем фоне неба блеснули звезды.

Горюнов отвернулся и побрел дальше.

4

Мобиль нырнул в облака и начал снижение. До приземления оставалось минут пять — не больше и автопилот уверенно вел машину на посадку. Горюнов снял пакет с полки, положил на колени, побарабанил по нему пальцами… В пакете был конструктор, нашпигованный самой современной электроникой — подарок мальчику Диме…

Две недели после визита непрошеной гостьи, он пытался ее забыть. Гнал мысли о ней. А потом связался со справочной службой и после томительных объяснений получил адрес Оленевой Киры Михайловны, старшего научного сотрудника Самарского музея. Записав адрес и шумно поблагодарив справочную службу, он тут же бумажку и выкинул, но это было самообманом, адрес он запомнил навсегда.

Потом был еще месяц мучительных попыток не думать о ней. Он пытался заняться делом, засел за фундаментальные научные труды, сам начал писать нечто мемуарообразное, но все это было глупой игрой в прятки с самим собой.

И однажды он решился, заказал мобиль и вылетел в Самару.

Нужный дом Горюнов нашел быстро — он располагался на окраине и террасами уходил вверх, к небу. Рядом был скверик с большой игровой площадкой. От нее доносился детский смех и крики.

Горюнов поймал, пробегающего мимо мальчишку.

— Ты Диму Оленева знаешь?

— Димку? С пятого уровня? — паренек кивнул. — Знаю. У него папа — космонавтом был.

— Вот, вот, — Горюнов протянул мальчишке пакет. — Я друг его папы. Привез подарок. Самому некогда, так ты передай. Передашь?

— А вы тоже космонавт?

— Космонавт, космонавт. Так передашь?

— Так он на площадке. Я его сейчас позову.

— Некогда мне его ждать, — Горюнов взмок от усилий. — Передашь?

— Передам, конечно. А от кого, что сказать?

— Он знает…

И Горюнов почти бегом двинулся обратно, к стоянке мобилей.

Весь обратный путь он улыбался, чувствуя себя превосходно…

На следующее утро он обнаружил конструктор на крыльце своего дома…

Ярость охватила Горюнова. Ярость и негодование на себя, будто он совершил нечто постыдное. Потом он подумал о Кире (мысленно он давно уже называл ее без отчества) Да, что она из себя воображает? И вообще, кто она такая? Подарок не ей — мальчишке. Уж она то точно ему такой не купит, не сообразит, бабьей своей головой.

Он твердил это, гоня мобиль на предельной скорости.

Дверь открыла Кира.

Горюнов сунул ей коробку и, судорожно, стараясь держать себя в рамках приличия, прохрипел:

— С чего вы решили, что конструктор мой?

— А вы с чего решили, что это я вернула конструктор? — в тон ему поинтересовалась Кира. И Горюнов понял, что попался, что сам себя выдал. Кровь прихлынула к лицу. Ему захотелось немедленно бежать от насмешливых глаз женщины, бежать и спрятаться куда-нибудь…

Но ноги словно приросли к лестничной площадке.

И тогда Кира рассмеялась. Услыхав ее смех, он дернулся поначалу, как от пощечины, но, внезапно, рассмеялся сам. А потом, не думая, не осознавая себя, шагнул к Кире, схватил за плечи и притянул к себя.

Коробка конструктора упала, больно ударив по ногам, но он и не заметил этого — из всего мира для него остались ее глаза, ее губы и далекий прерывистый шепот: "Глупый, глупый, глупый…"

5

— Ну, чего ты замолчал? — Дима дернул Горюнова за рукав. — Смог командор Кронин увести корабль?

— Смог… Магнитную ловушку мы починили и РГ-генераторы заработали.

Он вновь замолчал, вспоминая как Витька Кронин, склонясь к пульту с полным безразличием в голосе проговорил: "Ну, вот и все. У нас одна попытка. Не получится — взрываем корабль. По крайней мере, смерть будет быстрой" Вспомнил лица Пака Стуруа и Люка Бренно, смертельно усталые после сумасшедшей недельной гонки аврального ремонта. Он вновь ощутил собственное тупое безразличие с которым ждал, сработает ли магнитная ловушка. Единственное желание было — спать. И как только корабль окутало марево защитного поля и в ватную тишину проник надсадный гул РГ-генераторов, он сполз по стенке и заснул…

Горюнов поднялся с травы.

— Пойдем-ка лучше на качели.

Через минуту они уже поочередно взлетали высоко вверх, и Дима обмирал от страха, но все равно на его раскрасневшемся лице чудом удерживалась улыбка.

— Это безобразие! — донесся до Горюнова голос Киры. — Николай, ты ребенка покалечишь! Оба немедленно слезайте с качелей и идите мыть руки. Я не намерена разогревать обед несколько раз.

Когда они шли к дому, Димка хитро поглядывая на Горюнова, прошептал:

— Ты не бойся. Мама только делает вид, что ругается. На самом деле, она — добрая.

— Понятно, — серьезно сказал Горюнов. — Не буду бояться.

Они поднялись по ступенькам и вошли в дом.

— А после обеда мы пойдем к реке? — спросил Дима, болтая ложкой в супе. — Ты обещал научить меня плавать.

— Пойдем обязательно. И маму с собой прихватим, а то ей, наверно, скучно.

— С вами соскучишься, — рассмеялась Кира.

Накупавшись, они пошли в лес и долго гуляли там в тени вековых деревьев. Я родился, их еще не было, думал Горюнов, обходя гигантские стволы. Триста лет, три века… Он прислонился к огромному неохватному дубу, спиной ощущая его грубую, в глубоких трещинах кору. На мгновение его посетило чувство, будто он и сам покрыт такой же корой, и ему стало страшно. Как в детстве, в ту первую ночь на Земле, он ощутил себя маленьким, затерявшемся в пустоте человечком…

— Коля! — донесся до него сдвоенный крик Киры и Димы. — Коля, ау! Иди к нам!

И он побежал. Быстро, как не бегал с той поры, когда на Алмазной столкнулся с Пятнистым Упырем, трехметровым чудовищем, чьи челюсти не знали пощады.

Он сходу налетел на Киру и Диму, обнял их и закружил в воздухе.

— Чему ты так радуешься, — смеясь спросила Кира.

— Вас нашел…

А потом была ночь. И насыщение долго не приходило. Когда же усталость взяла свое, и они со стоном оторвались друг от друга, Кира быстро заснула, Горюнов долго лежал без сна, осторожно перебирая пряди ее волос.

Внезапно ему почудилось будто кто-то тихо, без голоса позвал его. Зов повторился, его не было и он был, проникал в самую душу, влек за собой. Повинуясь ему, Горюнов прошел через темные комнаты, к входу, на мгновение остановился вслушиваясь в себя, а потом толкнул дверь и оказался на крыльце.

Мир вокруг был облит серебром. В ночной тишине слышны были лишь мягкие шорохи травы и немолчный плеск речной волны. Где-то далеко пела птица. Слабый ветерок доносил слабый аромат цветов…

Взгляд Горюнова, стремясь все выше, достиг темной стены леса и, взлетев к его изломанной кромке, замер — выше начиналось небо. Горюнов зажмурился и рывком поднял голову, а потом разлепил веки.

В темном, ночном небе спокойно и холодно сияли звезды. Он и сам, уже через мгновение, смотрел на них равнодушно, не испытывая ни радости, ни боли, ни даже удивления от собственного равнодушия.

Все перегорело и зов умолк.

Сзади послышались быстрые шаги, и рука Киры легла на его вздрогнувшее плечо.

— Я проснулась, а тебя нет… Что случилось?

Горюнов потерся щекой о ее пальцы.

— Ничего не случилось. Подышать вышел, — начал он, но в тот же миг понял, что это не так. Мир менялся. Расчлененные, существующие сами по себе предметы, звуки, запахи ночи с появлением Киры начали сливаться в неразрывное, полное гармонии единство. И душой его, его сутью были звезды. Словно по мановению волшебной палочки, они утратили свою отрешенность, придавая иной, чудесный смысл и темнеющему у горизонта лесу, и невидимой реке, и шороху трав, и одинокому пению птицы.

А потом умолкнувший за минуту до этого зов, возник снова, и Горюнов ощутил, как все страхи, ненависть, боль уходят, смытые теплой волной сочувствия.

Он повернулся к Кире. В ее глазах светились звезды…

6

Лицо Брюгге было хмурым. Под глазами залегли тени.

— Обратно на Форпост? — угрюмо спросил он, отводя взгляд.

— Не угадал, — Горюнов улыбнулся. — Так далеко не хочу. Но на внутренних линиях поработал бы.

— Что так?

— Есть к кому возвращаться.

— Поздравляю, — все так же не глядя, Брюгге покивал головой.

— Не злись, Карл, — сказал Горюнов. — В прошлый раз я не хотел тебя обидеть. Так вышло…

— О чем это ты? — Брюгге поднял на него совершенно больной взгляд.

— Ну, тогда, на Форпосте, — начал Горюнов, но понял, что его просто не слушают. — Что случилось, Карл?

Начальник Космоцентра потер лоб.

— Три дня назад со мной связался Юджин Грановски, из Квебека…

— Институт звездного вещества?

— Он самый. Его вундеркинды наконец-то смоделировали процессы зоны Таунинца. Помнишь гипотезу Шенненброка и Визе? Над ней долгое время потешались…

— Конечно, помню. Идиотская гипотеза.

— Идиотская? — Брюгге дернул губами. — Она полностью подтвердилась. Гравитация нарастает скачком. Несколько порядков за считанные доли секунды. Это смерть. А в семьдесят пятой сто сорок человек… Вот так. И связь прервана. Они войдут в зону через пятьдесят четыре часа… А насчет работы — я все устрою. Свяжись со мной через неделю.

Экран видеофона погас.

Повернувшись, он увидел застывшее лицо Киры. Она стояла в дверях.

— Я все слышала… Это ужасно. Неужели ничего нельзя сделать?

— Нет, — бросил Горюнов. — Они погибнут… Вы, вот что, вы ужинайте без меня… А я пойду, поброжу немного…

… Назад он вернулся глубокой ночью. Поднялся на крыльцо. Встал и запрокинул голову к небу.

Только что прошел слабый дождь. Маленькая туча, подсвеченная луной, торопилась к горизонту, и на омытом небе сияли августовские звезды.

В эти минуты Горюнов почувствовал, как недавно обретенная гармония стремительно распадается дробясь и надо что-то делать, иначе случится непоправимое.

Он отыскал на небе слабую звездочку в созвездии Малого Пса. Туда, в том направлении мчалась семьдесят пятая. Мчалась навстречу гибели.

Сто сорок человек. Сто сорок жизней. Это было главным. Самым главным. Все остальное отступало, уносилось точно щепки в речной стремнине.

Оставались только жизнь и смерть.

Только жизнь и смерть…

Горюнов почувствовал, как могучая сила зарождается в теле, стремительно нарастает, вбирая в себя и любовь к Кире, и надежды на счастье, и ночь, и жизни тех, обреченных слепым роком на смерть.

А потом настал миг и он рванулся вверх…

Под утро Кира проснулась и увидела его нетронутую половину кровати. Набросив халат, она обошла все комнаты, а затем выбежала на крыльцо.

Горюнов сидел привалясь к балясинам перил и смотрел на нее.

Что-то новое появилось в его лице.

— Ты всю ночь просидел здесь?

— Нет. Я был далеко, — он дернул головой вверх, туда где в предутреннем свете бледнели звезды. — Там.

— Там? — голос Киры дрогнул.

Он улыбнулся.

— Они возвращаются, — он встал и обнял ее за плечи. — Понимаешь, они возвращаются.

— Завтракать будешь? — спросила она.

Content

Дмитрий Петрович Львов
Исход
(притча)

ИСХОД

ИСХОД — ДВА

ИСХОД — ТРИ

1

2

3

4

5

6