Игорь Иртеньев

Точка ру

Автор благодарит Евгения Васильева и Игоря Кортунова за помощь в издании этой книги

Иртеньевская мера

Игоря Иртеньева столько раз называли ироническим поэтом, ироническим лириком, просто иронистом, что пора бы разобраться, в чем разница между двумя главными видами комического – иронией и юмором.

Коротко говоря, ирония – смешное под маской серьезного. Юмор – серьезное под маской смешного.

Даже беглый взгляд на иртеньевские строки покажет, что перед нами второй случай.

Чувство юмора – не эстетическая категория, по крайней мере, не только. Это мировоззрение. Человек, обладающий чувством юмора, вряд ли бросится опрометью на баррикады, но и не станет забиваться в угол и отгораживаться. Ему душевно важна картина мира во всей ее полноте – с красотами, слабостями, вершинами, провалами. С другими и с собой. С друзьями и с врагами. С добром и со злом. С правыми и с виноватыми. Прямое вовлечение лишает объективности. Взгляд чуть со стороны всегда проницательнее и точнее, оттого и раздражает тех, кто в гуще. Человека с чувством юмора редко любят, но обычно уважают. Юмор – всегда заинтересованное отстранение: то, что творится вокруг, волнует, и волнует сильно, потому что свое, но по осознании отображается трезво.

Вот что помогает Иртеньеву сохранять остроту взгляда и убедительность суждения – так, что в его стихотворной повести временных лет эпоха запечатлевается живо и верно.

Юмористическое миропонимание резко отличается от сатирического – это другой темперамент. Не знаю, как именно сочиняет Иртеньев, не видел его за письменным столом, но уверен, что там он не похож на того подвижного, быстрого в жестах и репликах человека, с которым встречаешься в компаниях за совсем другим столом. Темп его сочинительства должен соответствовать такому вот неторопливому пятистопному ямбу:

Дремала постсоветская природа,

Попыхивал уютно камелек,

Как было далеко им от народа,

Как он, по счастью, был от них далек.

Не хохот, а усмешка. С грустноватым послевкусием. С обязательным учетом некоего приподнятого над повседневностью образца, по которому можно и нужно равняться. Не зря юмор давно уже определили как «возвышенное в комическом».

Мера иртеньевского мира высока – контрастом внутреннего запроса и внешней среды обитания и обусловлена его поэтика, его этика.

С народом этим ох непросто,

Он жадно ест и много пьет,

Но все ж заслуживает тоста,

Поскольку среди нас живет.

Вспомним реакцию Пушкина на «Ревизора»: «Как грустна наша Россия!»

Критики беспрестанно подбирают Иртеньеву предшественников, справедливо и не очень называя массу имен: от Марциала до Олейникова. Но без Пушкина и Гоголя – наших эталона гармонии и эталона юмора – не обойтись. Ориентиры – они. Во всяком случае, для того, кто пишет хорошими стихами, обладая хорошим чувством смешного.

Не говоря уж о прямых отсылках:

Здесь можно жить, причем неплохо жить,

Скажу вам больше, жить здесь можно сладко,

Но как и чем то право заслужить —

Большая и отдельная загадка.

………………………………………………………..

Но чувства добрые здесь лирой пробуждать,

В благословенном этом месте,

Боюсь, придется с этим обождать

Лет сто. А как бы и не двести.

Отсылки к классике – дело для Иртеньева привычное:

Хотя по графику зима,

Погода как в разгаре мая…

Как тут не двинуться с ума,

Умом Россию понимая!

Я не нарочно подбираю цитаты по теме. Читая рукопись этой книги, выписывал строки, которые понравились больше всего, а потом уж обнаружил, что подавляющее их большинство – о родине.

Хотя есть и просто смешная точность (здесь это тавтология: смешно тогда, когда точно, – таков Иртеньев), есть обаятельная улыбка, всегда чуть печальная, каким и должен быть юмор истинный: ему ироническое зубоскальство не только не нужно, но и противоположно и даже отвратительно.

Недавно встретил Новый год,

Но не узнал. Видать, старею.

О старом отставном полковнике:

Соседей костерит, баранов,

Ленивый мыслящий шашлык.

Или такое:

Как люб мне вид ее простой,

Неприхотливый внешний имидж…

Нет, это опять о ней, о родине. Никуда не деться. Ни Иртеньеву, ни его читателю. Он и подсмеивается над собой за это:

Жить да жить, несясь сквозь годы

На каком-нибудь коне,

Но гражданские свободы

Не дают покоя мне.

Смех смехом, но ты понимаешь, что это – правда. Иртеньев пишет правду. Хочется подчеркнуть слова тремя чертами: не часто поэзия производит такое впечатление, привычно в подобных категориях судить о публицистике. Однако публицистична служебная сатира, ею Иртеньев тоже занимался и занимается: прежде на телевидении, сейчас в газете. Он и рекламу писал: Андрей Бильжо обыгрывал образ пьющего молоко Ивана Поддубного, а Иртеньев сочинил по-маяковски блестящее двустишие: «Если это пил Иван, значит, надо пить и вам». Всё это – достойная профессиональная деятельность. Но мы сейчас – о его стихах, которые есть подлинная поэзия. И по стихотворческой виртуозности, и по лирической тонкости, и по общественной глубине.

На все лады обыгрывая тему родины, Иртеньев не выдвигает завышенных требований: его меркам свойственно чувство меры, его отличает такт со здравым смыслом. Попросту говоря, он хочет вокруг себя общечеловеческой цивилизационной нормы, всего-то. Чтобы было по правде.

Казалось бы, обостренное правдолюбие входит в противоречие с юмористическим мировоззрением, которое немыслимо без скептицизма. Иртеньев эти качества сочетает – в том-то и состоит его уникальность. Юмор его элегичен и элегантен. Он, безусловно входящий в очень небольшое число лучших современных поэтов без всяких жанровых оговорок, потому и занимает в русской словесности особое место, что умеет то, чего не могут другие.

О своей гражданской позиции он сам высказался лучше кого бы то ни было:

Мне с населеньем в дружном хоре,

Боюсь, не слиться никогда,

С младых ногтей чужое горе

Меня, вот именно что да.

Подход опять-таки поэтический, эстетический: невыносимо видеть. И еще более драматично ощущать свою безнадежную сопричастность – вот он, катарсис:

И, в пропасть скользя со страной этой самой совместно,

Уже не успею в другой я родиться стране.

Петр Вайль

60 стихотворений к 60-летию автора

* * *

Здесь можно жить, причем неплохо жить,

Скажу вам больше, жить здесь можно сладко,

Но как и чем то право заслужить —

Большая и отдельная загадка.

Здесь на такие пики можно влезть,

От коих вида голова кружится,

Как в Греции, здесь всё буквально есть

Для тех, кто здесь сподобился прижиться.

Но чувства добрые здесь лирой пробуждать,

В благословенном этом месте,

Боюсь, придется с этим обождать

Лет сто. А как бы и не двести.

* * *

Как славно им в ту зиму было вместе,

Как пелось им, по третьей накатив,

Не оскорбляли слух дурные вести,

Вокруг царил покой и позитив.

Прозаиков меж ними было двое,

Один художник и один поэт,

Чье пламенное слово огневое

В сердцах потомков свой оставит след.

Но здесь поэту слова не давали,

Чураясь политических страстей,

Здесь просто безыдейно выпивали,

Порою допиваясь до чертей.

Мистерия вершилась снегопада

Под чуткой режиссурой высших сил,

Антироссийский запах оранжада

С Майдана телевизор доносил.

Вливалась в сердце сладкая истома,

И, отражаясь в череде зеркал,

Лиловый негр, исчадье дяди Тома,

Белками с антресолей им сверкал.

Порой в окно постукивала ветка,

Тем самым как бы в гости к ним просясь,

Порою навещала их соседка,

Осуществляя с внешним миром связь.

Дремала постсоветская природа,

Попыхивал уютно камелек,

Как было далеко им от народа,

Как он, по счастью, был от них далек.

* * *

Когда к невольничьему рынку

Мы завершим свой переход,

То пригласим на вечеринку

Еще оставшийся народ.

Хотя он грязный и противный

И от него несет козлом,

Пускай на ней, корпоративной,

Присядет с краю за столом.

С народом этим ох непросто,

Он жадно ест и много пьет,

И все ж заслуживает тоста,

Поскольку среди нас живет.

Мы за него бокал наполним

И осушим его до дна,

Его обычаи напомним

И славных предков имена.

Потом за женщин выпьем стоя,

В селеньях русских кои есть,

За их терпение святое

И несгораемую честь.

За мужиков вставать не надо,

Не стоит, право же, труда,

Уже и то для них награда,

Что пригласили их сюда.

А чтоб совсем тип-топ все было,

Чтоб этот день запомнил смерд,

Собрав по штуке баксов с рыла,

Им забабахаем концерт.

Уж то-то будет всем веселья,

Уж то-то криков: «во дает!»,

Когда им спляшет Моисеев

И Надя Бабкина споет.

А после скажем всем спасибо

И под фанфары – до ворот.

…Вообще не приглашать могли бы,

Но страшен левый поворот.

* * *

Я выхожу в свой райский сад

Для совершенья променада,

Разлита в воздухе прохлада,

Вокруг царят покой и лад.

Могуч заслон железных врат,

Прочна кирпичная ограда,

Не зря таджикская бригада

Ишачила здесь год подряд.

А там беспутство и разврат,

Следы духовного распада,

Нацболов ширится армада,

Стеной встает на брата брат.

Там с криками: «Попался, гад!»

Бьют батогами конокрада,

Не утихает канонада,

Не умолкает хриплый мат.

А тут веселый хор цикад,

И зреют гроздья винограда,

И лишь журчанье водопада

Тревожит сон невинных чад.

И, полон радостных надежд,

Вновь возвращаюсь я в коттедж,

И Новорижское шоссе

Сверкает в утренней росе.

Письмо русско-немецкому другу

Письмо твое как анальгин,

Как солнца луч перед рассветом,[1]

Прости меня, мой друг Хургин,

За то, что затянул с ответом.

Сам понимаешь, то да се,

Жена, детишки, груз усадьбы…

Будь я свободен, как Басё,

А тут, пардон, успеть поссать бы.

Пора покрасить бы забор,

Да прикупить верстак столярный,

Увы, хозяйственный задор

Мне ближе, чем эпистолярный.

Недавно встретил Новый год,

Но не узнал. Видать, старею.

Как говорят у вас – «Майн готт!» —

На берегах великой Шпрее.

Хотя по графику зима,

Погода как в разгаре мая…

Как тут не двинуться с ума,

Умом Россию понимая!

Ну ладно я, а как там ты

В своей Германии гуманной?

Не перешел еще на ты

В своем общенье с Зегерс Анной?

Каких еще духовных тайн

Ты, Александр, причастился?

Что наши? Шрёдер, Кант, Рамштайн?

Ни с кем капут не приключился?

Почем, ответь, в твоей глуши

Цумбайшпиль, млеко, курки, яйки?

Все мне подробно отпиши,

Как есть, мужчина, без утайки.

За сим кончаю. Со двора

Народа стон глухой несется…

И так забот здесь до хера,

А тут, глядишь, и он проснется.

* * *

Ночь на пятки наступает,

Лечь бы спать – да с ног долой,

Что ж мне сердце колупает

Заржавелою иглой?

В чем тоски моей причина?

В чем погрешности мои?

Обаятельный мужчина,

Постоянный член семьи.

Чист душою, нравом кроток,

Денег выше головы,

Плюс участок десять соток

В часе лету от Москвы.

Жить да жить, несясь сквозь годы

На каком-нибудь коне,

Но гражданские свободы

Не дают покоя мне.

Оттого-то до рассвета

Не смыкаю карих глаз,

И не зря меня за это

Ненавидит средний класс.

* * *

Со времен младых пубертатных прыщей

Я постичь пытался порядок вещей,

До вопросов вечных будучи падок,

И прочтя три шкафа ученых книг,

Я порядок тот наконец постиг —

Бардаком именуется тот порядок.

В нем, я понял, и есть наш главный устой,

Вечно быть ему на Руси святой —

Так Господь заповедал во время оно,

Хоть бессчетно в Лету кануло лет,

Но храним мы в памяти тот завет,

Основного статус придав закона.

В те же годы седые некий ведун

За грехи на сограждан наслал бодун,

Он египетской казни будет покруче,

С той поры трясет народ по утрам,

Что причиной является многих драм,

Но и движущей силой весьма могучей.

И давно бы державы погнулась ось,

Не случися тут богатырь Авось,

Со своей былинною парадигмой,

С ним напасть не страсть, он не даст пропасть,

Он скорее нас, чем любая власть,

На участок вытянет проходимый.

В наших генах с монголом сплелася чудь,

Паровоз наш выходит на третий путь,

Триединство это тому порука,

Нам уж коли попала под хвост шлея,

То любая вывезет колея,

Что под шнобель бы там не бубнила себе наука.

* * *

Что все заморские красы,

Что все Канары и Багамы,

Природа средней полосы

К себе влечет меня упрямо.

Как люб мне вид ее простой,

Неприхотливый внешний имидж,

Ах, елки-палки, лес густой,

Вас не прибавишь, не отнимешь.

Куда ни кинешь острый взор,

Объект вниманья выбирая,

Кругом один сплошной простор,

Конца не знающий и края.

Такую ширь, такой масштаб,

Ты ощущаешь всей спиною,

Тут высотой с Монблан ухаб,

С Пасифик лужа шириною.

А ты величиною с вошь

На фоне безразмерной дали,

Пойдешь налево – пропадешь,

Направо – поминай как звали.

Найдет милиция пока

Скупой фрагмент твоей ключицы,

Пройдут не годы, а века —

Тут время не сказать что мчится.

Так спрячь аршин подальше свой,

Засунь поглубже свой критерий,

Живи себе, пока живой

И верь и верь и верь и верь и…

* * *

Есть точка в космосе с названьем кратким «ru»,

В которой я завис давно и прочно.

Боюсь, что в этой точке и помру.

Боюсь, что весь. Хотя не знаю точно.

* * *

Что-то не вставляет Мураками,

И не прет от группы «Ленинград»,

Так вот и помрем мы дураками,

Тыкаясь по жизни наугад.

Друг мой милый и бесценный даже,

Может, будя лапками сучить,

В этом историческом пейзаже

Без бинокля нас не различить.

Интеллектуальные калеки,

Смолоду небыстрые умом,

Мы с тобою в том застряли веке,

И в глазу у этого бельмом.

Тут иная младость зажигает

И, рискуя дом спалить дотла,

От стола беззлобно нас шугает,

Не для нас накрытого стола.

* * *

В те ухнувшие в Лету времена,

Когда мобилен был я и неистов,

Всех космонавтов помнил имена,

И хоккеистов всех, и шахматистов.

Толкни бы кто меня во мгле ночной,

Как на духу бы выдал, не запнулся —

Гагарин, братья Холики, Корчной —

И на другой бы бок перевернулся.

Их фотки из журналов вырезал,

Любил всех по отдельности и списком,

Но долго жить тот мир нам приказал,

Навек накрывшись черным обелиском.

И кто теперь там космос бороздит,

Кто в чьи ворота шайбу загоняет,

Кто над доскою, скрючившись, сидит,

Один лишь Бог, и тот не твердо, знает.

Все поросло забвения травой,

Прибилось пылью, лишь один Гагарин

Стоит передо мною как живой —

Румян, удал, смекалист, легендарен.

Какую б я ни выбрал из дорог,

К каким бы новым ни шагал победам,

За мной его развязанный шнурок,

Как тот сурок, тащиться будет следом.

* * *

Вот так, под разговорчики в строю

Едином и хождении не в ногу,

И проживаем, друг мой, понемногу

Мы жизнь сугубо личную свою.

Не вписываясь в общую струю,

Напротив – индивидуально строго,

Нужду справляем прямо у порога

В компактном нашем – на двоих – раю.

Гуляем среди кущей без порток,

Как ангелы, беспечны и наивны,

Не унесет нас яростный поток,

Не погребут жестокие лавины.

Нас не сломить безжалостной судьбе,

Пока мы вместе, милый друг, не бе.

* * *

В природе все свою имеет цель,

Взять ель.

На первый взгляд, казалось бы, излишек

Там разных шишек.

Но если бы их не было на ели,

Или была, но лишь всего одна,

То что б, ответьте, белки ели,

Когда зимы придет холодная война?

А чем питался б в холода ударник-дятел,

Что с виду мал, но, приглядись, удал?

Да он от голода вконец с ума бы спятил,

И на крестьян окрестных нападал.

Крестьяне ж, в свою очередь, едва ли,

Перед пернатым хищником дрожа,

Особый путь бы свой на дровнях обновляли,

И тем пример народам не являли,

И евразийство б поразила ржа.

И хлынули бы западные орды,

И по одной восьмой великой суши,

Под «джингл белза» мрачные аккорды,

Чеканя шаг, прошли бы ножки Буша.

И не собрать бы нам вовек своих земель,

Когда б не ель!

Воспоминание о Полтаве

Признаюсь вам, друзья, по чести,

Да тут и нечего скрывать,

Что в достославном этом месте

Не довелось мне побывать.

Над ним я пролетал, бывало,

И проезжал его не раз,

Но видно что-то не совпало

По жизни главное у нас.

…Итак, оно звалось Полтавой,

Да и по сей зовется век,

Но бренд, когда-то величавый,

С теченьем времени поблек.

Нет сил у сдувшейся державы

Тряхнуть могучей стариной.

Был Всероссийский центр славы,

Стал Незалежней – областной.

…………………………………….

Былые громкие победы

Былинной поросли травой,

Уж, почитай, три века шведы

Нейтралитет лелеют свой.

Не то чтоб духом стали слабы,

Да нет, скорей умом крепки,

Сообразив, что на «Саабы»

Есть смысл перековать штыки.

И мы, чуть что, не лезем в драку,

Уже не требует душа

Любому братскому Ираку

Лететь на выручку, спеша.

И нам подсказывает разум,

Что эффективнее всего,

Подлунный мир наполнив газом,

Внезапно перекрыть его.

Какой свинец, какие ядра,

Когда в критический момент

Решают грамотные кадры

И современный менеджмент.

А как фигуры измельчали —

Сплошные пешки на доске.

…Гляжу на правнуков в печали,

По славным прадедам в тоске.

…………………………………………..

Где вы, минувшего герои?

Где духа гордого полет?

Швед, русский пашет, плавит, роет,

Кредит берет, жилье сдает.

И «шайбу-шайбу!», «хейя-хейя!»

Истошным голосом кричит,

Когда в сакральный час хоккея

Пред телевизором торчит.

И тянет «туборг» после бани

Таких же выползней среди,

А мертвым пасть на поле брани

Уговори его поди.

Что стоит воинская слава,

Когда всему цена – пятак.

…Увы, не суждено, Полтава,

Мне побывать в тебе никак.

Тех нитей, что бы нас связали,

Давным-давно в помине нет.

…Сижу на Киевском вокзале.

Ночь… улица… вокзал… буфет…

Едва переставляя стрелки,

Идут с большим трудом часы…

И – раной в сердце – на тарелке

Шматок полтавской колбасы.

* * *

Вот вы говорите: что делать, такая страна…

Какая такая? И что уж в ней прямо такого?

Посмотришь – устроена вроде довольно толково:

Парламент, полиция, армия, судьи, казна.

Чего здесь ни хватишься, всё, выясняется, есть —

Большая природа и выбор пейзажей богатый,

А что до ресурсов – уверен, всей Счетной палатой,

Трудясь круглосуточно, их и за месяц не счесть.

Здесь музам раздолье, атлеты от века в чести,

Преданием дышит любая кирпичная кладка,

Здесь трудится вольно и спится впоследствии сладко,

Вот только порядок не могут никак навести,

Что, впрочем, отметил один наблюдательный граф.

Вглядевшись в страну эту остро глазами навыкат,

Он сделал сей вывод пред тем, как собраться на выход

С вещами, и, в сущности, был исторически прав.

Вот вы говорите – порядок. А нужен ли он?

В порядке вещей ли спасенье страны этой вещей?

Закон, говорите, способен зажать ее в клещи?

Наверное, мог бы, да только не писан закон

Ее населению и, соответственно, мне,

Поскольку душою являюсь его, как известно,

И, в пропасть скользя со страной этой самой совместно,

Уже не успею в другой я родиться стране.

Баллада о сослуживцах

Сейчас на дворе уже новый век,

И даже представить трудно,

Что кроме «Варяга» был еще «Грек» —

Тоже нехилое судно.

Ника над ним не простерла крыл,

О нем не сложено песен,

Славою «Грек» себя не покрыл,

Сюжет его жизни пресен.

Он мог бы его подсолить слегка,

Но рассудил иначе,

Поскольку валять не любил дурака,

А быть в дураках – тем паче.

Увидев «Варяга» в огне и дыму,

Подумал: «Оно мне надо?»

И показал японцу корму,

Оставив с носом микадо.

Башню в тот день ему не снесло,

Взвесив все «pro» и «contra»,

Потерь боевых он уменьшил число,

А это важнее понта.

Верх левантийская сметка взяла

В нем над варяжской блажью,

Выбрав «была» из «была – не была»,

Он жизнь сохранил экипажу.

…Служили два друга в одном полку,

В эскадре, если точнее,

Один из них был малость ку-ку,

Другой умом попрочнее.

В итоге один чуток почудил

И воду набрал в отсеки,

А другой еще до-о-олго и нудно ходил

Из тех же варяг в те же греки.

* * *

Что-то, видно, со мной не в порядке,

Не зовут на высокие блядки.

Чуют, видимо, суки, нутром,

Что не кончится это добром.

А напрасно. Поскольку не прочь —

И мое предложение в силе,

Если б тем же добром попросили —

Я хорошему делу помочь.

Но назвать его, скажем, проектом,

Чтоб не сильно тошнило при этом.

* * *

Все бы мне сидеть да стишки кропать,

Нет бы мне пойти огород вскопать,

Подковать коня, обогреть жену,

Ой-да честь воздать зелену вину.

Что за, братцы, я за такой урод,

Коий год бегу земляных работ,

На коне жена без меня давно,

И на вкус говно зелено вино.

За лэп-топом я напролет сижу,

В монитор гляжу, злой табак сажу,

Мне никто не мил, ни один не люб,

Был лихой казак, стал сидячий труп.

То не тонус мой от годов ослаб,

То хандры моей наступил этап,

А хандру-печаль разогнать бы чтоб

И всего-то дел – запалить лэп-топ.

На «Горбушке» я тот лэп-топ купил,

Семь потов, покуда их цену сбил,

Шапку в грязь бросал, злы кричал слова,

Чем спалить такой, удавлюсь сперва.

Пусть идет оно, как идет оно,

Ну их – конь с женой, зелено вино.

Огород копать – червяка удел,

А стишки кропать мне Господь велел.

* * *

День за днем и год за годом

С большевистской прямотой

Мчится время задним ходом

В старый добрый наш застой.

В мир уютный, мир домашний,

Погруженный в сладкий сон,

Не беда, что он вчерашний,

Главное – не страшный он.

Ни Гайдара, ни Чубайса,

Ни реформы ЖКХ —

Спи себе и улыбайся,

Жизнь прекрасна, ночь тиха.

Там в заказе – сыр «Виола»,

И помада, и духи,

Там и съезды комсомола,

И Асадова стихи.

Сапоги на распродаже,

Новогодний огонек,

Есть там Вова Путин даже,

Белобрысый паренек.

Бьют часы на Спасской башне,

Мчится поезд под откос,

С Новым годом, день вчерашний!

Здравствуй, дедушка склероз!

* * *

Еще широким читательским массам

Рано прощаться со мной,

Еще тряхну я словарным запасом,

Во славу страны родной.

Хватит еще ямбической силы

Вдарить Кастальским ключом,

Чтобы узнали мои зоилы,

Кто я, что и почем.

Я еще полной своей поэтенью

Ложных кумиров затмлю,

Это вам я говорю, Иртеньев,

А я говорить не люблю.

* * *

Над страной нависли тучи хмуро,

Обложили, блядь, со всех сторон,

Год от года уровень культуры

Падает как штопаный гондон.

Не затем надул его Саврасов,

Чтоб затем проткнул Тер-Оганьян,

Мало их Никита, пидарасов,

По Манежу, чувствую, гонял.

Эй, земели, вы, в натуре, чё вы,

Так ведь доебёмся до мышей!

Вместо Лихачева – Пугачева,

Вместо Рубинштейна – Рубинштейн.

Вы проблему эту породили,

Михаил Ефимович Швыдкой,

Вашей, извините, парадигме

Мы хуйней обязаны такой.

Не вернуть нам прежнюю готовность

К отраженью пошлости атак.

Над родимым краем пиздуховность

Все висит, не ёбнется никак.

* * *

Не хватает надежды и веры,

И любви ощутим дефицит,

Видно в верхних слоях атмосферы

Важный клапан какой-то свистит.

И свистит он, собака, и травит,

Доставляя всем массу хлопот,

И никто-то его не исправит,

Хоть с резьбы он сорвется вот-вот.

И нужны жесточайшие меры,

Вплоть до кровопролитных боев,

Чтобы эти слои атмосферы

Защитить от широких слоев.

* * *

Задержимся на частном эпизоде,

Что повернул истории сюжет.

Представим на минуту, что Володе

Закончить дали б университет.

Студент Ульянов стал бы адвокатом

На радость многочисленным родным,

Считавшим, что здоровым и богатым

Уместней быть, чем бедным и больным.

Поставив крест на пролетариате

С его вульгарной классовой борьбой,

Он по утрам пил кофе бы в халате

Из чашечки с каемкой голубой.

Читал бы с упоением Надсона,

А не толстенный, скучный «Капитал».

Зимой носил под брюками кальсоны

И от простуды леденцы глотал.

Христосовался с дворником на Пасху,

Тем избежав хождения в народ,

Застенчивых кузин вгонял бы в краску,

Поведав им французский анекдот.

Соорудив парик себе из пакли

И обрядившись в дедовский шлафрок,

Участвовал в любительском спектакле —

Провинциалы в них находят прок.

С Надюшей летом ездил бы на воды,

Блистал бы в буриме в кругу коллег

И вечно жил бы в памяти народа,

Как глубоко приличный человек.

Женитьба Ильича

В брак вступают товарищи Крупская и Ульянов,

Смотрит с любовью Наденька на жениха своего,

«Нету, – думает, – у товарища очевидных изъянов,

Не считая малосущественного одного.

Он, когда волнуется, довольно сильно картавит,

Или грассирует, иначе говоря,

Но клятвенно обещает, что дефект исправит

К первой же годовщине Великого Октября».

«Вот, – думает она, – как одержим победу,

Как Иудушке-Троцкому голову свернем,

Перво-наперво отведу его к логопеду,

А пока заикаться не стоит о нем».

А Ульянов думает: «Пока времени в избытке,

Лучше б ей так вот не прыгать козой,

А побеспокоиться о своей щитовидке,

Похоже, проблемы у нее с железой».

Священник смущенно кашляет, затем спрашивает осторожно:

«А вы тому Ульянову, случаем, не родня?

Я вашим идеям сочувствую, но все-таки, если можно,

Вы уж под монастырь-то не подведите меня.

Если вдруг ненароком слух дойдет до Синода,

Или, не дай бог, урядника, – больше мне здесь не служить,

Да за такое запросто могут лишить прихода,

Что там, прихода, сана, аспиды, могут меня лишить».

«Нет, я не из тех Ульяновых, – смеется в ответ Ульянов, —

Батюшка мой в гимназии сроду не преподавал,

Да я своими руками душил бы таких смутьянов,

Своей ногой табуретку из-под таких выбивал».

А Наденьке шепчет на ухо: «Не нравится мне его рожа»,

И уже громко священнику: «Если больше нету вопросов к нам,

То как там у вас говорится: венчается раб божий

Такой-то рабе божьей такой-то, и – по рукам».

«Но перед тем еще, – говорит священник, – обменяться вам кольцами следует».

«А без этого, – спрашивает Крупская, – нельзя обойтись никак?»

«Нет, к сожалению, поскольку обычай этого требует,

Вы ведь, прошу заметить, в церковный вступаете брак».

«Если, – Ульянов думает, – осуществится мечта моя,

Если к вершинам власти меня вознесет толпа,

Средь множества важных дел архиважное будет самое

У первой попавшейся стенки шлепнуть зануду-попа».

«Знает он, интересно, откуда хоть дети берутся? —

Улыбается Наденька, думая о своем, —

Но, если девочка будет, назовем ее Революция,

А если не дай бог мальчик, Лениным назовем».

Смерть Жанны

Это было не то чтоб сегодня,

Это было не так чтоб вчера,

Это было на станции Сходня

Приблизительно в девять утра.

На платформе стояла девчонка,

Звали Жанною люди ее,

И была на ней только юбчонка,

А под нею одно лишь белье.

Но сейчас разговор не про это,

Не об этом пойдет разговор,

О другом я спою вам куплеты

Под гармони своей перебор.

Я спою вам про девушку Эллу,

Что блистала своей красотой,

Про ее невозможное тело

И характер, как море, крутой.

Люди Эллу прозвали Анжелой

За глаза голубые ее,

И была она гордой и смелой,

Не боялась она никого.

Но не знала она, что Анжелой

За глаза ее люди зовут,

И считала себя она Эллой,

И пришла она в Сходненский суд.

Она с Падва пришла адвокатом,

Он ей был незаконный отец,

Стала всех оскорблять она матом

Властелину подобно колец.

Пожилая судья удивилась

И сказала с презреньем она:

– Ты зачем сюда, Элла, явилась?

Нам не ты, нам ведь Жанна нужна.

Но уж раз ты пришла сюда, Элла,

Раз ведешь себя, матом грубя,

То откроем мы новое дело

И повесим его на тебя.

И не выдержал Генрих тут Падва,

И воскликнул такие слова:

– Оборзели, в натуре, вы падлы,

Беспредел не потерпит братва!

И тогда тут встает обвинитель,

И тогда произносит он так:

– Вы, конечно, меня извините,

Только это не суд, а бардак.

В общем, так. Надоело, короче,

Мне разруливать вашу байду,

Я слагаю с себя полномочья

И на вас их с прибором кладу.

И сказал тут начальник конвоя

Пожилой лейтенант Ебанько:

– Кто заденет меня за живое,

Тот навряд ли уйдет далеко.

И «макар» свой достав из кармана,

Разряжает обойму в судью.

Так и умерла девушка Жанна,

Не сказав на прощанье «адью».

Это было не то чтоб сегодня,

Это было не так чтоб вчера,

Это было на станции Сходня

Приблизительно в девять утра.

* * *

Яви, Господь, милосердье,

Жалость ко мне прояви,

Ты ж видишь мое усердье

На ветхом ложе любви.

Призвал к населения росту

Мой президент меня,

Думаешь, это просто

Так вот день изо дня?

И не гляди так сурово,

Я лишнего не хочу,

Пошли мне, Господь, второго,

А я уж тебе откачу.

* * *

Суровых лет своих на склоне,

В преддверье рокового дня

Все чаще думаю о клоне —

Достойной копии меня.

Мне без напарника херово

На долгом творческом пути,

Пошли же мне, Господь, второго,

(Андрей Андреевич, прости!).

Чтоб он вобрал в себя всецело

Мои фамильные черты —

Могучий дух, тугое тело

Плюс гений чистой красоты.

Чтоб не аншлаговским приколом

Он пиплу щекотал ноздрю,

Но жег сердца людей глаголом,

И славил новую зарю.

Чтоб бил он в колокол, как Герцен,

Чтоб, как Валуев, бил он в лоб,

Чтоб мог его я с легким сердцем

Благословить, сходя во гроб.

* * *

Смерть для жизни непригодна

Ни в какие времена,

Глубоко антинародна,

Если вдуматься, она.

Никого она не любит,

Даже взрослых и детей,

Всех подряд под корень рубит,

Объедает до костей.

Оттого-то на кладбище

Не сыскать свободных мест,

Взять хоть Бостон, хоть Мытищи,

Хоть с Кабулом Бухарест.

Слабость жизненных позиций

Очевидна всем давно,

Неужели ж погрузиться

В вечный мрак нам суждено?

Неужели всем кагалом

Не родим богатыря?

Чтоб костлявой по сусалам

Врезал, грубо говоря.

Поскребем мы по сусекам,

По амбарам наметем,

Пошерстим по дискотекам,

Но заступника найдем.

Поднесем ему в конверте,

Сколь потребует рублей,

Лишь бы этой самой смерти

Навалял он пиздюлей.

* * *

Нынче погодка, замечу вам, славная,

В небе ни облачка нынче с утра,

С добрым вас утречком, Вера Михайловна,

Ангел мой, свет, просыпаться пора!

Что же опять вы в подушку уткнулися,

Лучше б прикрыли свою ерунду,

Вот уж и рыбки на ветках проснулися,

Вон уж и птички запели в пруду.

Вот она, ваша любимая фенечка,

Что завалилась с утра под кровать,

Вера Михайловна, самое времечко,

Самое время, голубчик, вставать.

Вера Михайловна, вы извините уж,

Вы уж простите, конечно, меня,

Вера Михайловна, солнце в зените уж,

Вера Михайловна, доброго дня!

Вот уж, с работы придя, православные,

Дружным гуськом потянулися в храм!

С добрым вас вечером, Вера Михайловна,

Мать вашу за ногу, трам-тара-рам!

Вера Михайловна, нету уж моченьки

Вас из постели под мышки тянуть,

Вера Михайловна, доброй вам ноченьки,

Чтоб мне, ей-богу, навеки уснуть!

* * *

Мне доводилось странствовать по свету,

Вокруг него я обошел раз шесть —

Каких людей на свете только нету,

Практически любые люди есть.

Холерики, украинцы, блондины,

Заики, колдуны, учителя…

И все они судьбой своей едины,

И всех таскает на горбу Земля.

Причем не просто так, не за спасибо,

А ради высшей цели и мечты.

Но людям это непонятно, ибо

Они слепы, как все равно кроты.

Никто из них вовеки не прознает

Про то – зачем, куда, когда и как

Их мать, их Родина без устали пронзает

Сгустившийся вокруг вселенский мрак.

И со своим заданием секретным,

До сей поры не ясным никому,

Летит она в пространстве межпланетном,

Ужасным скрипом разгоняя тьму.

Снуют по ней бессмысленные люди,

Трудя свои ничтожные труды,

И если завтра их вообще не будет,

Особой в том не вижу я беды.

* * *

Мне с населеньем в дружном хоре,

Боюсь, не слиться никогда,

С младых ногтей чужое горе

Меня, вот именно что да.

Не так чтобы совсем уж прямо,

Чтоб раскаляться добела,

Но за соседней стенкой драма,

Всегда хоть малость, но скребла.

Прижавшись чутким ухом к стенке,

Фантазмы отгоняя сна,

Я драмы той ловил оттенки,

Вникал в ее полутона.

Какое варево варилось

На том невидимом огне,

Что там заветное творилось,

Доныне неизвестно мне.

Случайно вырванная фраза,

Внезапный скрип, чуть слышный вздох…

И все же катарсис два раза

Я испытал, простит мне Бог.

* * *

М. Кочеткову

На рассвете кличет кочет,

Что ж не спится дураку?

Что сказать народу хочет

Он своим ку-ка-ре-ку?

Что вставать пора настала —

В небе пурпурным плащом

Уж Аврора заблистала,

Схожа колером с борщом.

Всех достал ее глашатай,

Население в тоске,

Так и хочется лопатой

Дать уроду по башке.

Променять блаженства пору,

Что Морфеем нам дана,

На какую-то Аврору?

Да пошла бы она на …!

На хрена нам этот месседж,

Или, кто не понял, весть?

Мир такой, какой он есть уж,

Так чего из кожи лезть.

В нем подушка с одеялом

Во главе стоят угла,

Нет в нем места идеалам,

Кроме шведского стола.

Так записано от века,

Так и впредь тому идти,

Хоть пиши, хоть кукарекай,

Хоть по струнам колоти.

* * *

Мне для Алки ничего не жалко —

Кто бы там чего ни говорил.

Я недавно Алке зажигалку

За пятнадцать тысяч подарил.[2]

………………………………………..

На свои купил, на трудовые,

Те, что получил за этот стих.

Бабки, прямо скажем, – ломовые.

Алка, прямо скажем, стоит их.

1993

Мне для Алки ничего не жалко,

Типа ни бумаги, ни чернил.

Уж не я ли стих про зажигалку

Для нее когда-то сочинил.

Как мужчина самых честных правил,

Как примерный муж своей жены,

Я ее на всю страну прославил,

Да и за пределами страны.

Мир о ней узнал не понаслышке,

Ей самой так раскрутиться б хрен,

Чтоб из незаметной серой мышки

Разом превратиться в Анну Керн.

А теперь в застиранном халате

На меня орет она с утра,

Вот что мы имеем в результате

Нами причиненного добра.

А еще орет она на Верку,[3]

А еще на всех подряд орет.

…Кто имел жену-пенсионерку,

Тот меня, товарищи, поймет.

* * *

Ничего не жалко мне для Алки,

Как уже не раз я говорил,

Я недавно целых три мигалки

Ей на день рожденья подарил.

Сразу горизонты стали шире,

Сразу статус вырос у нее.

С первой – драит пол она в квартире,

Режет лук и кипятит белье.

Со второй – на службу Алка ходит,

(Как-никак служивый человек),

Где мигалкой шороху наводит

На своих задроченных коллег.

Третью в сокровенные мгновенья

Запускает, и тогда во мне

Вдруг такое возникает рвенье,

Что забыть приходится о сне.

Хоть расход мне предстоит немалый,

Но настолько я жену люблю,

Что еще четвертую, пожалуй,

Ей на всякий случай прикуплю.

Так что ничего не бойся, Алла,

Мы тебя в обиду не дадим,

Пусть свои снимают спецсигналы,

А твои покуда погодим.

К И. Х.

Зачем, Ирина Муцуовна,

Вы из политики ушли?

Я к Вам всегда дышал неровно,

Хотя и был от Вас вдали.

Всё в Вас поэта волновало,

Все вдохновляло бег пера —

От тонкого лица овала

До дивной линии бедра.

Я осыпал бы Вас цветами,

По выходным водил в кино,

Но Вы покинули татами

Вся в белом, в смысле, кимоно.

Без Вас иссякну я как лирик

И пересохну, как Арал.

Кто там остался? Клоун Жирик?

Грызлов – бесцветный чинодрал?

Мужлан Зюганов? В этом списке

Хромого партинвентаря

Никто не стоит ногтя Слиски,

Про Ваш уже не говоря.

…Ирина, этот мир уродлив,

Он, как рогожа, обветшал,

Лишь Ваш изящный иероглиф

Его отчасти украшал.

Я предложить готов Вам руку,

А если скажете Вы «нет»,

Пойду и сделаю сеппуку —

В руке не дрогнет пистолет.

* * *

А. Анпилову

Сидит он крутит самокруточки,

И называет всех «голубчики»,

И на лице его ни тучечки,

Одни лишь ямочки да лучики.

Давайте ж выпьем за Анпилова,

Такого славного и милого,

Такой он мягкий весь и плюшевый,

Не зря зовут его Андрюшею.

А звался б, скажем, он Василием

Или, не дай бог, Афанасием,

Уж мы бы с криками «гаси его!»

Давно бы нос ему расквасили.

С колами по двору б гонялися,

Потом, конечно, извинялися,

Потом крестами бы менялися,

Прости, мол, дядя, обозналися.

Жаль, что гульбы не ожидается

И мордобоя не получится,

Ведь люди, хоть и ошибаются,

Но на ошибках всё же учатся.

* * *

В. Жуку

Долго ль, друг любезный Вадик,

В просторечии Вадим,

Нам окучивать свой садик,

Знает лишь Господь один.

Он сидит себе на тучке,

Что-то в свой строчит гроссбух,

Но понять те закорючки

Наш не в силах глупый дух.

Что он там себе смекает,

Что имеет на уме,

Хоть убей, не намекает,

Вот и тычемся во тьме.

Были б мы другие люди б,

Посмышленей хоть чуть-чуть,

Мы б открыли Книгу судеб

И в ее проникли суть.

Только толку в этом фиг ли,

Не пойму я одного,

Ну открыли б, ну проникли,

Ну и что? Да ничего!

Пусть уж будет, как уж будет,

А как есть, пусть так и есть,

И не стоит в Книгу судеб

Без нужды нам, Вадик, лезть.

* * *

В. Шендеровичу

Когда б с тобой мы жили, Витя,

Не в средней нашей полосе,

А, предположим, на Таити,

Где круглый год танцуют все,

На диком океанском бреге,

Под пальмой лежа день-деньской,

Мы б предавались сладкой неге,

Глухой не мучаясь тоской.

Но мы с тобою не Гогены,

И ты не Поль, и я не Поль,

У нас другие, Витя, гены,

Ни переделывай их сколь.

Хоть мы об этом не просили,

Но присудил незрячий рок

Родиться нам с тобой в России,

Уж так уж вышло, Шендерок.

Она нас на руках носила

И согревала, как могла,

При этом гнула и косила,

Так, для порядка, не со зла.

Бывало, так порою вмажет,

Что окочурится любой,

Но если в бой она прикажет,

То я пойду. Но за тобой.

* * *

Севе Новгородцеву

В городе Лондоне Сева живет

Вот уж который год,

И все это время не устает

Севу слушать народ.

Севу, чьими устами сам

Рок с тобой говорит,

Что тридцать лет день в день по часам

Приходит на Wood-Lane street.

Так выпей, товарищ, и закуси,

И снова выпей до дна

За службу русскую ВВС —

Опасна она и трудна.

Я сам всю жизнь был нонконформист,

Чем близких своих доставал,

И когда все вокруг танцевали твист,

Я па-де-де танцевал.

Ты лети против ветра, мой гордый плевок,

Прямо в морду ко мне лети,

Ибо Запад есть Запад, но совок есть совок

И с места им не сойти.

И снова гремит на стогнах Москвы

Краснознаменный хор.

…Нет, все-таки правильно, Сева, вы

Свалили тогда за бугор.

* * *

В рамках акции «Поэзия в мобильном» обладатели сотовых телефонов могут закачать в них стихи своих любимых поэтов.

Вот юноша стоит дебильный,

Но не совсем пропащий он,

Поскольку у него мобильный

Лежит в кармане телефон.

И может он в одно мгновенье,

Чтоб жизнь счастливую начать,

В него мое стихотворенье —

Конкретно это – закачать.

И вот уже на место встала

Его отвисшая губа,

И расцвела, и заблистала

Его прокисшая судьба.

И мир, что прежде был противный,

Окутал яркий ореол,

И взгляд на вещи позитивный

Несчастный юноша обрел.

Он слюни больше не пускает,

Подсев отныне на хай-тек,

Он стройных девушек ласкает,

Он завсегдатай дискотек.

Здоровый, с психикой стабильной,

Дела у парня неплохи,

Не зря сегодня в свой мобильный

Он закачал мои стихи.

* * *

Господи, жизнь моя сира,

Ближних постыли рожи,

Пошли мне кусочек сыра!

Ну что тебе стоит, Боже?

Я не мечтаю о многом,

Молю тебя лишь о малом,

Пошарь по своим чертогам,

Его там небось навалом.

Чуть не сказала «до черта»,

То-то была бы лажа…

Пусть будет любого сорта,

Просроченный можно даже.

Пошли же мне хоть какого,

Гурманствовать тут негоже,

Российского, костромского,

Да сулугуни того же.

Пафос его и статус

Значения не имеют,

А я уж в долгу не останусь,

За мною не заржавеет.

Буду твои щедроты

Славить с верхушки ели,

О том, как творишь добро ты,

Петь, как еще не пели.

Мне ведь не надо пуда,

Мне граммов двести хотя бы.

Яви же, Господи, чудо,

Дух поддержать мой дабы.

* * *

Вчерашний день часу в шестом

Включил я телевизор,

Была там женщина с шестом,

Танцовщица стриптиза.

Ни нитки на ее груди,

А ниже и подавно,

И Музе я шепнул: «Уйди,

Не до тебя тут явно!»

* * *

Какое это счастье – гости в доме!

Без них он скучен, холоден и пуст,

Довольно, свет и воду экономя,

Гостей не принимать, пусть едут, пусть

Их смех задорный наполняет своды,

Веселая клубится кутерьма,

Пусть ощущенье радостной свободы

Нам пищу даст для сердца и ума.

Отныне для гостей открыты двери,

Любому место здесь сегодня есть,

Что все материальные потери,

Когда моральных выгод нам не счесть!

Осталась череда унылых буден

В далеком прошлом. Нынче ж, погляди,

Дымится борщ, дрожит в тарелке студень,

Молочный поросенок посреди

Стола лежит, прищурившись лукаво,

Не так уж, мол, он страшен, мир иной…

В кругу друзей, какое счастье, право,

Сбить жар душевный стопкой ледяной.

А после танцы, игры и шарады,

От Петросяна свежий анекдот,

Ну что тебе еще для счастья надо,

Когда оно само буквально – вот.

…Ах, зимний день, как он истаял скоро,

Сгустился зимний вечер за окном,

Но вот уже и первый луч Авроры,

Пора, друзья, забыться сладким сном.

Хоть не для всех найдутся здесь кровати,

Но это полбеды, а не беда,

Кто хочет, может спать лицом в салате,

Условности – такая ерунда.

Но вот и утро. Боже, эти лица

Не описать нерусским языком.

Вставайте, граф, пора опохмелиться.

Как вы – не знаю, лично я – пивком.

А на столе, как в зимнем поле, пусто,

Посуды грязной высится гора,

И у хозяйки зримо крепнет чувство,

Что кой-кому давно домой пора.

Хозяин с этим внутренне согласен,

Хоть виду до поры не подает,

Момент подобный для семьи опасен,

Он для конфликта почву создает.

Да и гостям обрыдли эти пляски,

И, сдерживая ненависть с трудом

К хозяевам, кто в шубы, кто в «аляски»

Одевшись, гости покидают дом.

Какое это счастье! Снова трое

Нас в нашем доме – дочь, жена и я,

Не ценим мы, товарищи, порою

Понятие такое, как семья.

Сейчас мне дочь запрыгнет на колени,

Жена приникнет головой к плечу,

И в сладостном тягучем этом плене

Готов уж оказаться я, но чу!

Вновь слышу за калиткою шаги я,

Восторженные крики, звонкий смех.

Одни уехали. Приехали другие.

Когда ж их, блядь, поубивает всех!

* * *

Как у природы нет плохой погоды?!

А ты попробуй, высунь нос на двор.

Так в прежние возможно было годы,

Но изменилось многое с тех пор.

Плохая есть погода у природы,

Не каждая погода благодать,

Довольно трудно это время года

Лексически корректно передать.

Его не зря мы именуем «осень»,

В отличие от лета и зимы,

Мы на ногах в него галоши носим,

И грипп на них же переносим мы.

В него на юг все птицы улетают,

По крайней мере, большая их часть,

Его мои собратья почитают,

На все лады обсасывая всласть.

К примеру: «…по пустым аллеям парка

Гоняет ветер прелую листву…»

А мне оно – ни холодно, ни жарко,

Как жил себе, так, в общем, и живу.

И не понять мне бурных суесловий,

Наружу исторгаемых вотще,

По поводу как метеоусловий,

Так и условий жизни вообще.

* * *

И в самую мощную лупу,

В оптический самый прибор,

Едва ль различит Гваделупу

На карте планеты наш взор.

Названьем своим шаловливым

Вгоняет нас в краску она,

Но я, как подросток, счастливым

Себя ощутил здесь сполна.

Соленые брызги прибоя,

Креолок точеная стать,

Меня, пожилого плейбоя,

Врасплох ухитрились застать.

По свету бродил я немало,

В Подлипках три раза бывал,

И небо меня обнимало,

И ветер меня целовал.

Порою, накрывшись тулупом,

Я в тундре врезал дубака,

Но верил в тебя, Гваделупа,

Хоть думал, что это река.

Мне все здесь пока что в новинку —

Кокос, авокадо, банан,

Себя, как России кровинку,

Я влил в мировой океан.

И пусть прозвучит это глупо,

Но, сердцем Отчизну любя,

Я сыном твоим, Гваделупа,

Отныне считаю себя.

Прими же меня, Гваделупа,

Как Родины милой привет,

Уверен, не дашь ты отлупа

Плейбою на старости лет!

* * *

Всего лишь за пяток какой-то лет

Так изменилась вся система знаков,

Что мух не отделить уж от котлет,

От агнцев козлищ, плевелы от злаков.

Но сколь бы плотной смесь та ни была,

Она всего лишь то и означает,

Что отвечает агнец за козла,

Хоть тот и ни за что не отвечает.

* * *

Минздрав, Минфин, Минтруд, Минэконом,

Минтоп, Минторг, Минкульт, Минюст, Минатом…

О, сколько их в Отечестве родном —

Богатом, тороватом, вороватом.

И всяк на свой манер необходим,

И всякий сектор в меру управляем,

А мы, мы что – живем себе, едим,

Пьем, курим, производим, потребляем.

Без нас они обходятся вполне,

И мы без них горюем не особо,

И оттого-то, думаю, в стране

Гораздо лучше всё, чем быть могло бы.

Баллада о моли

Уже не помню, как и когда

Случилась эта напасть,

Но только стряслась со мною беда —

Моль в мозгу завелась.

Собою моль совсем недурна,

На вид она средних лет,

Особых примет она лишена,

Как и вообще – примет.

Сделать я с ней ничего не могу,

Она от зари до зари

Все кружит и кружит в моем мозгу

И ест его изнутри.

И в бедный мой мозг свой железный клин

Загоняет каждый момент,

В гробу видала она нафталин,

Ее не берет репеллент.

Не знаю, как дальше и жить теперь,

Запас моих сил иссяк,

Я даже бился башкой о дверь,

Но лишь повредил косяк.

И я кожей чувствую, как эта моль

Бесцветная день изо дня

Меня без конца умножает на ноль,

Собой заполняя меня.

Баллада об одиноком полковнике

Осенний дождь скребет по крыше,

Сто лет, как кончилась война,

Полковник стар и плохо слышит,

Сто лет никто ему не пишет,

Весь мир забил на полкана.

В его пустынную обитель

Забыл дорогу почтальон,

Тоскует отставной воитель,

Проеден молью старый китель,

Застыло время, как бульон.

Пасутся мирные народы,

К зиме нагуливая вес,

Их сон не бередят походы,

И боевые эпизоды

Не вызывают интерес.

Он стал несносным невропатом,

Он ненавидит белый свет,

Полковник наш – рожденный хватом,

Свинцом крещеный и булатом,

Носитель гордых эполет.

Лишь нрав по-прежнему не кроток,

И под штандартом полковым

Он в семь ноль ноль – в привычках четок —

Все шесть своих законных соток

Обходит шагом строевым.

И на совете ветеранов —

Семьи и общества тиранов,

В котором речь держать привык,

Соседей костерит, баранов,

Ленивый мыслящий шашлык.

Вотще полковничьи старанья,

Необорима суть баранья,

Вся сила мира – в курдюке.

Так успокойся же, полковник,

Меч перекуй свой на половник,

Пока хоть этот по руке.

* * *

Кто там мчится на помощи скорой

Загорелый, в веселых носках,

Уж не он ли, тот самый, который

Под трамвай залетел впопыхах?

Ну какого рожна или фига,

Или хрена – не в терминах суть,

Пересекся с твоим, торопыга,

Железяки бессмысленной путь?

Объясни мне простыми словами,

Пусть последними будут они,

Много ль общего было меж вами,

Но с ответом, прошу, не тяни.

Понимаю, тебе тут несладко,

Не такой ужe я идиот,

Только жизни и смерти загадка

Мне покоя давно не дает.

Ты к разгадке значительно ближе

Подобрался сегодня, чем я,

Не печалься – откидывать лыжи

Завтра очередь выйдет моя.

Перед этой таинственной тайной

В разной степени все мы равны,

Жаль, талон не пробитый трамвайный

Не имеет обратной цены.

Типа сонет

Е. Остроумовой

Когда декабрь как вкопанный стоит,

И на лету, как птицы, стынут слюни,

Что делает классический пиит?

Он, натурально, грезит об июне.

Но канул отопительный сезон

В не помню там уже какую Лету,

И вроде ликовать ему резон,

А он, глядишь, не рад уже и лету.

Возможно, повредился он в уме,

Но никуда не деться нам от факта —

Пиит опять мечтает о зиме,

Что, согласитесь, раздражает как-то.

Мечта сбылась, настали холода,

И та же начинается байда.

* * *

В Находке в ходе криминальной разборки из гранатомета обстрелян местный салон красоты.

Сколько б нас ни лечил Достоевский,

Этот мир не спасет красота,

Хоть в каком ни явись она блеске,

Дружно скажем мы ей: «От винта!»

В этом мире больном и развратном,

Словно моль, она бьется в шкафу.

Что она перед залпом гранатным?

Извиняюсь, конечно, но – тьфу!

Как бы классика нас ни грузила,

Чуть чего – мы опять за свое.

Красота – это страшная сила,

Но народ не боится ее.

* * *

Тут вот недавно жители Земли

Часы на час назад перевели.

И по причине слабого ума

Решили, что отныне сгинет тьма.

Смешны мне эти тщетные потуги

Вещей нарушить вечный статус-кво,

Всё на свои вернется вскоре круги,

И тьмы опять настанет торжество.

Пройдут всего какие-то полгода,

И вновь свое назад возьмет природа.

* * *

Мне не забыть то чудное мгновенье,

Хотя немало лет прошло с тех пор,

Как я услышал ангельское пенье,

С визитом посетивши папский двор.

Меня водил под ручку, словно ровню,

(«Ну что, любезный… Как вам Ватикан?»),

Какой-то Пий. Я номера не помню,

Но помню, что забавный старикан.

Он показал свою библиотеку,

Оранжерею и бильярдный зал,

Казалось бы, чужому человеку,

А все как есть хозяйство показал.

Потом спросил какого-то аббата

(Их там вертелась целая толпа):

«А может, показать ему кастрата?»

«Конечно, – тот воскликнул, – mon papa!»

Есть тут один, по кличке Фаринелли,

Обычный с виду вроде бы скопец,

Но тут слушок разнесся по капелле,

Что он еще к тому же и певец.

Он раньше у султана был в гареме,

Но, видимо, султану надоел,

И тот его нам одолжил на время,

А этот вдруг, с тоски видать, запел».

Пий удивился: «Что вы, неужели?

А я-то думал, он гермафродит,

Но если это так на самом деле,

Пусть свой талант немедля подтвердит».

Через минуту привели кастрата,

Росточком мне по пояс аккурат.

Ну что я вам могу сказать, ребята:

Кастрат и в Ватикане он кастрат.

Будь он хоть Иванов, хоть Фаринелли,

В нем половой отсутствует запал.

Но он запел – и тут все охренели,

А Папа чуть с балкона не упал.

Восторгам бурным не было предела,

Аплодисментам не было конца,

Всех за живое, видимо, задело

Искусство зарубежного певца.

И вдруг ко мне оборотясь с поклоном,

Он произнес, не поднимая глаз:

«Гостеприимства следуя законам,

Хотел бы спеть я что-нибудь для вас.

Что гость предпочитает из России?

Есть из Мадам отрывок Баттерфляй,

Хотите, можно что-то из Россини».

«Нет, – говорю, – Газманова валяй!»

«Ну что ж, извольте, если вам угодно,

Мне с детства песня русская мила,

Особенно когда она народна. Итак:

«Москва. Звонят колокола!»

…И подхватили песню кардиналы,

Дрозды в саду, ромашки на лугу,

Мне что-то это все напоминало,

Но что, припомнить точно не могу.

Возможно, что грозу в начале мая,

Хотя, возможно, и девятый вал.

Как это называется, не знаю,

Я лично бы катарсисом назвал.

…Уж нет в живых великого кастрата,

Но в память тех давно минувших дней

Я весь их род люблю любовью брата,

И даже, может быть, еще сильней.

* * *

Порой решительность полезна,

Порой не так уж прямо чтоб,

Дверь распахнешь – за нею бездна,

Прикроешь – все опять тип-топ.

Не прыгать головой с обрыва

С фольклорным возгласом «эхма!»,

Но контролировать порывы

Посредством хладного ума.

Любая жизнь неповторима,

Твоя – как минимум вдвойне.

А что касается экстрима,

То с этим делом – не ко мне.

Новая сибириада

«…Его глаза

Сияют. Лик его ужасен.

Движенья быстры. Он прекрасен,

Он весь, как божия гроза».

А. С. Пушкин «Полтава»

1

Сибирь, Сибирь! Какая ширь!

Твои природные богатства

Столь велики, что сколь ни тырь,

Вовек растырить не удастся.

Средь них священный есть Байкал,

Там чудеса, там леший бродит,

Там баргузин шевелит вал,

Бродяга песнь свою заводит,

Когда к Байкалу вдруг подходит,

И я когда-то там бывал,

Но что сейчас там происходит,

Случайно из газет узнал,

От жизни я совсем отстал,

Лишь Муза мною верховодит.

2

А происходит вот что там —

Трубопровод тянуть решили

По заповедным тем местам,

Да малость, видно, погрешили

В расчетах. Может, не со зла,

А может, в том корысть была,

Но оказалось, слишком близко

От зеркала священных вод

Проляжет тот трубопровод

И тем его подвергнет риску.

Видать, не там поставил риску,

Проектировщик-идиот,

Я б даже написал «мудило»,

Но чувство такта победило.

Казалось, не избечь беды,

Какой беды там – катастрофы!

Пишу я кровью эти строфы,

Поскольку в кране нет воды.

Но тут – спасибо небесам, —

Как ангел над разверстой бездной,

Явился вдруг – о чудо! – сам,

В обнимку с канцлершей железной.

Перуны в небе заблистали,

И гул пошел из-под земли,

И, кто сидели, мигом встали,

А кто стояли – полегли.

Аналитическим умом,

Что не зашел отнюдь за разум,

Проблемы суть постиг он разом

В ее значении прямом.

И вдруг на карту перст направил,

Внезапной мыслью поражен —

«Здесь будет город заложен!»

Но, малость поостыв, добавил:

«Нет, с этим лучше подождем».

И согласились все с вождем.

Затем, прищурившись слегка —

Ну, чистый Ленин в мавзолее, —

Он линию на два вершка

Провел от берега левее.

3

Хочу, друзья, поднять бокал

От имени всего народа

(Пусть мне он слова не давал,

Но слова есть пока свобода,

Чему порукой эта ода):

Я за того, кто спас Байкал,

Путь изменив трубопровода.

Того, чья твердая рука

И несгибаемая воля

Нас вознесли под облака,

В те выси, в кои мы дотоле

Не возносилися пока.

Того, кто справедлив, но строг,

Кто уважать себя заставил,

Скрутил врагов в бараний рог,

По стойке «смирно» всех поставил,

Кого послал России Бог,

Чтоб ею он вовеки правил.

4

Короче, пью за третий срок!

5

Не чокаясь.

* * *

Ноктюрны, значит, говоришь, котурны,

Хайдеггер, говоришь, Рембо с Ли Бо,

А вот, к примеру, харкнуть мимо урны

Тебе, признайся, было бы слабо?

А мне так нет. И пусть мы антиподы,

И сколь меня ты не считай жлобом,

Но я хозяин собственной свободы,

А ты своей так и помрешь – рабом.

* * *

Что мы знаем о хай-теке?

Да считай что ничего,

Мы, простые человеки,

Проживем и без него.

От него одни лишь беды

Да стагнация ума,

Без хай-тека наши деды

Крепко ставили дома,

Хлеб пекли, детей плодили,

Зверя били наповал,

Без хай-тека баб водили

Под уздцы на сеновал.

Разгромили атаманов,

Разогнали воевод,

Перебили англоманов,

Что мутили зря народ.

А вот древние ацтеки

Нашим предкам не сродни,

Эти знали толк в хай-теке,

Ну и где теперь они?

* * *

Чем жить, как лох, на тощую зарплату,

На рынке покупая барахло,

Махну-ка я на остров Вануату,[4]

Где сытно, чисто, сухо и тепло.

Туземцы там любому гостю рады,

Будь он хоть самым распоследним чмо,

Там ВВП удваивать не надо,

Оно и так удвоится само.

Там нет ни электричества, ни газа,

И радио с утра не голосит,

Случайно кем-то брошенная фраза

Порой неделю в воздухе висит.

На Вануату нет проблем с квартирой,

Там навсегда с жильем решен вопрос —

Лежи себе под пальмой, медитируй,

Покуда не пришиб тебя кокос.

– Зачем, поэт, ты чуждый берег славишь?! —

Вдруг грянул голос неизвестно чей. —

Ужели ты родной свой край оставишь

На эту свору псов и палачей?!

Ну ладно, хрен бы с ними, с палачами,

Не так уж и страдаешь ты от них,

Но кто там будет долгими ночами

Читать облитый горечью твой стих?

И ясно стало, что на райский остров

Не суждено ступить при жизни мне.

Ведь только здесь необходим я остро

И плюс к тому востребован вполне.

* * *

Нас ни в Риме не ждут, ни в Париже,

Не пускают в отель Шератон,

Форум наш хоть и рангом пониже,

Но вполне представителен он.

Небольшою своею восьмеркой

Собираемся тут каждый раз,

Вовчик c Димычем, Трифоныч с Борькой,

Серый с Шуриком, я и Вовас.

Не сказать что встречаемся редко,

Раз в неделю – отдай, не греши,

Расстилаем на травке газетку —

И пошел разговор от души.

Без какой-либо четкой повестки,

Протокола и прочей херни,

Пусть порою суждения резки,

Но, как правило, вески они.

Круг проблем неизменно громаден,

Но его нам не сузить никак,

Назову основные: Бен-Ладен,

Буш, Чубайс и московский «Спартак».

Под «перцовую» с килькой в томате

Малый саммит проводим мы свой.

Не беда, что он в малом формате,

Но зато в атмосфере живой.

Баллада о здоровом режиме

Свободы идеей святой одержим,

Трудов не жалея и сил,

Я стрелы метал в ненавистный режим,

Но ветер их вдаль относил.

Но словно отважный герой Чингачгук,

Я снова, в который уж раз,

Натягивал туго свой репчатый лук

И левый прищуривал глаз.

И ворон кружил в небесах надо мной,

Почуяв поживу свою,

И конь подо мною плясал вороной,

Не раз выручавший в бою.

Но снова со мной приключалась беда

Все та же, хотя и одна,

И снова летела стрела не туда,

Куда по идее должна.

Мой конь притомился, и я постарел,

И ворон от голода сдох,

И сколько на ветер тех пущено стрел

Один только ведает бог.

И сколько напрасно наломано дров,

Им счет на вагоны идет,

А что же режим? Он румян и здоров,

И нового лучника ждет.

Примечания

1

Поэтическая вольность. (Здесь и далее примечания автора).

2

Стихотворение написано до деноминации рубля.

3

Дочка.

4

Остров Вануату, расположенный в Тихом океане, возглавил рейтинг территорий с наивысшим качеством жизни.

Content

Игорь Иртеньев
Точка ру

Иртеньевская мера

60 стихотворений к 60-летию автора

Новая сибириада

Примечания