Невероятные истории

Александр Дюма

Сказки

-

Волшебный свисток

Жил-был богатый и могущественный король. И была у него необыкновенной красоты дочь. Когда пришла пора выдавать ее замуж, глашатаи возвестили по всему королевству и вывесили на стенах указ о том, что все желающие получить руку королевской дочери должны явиться на такое-то поле, где принцесса бросит в воздух золотое яблоко. Тот, кто завладеет яблоком и выполнит три задания, станет зятем и наследником короля, поскольку сына у монарха не было.

В назначенный день претенденты собрались в указанном месте. Принцесса бросила яблоко, но первые трое из завладевших им сумели выполнить лишь самое простое задание, а приступить к остальным ни один из них даже не пытался.

Что тут поделаешь — королевская дочь бросила яблоко снова. На сей раз оно оказалось в руках пастуха — самого красивого, но и самого бедного из всех соревнующихся.

Первые испытания, настолько простые, что и не стоит о них упоминать, юноша выполнил так легко и непринужденно, что зрители даже зааплодировали. Тогда королю пришлось волей-неволей перейти к заданиям более серьезным.

Первое из заданий, которые предстояло теперь выполнить юноше, состояло в том, чтобы выгнать на поле, где происходил отбор женихов, сотню зайцев, запертых на конюшне по приказу короля, пасти их в течение дня, а вечером пригнать обратно.

Услышав это, пастух попросил сутки на размышление. Король согласился, найдя просьбу справедливой.

Парень отправился в лес, рассчитывая в тиши дерев поразмыслить о том, как станет он выполнять задание, которое, дорогие дети, было похитрей иной задачки по арифметике.

Опустив глаза, он брел по тропинке, тянувшейся вдоль ручья. Вдруг, откуда ни возьмись, навстречу ему седая-преседая старушка!

— Что пригорюнился? — участливо спросила она, а глаза ее так и сверкали!

— Эх! — махнул рукой парень. — Захотелось пастуху на дочери короля жениться!..

— Погоди отчаиваться-то!.. — сказала старая женщина. Лучше расскажи, что тебя печалит. Может, я и помогу…

На сердце у нашего героя было так тоскливо, что он тут же все и выложил.

— И только-то? — удивилась она. — Ну, этому горю помочь легко.

Старая женщина достала из кармана костяной свисток и протянула его пастуху.

Свисток как свисток, ничем особенным от других он не отличался; и юноша решил, что вся хитрость в том, как им пользоваться. Обернулся было к старушке, чтобы спросить, да той уж и след простыл.

Однако, доверяя той, кого принял за свою покровительницу, пастух на следующий день пришел во дворец и заявил королю:

— Я согласен, сир, буду пасти ваших зайцев!

Его Величество поднялся и приказал министру внутренних дел:

— Прикажите выгнать зайцев из конюшни.

Пастух стал в дверях и начал считать, но когда появился последний косой, от первого уж и след простыл. А когда юноша пришел на поле, то не нашел там ни одного зайца.

Что делать?

И тут пастух вспомнил о свистке, поскольку другого средства помочь себе у него не имелось. Приложив свисток к губам, он дунул что было мочи.

Раздался резкий и продолжительный свист. И тут же, к немалому удивлению юноши, справа и слева, спереди и сзади стали появляться зайцы, и вскоре вся сотня сидела вокруг него!

Королю срочно доложили о том, что произошло на поле, и тот понял, что задание пастух выполнит.

Его Величество поспешил к принцессе.

Призадумались отец и дочь. Если со следующими задачами пастух справится так же легко, то не миновать принцессе выйти замуж за крестьянина; а для Их Королевских Величеств это было бы слишком унизительно!

— Надо что-то делать! — сказала принцесса. — Думайте, батюшка, я тоже пораскину умом.

И вот до чего додумалась королевская дочь.

Переоделась она крестьянкой, вскочила в седло и поскакала на поле.

Сто зайцев весело прыгали вокруг юноши.

— Не могли бы вы продать мне одного? — спросила принцесса.

— Я не продам зайца ни за какие деньги, — отвечал пастух. — Но ты могла бы получить его иначе.

— Как?

— А сойди с лошади и посиди со мной четверть часа.

Разумеется, принцесса решила, что подобное предложение ее недостойно. Но другого средства получить зайца у нее не было, и, соскочив на землю, она расположилась на траве возле пастуха.

Юноша тут же начал болтать всяческий нежный вздор, а принцесса только презрительно морщилась. Но как только пятнадцатая минута истекла, принцесса встала и решительно потребовала:

— Ну? Выполняй обещание! Подавай зайца.

Верный своему слову, пастух схватил косого за уши и протянул его принцессе.

Довольная принцесса посадила того в притороченную к седлу корзину и поскакала во дворец.

Как только она скрылась с глаз, пастух достал свисток и дунул. Услышав команду, заяц приподнял крышку, выскочил из корзины и помчался во всю прыть обратно в поле.

Прошло немного времени, и к пастуху подъехал на осле какой-то крестьянин. Это, дорогие дети, был сам король! Он тоже переоделся в чужое платье и покинул дворец с теми же намерениями, что и его хитрая дочь.

Через спину осла был перекинут мешок.

— Продай мне зайца, парень! — попросил крестьянин.

— Зайцы не продаются, — ответил пастух. — Их зарабатывают.

— Как? — с тайной надеждой спросил король.

Пастух подумал-подумал и заявил:

— Поцелуй своего осла три раза под хвостом.

Столь унизительное условие возмутило старого короля, которому вовсе не хотелось целовать ишака, и он предложил парню пятьдесят тысяч франков за косого, но пастух твердо стоял на своем.

Заяц королю нужен был позарез, и он сдался. Он трижды поцеловал осла, весьма удивившегося такому знаку внимания со стороны Его Величества, и получил от верного слову пастуха желанного зайца.

Король сунул зайца в мешок и погнал ишака ко дворцу.

Но не успел он отъехать и четверти лье, как раздался свист, и заяц, разодрав мешок, выскочил из него и был таков…

— Ну что? — спросила принцесса, когда король вернулся в замок.

— Надо признать, парень страшно упрям, — проговорил король. — Не захотел продать зайца ни за какие деньги… Но будьте покойны! На остальных задачах он сломает себе шею.

Монарх, конечно, не стал рассказывать принцессе об унижении, ценой которого он получил было зайца, а та тоже предпочла кое-что от отца утаить.

— И я, — сказала она, — не смогла заполучить зайца ни за серебро, ни за золото.

Вечером, пригнав зайцев во дворец, пастух пересчитал их в присутствии короля. Убедившись, что их — увы! — было ровно сто, Его Величество приказал министру внутренних дел водворить косых на конюшню.

— С первым заданием ты справился, пастух, — сказал он. — Попробуй так же успешно решить вторую задачу. Послушай внимательно.

Юноша обратился в слух. Король продолжал:

— В моем амбаре насыпано сто мер гороха и сто мер чечевицы. Коли ты в полной темноте за одну ночь отделишь одно от другого, то вторая задача будет считаться решенной.

— Я готов! — отвечал пастух.

Монарх позвал министра внутренних дел, и велел проводить парня до амбара. Отведя юношу, министр запер за ним дверь, а ключ отдал королю.

Была уже ночь, и времени терять было нельзя. Пастух достал свисток и дунул.

На свист явилось пять тысяч муравьев. Они немедленно приступили к сортировке зерна, и к утру все разобрали.

Увидев кучу гороха и — отдельно — гору чечевицы, король немало удивился. Хотел было придраться, да оказалось не к чему…

Итак, отцу с дочерью оставалось надеяться только на то, что с последним испытанием пастух не справится.

Старый король весьма на это рассчитывал, ведь задание было наисложнейшим; поэтому он и был далек от отчаяния.

— Теперь, — обратился он к юноше, — ты должен пойти в пекарню и за одну ночь съесть весь хлеб, выпеченный за неделю. Если к утру не останется ни крошки, я буду доволен, а ты женишься на моей дочери.

В тот же вечер пастух был доставлен в пекарню, которая была так набита свежеиспеченным хлебом, что в ней почти не оставалось пустого места — разве что у самого входа.

В полночь, когда жизнь во дворце замерла, пастух достал костяной свисток и свистнул.

На зов прибежало десять тысяч мышей. Они принялись поедать хлеб с таким усердием, что к утру не осталось даже крошки. Пастух стал барабанить в двери и кричать:

— Эй! Скорей открывайте! Я умираю с голоду!..

Как видите, дорогие дети, третье задание было выполнено с таким же успехом, что и два предыдущих.

Тем не менее, король решил продолжить испытание. Он приказал принести мешок емкостью в шесть мер пшеницы, а затем, собрав придворных, заявил:

— Ну, а теперь, парень, наговори столько небылиц, сколько может вместить этот мешок, а когда он будет полон под завязку, получишь мою дочь.

Пастух рассказал все слышанные им небылицы, но в мешке, как вы понимаете, по-прежнему оставалось много места. На городской колокольне прозвонили полдень.

— Ну что ж, — решился юноша, — когда я пас зайцев, ко мне пришла принцесса, переодетая крестьянкой. Чтобы я дал ей одного зайца, она разрешила мне поцеловать себя.

Дочь короля не осмелилась приказать пастуху замолчать, но покраснела, как свекла, а король подумал, что рассказ пастуха похож на правду, но все же сказал:

— Хотя ты бросил в мешок очень большую ложь, парень, он далеко не полон. Испытание продолжается!

Пастух поклонился и сказал:

— Вскоре после того, как принцесса удалилась, я увидел короля. Он также переоделся поселянином… И даже приехал верхом на осле. Его величество тоже захотел купить одного зайца!.. Когда я понял, что он готов заполучить его любой ценой… Представьте себе, господа, я заставил Его Королевское Величество…

— Довольно! Хватит! — закричал король. — Мешок полон!

Через неделю, дорогие дети, состоялась свадьба пастуха с королевской дочерью.

Кегельный король

Токарь Готтлиб

Как вы знаете, дорогие дети, Берлин — столица Пруссии. Но вам наверно неизвестно, что во времена правления горбатого и хвостатого короля Фридриха Большого жил в Берлине превосходный токарь по имени Готтлиб.

Вот у него-то не только не было хвоста, но и фигура его была стройной, лицо красивым, а взгляд — открытым и веселым. И было ему лет двадцать пять.

Кроме внешних достоинств, токарь обладал кое-чем более ценным, а именно образованностью. Колледжей и университетов он не заканчивал, но в школе учился и потому умел читать, писать и считать. Надо сказать, что Готтлиб недурно рисовал и сам изготавливал для себя кое-какие модели. Это немало способствовало его славе или, точнее, славе его хозяина. Так что каждый берлинский мастер мечтал заполучить в работники такого толкового парня.

Товарищи Готтлиба поначалу завидовали ему, но потом честно признали его превосходство и стали обращаться с ним весьма уважительно. Что касается подмастерьев, то они не спускали с него восхищенных глаз и каждый из них мечтал стать таким же умельцем, как Готтлиб.

К несчастью, превосходство Готтлиба над товарищами сослужило ему дурную службу: он стал заносчив и тщеславен. А тщеславие всегда идет под руку с завистью, и это гораздо хуже.

Вот по этому слабому месту и нанес удар Дух Зла.

Поначалу Готтлиб мечтал стать первым среди товарищей во всем, что касается мастерства и хороших манер, но со временем этого похвального соперничества ему показалось недостаточно, и он решил сделаться самым сильным и ловким. А если вдруг замечал, что кто-то превосходит его, то начинал испытывать к сопернику самую злую неприязнь и успокаивался лишь тогда, когда не только сравнивался с ним, но и достигал заметного превосходства.

Зависть, дорогие дети, чувство вообще печальное, а для Готтлиба она превратилась в источник самых тяжких испытаний.

Каждое воскресенье Готтлиб гулял по площади в течение трех часов — с двух до пяти, то есть между обедом и полдником. Эта площадь была специально отведена под развлечения. Здесь в одно и то же время собирались и рабочие, к числу которых относился наш герой, и богатые буржуа. Парни играли в кегли, мяч и кости. Дети пускали волчки и кубари, играли в пробку, шары, запускали воздушных змеев и бросали обручи. Женщины и старики располагались на скамейках. Отцы семейств, стоя или прохаживаясь по аллеям, обсуждали последние события.

Когда на площади появлялся Готтлиб, все оборачивались и восторженно шептали: «Смотрите! Идет красавец Готтлиб, знаменитый токарь!»

Было очередное воскресенье, и Готтлиб, как обычно, явился на площадь развлечений. Однако, к своему великому удивлению, он не услышал привычного шепота! Никто даже не обратил внимания на его появление. И мужчины, и женщины — все столпились на площадке для игры в кегли, окружив высокого тощего человека, приглашавшего желающих сразиться с ним.

Человек этот, по виду празднично разодетый рабочий, удивительно ловко пускал шар и за один раз сбивал невероятное количество кеглей.

Готтлиб пустил в ход локти и пробрался в первый ряд. Он был взбешен тем, что публика оказывала внимание не ему, а этому чужаку. Но увидев мастерство, проявляемое этим человеком в той игре, в которой считал себя непревзойденным, наш герой почувствовал себя уязвленным в самое сердце.

Готтлиб, подстегиваемый тщеславием, предложил незнакомцу сыграть и поставил на кон талер.

Он был уверен, что этот человек не рискнет на такую крупную игру. Но тот бросил рядом с монетой токаря целую пригоршню талеров и рассмеялся.

Началась игра. К своему удивлению, Готтлиб не только не превзошел соперника, но даже не сумел сбить ни одной кегли, чего с ним раньше никогда не случалось.

Всякий раз, когда пущенный Готтлибом шар проходил сквозь строй кеглей, не задев ни одной из них или каким-то чудом вообще обходя их стороной, незнакомец начинал отвратительно смеяться.

Правда, иногда, как бы жалея токаря, незнакомец позволял ему набрать несколько очков. Но как только Готтлиб начинал приближаться к необходимой цифре, то чужак за два броска — а то и за один! — догонял его и выигрывал партию. Такого на этой площади еще никто и никогда не видывал.

За два часа игры Готтлиб не выиграл ни одной партии и проиграл целых шесть талеров, ровно столько, сколько зарабатывал за неделю!

Но не потеря денег расстроила нашего героя, а позор, которым он покрыл себя в глазах публики, привыкшей видеть его победителем.

Во время последней партии ослепленный злостью Готтлиб был готов запустить шаром в голову соперника, но что-то ему подсказало, что тот может оказаться сильнее, порадовав зевак еще одной победой.

Сдержавшись, Готтлиб лишь процедил сквозь зубы:

— Так играть может лишь колдун.

И хотя это было сказано почти шепотом, чужак услышал его и спокойно сказал:

— Если длительная практика и большая ловкость являются колдовством, тогда я действительно колдун. Однако, смею заметить, я играл во всех городах Германии и, несмотря на то, что выигрывал везде, слышать подобного упрека мне еще не приходилось…

Забрав свои деньги и спокойно положив в карман шесть талеров, отсчитанные ему Готтлибом, чужак сделал несколько иронических комплиментов по поводу его игры и пожелал ему добиться большего успеха в следующее воскресенье.

— Стало быть, вы тут остаетесь до воскресенья? — спросил токарь.

— Нет, — ответил незнакомец и зловеще ухмыльнулся. — Но если вы желаете отыграться, я готов вернуться.

Готтлибу не оставалось ничего другого, как принять этот вызов.

— Хорошо. Я вас жду.

— До воскресенья, — ответил незнакомец, и, попрощавшись с публикой, удалился, насвистывая мелодию, которой никто никогда не слыхал, как и подобной манеры свистеть.

И пока была слышна эта странная мелодия, ни один человек не осмелился произнести хотя бы слово.

Когда чужак исчез, все разом взглянули на Готтлиба. От былой симпатии к нему не осталось и следа. Все стали показывать на него пальцами, заливаясь обидным смехом.

Парень был готов наброситься с кулаками на первого попавшегося, но вовремя сообразил, что тогда толпа накинется на него самого.

Взяв себя в руки, Готтлиб сказал:

— Ладно, ладно. Посмотрим, как он выиграет в следующее воскресенье.

И ушел.

Но ушел он не просто так.

Он заперся в своей комнате, где хранил инструменты и запас древесины, и принялся вытачивать кегли и шар, чтобы было чем тренироваться перед предстоящим сражением с незнакомцем.

Особенно оскорбило Готтлиба то, что проиграл он всухую.

Наш герой был прекрасным токарем, и уже к обеду следующего дня у него были и кегли, и шар.

Съев тарелку супа и положив кусок хлеба в карман, Готтлиб подхватил спортивный инвентарь и поспешил в сад. Аккуратно закрыв калитку, он стал подыскивать подходящую площадку.

Вскоре место было найдено. Это была липовая аллея, двойной ряд деревьев которой должен был помочь глазомеру.

Готтлиб установил кегли, отмерил положенные восемнадцать шагов и принялся метать шар.

Как и всегда, он сбивал за один раз две, три, четыре и даже шесть кеглей. Но ни разу не удалось ему уложить все девять кеглей!

Парень так увлекся игрой, что стал вести счет, как в настоящей партии.

За девять заходов он набрал уже девяносто одно очко, и оставалось набрать последние девять. Но тут, возвратясь на место, с которого метал шар, удивленный Готтлиб увидел вчерашнего худого человека. Тот стоял у кеглей, скрестив руки на груди.

На лбу у Готтлиба выступил холодный пот.

Как незнакомец проник в сад? Неужели калитка все-таки оказалась незапертой?

Непрошеный гость, похоже, удивления Готтлиба не заметил.

— Итак, — произнес он, как будто вел счет с самого начала партии, — девяносто одно очко! А теперь недурно было бы набрать еще девять за один раз!

— Это невозможно, — вздохнул парень.

— «Невозможно»! — воскликнул незнакомец. — Невозможно оттого, что вы неправильно бросаете шар! Дайте-ка мне. Я покажу, как это делается.

Надеясь перенять секрет, Готтлиб протянул шар. Совершенно не целясь, тощий человек катнул его и сбил все девять кеглей.

— Вот так… Нет ничего проще…

Парень сунул пятерню в свою густую шевелюру и с досады чуть не выдрал клок волос.

Незнакомец засмеялся.

Смех его прозвучал резко, с каким-то металлическим скрежетом, отчего токаря даже передернуло.

Как уже было однажды на площади, Готтлиб снова захотел наброситься на чужака и отдубасить его.

Но, видя сухую и нервную фигуру того, он понял, что победа будет нелегкой, а битва — опасной.

В этот самый миг незнакомец положил руку ему на плечо.

Готтлиб вздрогнул. Ему показалось, что в его тело впились пять острых когтей и какая-то сверхъестественная сила сковала его.

— По правде говоря, Готтлиб, — сказал незнакомец, — я думал, что ты умный парень, но, к моему большому стыду, я ошибся.

— Почему это? — спросил токарь.

— Да потому, что ты желаешь узнать мой секрет, но вместо того, чтобы подружиться со мной, думаешь только о том, как отомстить человеку, единственным недостатком которого является умение играть в кегли лучше тебя.

Готтлиб удивленно взглянул на говорившего, который явно читал его мысли.

Но, избегая чересчур затруднительного прямого ответа, он спросил:

— Значит, секрет все-таки есть?

— Конечно.

— И ты можешь мне его открыть?

— Не только могу, но и очень этого хочу.

В глазах у парня засветилась радость, и это не ускользнуло от чужака.

— Но, как тебе известно, — продолжил тот, — в этом мире ничего не делается даром.

— Само собой! — ответил парень.

— Но не бойся, я не потребую от тебя большой платы.

— И все же?

— Дай подумать, — незнакомец почесал себе ухо. — Что ты скажешь, к примеру, если я попрошу больше никогда не пить светлого пива?

— Ну нет! — воскликнул токарь. — На это я никогда не соглашусь. Я берлинец, и жить без светлого пива не могу… Попроси что-нибудь другое. Или оставь свой секрет при себе.

— Ну, хорошо, хорошо… Оставим пиво в покое. В таком случае обещай мне, что всю оставшуюся жизнь будешь играть в кегли не реже трех раз в неделю.

— Вот это — другое дело! — обрадовался парень. — Такое обещание я дать готов!.. Кто же откажется получать удовольствие каждые два-три дня?

С этими словами Готтлиб по-приятельски хлопнул неизвестного по ладони, и в момент прикосновения почувствовал, как в жилах вскипела кровь, и необычайная веселость охватила его. От радости парень даже запрыгал на месте.

— Вот теперь ты мне нравишься, — сказал высокий и худой человек. — Давай закрепим наш уговор. Итак, я даю тебе способность сбивать девять кеглей одним шаром, что тебе гарантирует победу над всеми игроками в Германии и даже Франции, а взамен ты обязуешься играть в кегли три раза в неделю. Договорились?

— Договорились! — согласился Готтлиб.

— Но если не сдержишь слова, — угрожающе произнес чужак, — то берегись!..

— Сдержу! Могу поклясться чем угодно! — воскликнул токарь.

— Клянись вечным спасением.

— Клянусь! — сказал Готтлиб и протянул руку.

— Э, нет! Так дело не делается. Тебе, я думаю, известна латинская поговорка: «Сказанное улетает, написанное остается». Так что давай заключим письменный договор.

Сунув руку в карман, тощий человек достал лист бумаги, перо и чернильницу. Составив контракт, он протянул его Готтлибу.

Тот прочитал и, поскольку на бумаге было записано только то, о чем они договорились, поставил свою подпись.

Незнакомец взглянул на нижний край листа, и, сложив бумагу вчетверо, спрятал ее за пазухой. И тут он разразился тем самым смехом, от которого Готтлибу и раньше делалось не по себе, а на этот раз даже мурашки побежали по его спине.

— Теперь, — заявил чужак, — все в порядке. Отныне ты самый лучший игрок в кегли. Но помни, что играть ты обязан три раза в неделю. Если же пропустишь хоть один раз — тебе несдобровать. Ты поклялся своим вечным спасением, и теперь находишься в моей власти. Полагаю, тебе не надо объяснять, что я Сатана… Тем не менее, — добавил Дух Зла, как бы подталкиваемый высшей силой, — я должен тебе сообщить, что наш договор будет считаться расторгнутым, если ты встретишь игрока, лучшего, чем ты… Но, — добавил он смеясь, — на этот счет я спокоен! Такого ты не найдешь никогда!

Сказав это, Сатана исчез так же внезапно, как и появился.

Пораженный Готтлиб стоял в своем саду один.

Теперь он знал, с каким игроком имел дело.

Однако, ощущение беспокойства вскоре исчезло из тщеславного сердца нашего героя. Мысль о ценном приобретении вытеснила из него все прочие чувства.

— Ну, теперь они пооткрывают рты от изумления, — радостно воскликнул он, — когда я стану сбивать девять кеглей за раз! Все взбесятся от зависти! И никто не посмеет даже пикнуть!.. Девять штук — одним махом! Это не шутка! Меня назовут кегельным королем! Чтобы полюбоваться моей игрой, народ будет съезжаться отовсюду! Меня станут приглашать во все кегельбаны! В мою честь будут даваться обеды!.. И как, в сущности, мало стоило мне приобретение такого дара! Что я ему обещал? Играть три раза в неделю — и все! А мое превосходство кончится только тогда, когда я встречу игрока сильнее меня, то есть оно не прекратится никогда! Я самый лучший игрок в мире, так как кеглей всего девять штук и больше, чем девять сбить одним ударом невозможно!.. Ура!.. Я самый счастливый человек на земле!..

Вдруг лицо Готтлиба помрачнело. Сомнение охватило парня: а вдруг этот тощий надул его?

Он быстро поставил сбитые кегли, отбежал на нужное расстояние и дрожащей рукой пустил шар.

Девять кеглей рухнули, как одна!

— Ровно девять! — воскликнул Готтлиб.

Он снова расставил кегли и снова одним шаром сбил все девять.

Так он играл до ночи, испытывая неописуемую радость всякий раз, когда видел, как все девять кеглей падают, будто подкошенные. И если бы ночь была лунной, он играл бы до утра.

Наконец стало так темно, что уже в четырех шагах ничего не было видно. Игру пришлось прекратить. Готтлиб успокаивал себя рассуждениями о необходимости отдыха.

Однако, невзирая ни на какие доводы, он часа три проворочался в постели, прежде чем уснул. Но сны его были странными и беспокойными. Готтлиб вскакивал каждые десять минут, радуясь, что увиденное было лишь сновидением. Как вы понимаете, дорогие дети, главным действующим лицом в его сновидениях был тот высокий и тощий человек.

Проснувшись на заре, Готтлиб почувствовал себя совершенно разбитым и решил отдохнуть за игрой. Он встал, надел воскресный костюм, пошел к хозяину и, сказавшись больным, попросил суточный отдых, пообещав отработать в ближайшее время.

Тот поморщился, но просьбу удовлетворил, не желая ссориться с хорошим работником.

Получив отпуск, Готтлиб пустился бродить по городу, не обращая внимания ни на прохожих, ни на дома, а думая лишь об одном: о своем новом таланте, позволяющем ему сбивать одним шаром девять кеглей!

Так добрел он до площади развлечений.

Она еще была пуста.

Парень взглянул на часы. Стрелки показывали девять часов утра. Народ же начинал собираться лишь после обеда.

Готтлиб сел у дверей пивной и, попросив принести кружку того самого светлого пива, отказаться от которого он не захотел, предался размышлениям.

Но все его мысли сводились к следующим словам: «Девять кеглей за раз!»

Он выпил одну кружку, затем вторую, а потом и третью. Из-за вчерашней усталости и бессонной ночи он уснул, бормоча: «Девять кеглей за раз!»

Проснулся он в два часа дня, когда площадь начала заполняться народом, а игроки стали устанавливать кегли. Именно стук деревянных фигур и разбудил его!

В два прыжка он оказался на площадке кегельбана и весело крикнул:

— Привет, друзья! С кем сразимся?

Некоторые игроки были на площади накануне, и хорошо помнили, как Готтлиб с треском проиграл неизвестному, а потому стали подшучивать над ним, заранее радуясь собственному выигрышу.

Но они просчитались.

Чудо, показанное вчера незнакомцем, сегодня повторил Готтлиб. Одним шаром он сбивал все девять кеглей, и не прошло и получаса, как в его кармане скопилось немалое количество выигранных талеров!

Токарь играл даже лучше того тощего человека, иногда оставлявшего две-три кегли.

Игроки стали шептаться и, видя, как он продолжал сбивать по девяти фигур за раз, самый задиристый из них свалил ногой кегли и заявил, что Готтлиб играет нечисто.

В ответ наш герой лишь рассмеялся и добавил, что накануне, когда он сказал то же самое чужаку, его подняли на смех, а затем объяснил, что, присмотревшись к игре того человека, он понял, в чем состоял секрет и весь вчерашний вечер тренировался.

Это объяснение многим показалось убедительным, и они набросились на задиру. Но Готтлиб продолжал сбивать девять кеглей одним махом и нахально загребать деньги.

Тот, кто назвал токаря нечестным игроком, снова накинулся на него. И на этот раз товарищи его поддержали. Так что, вместо всеобщего восхищения, своей чересчур хорошей игрой токарь вызвал лишь раздражение. Наименее злые из его соперников стали обзывать его мошенником, применяющим только ему известный прием. Другие шли дальше, утверждая, что Готтлиб продался дьяволу и что теперь, даже если бы он и захотел сбить меньше девяти кеглей, это ему все равно бы не удалось!.. И все сошлись на том, что ни за что на свете не следует играть с человеком, заранее уверенным в выигрыше.

Игра остановилась. Но, поскольку Готтлиб продолжал высмеивать товарищей, называя их трусами, то вскоре от перебранки перешли к потасовке. Кончилось тем, что разгонявшая драчунов стража доставила нашего героя домой едва живого.

Однако, несмотря на побои, на следующий день Готтлиб снова явился на площадь. Ему необходимо было держать данное слово. Увы! — во второй раз произошло то же, что и в первый, а в третий — то же, что и во второй. Разве что ссора была более злая, а последствия ее столь печальными, что Готтлиб решил на эту площадь больше не ходить.

Пришлось ему отправиться на другой край Берлина, где его еще не знали. Но и там все повторилось. Уже на второй день кегельный король был изгнан.

Готтлиб отправился на поиски нового места, благо кегельбанов в Берлине имелось немало. Но дурная слава о нем распространялась так быстро, что повсюду, где он появлялся, его встречали бранью и угрозами расправиться силой.

А как вы помните, наш герой поклялся Сатане играть в кегли не меньше трех раз в неделю. И теперь, не имея возможности играть в Берлине, он вынужден был искать партнеров в других городах.

К этому времени уже ничто не удерживало Готтлиба в столице Пруссии. Прежний хозяин прогнал его за уклонение от работы. Новый уволил за то же самое ровно через две недели. Третий — через два дня. А когда его невероятная удачливость в игре стала известна всем владельцам мастерских, уже никто не хотел нанимать Готтлиба, обвиняя его в связи с дьяволом.

Парень побросал пожитки в чемодан, взвалил его на спину и, полный надежд, зашагал прочь из Берлина.

Готтлиб едва не попадает в лапы дьявола

В другое время подобное путешествие показалось бы Готтлибу весьма приятным. Как всякий мечтательный немец, он не забыл бы полюбоваться природой увиденных им новых пейзажей. Увы! — в том состоянии духа, в каком он теперь находился, все эти красоты не вызывали у него никакого интереса. Думая лишь о проклятых кеглях, он едва взглянул на горы и долины и не задержался даже в тени густого леса, чьи зеленые заросли переливались на солнце самыми разнообразными оттенками.

Другой на его месте непременно остановился бы послушать лепет листвы, журчание ручья и пение птиц. Но Готтлиб не находил в этом ровно ничего, а в голове его стоял сплошной грохот падающих кеглей.

Когда же в туманной дали он замечал город или село, он не обращал внимания на красоту местности и не думал, найдет ли он здесь работу, но лишь спрашивал себя:

— Удастся ли мне здесь сыграть в кегли?

Так что путешествие не принесло Готтлибу ни удовольствия, ни знаний. Обманутый в надеждах на счастье, он постоянно был озабочен и хмур. Вместо почестей и уважения, вместо славы, которая, как он когда-то мечтал, должна была сопутствовать ему, юноша встречал лишь зависть и брань.

Удержаться на одном месте более недели ему не удавалось. Хорошо еще, если выпадала удача убраться подобру-поздорову.

Постепенно из-за оскорблений и стычек в повадках Готтлиба появилось что-то подозрительное, и его стали принимать за бродягу, а полиция установила за ним слежку.

Но не утрата доброго имени беспокоила юношу. Единственное, чего он боялся — это не суметь отыграть положенные три партии в неделю. Каждый раз при мысли об этом он вздрагивал всем телом.

Попав в какой-либо город или поселок, Готтлиб бежал, как одержимый, туда, где местные жители играли в кегли.

Видя его блуждающий взгляд и перепуганное лицо, прохожие принимали парня за преступника, мучимого угрызениями совести, а уж никак не за отменного токаря, ни даже за отличного игрока в кегли, способного сбить девять фигур одним шаром!

Наступило время, когда Готтлиб стал проклинать свой необычайный дар. Особенно, когда не находилось возможности поиграть в кегли.

Он доходил до того, что умолял первого встречного — а то и просто ребенка! — сыграть с ним. Так велик был страх попасть в лапы дьявола…

Прошло полгода.

Однажды Готтлиб забрел в один городок на границе с Силезией.

Был уже четверг, а ему пока что удалось сыграть всего пару раз. И он страшно обрадовался, когда, подойдя к трактиру, услышал стук шаров и кеглей.

Готтлиб бросил свой дорожный чемодан на лавку и поспешил к игрокам, рассчитывая, что ему и на этот раз удастся ускользнуть от когтей Сатаны.

Но, вопреки ожиданиям, этот день принес ему только беды.

Готтлиб приступил к игре, не испытывая, впрочем, никакого удовольствия, поскольку играл по необходимости.

Когда в первые три захода он сбил девять кеглей одним шаром, никто из противников на это особого внимания не обратил; но, увидев, что и дальше он играет так же удачно, все стали выражать недовольство. Вскоре в адрес Готтлиба полетели оскорбления. Затем от оскорблений соперники перешли к кулакам. Кулаков оказалось недостаточно, и в ход пошли стулья. В пылу драки наш герой схватил бутылку и ударил ею по голове одного молодого ткача. Бутылка разбилась, а парень рухнул наземь, обливаясь кровью.

Наступила мертвая тишина. Всех ужасом уставились на жертву. А Готтлиб, опасаясь возможных последствий, воспользовался всеобщим замешательством, подхватил вещички и бросился к дверям. Но на пороге неожиданно наткнулся на привлеченных шумом жандармов, которые и схватили его. Парень заявил было, что виновен не он, но все показали на него, как на зачинщика и пособника дьявола или, уж по меньшей мере, как на бродягу и злодея.

Оборванного, окровавленного и умирающего от усталости, его отвели к бургомистру.

Не имея времени выслушивать стороны, бургомистр для начала ограничился задержанием Готтлиба до новых распоряжений.

Так наш несчастный токарь, молодой человек, стремившийся во всем быть первым, очутился за решеткой в мрачной тюрьме, в ожидании каторги, а может быть, и эшафота.

Но не боязнь каторги или эшафота занимала его мысли, а страх, вызванный тем, что теперь он совершенно лишен возможности играть в кегли и, следовательно, рискует попасть в лапы дьявола, с которым подписал договор.

Чувствуя себя пропавшим как в этом, так и в том мирах, Готтлиб в отчаянии упал на солому, брошенную на пол его камеры.

Готтлиб встречает угольщика и что из этого получается

Оказавшись в тюрьме, Готтлиб быстро понял, в какое положение он попал. Первым его желанием было разбить себе голову о решетку. Но он сообразил, что смерть не только не положит его мукам конец, но лишь приблизит тот ужасный миг, когда проданная Сатане душа попадет в его когти. Страдания, испытываемые в этом мире — как бы жестоки они не были! — ничто в сравнении с теми, что приходится терпеть в мире ином.

Эта спасительная мысль вернула Готтлиба к Богу, к первоисточнику Добра и Милосердия.

Раздавленный телесными и душевными страданиями, отчаянием и страхом, он смиренно встал на колени и начал молиться. Парень покаялся в грехе, признав, что тщеславие было его причиной. Он чистосердечно попросил у Господа прощения и, проливая горькие слезы, умолял помочь ему. Готтлиб поклялся стать другим человеком и употребить все силы своей души, чтобы заслужить милость Всевышнего. Чистосердечная молитва возрождает душу молящегося. В этом посчастливилось убедиться и Готтлибу. Он успокоился и почувствовал, как в душе его зародилась надежда. И в тот же день, как если бы молитва юноши уже дошла до Господа, двери тюрьмы открылись и двое жандармов снова отвели его к бургомистру.

— Молодой человек, — заявил тот, — благодарите Бога, что событие, приведшее вас в тюрьму, получило счастливое завершение. Еще немного, и ваш удар оказался бы смертельным, но, к счастью, этого не произошло и ткач не только поправился, но даже просит меня простить вас… Итак, поскольку, помимо всего прочего, у меня сегодня именины, я поступлю более снисходительно, чем вы заслуживаете… Я возвращаю вам паспорт и даю эти четыре талера… Ступайте себе с Богом… А еще я посоветовал бы вам бросить игру, особенно в кегли.

Готтлиб от всего сердца поблагодарил бургомистра за совет и деньги и, раздираемый противоречивыми чувствами, покинул город, повторяя в душе своей клятву никогда больше не играть.

Следующий день был субботой.

Итак, заканчивалась неделя, в течение которой токарь ни разу не сыграл в кегли. А вы, дорогие дети, помните, что он обещал сатане играть не реже трех дней из семи.

Всякий раз, когда Готтлиб вспоминал об этом обещании, сердце его сжималось, а из груди вырывался тяжкий стон.

— О Боже! — шептал он время от времени. — Только Ты можешь меня спасти… Но если даже я недостоин Твоего сострадания, я не стану роптать…

Произнося эти слова, юноша каждый раз испытывал душевное облегчение, будто тяжкий груз спадал с его груди.

Поручив себя Господу, Готтлиб бодро зашагал по дороге и к концу дня подошел к небольшой деревеньке, красиво расположившейся на берегу реки, вблизи вековой дубравы.

Присев у обочины, Готтлиб съел ломоть хлеба, выпил кружку воды и стал молиться.

Едва прозвучало последнее слово, послышался треск раздвигаемых веток. Юноша обернулся и увидел старого угольщика, с головы до ног запорошенного сажей.

Угольщик внимательно посмотрел на него.

— Эй, парень! — спросил он. — Что это ты такой грустный, будто тебе нож приставили к горлу?

— Хуже того… — ответил Готтлиб.

— Хуже не бывает.

— К сожалению, это так, — продолжал токарь, — поскольку мне грозит не только смерть, но еще и вечное проклятие.

— На этот счет, парень, могу тебе сказать только одно: все зависит от тебя! Покуда человек жив, его спасение в его руках!..

Готтлиб грустно покачал головой и тяжело вздохнул.

— Коли так, расскажи, что с тобой стряслось. Может, я дам тебе хороший совет…

Поначалу Готтлиб засомневался, но, видя доброжелательность угольщика, выложил ему все, как на духу. Окончив свою грустную повесть, он добавил:

— Как видишь, я целиком во власти Сатаны, так как наш контракт будет расторгнут только тогда, когда я встречу игрока лучшего, чем я… Но это невозможно, поскольку одним ударом я сбиваю все девять кеглей… Даже сам Господь Бог не сыграл бы лучше!..

— Впрочем, — добавил Готтлиб, подняв глаза к небу, — ждать мне осталось недолго. Вот уже кончается суббота, а я еще не прикасался к шару и не сбил ни единой кегли… И завтра в полночь произойдет то, что и должно произойти… Но что бы ни случилось, от своей клятвы бросить играть я не отступлюсь!

— Ни за что на свете?

— Ни за что. Я больше никогда не буду играть. Ни в кегли, ни во что другое!

— Мой юный друг, — сказал угольщик, — твои дела — что и говорить! — плохи… Однако не следует отчаиваться. Нередко оказывается так, что чем больше опасность, тем ближе спасение. Доверься Всемогущему, перед силой которого могущество Сатаны — всего лишь мыльный пузырь.

— Я знаю! Знаю! — проговорил Готтлиб. — Но Сатана хитер.

— Ну уж не так, как кажется! — засмеялся угольщик, и на его черном лице сверкнули белые, как сахар, зубы. — Тебе известно, чем кончилась его последняя история?

— Нет, — печально ответил токарь.

— Ну так слушай!

«Одному арабскому шейху Сатана оказал, не помню какую, услугу, и когда тот спросил, чем он ему обязан, дьявол сказал:

— Отдай мне урожай этого года и будущего.

— Что ты хочешь получить? — задал вопрос шейх. — Вершки или корешки?

— Разумеется, вершки! — воскликнул Сатана.

Шейх посадил картошку, морковь и репу. Собрав осенью урожай, он отдал дьяволу ботву, а себе взял все остальное.

— Ладно, ладно, — сказал Сатана. — На этот раз ты меня перехитрил. Но со второго урожая ты отдашь мне корешки.

Шейх посеял рожь, рис и кукурузу. Собрав урожай, взял себе зерно, а корни отдал дьяволу!»

— Все это хорошо, — грустно возразил Готтлиб. — Но в моем контракте с Сатаной не говорится ни о вершках, ни о корешках…

— Ну ничего, — подбодрил его угольщик, — не унывай! Иди в деревню, найди там постоялый двор и выспись хорошенько. А утром отправляйся дальше в путь, полагаясь на Всевышнего. Пройди три деревни и остановись в четвертой. В трактире «Меч Архангела» найдешь меня. Ну, до встречи!

И, еще раз призвав Готтлиба не отступать от своих добрых намерений, угольщик исчез в кустарнике, из которого перед тем появился.

Юноша в точности исполнил его указания и после удивительно спокойной ночи отправился на поиски указанной деревни.

Но уже во второй деревне — а вы, дорогие дети, помните, что остановиться Готтлиб должен был только в четвертой — услышал стук кеглей и тут же, всего в нескольких шагах, заметил корчму, а рядом с ней сад.

Стук падающих кеглей доносился оттуда.

На игровой площадке находился всего один человек. От скуки он упражнялся в игре в кегли.

Завидев приближающегося Готтлиба, он вышел к нему и пригласил сыграть.

Готтлиб сделал было шаг навстречу, но, вспомнив данное Богу и старику-угольщику обещание, категорически отказался, а когда незнакомец принялся уговаривать его, воскликнул:

— Господи! Дай мне силы устоять перед соблазном!

Едва он это сказал, как дом, сад, кегельбан и игрок исчезли!

Но Готтлиб успел заметить, как человек этот погрозил ему кулаком. И парень понял, что это был сам Сатана.

Он перекрестился и со всех ног пустился прочь от этого места.

Нигде не останавливаясь, он долетел до третьей деревни. Здесь, все еще трепеща от ужаса, Готтлиб остановился, выпил в трактире кружку пива и отправился дальше.

Через час он прибыл в четвертую деревню.

Парень спросил, какой из постоялых дворов самый лучший и, услышав, что это «Меч Архангела», понял, что старый угольщик его не обманул.

А тот уже стоял на пороге.

— Ты сдержал слово, мой мальчик, — сказал старый угольщик. — Тебе удалось устоять перед искушением, и я надеюсь, что так будет и впредь. Правда, еще миг — и ты погиб бы, но, к счастью, сумел воспользоваться щитом, о который разбиваются даже самые острые стрелы и копья…

А теперь следуй за мной.

К великому удивлению Готтлиба, угольщик привел его в сад и приказал гарсону поставить кегли.

Готтлиб пришел в ужас.

— Сыграем? — предложил старец. — Покажи-ка мне, на что ты способен!.. Не волнуйся! На этот раз я освобождаю тебя от клятвы… Вот шар. Ты — первый.

И тут, взглянув на площадку, юноша воскликнул:

— Что это такое? Как? Пятнадцать кеглей?

— Вот именно, мой мальчик! — ответил угольщик. — Пятнадцать. Мы уже не в Пруссии, где играют девятью кеглями, а в Силезии! Теперь ты понимаешь? Заключая с тобой контракт, Сатана оказался глуп так же, как и в истории с шейхом!.. Так что смелее!

Дрожащей рукой Готтлиб взял шар и, как было договорено с сатаной, одним ударом сбил девять кеглей.

Но шесть фигур остались стоять!

Теперь пустил шар угольщик.

Пятнадцать кеглей упали, как одна!

— Все пятнадцать! — крикнул пораженный чудом юноша, и слезы радости и признательности брызнули из его глаз, устремленных на избавителя.

Ноги Готтлиба подкосились, и он упал в обморок.

Когда Готтлиб пришел в себя, то увидел, что лежит он на шелковистой траве на вершине удивительно красивого холма, а его дорожный чемодан находится под головой.

Юноша огляделся.

— Не сон ли все это, Господи? — удивленно воскликнул он. — А может, я все еще во власти Духа Зла?

Но тут подул ветер, и к ногам Готтлиба подкатился свернутый в трубку лист бумаги.

Он поднял его и взглянул.

Крик радости вырвался из его груди.

Это был контракт, заключенный с тем незнакомцем!

На росписи Готтлиба стоял жирный крест. Договор был аннулирован.

Рыдая от счастья, юноша встал на колени и стал благодарить Бога, пославшего ему избавление.

— Спасибо и тебе, старый угольщик! — добавил он. — Тысячу раз спасибо за помощь!.. Чем еще могу я доказать тебе свою признательность?

Из леса послышался громовой голос:

— Держи слово! Никогда больше не играй!

С тех пор Готтлиб не только никогда не играл, но даже и не пытался блеснуть своими нарядами или особой ловкостью. Напротив, он все больше стремился быть скромным и добрым.

Он сохранил свое мастерство токаря и снова стал желанным работником для владельцев мастерских, которые наперебой приглашали его к себе.

Все, кому Готтлиб рассказывал историю своего сговора с Сатаной и чудесного избавления, единодушно сходились на том, что старый угольщик был ни кто иной, как сам святой Петр, который, помогая другим, старается стереть из памяти людей воспоминание о том, как в бытность человеком и учеником Иисуса Христа, по слабости своей, трижды предал Его.

Пьер и гусыня

Жил-был молодой крестьянин по имени Пьер. Его мать с отцом умерли, и остался он круглым сиротой. Однако, хотя Пьер очень скорбел по тем, кто дал ему жизнь, своей независимостью он страшно гордился. Но больше всего ему было по душе, что никто не мог приказать: «Делай то, не делай этого». И он беззаботно бродил по полям, прислушиваясь только к голосу собственной лени. А к лени Пьер был особенно склонен! Впрочем, если он позволял себе этот недостаток — один из самых серьезных, дорогие дети! — то для этого у него имелись все возможности. Родители его были людьми бережливыми и оставили сыну отлично налаженное хозяйство и великое множество всевозможной животины, не считая кур, уток и гусей; амбары Пьера ломились от зерна, а вокруг фермы стояли стога сена, каждый высотой с хорошую гору.

Но мэтр Пьер, как стали величать героя после смерти родителей, не задумывался над тем, что все эти богатства исчезнут, если не трудиться и не пополнять их, и вел жизнь беспечную, нисколько не думая о будущем. Самым большим удовольствием, превратившимся в основное занятие Пьера, было спать с восьми вечера до девяти утра, а затем, с девяти утра до восьми вечера, дремать на травке.

Само собой разумеется, он не забывал просыпаться четыре раза в день: в десять часов, в полдень, в три часа и в пять, то есть тогда, когда надо было садиться за стол.

Как видите, ничего особенного сказать о Пьере нельзя. И все же, вот что получилось из бездумного существования парня, и как он за это поплатился.

Однажды, когда верный привычке мэтр Пьер нежился на солнышке и изо всех сил старался ни о чем не думать, к нему подошла старая гусыня. Она покивала головой на длинной шее и громким, внятным голосом спросила:

— Как себя чувствуете, мэтр Пьер?

Тот обернулся и широко открыл глаза, так как, скажем откровенно, крайне удивился тому, что его гусыня вдруг заговорила по-человечьи.

Однако он не испугался и, как ни в чем не бывало, ответил:

— Благодарю вас, госпожа гусыня. Вполне хорошо.

И — не спросив, как того требует вежливость: «А вы?» — закрыл глаза и отвернулся.

Помолчав немного и видя, что ее собеседник начинает похрапывать, птица продолжила:

— Не спите, мэтр Пьер. Я должна вам сообщить нечто весьма важное.

— О-хо-хо, — вздохнул Пьер, — только, прошу вас, покороче. Мне страшно хочется спать.

— Мэтр Пьер, вы, должно быть, знаете, что я гусыня.

— Черт возьми! — воскликнул тот. — Я прекрасно вижу, что вы гусыня! Если это — самое интересное из всего, что вы собираетесь довести до моего сведения, то не стоило меня отрывать от моего первого сна!

— Погодите, мэтр Пьер! Я не только гусыня. Я еще и фея.

— О-хо-хо… — произнес Пьер, знавший о феях лишь из сказок, что когда-то ему рассказывала мать, качая на руках перед сном.

— Да! Фея! — повторила гусыня. — Тот, кто расколет снесенное мной яйцо, может загадывать любое желание, и оно исполнится! Но для одного человека я могу снести не больше пятнадцати яиц. Как раз столько сейчас в моем гнезде. Вам повезло, мэтр Пьер: вы можете уже теперь загадывать желания!

Не успела гусыня договорить, как Пьер уже стоял на ногах. От лени не осталось и следа! Он побежал к гнезду, пересчитал яйца и убедился, что птица не обманула.

— Ну как? — спросила та. — Все верно?

— Да… пока что все без обмана, — ответил парень. Однако в том, что вы снесли пятнадцать яиц, нет ничего удивительного. Вот если бы они действительно обладали свойствами, о которых вы говорите!..

— Ну так попробуйте! — воскликнула гусыня.

Пьер схватил яйцо и уже собирался бросить его наземь, как птица остановила его:

— Не спешите. Сначала загадайте желание, чтобы не переводить яйца впустую.

— Хорошо… Но что же пожелать? — задумался парень.

— Мэтр Пьер, последуйте моему совету, — сказала гусыня, пожелайте стать птицей. Ей-богу, это приятно!

— В самом деле! — согласился тот. — Сколько раз, наблюдая за летящими высоко в небе журавлями, гусями и ласточками, я говорил себе: «Вот бы стать птицей!» Итак, я хочу превратиться в птицу!

Сказав это, он бросил яйцо перед собой. Тут же сабо Пьера отлетели в сторону, шляпа, повисев некоторое время над его головой, исчезла, а сам он от неожиданности повалился на спину.

Вскочив на ноги, он посмотрелся в ручей и увидел отражение огромного журавля.

Увы! — в новом образе наш герой почувствовал себя неловко. На своих новых, тонких и длинных, ногах он боялся даже сделать шаг. И только отчаянно хлопал крыльями, чтобы удержать равновесие. Длинный клюв его стучал, и из него вылетали только крики ужаса.

— Боже мой! Боже мой! — кричал сохранивший способность разговаривать Пьер. — Я этого не перенесу. Мне больше не хочется быть птицей! Я желаю снова стать Пьером!

Через минуту парень снова стал тем, кем был. Осмотревшись, он увидел свои деревянные башмаки в десяти шагах, а шляпу и того дальше! Надев их, Пьер прокашлялся и, будто мельничными крыльями, покрутил руками, чтобы убедиться, что в самом деле превратился в самого себя. Затем, проделав все эти действия, отличающие человека от животных, успокоился.

— Уф! — вздохнул он. — Ну и в западню я попал!

— Вы ошибаетесь, мэтр Пьер, — отвечала гусыня. — Никакой западни не было. Просто вы так спешили, что не сказали, чего именно вам хотелось. Добрый дух, исполнявший ваше пожелание, слышал, как вы говорили о журавлях, и решил, что вашей мечтой было стать этой птицей, и все сделал, чтобы вам угодить.

— Я не только не хочу быть журавлем, но вообще не желаю быть птицей! О-ля-ля!.. У меня и сейчас болят кости. Нет уж!.. Если кем и становиться, то важным человеком. Например, солдатом, а лучше — офицером!.. Как те, что неделю назад стояли у нас в деревне.

И, взяв второе яйцо, Пьер со всего маху хватил им о камень.

Яйцо разлетелось вдребезги. И в то же мгновенье раздался оглушительный грохот, будто разом выстрелила целая батарея гаубиц. Впрочем, так оно и оказалось.

Артиллерийская канонада становилась все громче. Облаченный в мундир офицера, Пьер очутился в самом пекле сражения. Уточним, он оказался офицером армии, пытавшейся штурмом взять какой-то город. По полю скакали ядра, свистели пули, у самых ног землю вздымали пушечные гранаты. Приходилось прыгать то вправо, то влево, то вперед, то назад — в зависимости от того, с какой стороны угрожали разрывы снарядов, летевших из города.

Мундир на Пьере был доблестный, на боку его висела великолепная шпага, ужасно мешавшая движениям. Грудь его украшали награды за отвагу, но мужество его — увы! — мундиру не соответствовало.

— Ах! — кричал он. — Никогда не думал, что у военных такая кошмарная жизнь… Как бы я хотел оказаться в другом месте!

Едва Пьер изрек это пожелание, как ядро вдребезги разнесло верхнюю часть его каски, а сам он грохнулся навзничь.

Решив, что его убило, наш герой лежал, не шевелясь. Потом, не слыша более грохота боя, сперва приоткрыл один глаз, за ним другой, потом осторожно приподнял голову и огляделся. Оказалось, что лежит он на соломе посреди двора собственной фермы, а старая гусыня, гогоча, ходит вокруг и с удивлением смотрит на хозяина.

Пьер сел, вытер лоб и облизал губы, пересохшие от пороховой гари, дыма и — главное — от страха.

И тут в соседском саду он заметил яблоню, увешанную плодами.

— Вот бы оказаться сейчас на ее верхушке со шляпой, полной яблок! — вымолвил Пьер и, не спрашивая у гусыни совета, взял яйцо и разбил его.

В то же мгновение он взлетел на самую высокую ветку дерева, держа в руках шляпу, доверху наполненную яблоками.

Но бедняге не удалось воспользоваться добычей, так как внезапно появившийся хозяин сада схватил дубину и огрел ею по спине незадачливого грабителя, тут же пожелавшего, чтобы добрый волшебник возвратил его домой… И стало так.

— Что это вы чешете себе спину и дергаете плечами? — полюбопытствовала гусыня.

Но вместо ответа Пьер сказал:

— Пойдемте. Мне надо с вами поговорить.

Они вошли в дом, где и предались серьезным размышлениям о том, что же делать дальше…

— Придумал! — воскликнул наконец Пьер.

— Что? — спросила птица.

— Я попрошу, — сказал Пьер, беря очередное яйцо — попрошу денег! Много денег!.. Думаю, на этот раз мы не промахнемся.

Едва прозвучало последнее слово, как яйцо было разбито, а крышка ларя, куда он обычно ссыпал зерно, поднялась и под ней заблестели экю.

Пьер подбежал к ларю, откинул крышку и с радостными криками принялся считать свалившееся на него богатство.

Гусыня взобралась на стул и, вытянув шею, занялась тем же.

Так они провели весь день.

Когда наступил вечер, Пьер нашел огромный замок и навесил его на дверь, боясь воров, чего раньше с ним никогда не случалось.

В полночь он лег спать, а гусыня, как заправский банковский сторож, принялась ходить взад и вперед перед ларем. Но уснуть ему никак не удавалось. Мысль, что в дом в поисках сокровищ могут проникнуть злоумышленники, которым ничего не стоит придушить гусыню, а то и самого Пьера, не давала бедняге покоя. Он ворочался с боку на бок, мысленно рисуя перед собой самые ужасные сцены, переворачивал подушку, чтобы положить голову на ее прохладную сторону, но все было тщетно. Через пару часов, видя, что сон не приходит, Пьер подошел к окну и уставился на звезды. В этом положении его и застала утренняя заря.

Как вы заметили, дорогие дети, чрезмерным умом наш герой не отличался. Но даже он сообразил, что пожелание стать птицей или офицером и даже фантазия есть чужие яблоки были довольно неразумным способом использования появившихся у него чудесных возможностей. Потому-то последнее желание показалось Пьеру менее глупым, чем предыдущие. Однако, едва оно исполнилось, как на него свалились заботы об охране обретенного богатства. Вот почему он сказал подошедшей к окну гусыне:

— Должен признаться, госпожа гусыня, все, что мы… или, точнее, я сделал до сих пор, совершенно бездарно. Не знаете ли вы другого способа стать богатым, то есть сделать так, чтобы кто-то другой стерег казну, а я бы только из нее брал то горсть золота, то пригоршню серебра.

Птица насмешливо взглянула на своего хозяина и спросила:

— А почему бы вам не сделаться королем? Короли только тем и занимаются, что тратят деньги, за которые отвечает министр финансов и которые стерегут солдаты.

— Ах ты, черт! Как это я сразу не сообразил? — сам себе удивился Пьер. — Я сейчас же стану королем! Сейчас же!

Схватив очередное яйцо, как по волшебству оказавшееся под рукой, он бросил его к порогу.

Превращение свершилось в мгновение ока! С жестким гофрированным воротником на шее, с тяжелой короной на голове и в мантии с длинным-предлинным хвостом Пьер стоял посреди огромного зала в центре толпы придворных, склонившихся в глубоком поклоне.

Не зная, что сказать в ответ на подобное приветствие, он оглядел всех и спросил: «А в котором часу, господа, дадут есть?»

— В девять часов утра, Ваше Величество! — услышал он в ответ.

Как мы уже говорили, обычно наш герой просыпался в восемь часов, а потому сейчас был страшно голоден и, не удержавшись, спросил о чашечке кофе с кусочком сыра.

Тут же ему ответили, что кофе он уже выпил, а что касается сыра, то подобная пища слишком груба для высокородного государя.

В это самое время Пьер заметил среди придворных старую гусыню, присевшую в книксене.

— Как вам здесь нравится, сир? — спросила она довольно ехидным тоном, который все чаще звучал в ее голосе.

— Вот что я вам скажу, госпожа гусыня, — ответил он, — если быть королем означает исполнять чужую волю, а не свою, а также не есть, когда голоден и обедать с этим испанским воротником на шее, из-за чего невозможно поднести ложку или вилку ко рту, то я готов отречься хоть сейчас! Но… на улице светит солнце, и я, пожалуй, спущусь в сад и поваляюсь на травке…

Едва король произнес эти слова, как к нему подскочил перепуганный человек и сказал:

— Сир, не делайте этого! Это опасно!

Изумленный Пьер спросил:

— Что опасного в том, что я хочу полежать на лугу?

— Дело в том, что я только что раскрыл страшный заговор против Вашего Величества.

— Вы?

— Да. Я.

— Вы кто? Министр по делам полиции?

— Ваше Величество изволит шутить?.. Вы должны меня хорошо помнить, сир… Вчера вы назначили на эту должность именно меня.

— Ах ты, черт! — воскликнул Пьер и поскреб затылок. — Так вы говорите, меня собираются того… убить?

— Сир, тридцать заговорщиков сегодня ночью поклялись страшной клятвой, что если вы избежите пули, то от клинка вам не спастись! Но ежели избежите кинжала, то яда — никогда!

— Ну что, госпожа гусыня? — обратился Пьер к советчице.

— Только то, что если этот заговор не вымысел префекта полиции, то ваше положение незавидно.

— А почему это должно быть вымыслом префекта? Что за корысть в этом?

— А та, что вы теперь поверите в его необходимость!.. Мне известно немало начальников полиции, продержавшихся на своих постах от восьми до десяти лет благодаря вымышленным заговорам, которые они раскрывали каждую неделю.

— О-хо-хо… — вздохнул наш герой. — Посторонитесь-ка, моя милая.

— В чем дело? — удивилась птица.

— Ну дайте же пройти! Черт вас побери!

— Да куда же вы?

— У меня появилось срочное желание позавтракать ломтем бекона, лежа на траве перед собственным домом… На кухне у меня как раз висит отличный окорок, а под окном имеется отличная лужайка!.. А это значит — да! Да! — это значит, что я просто возвращаюсь к себе на ферму!

— Кстати, сир! — воскликнула гусыня. — Сегодня утром, отправляясь к вам, я прихватила яйцо, так что если до возвращения в деревню у вас появится желание загадать еще что-нибудь, то лучше пораскиньте-ка умом и придумайте что-либо поинтереснее!.. Что же касается фермы, то вместо окорока вас там ожидает голая кость, а это, на мой взгляд, довольно скромный завтрак.

— Говоря по чести, у меня уже нет сил придумывать желания… Ну да ладно… Где оно, это яйцо?

— Под креслом, Ваше Величество.

Одежды на Пьере были страшно накрахмалены, и до яйца он дотянулся с большим трудом.

— Ну что ж, — произнес наш герой, — как мне думается, самым независимым человеком в мире является командующий флотом. Всю свою жизнь он проводит в плаваниях и, скитаясь по дальним морям, никому не подотчетен. К тому же, помнится, адмиральский мундир довольно красив.

Пьер был скор в исполнении принятых решений. Находившееся в его руке яйцо было тут же разбито, и парень превратился в семидесятипятилетнего адмирала с повязкой на глазу, с деревянной ногой, но зато с великолепным костылем из красного дерева под мышкой и с изогнутой тростью в руке, к тому же одетого в роскошный мундир с аксельбантами и богатой золотой и серебряной вышивкой, но с таким жестким воротником и такой тяжелый, что Пьеру, ставшему дряхлым старцем, не удалось бы устоять на ногах, если б не костыль.

— Что за дьявол! — выругался Пьер. — Я просил сделать меня флотоводцем, а не адмиралом в отставке, без глаза и ноги, да еще семидесятипятилетним, готовым отдать Богу душу!

— Позвольте заметить, Ваше Сиятельство, — проскрипела гусыня, — назначать адмиралами юношей не принято, и потому звание это получают только в том возрасте, когда человек уже ни на что не годен… разве что лежать на теплой лежанке.

— Идите вы к черту! — простонал Пьер. — Вы просто дура, моя милая!.. А пока со мной не случилось под этой жалкой оболочкой какого-нибудь несчастья, я желаю стать самим собой!

И наш герой снова оказался дома, за собственным столом, в компании старой гусыни.

Но птица напрасно поспешила устроиться напротив своего хозяина. Она не учла одного очень важного момента: гнева Пьера! Схватив со стола нож, он кинулся на зловредное пернатое, втянувшее его во все эти злоключения. Но гусыня вовсе не была так проста, как казалось, дорогие дети! Она стала бегать по комнате, гогоча громче обычного и упрекая Пьера в черной неблагодарности, напоминая об огромных благодеяниях, которыми она его осыпала и которых хватило бы на двадцать человек, более умных, чем он.

В конце концов ей удалось убедить Пьера, что это он был глупым гусем, а не она, существо доброе и разумное… И несчастный малый принялся хлестать себя по щекам, приговаривая:

— Вот тебе, бестолочь! Вот тебе!

— Послушайте, мэтр Пьер, — успокаивая его, сказала гусыня. — А не отправиться ли вам в путешествие? Это очень полезно для саморазвития… Я часто видела вас за чтением книжек о путешественниках… Я не ошибаюсь?

— Нет, нет! — обрадовался Пьер. — Вы совершенно правы! Только такие книги по-настоящему интересны!.. Особенно про Робинзона или Гулливера!..

— Так отчего бы вам не стать героем одной из этих книжек? — подхватила гусыня.

— Ха-ха! Неплохая мысль, госпожа гусыня!.. Вот бы в самом деле стать Робинзоном Крузо и жить на необитаемом острове!.. А? Быть посему!

Он взял очередное яйцо и раздавил его ногой.

К несчастью, Пьер забыл уточнить размер желаемого острова, и потому оказался на простой скале, среди ревущего океана. На голом, просоленном от морской воды камне не росло ни деревца, да что там — даже самый пытливый естествоиспытатель на свете не отыскал бы там ни кустика, ни пучка травы. Свирепый ветер свистел в его ушах, а вокруг с жалобными криками летали чайки да буревестники.

Но сам остров был действительно необитаемым.

Однако, что это было? Всего шесть жалких квадратных футов!.. Только и славы, что суша!

Но долго ли ей еще оставалось существовать? Волны, будто злясь на то, что скала избежала их плена, били по ней с устрашающей настойчивостью, явно поклявшись завладеть ею и увлечь в пучину океана.

— Боже мой! Куда я попал? Вот несчастье-то! — стонал Пьер, дрожа от холода и страха. — Как же мне возвратиться домой? Разве что у меня отрастут плавники и хвост… Но я так боюсь воды, что, даже превратясь в рыбу, не решусь сунуться в море.

Едва он кончил причитать, как послышался хорошо знакомый гогот… Обернувшись, Пьер увидел качавшуюся на волнах гусыню.

— Не все рыбы одинаковы, мэтр Пьер, — философски заметила она.

Нашему герою ничего не оставалось, как согласиться:

— Вы правы, госпожа гусыня… существуют рыбы летающие.

Не сдержавшись, та съязвила:

— Стоило ли читать столько книг о путешествиях, чтобы в нужный момент не уметь воспользоваться полученными знаниями?

— Где яйца? — сердито спросил парень.

— Справа от вас, мэтр Пьер! В расщелине…

— Черт побери! Их осталось не так уж и много!

— Так поберегите их! Оставайтесь здесь!

— Нет уж, дудки! Пусть они вызволят меня с этого треклятого острова!

И Пьер расколол яйцо, пожелав стать летающей рыбой.

Тут же он почувствовал, как руки его стали вытягиваться, превращаясь в длиннейшие прозрачные плавники, ноги срослись и выпрямились, а ступни, заняв, как говорят в балете, первую позицию, стали превосходным хвостом.

Одновременно какая-то неведомая сила столкнула его в воду.

Забыв недавний страх перед бушующей стихией, Пьер поплыл и, надо заметить, дорогие дети, не без удовольствия. Он даже стал находить, что жизнь летающей рыбы не лишена приятности. Но тут наш герой заметил, что из морских глубин всплывает какое-то чудище раз в пятьдесят больше него и, разинув рот, собирается его проглотить.

С таким же проворством, с каким он бросился в море, несчастный Пьер выскочил из воды и замахал плавниками-крыльями, да так хорошо, что мгновенно оказался в нескольких метрах над волнами.

Но не успел он похвалить себя, порхая над опасным морем и остужая перья в пене волн, как резкий крик, долетевший из-под облаков, заставил его вздрогнуть. Пьер посмотрел на небо и увидел белую точку, летевшую в его сторону, быстро увеличиваясь по мере приближения. Это был альбатрос, большой любитель летающих рыб. Клюв его был широко раскрыт, когти выпущены. Наш бедняга почувствовал себя уже наполовину съеденным.

К счастью, страх сковал его. И вместо того, чтобы еще сильнее замахать крыльями, он сложил их. Точнее, они сами сложились… Пьер плюхнулся в море. Как ни скор был враг, но наш герой уже был на несколько футов под водой, тогда как тот лишь подлетал к поверхности моря.

Однако не успел бедняга пустить в дело плавники, как снова увидал чудовище, от которого недавно так ловко ускользнул. Но и на этот раз ему повезло: страшилище рассчитало неудачно, и его зубастая пасть захлопнулась в нескольких сантиметрах от хвоста Пьера.

— Проклятье! — воскликнул он. — Еще пять минут в воде или в воздухе — и я пропал! Скорее! Скорее на сушу! Ах, как мне хотелось бы оказаться у своего дома!

Едва юноша произнес это пожелание, как тут же очутился на дороге, проходившей возле его фермы, у порога которой он и шлепнулся.

Пьер поднялся и ударом ноги открыл дверь. Она с грохотом отлетела, а находившаяся на кухне старая гусыня при виде хозяина так и села от удивления. И было от чего, дорогие дети! Пьер так спешил домой, что не успел до конца превратиться в человека, и потому голова его еще оставалась рыбьей!

После этого приключения Пьер с неделю сидел дома, блаженствуя перед камином или же на лужайке, отдыхая от превращений и путешествий.

Однако мысль снова попытать счастья время от времени возникала в его буйной голове. Парня так и подмывало узнать, будет ли новая попытка удачнее предыдущих. И шепотом, но не трогая гусиных яиц, он высказывал разные пожелания, из которых одно было фантастичнее другого. Как всякий лентяй, он мечтал о вещах самых несбыточных. Но надо заметить, дорогие дети, мысль о работе ни разу не появилась в его планах.

Спать спокойно Пьер уже не мог. Целыми днями он бродил по ферме в компании гусыни. Она так и увивалась за ним, неся всякую чепуху, как это принято у старых гусынь. Болтовня птицы, в конце концов, так доняла парня, что он решил разбить еще одно яйцо. Но что пожелать?.. Пьер этого не знал. В одном только он был уверен — в том, что ни за какие коврижки он не хотел бы снова стать тем, кем уже побывал: ни журавлем на тонких ногах; ни солдатом, которого могли убить в любую минуту; ни обладателем денег, обязанным их стеречь и жить в постоянном страхе; ни королем, не имеющим права есть, когда хочется, и чувствующим себя в своих облачениях более скованным, чем отшельник в цепях; ни изуродованным, кривым и хромым адмиралом, передвигающимся на костылях; ни обитателем штурмуемой волнами скалы, незаконно присвоившей себе имя острова; ни летающей рыбой, преследуемой акулами в воде и альбатросами в воздухе. Нет, нет и нет! Ему нужно было положение солидное, дающее возможность пить, есть и ничего не делать!

Найти такую работу, как вы догадываетесь, было трудно.

В тот момент, когда Пьер усиленно размышлял над решением этой задачи, возле него раздалось какое-то ворчание, полное довольства и умиротворенности. Звук этот исходил из свиного хлева.

Пьер подошел и стал свидетелем сцены соблазнительнейшей удовлетворенности, равной которой не было ничего на белом свете.

Воплощением этого блаженства была жирная свинья. Глаза ее были полузакрыты, а хвост и уши шевелились ровно столько, сколько требовалось для отпугивания мух.

— Ах ты, боже мой! — воскликнул Пьер. — И как это я до сих пор об этом не подумал?! Честное слово — вот истинно счастливое существо!.. Или я ни в чем не разбираюсь… Оно имеет обильную пищу, совершенно не заботясь о том, как ее добывают. Спит оно вволю. Подвижность ушей и хвоста позволяет ему отгонять мух даже во сне! Где яйцо, госпожа гусыня? Давайте-ка его сюда!

Мы уже знаем, что Пьеру было достаточно лишь протянуть руку, чтобы найти очередное волшебное яйцо. И он расколол его.

И моргнуть он не успел, как оказался лежащим на свежей соломенной подстилке с полным до краев корытом возле самого рыла.

Первое же, что ощутил Пьер, было чувство бесконечного блаженства! Он сладко потянулся под ласковым солнцем, с наслаждением схрумкал несколько яблок, упавших с соседской яблони, и предался тому прелестному состоянию дремы, что соблазнило его минуту назад.

Однако, едва Пьер погрузился в дивное состояние полусна, как вдруг какой-то малосимпатичный тип бесцеремонно вошел в хлев и принялся совать ему под бока пальцы, чтобы проверить качество мяса и толщину сала.

Это было тем более неприятно, что Пьер, в бытность человеком, очень не любил щекотки. Поэтому он и попытался было сказать непрошеному гостю: «Эй, вы! Что вы делаете? Это не только неприлично, но и весьма неприятно! Если я стал свиньей, это не значит, что я стал бесчувственным! Оставьте меня в покое!»

Но совершенно равнодушный к переживаниям Пьера, человек продолжал ощупывать его в самых интимных местах. По всей вероятности, колбасник, — а это был именно он, дорогие дети! — был удовлетворен результатами обследования. Во всяком случае, мурлыча себе под нос что-то веселенькое, он закатал рукава, как это делают мясники, принимаясь за работу, и вытянул из-за пояса нож.

Поскольку работа эта, как догадался Пьер-поросенок, непосредственно касалась его персоны, он открыл один глаз и насторожился, чтобы не оказаться застигнутым врасплох. Но человек не обращал на возросшее беспокойство свиньи никакого внимания и, взяв свое оружие в зубы, схватил Пьера за ухо и за ногу, перевернул его и зажал между колен. Затем мясник стал ощупывать шею Пьера, ища нужную точку. Найдя, он нажал на нее большим пальцем и взял нож в руку.

Пьер сообразил, что, если промедлить и не открыть колбаснику, кем он является на самом деле, тот его заколет. Разинув пасть, он крикнул, стараясь произносить слова как можно членораздельнее:

— Эй! Животное! Я не поросенок!

Колбасник выронил нож. Колени его задрожали, он выпустил нашего героя. На четвереньках отползши к выходу, бедняга вскочил и, подгоняемый ужасом, бросился наутек.

Пьер поднял нож своими, уже снова человечьими, руками и кинулся вслед за обидчиком, решив познакомить его самого с остротой лезвия.

Тот обернулся и, завидев свиноголовое чудовище — а голова Пьера действительно запаздывала с превращением! — закричал дурным голосом и прыгнул в реку, где чуть было не захлебнулся. Выбирался он из нее так суматошно и смешно, что окончательно возвратившийся в человеческий облик Пьер покатывался со смеху и даже выронил нож, поскольку руками приходилось подпирать бока, как всегда поступают во время приступа хохота.

Продолжая смеяться, Пьер вошел в свой дом. Не привыкшая к такому состоянию хозяина, гусыня спросила, что развеселило его. И парень с удовольствием рассказал своей приятельнице историю с колбасником…

Вечером был устроен ужин, как говорят дипломаты, тет-а-тет, то есть на двоих.

За десертом, пребывая в отличном настроении, Пьер заявил сотрапезнице:

— Госпожа гусыня, мне до смерти надоели все эти птицы, рыбы и прочие животные, и в следующий раз я желал бы стать кем-нибудь красивым… Прошу вас как друга: посоветуйте, ради Бога, как сделать, чтобы мои пожелания не заканчивались неприятностями?

— Не знаю, — честно призналась гусыня. — Кстати, мэтр Пьер, вы, должно быть, обратили внимание на то, что чем меньше остается яиц, тем медленнее протекает превращение?

— Да-да!.. Я в самом деле заметил, что метаморфозы — будь то превращение в кого-либо или же возвращение в человеческий облик — происходит все труднее… Ну да ладно… Что вы думаете, госпожа гусыня, о бабочках? Я полагаю, быть бабочкой легко и красиво. Невелик труд порхать от цветка к цветку. К тому же, у бабочек прелестные ложа: они спят, как правило, в кустах роз или среди лилий… Ну так что скажете, к примеру, о махаоне?.. Жить я буду в своем саду, который же вдобавок стану украшать своей персоной!

— Ей-богу! — ответила птица, начинавшая побаиваться ответственности за даваемые советы. — Я считаю, мэтр Пьер, что вам следует действовать исключительно по собственному усмотрению. Что до меня… я совершенно не хочу больше вмешиваться в ваши дела…

Но, как мы говорили, дорогие дети, когда Пьеру что-нибудь взбредало в голову, то выбить из нее это уже было невозможно… И вот наш герой взял предпоследнее яйцо и без долгих колебаний разбил, пожелав стать самой красивой бабочкой.

Пьер сидел на хромом табурете, а гусыня стояла перед ним.

— Ах! — воскликнула она. — У вас отрастают усики! А вот и лапки! И крылышки!.. Ах, какие красивые!..

Но лицо парня исказила страшная гримаса.

— Вам больно? — участливо спросила птица.

— Мне страшно плохо, — отвечал Пьер. — Ой, как больно в груди! О-ля-ля!.. Как ломит спину! О мои руки! О мои ноги! О моя…

Тут он замолчал. Гусыня так и не узнала, что еще собирался сказать о своих ощущениях ее хозяин. Голова его превратилась в головку бабочки, и говорить ему уже было трудно.

Превращение, впрочем, вскоре закончилось. Тело Пьера стало обрастать пушком. И вот он уже был не Пьер-крестьянский парень, а сине-желто-черная бабочка, именуемая махаоном.

Окно было открыто. Вылетев на улицу, Пьер какое-то время порезвился в лучах летнего солнца, затем перелетел через крышу и очутился в саду.

Гусыня, знавшая, что он намеревался поселиться именно здесь, уже ждала его. Махаон стал порхать над ней, хотя краснолапая была далеко не цветок.

— Ах, как прелестно! — восклицал Пьер. — Ах! Какая чудесная жизнь! Как приятно парить в воздухе, пить росу, питаться медом и ароматами. Я больше не человек. И даже не бабочка! Я божество!

— Однако, мэтр Пьер, кое-что вам забывать не следовало бы, — проговорила старая гусыня. — Конечно, ваше существование приятно! Но имейте в виду: оно будет недолгим, потому что бабочки, насколько мне известно, относятся к племени эфемеров, то есть существ быстроисчезающих. Так что у вас всего один день жизни. Сутки… не больше. Разумеется, счастье не измеряется в единицах времени, и можно двадцать четыре часа прожить счастливее, нежели восемьдесят лет.

— Черт возьми! — всполошился Пьер. — Хорошо, что вы мне об этом напомнили. Я тоже где-то что-то об этом читал! Ах, я простофиля! Если бы у меня были кулаки, я надавал бы себе тумаков за такую глупость! Стоило так мучиться, чтобы сразу умереть?! Как бы теперь не опоздать с возвращением в человеческий облик!

— Не теряйте ни минуты, мой дорогой мэтр Пьер! — воскликнула гусыня. — Скорее пожелайте стать самим собой! Торопитесь! Мне кажется, вы уже начали слабеть!

Страх парализовал Пьера, и он упал в траву.

— Хочу стать человеком! Хочу стать самим собой! — простонал он.

Но, как мы уже отмечали, дорогие дети, с некоторых пор превращения протекали все медленнее и медленнее. К тому же проходили они теперь далеко не безболезненно, и во время обратного превращения Пьеру пришлось претерпеть невыносимые мучения. Но, как бы то ни было, желание Пьера вновь стать человеком было произнесено вовремя, хотя и в самый наипоследний момент. Прошел не один час, прежде чем Пьер освободился от личины бабочки. И только с последними лучами солнца, сопровождаемый гусыней, он смог войти в собственный дом.

Пьер был совершенно разбит. Он лег в постель и тут же заснул.

Проснувшись на следующее утро, он вспомнил, что осталось всего одно яйцо, и стал размышлять, как бы поудачнее его использовать.

В этом, последнем, яйце была вся судьба нашего героя.

И потому он уселся на скамью у двери дома и задумался.

Старая гусыня украдкой за ним наблюдала.

Вдруг Пьер вздрогнул.

— О чем задумались, мэтр Пьер? — окликнула она его.

— Думаю над тем, что пожелать… Осталось всего одно яйцо.

— Да уж… пожалуйста, не ошибитесь на этот раз! Я вижу, вы собираетесь разбить яйцо, но совершенно не представляете себе, что с вами станет… Впрочем, можете его не трогать… но в таком случае никогда не узнаете, что в нем было! Удача или нет?.. Что до меня, то, ради Бога, не спрашивайте меня ни о чем! Я не хочу влиять на ваше решение.

— И все-таки, скажите, госпожа гусыня, если и это превращение мне не понравится — смогу ли я вновь стать человеком?

— Несомненно! Но кто знает, сколько времени для этого понадобится?

Пьер махнул рукой:

— Была не была! Рискнем… До сих пор все мои пожелания заканчивались неудачей. Может, на этот раз повезет? Впрочем, мне больше любопытно, чем страшно. Если я не разобью этого яйца, то всю оставшуюся жизнь буду себя упрекать за то, что, возможно, упустил свое счастье… Вот оно! В руке!.. Пан или пропал!

Пьер размахнулся и разбил яйцо о стену.

В тот же миг он почувствовал, как тысячи перьев пронзили его кожу. Он сполз со скамьи и оказался стоящим на двух коротких лапах, а между глазами у него вырос длинный желтый клюв, позволявший смотреть только в бок.

Пьер воскликнул:

— Кем же я стал?

— Гусыней! Гусыней! — закричала его подружка, да так и покатилась со смеху.

От негодования кровь вскипела у Пьера.

— Что это значит, госпожа гусыня? Мне кажется — да простит меня Создатель! — вы смеетесь надо мной!

— Ох! — отвечала гусыня, с трудом переводя дыхание. — Вы стали не просто гусыней, а гусыней такой странной, что на вас просто невозможно смотреть без смеха. Вы как-то смешно кривитесь и у вас невероятно скрипучий голос; вдобавок вы страшно косите обоими глазами! Прошу меня извинить за смех, мэтр Пьер, но уверяю вас, что если бы вы могли себя видеть, вы бы тоже рассмеялись!

Виляя хвостом, расстроенный Пьер ушел в курятник и вышел оттуда мрачный и изнеможенный, лишь после того, как превратился в человека.

Этот урок оказался особенно горьким. Всю ночь наш герой не сомкнул глаз, а наутро, бросив серп на плечо, пошел в поле, оставленное ему родителями.

— Здравствуйте, мэтр Пьер! — приветствовала его гусыня, копавшаяся у дверей. — Куда это вы направляетесь с утра пораньше?

— Вы что? Ослепли? — довольно грубо оборвал ее Пьер. — Иду работать.

— Отцы-святители! — ехидно проговорила птица. — Похоже, чудесам не будет конца…

На что Пьер отвечал, приосанясь:

— Безмозглая птица! Ступай к себе подобным! В птичник! Что до меня, то я достаточно поумнел, чтобы понять, наконец, как был я глуп, пренебрегая достоянием, дарованным мне Провидением, и, по сути, терял время даром в поисках, из которых ничего, кроме разочарований и неприятностей, не получил, потому что мне все хотелось быть не тем, кем я есть на самом деле. Но самой большой моей глупостью было просить совета у какой-то гусыни, которая добилась только того, что я стал гусыней… Однако вот что я вам скажу, моя милая. Я решительно не желаю более мечтать о невозможном. Я бесповоротно решил следовать примеру своих трудолюбивых родителей. Идя по их стопам, я получу в будущем все необходимое для жизни в этом мире.

Окончив речь, наш герой направился в поле, где, как и положено молодому трудолюбивому фермеру, занялся крестьянским трудом. А став взрослым мужчиной, Пьер старался избегать плохих компаний и глупых советчиков. Яйца же разбивал только те, что съедал за завтраком. Так-то, дорогие дети.

Сиреночка

I

Случалось ли вам видеть море, дорогие дети? Если да — то вы, конечно, заметили, что чем оно глубже, тем синее вода. Однако синева моря зависит еще и от цвета неба. Ведь море — всего лишь зеркало, положенное Господом на землю, чтобы в нем могло отражаться небо.

И еще: чем ближе к экватору, то есть к самому широкому месту земного шара, тем синее небо, а значит, и море.

Надо заметить, море в этих краях очень глубокое. В некоторых местах пока даже не нашли дна, хотя опускали туда самые длинные веревки: более тысячи метров! Если собрать в вашем городе или селе двенадцать или пятнадцать колоколен и поставить их друг на друга — получится как раз такая высота.

В морских и океанских глубинах живет, как говорится, морское население.

Кроме рыб, каждый день подаваемых к столу ваших родителей и которых вы хорошо знаете — я имею в виду мерлана, тунца, ската, сельдь, сардину — это население состоит еще из огромного количества животных, совершенно вам незнакомых: начиная от огромных кальмаров, чью точную форму и длину установить пока не удалось, и кончая абсолютно неощутимыми медузами, которых миллиардами съедают киты, растирая своими усами, являющимися ни чем иным, как их зубами, служащими для изготовления корсетов ваших матушек.

Не думайте, дорогие дети, что на дне морской пучины лежит лишь тот мокрый песок, который открывает откатывающийся прибой на пляжах Дьеппа или Трувиля. Если вы так считаете, то сильно ошибаетесь. Поднимающиеся до самой поверхности моря растения свидетельствуют о том, что эти бездны полны гигантской растительностью. По сравнению с ней допотопные папоротники длиной в восемьдесят или сто футов, встречаемые в каменоломнях Монмартра — всего лишь жалкие травинки.

И как гнутся и раскачиваются от порывов ветра воспетые поэтами пальмы африканских пустынь — точно так же сгибаются, следуя каждому движению моря, эти водоросли. И как порхают среди ветвей земных деревьев, сверкая в лучах солнца разноцветным оперением, птицы наших лесов, так же скользят меж стеблей и листьев морских деревьев рыбы, блестя золотом и серебром в прозрачной лазури водной толщи.

Посреди самого большого океана, называемого Тихим, между островами Чатем и полуостровом Бенка, то есть на прямо противоположной от нас точке земного шара, находится дворец морского царя. Стены замка сложены из красных, черных и розовых кораллов, крыша покрыта не глиняной черепицей, а красивыми черными, синими и зелеными ракушками, похожими на те, что вы можете увидеть на часах, что продают торговцы диковинными предметами в Гавре и Марселе.

Когда случилось то, о чем я собираюсь рассказать, в этом дворце жил царь, который уже давно был вдовцом. Его бывшая жена доставила ему столько неприятностей, что он решил больше никогда не жениться.

Домом морского царя управляла его мать, женщина превосходная во всех отношениях, но очень тщеславная. На подоле своего платья она носила целых двенадцать жемчужин! А ведь до нее знатные дамы подводного царства и даже сама покойница-царица могли нашивать их не больше шести!

Однако у матери-царицы было и ценное качество, которое признавали даже враги морского царя — она беззаветно любила своих внучек-царевен.

Все шесть морских царевен были очаровательны, я бы даже сказал — восхитительны. Но самой красивой из них была, по общему мнению, младшая. Кожа у нее была тонкая и прозрачная, как лепесток розы. Глаза были синими, как небесная лазурь… Но она, как и пятеро ее сестер, была сиреной; а это значит — вместо ног у нее был рыбий хвост.

Дни напролет царевны резвились в огромных дворцовых залах, украшенных необыкновенными цветами. Они открывали янтарные окна, и тогда рыбы подплывали к ним. Так ласточки подлетают к нашим окнам, едва не касаясь их крылом; только наши касатки пугливы, а рыбы смело подплывали к царевнам и даже ели из их рук.

Перед дворцом был разбит сад. Стволы у росших там деревьев были коралловыми, а листья изумрудными. Росли на них рубиновые гранаты и золотые апельсины.

Дорожки аллей были посыпаны синим песком, подобным сапфировой пыли.

Вообще все в этом морском мире имело лазурный оттенок, как будто небо находилось и под ногами, и над головой.

В тихую погоду было очень хорошо видно солнце. Оно походило на огромный фиолетовый цветок, из чаши которого истекали волны света.

В саду у каждой царевны имелся свой собственный уголок, поступать с которым она могла по собственному усмотрению.

Одна из них придала своему садику форму кита, другая — вид омара. А самая юная царевна сделала свой садик круглым, как солнце, и цветы посадила такие же фиолетовые, как оно.

Маленькая царевна отличалась от сестер уравновешенностью и рассудительностью. Те любили украшать себя драгоценностями, попадавшими на дно в трюмах затонувших кораблей. Она же из всех земных диковин оставила себе лишь красивую мраморную статую, изображавшую юношу.

Это была замечательная древнегреческая скульптура, которую губернатор Мельбурна отправил в Лондон, чтобы украсить свой дворец. Маленькая царевна спросила как-то свою бабушку: «Что это за странное двуногое существо?» — «Человек, — объяснила та. — Такими существами населена вся земля».

Изваяние человека маленькая принцесса установила на скале, возвышавшейся посреди сада, а рядом посадила плакучую розовую иву, создававшую своими грациозными ветвями удивительную фиолетовую тень. Но ответ бабушки показался царевне неполным. И она стала каждый день просить ее рассказывать все, что той было известно о кораблях, городах, людях и животных земли, которую Сиреночке так хотелось увидеть. Самым прекрасным и поразительным для нее было то, что земные цветы имели запах, тогда как цветы морские не пахли вовсе. Еще ее удивляло то, что леса и сады на земле были полны птиц, распевающих на разные голоса, в отличие от вечно молчащих рыб.

— Внученька, — говорила в утешение Сиреночке старая царица, — когда тебе и твоим сестрам исполнится по пятнадцати лет, вам разрешат подниматься на поверхность, чтобы ночью, при свете луны, посмотреть на корабли.

— А как же, бабушка, города и леса, о которых Вы рассказываете?

— Вы их увидите со дна порта или из какой-нибудь расщелины, которые есть на островах. Но — заклинаю! — никогда к ним не приближайтесь! Как только ступите на землю людей, тут же потеряете всю свою силу и с вами произойдет несчастье!..

На следующий год одной из царевен исполнялось пятнадцать лет и она действительно получила право подняться на поверхность моря. Самой младшей же оставалось ждать еще целых пять лет, поскольку все сестры были погодками. И тогда царевны договорились рассказывать друг другу обо всем, что удастся увидеть, потому что старшая царица всегда чего-то не договаривала и даже, как подозревали сестры, многое от них скрывала.

Стоя у окна, маленькая царевна следила за неслышно проплывавшими мимо блестящими рыбками. Сквозь густую лазурь морской воды она смотрела на луну и звезды, которые казались ей очень крупными, зато более бледными, чем они видны нам. Когда сверху проплывало темное облако, Сиреночка знала, что это был, если не кит, то корабль, чей экипаж, конечно же, не догадывался о том, что на дне моря стояла юная царевна и протягивала к ним свои белые ручки.

В один прекрасный день старшей принцессе исполнилось пятнадцать лет и ей разрешили подняться на поверхность океана.

Возвратясь домой, она рассказала сестрам ужасно много любопытного. Но интереснее всего, по ее словам, было сидеть на песчаной скале и любоваться большим городом на берегу залива, освещенным луной и сверкавшим мириадами огней, и слушать грохот повозок, звон колоколов, крики людей и другие голоса земли.

Маленькая царевна не упустила из рассказа ни слова. И когда на следующую ночь она сквозь синие волны любовалась луной, ей казалось, что она тоже видит огромный город, слышит стук колес, колокольный перезвон, выкрики и прочий земной шум.

На следующий год пятнадцать исполнилось второй сестре, и подошла ее очередь подняться на поверхность моря и поплавать, где захочется. Она оказалась на гребне волны в тот самый миг, когда солнце начало исчезать за горизонтом. Это зрелище показалось ей самым восхитительным в мире.

— Небо было золотым и пурпурным, — рассказывала она, — а облака!.. Не хватает слов, чтобы описать игру их красок!..

Прошел год. Настала пора третьей сестры. Она смело покинула море и поплыла вверх по реке, протекавшей среди покрытых виноградниками холмов изумительной красоты. Сквозь великолепные леса виднелись замки и крепости. Царевна так близко подплыла к берегу, что даже расслышала пение птиц.

В одном небольшом заливе морская дева наткнулась на множество детей и мужчин. Совершенно голые, они барахтались в воде. Ей тоже захотелось поплавать с ними, но как только люди увидели ее косы, украшенные кораллами, жемчугом и водорослями, а ниже пояса — чешуйчатый хвост, то сразу же разбежались.

— Я поплыла за ними к берегу, — жаловалась принцесса, — но какой-то черный зверь, покрытый шерстью, бросился на меня и так загавкал, что я испугалась и уплыла обратно…

Однако забыть великолепные леса, веселые холмы, крепости и замки она не могла… и особенно — купавшихся в реке детишек, у которых совсем не было хвоста.

Четвертая сестра не стала заплывать так далеко. То ли она не очень любила приключения, то ли просто ее желания были скромнее. Сидя на одинокой скале, она смотрела на проплывавшие корабли, издали похожие на чаек. Небо ей показалось похожим на огромный стеклянный колокол. Вместо компании весело кричавших детей она увидела стаю китов, пускавших фонтаны воды. Все это произвело на нее неизгладимое впечатление.

Подошла очередь пятой сестры. Ее день рождения пришелся на зиму и ей удалось увидеть то, чего не видели другие. Море было зеленым, как гигантский изумруд. Повсюду плавали колоссальные льдины и даже ледяные скалы, похожие на алмазные колокольни. Усевшись на один из этих плавающих островов, она наблюдала за бурей, ломавшей огромные льдины, как слюду. Корабли качались на волнах, как невесомые пробки, и даже самые величественные из них должны были спустить паруса перед лицом грозной стихии.

Когда пятнадцать лет исполнилось старшей из сестер, и она первая сплавала на поверхность моря, все бросились к ней с расспросами и, сгорая от любопытства, слушали ее рассказы. Теперь, когда уже пять царевен достигли пятнадцатилетнего возраста и получили право делать все, что заблагорассудится, интерес к земным делам у них поостыл, и все они утверждали, что на дне моря красивее всего.

Что на это можно сказать, дорогие дети? Только то, что дома всегда лучше…

Часто по ночам пятеро старших сестер брались за руки, и вереницей поднимались наверх. Если на море был шторм, а мимо проплывал гонимый бурей корабль, царевны принимались петь своими нежными голосами, призывая моряков спуститься на дно, где их ждут всевозможные чудеса.

Матросы слушали долетавшее сквозь туман и дождь мелодичное пение, но, едва завидев белые руки, лебединые шеи и блестевшие, словно золото, хвосты морских царевен, чем попало затыкали уши и принимались кричать:

— Сирены! Сирены! Прочь отсюда! Скорее! Скорее!

И уплывали настолько быстро, насколько позволяли волны и ветер.

Всякий раз, когда старшие сестры направлялись к поверхности моря, маленькая принцесса оставалась в коралловом дворце с янтарными окнами одна. С завистью она смотрела им вслед и чуть не плакала. Но у детей моря нет слез, и потому страдают они сильнее нас.

— Ох, — вздыхала она, — если бы мне было пятнадцать лет, я бы с радостью променяла наше сырое царство на верхний мир, на землю и живущих там людей.

Наконец, исполнилось пятнадцать лет и ей.

— А! Вот и ты стала девушкой! — воскликнула старая царица. — Иди-ка сюда! Дай я тебя наряжу, как твоих сестер, когда они отправлялись наверх.

И она украсила голову царевны венком из лилий, каждый цветок которых представлял собой разрезанную надвое жемчужину. Затем бабушка прикрепила к хвосту Сиреночки восемь больших устриц, чтобы все в море знали о ее высоком происхождении.

Принцесса жаловалась, что булавки больно колются, на что старая царица отвечала:

— Чтобы быть красивой, надо страдать.

Маленькая царевна с радостью сняла бы с себя все эти украшения и заменила бы тяжелую корону несколькими пурпурными цветками, так шедшими ей. Но в морском царстве слова бабушки были законом.

— В добрый путь! — сказала она внучке.

И та, легкая, как пузырек воздуха, устремилась наверх.

II

Когда светлая головка юной сирены показалась над поверхностью воды, море было гладким, словно зеркало; солнце только что скрылось за горизонтом, на западе горела пурпурная заря, а небосвод и облака сверкали золотыми и розовыми красками. Море было пустынно, и лишь одинокая яхта легко скользила по волнам, гордо подняв паруса.

Над краем лазурного неба поднималась подобная пламенеющему васильку Венера. Стоял штиль, и на прекрасном лике моря не было ни морщинки.

Ничто не нарушало тишины грандиозного пространства; только на яхте звучали пение и музыка. Когда наступила ночь, корабль вспыхнул разноцветными огнями, и над ним затрепетали пестрые флаги.

Маленькая сирена подплыла к яхте и заглянула внутрь. В каюте сидели благородные дамы и господа, облаченные в великолепные наряды. Но красивей всех был юный принц. У него были большие черные глаза и волосы, ниспадающие на плечи. В тот день ему исполнилось шестнадцать лет, и свой день рождения он праздновал на яхте. Матросы, которым выдали по двойной порции рома, плясали на палубе. Когда юный принц поднялся к ним, раздалось сто крат повторенное «Ура!», и «римские свечи» взметнули в небо свои искрящиеся хвосты.

Испугавшись, морская царевна спряталась было под воду, но тут же вынырнула. При виде фейерверка ей показалось, что звезды упали с неба и стали плавать вокруг нее. Еще никогда ей не доводилось видеть ничего подобного. В чистом прозрачном море отражались разноцветные солнца. И корабль, оказавшийся в центре ослепительного света, был виден, как днем.

Очаровательный принц подавал всем руку. Музыканты наполняли ночь гармонией звуков.

Время шло, а Сиреночка все не могла оторвать взора от юного принца и его яхты. Наконец, в два часа ночи фонари погасли, а ракеты перестали взлетать.

Покачиваясь на волнах, морская дева продолжала наблюдать за тем, что происходило внутри корабля.

Неожиданно поднялся ветер. Паруса корабля надулись, и он поплыл. Вскоре бриз так окреп, что капитан приказал убрать большие паруса. Едва успели матросы выполнить эту команду, как раздался раскат грома и грозно поднялись волны. Начался шторм.

Красавец-корабль, как повелитель морей, взлетал на водяные горы и сразу же нырял в пучину, чтобы вслед за тем оказаться на следующем валу. Водяные брызги окутывали его, как туман. Маленькой царевне это показалось очень занятным. Но моряки думали иначе. Корабль трещал, его корпус стонал, словно понимая опасность происходящего. Вот уж смерч, как тростинку, переломил грот-мачту, и она рухнула с жутким грохотом.

Обнаружилась течь, и вопли ужаса сменили недавние крики радости и веселья.

Только теперь Сиреночка поняла, что корабль в опасности и что ей самой следовало бы остерегаться падающих в воду балок и досок.

Тьма стояла кромешная, и только молнии позволяли морской царевне что-то разглядеть. Они вспыхивали одна за другой. В их блеске Сиреночка вдруг заметила принца, стоявшего на полуюте своего корабля. Внезапно яхта разломилась и исчезла в бушующей пучине вместе с юношей.

Сперва маленькая царевна подумала, что юный принц, попав в воду, спустится во дворец ее отца. Но почти тотчас же она сообразила, что люди не могут жить в воде, и принц неминуемо погибнет! Сиреночка вся задрожала от мысли, что тот, кого она только что видела веселым и жизнерадостным превратится в безжизненный труп.

— Нет! Я не хочу, чтобы он погиб! — громко закричала она.

И, не обращая внимания на обломки корабля, которые легко могли раздавить ее, подплыла к тому месту, где в последний раз видела юного принца. Морская дева нырнула раз, затем другой и наконец при очередной вспышке молнии заметила юношу. Выбившись из сил и закрыв глаза, он быстро погружался в пучину. Сиреночка подхватила принца, подняла его голову над водой и поплыла к ближайшему острову.

Тем временем буря утихла. Край неба начал постепенно розоветь, обещая скорое появление солнца. При первых лучах утренней зари море успокоилось окончательно.

Сиреночка продолжала держать юношу на руках. Она нежно сдвинула с его лба мокрую прядь волос и притронулась к нему губами. Но, несмотря на девичий поцелуй, принц в сознание не пришел…

Показался остров, к которому направлялась маленькая царевна. Среди высоких деревьев белели дома. Меж них выделялось одно здание, похожее на дворец. Сиреночка подплыла к берегу и, вытащив принца, положила его в тени прекрасной пальмы на покрытую цветами лужайку.

Заметив стайку девушек в венках из цветов и в мантиях из алого шелка, она бросилась в море и, отплыв немного, притаилась за скалой.

Одна девушка, по-видимому, самая главная среди них, собирая цветы, отделилась от подружек и пошла прямо на принца, не видя его. И вдруг она заметила юношу! Девушка хотела было бежать, но страх в ее сердце сменился жалостью. Она осторожно приблизилась к принцу и увидела, что тот лежит без чувств. Она встала козле него на колени и попыталась привести его в сознание.

Молодой принц приоткрыл глаза и взглянул на девушку. Затем его веки опустились, словно на этот взгляд он потратил последние силы. Он снова разомкнул их, но опять лишь на несколько мгновений.

Видя свою беспомощность, девушка ушла, и вскоре появились несколько мужчин, посланных ею. Они подняли принца и отнесли его в высокое здание, оказавшееся ни чем иным, как дворцом, из которого накануне он отправился на морскую прогулку.

Все это сильно огорчило Сиреночку, и она поспешила в отцовский дворец.

Маленькая царевна и раньше была тихой и мечтательной, теперь же стала еще и печальной. Сестры, удивленные ее грустью и задумчивостью, пытались узнать, что же такое увидела она там, наверху. Сиреночка молчала, но почти каждую ночь плавала к тому месту, где оставила принца…

Она увидела, как цветы превратились в плоды; как плоды созрели и были собраны; как снег, покрывший горы зимой, растаял в мае. Но никогда больше она не видела принца. Единственным ее утешением было пойти в сад и обнять напоминавшую его прекрасную белую статую. Заниматься цветами она перестала, и те, оставшись без присмотра, захватили все аллеи, обвили своими побегами стволы и ветви деревьев. Такой ухоженный прежде, сад превратился в непролазный лес, пройти сквозь который можно было лишь по одной-единственной тропинке, приводившей к мраморной скульптуре.

Наконец, не выдержав, Сиреночка открылась одной из сестер. Тут же ее тайна стала известна остальным сестрицам. Но больше о секрете никто не узнал, за исключением пяти или шести сирен из свиты царевен, а те рассказали о тайне Сиреночки только своим самым-самым близким подругам.

Как оказалось, одна из них знала даже больше, чем маленькая царевна. Так, ей было известно, что красивый юноша был сыном короля, владевшего тем самым островом, на который его отнесла Сиреночка. Она тоже наблюдала за праздником на яхте, и показала подругам, где находится остров.

— Давай сплаваем туда! — предложили Сиреночке сестры-царевны.

Та согласилась и, взявшись за руки, морские девы поплыли.

Вскоре они увидели остров и, найдя небольшую очаровательную бухту, окруженную панданусами, мимозами и магнолиями, проделали в зарослях смотровые отверстия и стали любоваться дворцом.

Весь дворец был сделан из желтого блестящего камня. Его широкие мраморные лестницы вели в сад, разбитый у самого моря. Над крышей сверкали золотые купола. Среди колонн, окружавших здание, сирены увидели мраморные изваяния, схожие с тем, что украшало сад маленькой царевны. Сделаны они были столь искусно, что казались живыми. Сквозь прозрачные стекла огромных окон были видны великолепные залы, украшенные шелковыми занавесями и коврами, на которых изображены были красивые люди.

В центре самого большого зала бил фонтан. Его струи ударялись в куполообразный стеклянный потолок, пронизываемый лучами солнечного света. Отражаясь в воде, они образовывали радугу, концы которой терялись в стеблях удивительных растений, росших посреди бассейна.

После этого Сиреночка еще не раз поднималась ночью на поверхность моря, стараясь подплывать как можно ближе к берегу.

Однажды она так осмелела, что, заплыла в канал, проходивший под большим мраморным балконом дворца. К своей великой радости, на балконе она увидела юного принца, в одиночестве любовавшегося залитым лунным сиянием морем.

В другой вечер она увидела его в прекрасной гондоле, освещенной разноцветными фонарями. С лодки доносилась музыка. Сиреночка поплыла рядом, прячась за серебристыми парусами. Заметив ее, принц решил, что это был лебедь, решивший поплавать в море.

Однажды ночью она подплыла к рыбакам, ловившим рыбу на свет факелов. Сиреночка прислушалась к их разговорам, и услыхала о принце много хорошего. Тогда морская дева очень обрадовалась тому, что в ту роковую ночь спасла ему жизнь. Она стала вспоминать, как голова его лежала у нее на груди и с какой любовью она обнимала его. «Увы! — подумала Сиреночка. — Принц всего этого не знает и не может мечтать обо мне, как я о нем».

Маленькая царевна все сильнее любила землю и тех, кто жил на ней. Мир людей казался ей прекрасней и больше ее собственного. На своих кораблях люди плавали по океану почти так же быстро, как она. Но они могли еще и то, что было ей совершенно недоступно! Пешком или верхом — или даже в карете! — люди преодолевали горы, поднимались под облака, проходили сквозь лесные чащи и пересекали бескрайние поля, уходя за край земли.

Дорогие дети, Сиреночке очень хотелось видеть и знать то, что видим и знаем мы с вами. Она то и дело приставала к сестрам с расспросами. Но те — увы! — знали немногим больше ее.

Тогда маленькая царевна обратилась к старой царице, хорошо знакомой с верхним миром и даже знавшей, как называются страны, существующие над морем.

— Скажи, бабушка, если человек не утонул, он будет жить вечно?

— Нет, детка, — отвечала та, — люди умирают точно так же, как и мы, только намного раньше. Мы живем триста лет, а когда умираем, наши тела растворяются в пене и поднимаются на поверхность океана. Поэтому у нас нет могил, и мы не можем лежать среди наших близких. У нас нет бессмертной души, и мы не обретаем новой жизни после смерти. Мы подобны тростнику, не способному зазеленеть, когда его сломают. А люди обладают дарованной им Создателем душой, которая покидает возвращаемое земле бренное тело и живет вечно. Сквозь прозрачный воздух она поднимается к сверкающим звездам, как мы всплываем на поверхность воды. Там душа попадает в великолепный и неведомый живым сад, и пребывает там в вечном блаженстве, находясь возле Бога.

— Почему такой бессмертной души нет у нас? — грустно спросила Сиреночка. — Чтобы стать человеком даже всего на один-единственный день и после смерти попасть на небо, я готова отдать все триста лет своей жизни!

— Даже и не думай об этом, глупышка! — воскликнула старая царица. — Нам здесь намного лучше, чем людям там, наверху!

— Значит, — меланхолически продолжала принцесса, обращаясь скорее к себе, чем к бабушке, — я умру и в виде пены стану плавать по морю. Значит, я никогда больше не услышу плеска волн и не увижу ни своих прекрасных цветов, ни солнца, золотого на заре и пурпурного на закате. Господи, что я должна сделать, чтобы получить от Тебя бессмертную душу, которую Ты даруешь каждому человеку?

— Есть только один способ получить вечное блаженство, — ответила старая царица.

— Какой? — оживилась Сиреночка.

— Для этого надо, чтобы тебя полюбил человек, чтобы ты стала значить для него больше, чем сестра, мать и отец, чтобы все его помыслы и вся его любовь были отданы тебе, чтобы священник положил его правую руку на твою, чтобы вы обменялись клятвой верности и чтобы его душа перешла в твое тело.

— Но тогда тот человек останется без души! Старая царица улыбнулась:

— Дитя мое, душа беспредельна так же, как и бессмертие. Имеющий душу может поделиться ею с другим, и от этого ее не убудет… Но не мучь себя напрасной мечтой! Это не будет никогда. То, что здесь, на дне моря, прекрасно — я имею в виду твой чудный хвост — на земле покажется уродством… Несчастные люди — далеко не мудрецы! — предпочитают этому сверкающему чешуей хвосту свои жалкие подпорки, именуемые ногами.

Но Сиреночка лишь вздохнула и, несмотря на похвалы, расточаемые ее хвосту, грустно взглянула на него.

— Ну перестань, перестань! — сказала бабушка, не знавшая истинной причины внучкиной тоски. — Чем триста лет грустить, давай лучше смеяться, плавать и прыгать! Уверяю тебя, что три сотни лет — это век немалый! Некоторым он даже кажется слишком долгим. Что же касается души, то коли Бог людей отказал нам в ней, так и будем обходиться без нее! А кончина принесет нам прекрасный сон… А пока… пойдем-ка сегодня вечером на бал!

И в самом деле, в тот вечер давался бал.

Человеческое воображение, дорогие дети, не в силах представить, что такое бал во дворце морского царя. Стены и потолок подводного замка были сделаны из толстого, но абсолютно прозрачного стекла. Вокруг, в виде ограды, были расставлены гигантские раковины. Одни из них были бледно-розовыми, другие перламутрово-зелеными, третьи переливались всеми цветами радуги, а четвертые искрились опалом. Стены, как уже сказано, были прозрачными, и море на несколько миль в округе озарялось голубым сиянием. Неисчислимое количество громадных и крохотных рыб всевозможных цветов наблюдало за происходившим в танцевальном зале, прильнув мордочками к стеклам. Посредине огромного зала, длина каждой стены которого равнялась целой миле, протекала широкая река. В этой реке танцевали морские дамы и кавалеры, кто — аккомпанируя себе на черепаховых лирах, кто — напевая. Напев этот был столь нежен и мелодичен, что всякий слушатель согласился бы с тем, что Одиссей поступил исключительно мудро, когда залепил своим матросам уши воском, чтобы они не могли слушать пение сирен.

Невзирая на свою печаль — а может быть, благодаря ей — Сиреночка пела в тот вечер лучше обычного. Весь двор аплодировал ей, хлопая ладошами и хвостами. Сиреночке вдруг стало приятно от мысли, что такого голоса, как у нее, жители земли никогда не слышали… Но эта радостная мысль, напомнив о верхнем мире и прекрасном принце, смешалась с тоской по бессмертной душе и исчезла так же быстро, как и возникла.

Морская царевна снова загрустила. Ей захотелось побыть одной, она выскользнула из танцевального зала и поплыла в свой сад.

«Быть может, сейчас там, наверху, — подумала она, — скользит по волнам корабль того, кому принадлежат все мои помыслы, кому я хотела бы вверить все счастье своей жизни. Я бы пожертвовала всем, только бы завоевать его любовь, ведь она может стать моей душой. Пока сестры танцуют, я найду страшную морскую колдунью, и та поможет мне советом, потому что, как уверяют, знает все».

Сиреночка покинула свой сад и поплыла в сторону водоворота, за которым жила колдунья. Маленькая царевна не только ни разу еще не заплывала туда, но даже в мыслях избегала этого места.

И действительно, местность оказалась на редкость угрюмой: ни цветов, ни водорослей, только серый песок да бурлящая вода, шумевшая, как сто мельничных колес, и затягивавшая в свое адское вращение все и вся.

Другого пути к ведьме не было. Чтобы попасть в ее логово, надо было сперва преодолеть широкую полосу горячего кипящего ила, а затем забраться в самую чащу диковинного леса. Все деревья и кусты этого леса были полипами — полурастениями-полуживотными. Стволы их были стоглавыми гидрами, а ветви — когтистыми пиявками. Все они — от корня до вершины — шевелились, и все, что им попадалось, оставалось в их объятьях навеки.

Приблизившись к опушке отвратительного леса, царевна в ужасе остановилась. От страха сердце ее заколотилось так, что едва не выскочило наружу. Сиреночка чуть не повернула обратно, но, вспомнив о принце и о душе, храбро поплыла дальше. Чтобы жуткие деревья не поймали ее за волосы, она связала их в пучок и, прижав руки к груди, как рыбка, проскользнула между рук полипов, у которых, кроме когтей, имелись еще и рты. Проплывая сквозь страшные заросли, царевна заметила огромное количество белых, как слоновая кость, человеческих скелетов, бесчисленное множество остовов кораблей, сундуков, костей земных животных и даже скелетик небольшой сирены, запутавшейся в ветвях этих чудовищных растений, которые образовали на дне ее родного моря долину еще более страшную, чем долина смерти на Яве.

Наконец, Сиреночка добралась до середины леса. Там, в центре болотистой луговины, она увидела извивавшихся жирных морских змей с животами, покрытыми бледно-желтыми, мертвенно-синими и черными пятнами.

Из гущи этих змей поднимался построенный из человечьих костей дом морской колдуньи.

III

Сидя в своем морском логове, колдунья кормила изо рта огромную жабу. Так у нас иная девушка подает губами кусочек сахара любимой канарейке… Самых толстых и липких змей морская ведьма называла своими любимцами и позволяла им обвивать свои шею и грудь.

Заметив вошедшую Сиреночку, она подняла голову. Не успела та раскрыть рот, как колдунья сказала:

— Молчи. Я знаю, зачем ты пришла… Все это глупо… потому что принесет тебе одни несчастья. Я знаю, красавица, что ты хочешь променять свой хвост на те подпорки, с помощью которых люди передвигаются по земле. Тебе это нужно для того, чтобы принц в тебя влюбился, а ты получила бы от него бессмертную душу…

И ведьма захохотала так громко, что жаба упала с ее плеча, а змеи в страхе расползлись в разные стороны.

— Надо признать, ты явилась вовремя, — продолжала она. — Завтра на утренней заре я утрачу свою силу на целый год. Но пока что время у нас есть, и я успею приготовить напиток. Ты должна будешь выпить его на известном тебе берегу прежде, чем взойдет солнце. Твой рыбий хвост исчезнет, а на его месте появится то, что люди называют ногами. Кстати, твои ножки будут очень стройными и красивыми, потому что они будут сделаны мной!.. Кроме того, у тебя останется твоя плавная походка, и ни одна танцовщица не сумеет пройтись мимо принца с большей грацией, чем ты. Но знай: каждый шаг твой принесет тебе такие страдания, как если бы ты ступала по острому лезвию или иглам. И хотя крови видно не будет, ты почувствуешь такую же боль, как если бы она текла. Коли ты готова вытерпеть все эти страдания, я возьмусь тебе помочь.

— Да! — решительно отвечала морская царевна, думавшая о юном принце и о бессмертной душе. — Да, я готова.

— Подумай еще раз, — предупредила ведьма. — Обретя вид земной девушки, ты уже никогда не сможешь стать сиреной и не вернешься к сестрам и отцу! Если же принц не полюбит тебя, то есть не забудет ради тебя мать с отцом, не предастся тебе душой и телом, если священник не соединит ваших рук, сделав вас мужем и женой, то ты не обретешь бессмертной души, а в день, когда он женится на другой, твое сердце разорвется, и ты превратишься в белую морскую пену.

— Пусть будет так, как ты сказала! — еще решительнее ответила Сиреночка, и мертвенная бледность покрыла ее лицо.

— Это еще не все, — продолжила колдунья. — Ты, конечно, понимаешь, что подобные услуги не оказываются даром. Предупреждаю: я потребую большую цену…

— Я готова на все.

— Тогда слушай. Ни у кого из морских дев нет такого сладкого голосочка, как у тебя. Именно своим медовым голоском ты рассчитываешь завоевать сердце принца… Вот он-то мне и нужен! В обмен на волшебный напиток я хочу получить самое лучшее, что у тебя есть… А чтобы этот напиток, как бритвой, отсек тебе хвост, я волью в него и часть своей крови.

— Но если я отдам свой голос, то что останется мне? — грустно спросила Сиреночка.

— Твоя красивая фигура, твоя грациозная походка, твои чудесные глаза!.. Уверяю тебя, этого достаточно, чтобы вскружить голову мужчине… Ну так что?.. Молчишь?.. Испугалась?..

— Нет! — ответила царевна. — Теперь я хочу этого больше, чем прежде…

Колдунья поставила котел на огонь и принялась за приготовление напитка.

— Чистота нужна во всем, — сказала она и, схватив несколько змей, обтерла ими котел изнутри. Затем ведьма проколола себе грудь и влила в него несколько капель своей черной крови.

Когда котел раскалился докрасна, кровь колдуньи превратилась в пар, клубы которого начали принимать невероятные очертания. Тут старуха плеснула в котел морской воды и бросила какие-то морские травы. Немного погодя, она добавила туда чего-то такого, что человеческой науке еще неведомо. Когда варево начало кипеть, раздался звук, похожий на стоны плачущего крокодила.

Наконец, напиток был готов. На глаз он совершенно ничем не отличался от кристально чистой воды горного ручья.

— Держи! — сказала колдунья. — Но сначала отдай мне свой язык.

Не проронив ни звука, Сиреночка позволила ведьме отрезать язык и получила от нее волшебный настой.

— Если полипы станут тебя хватать, — крикнула колдунья царевне, когда та уже порядочно отплыла от ее логова, — брызни на них этим напитком!

Но маленькой царевне не пришлось прибегать к этому средству. Огненный сосуд в ее руках блестел, как звезда, и напуганные этим светом полипы в страхе расступались перед ней.

Без особых приключений миновав лес, болото и водоворот, Сиреночка возвратилась домой.

Огни в танцевальном зале уже не горели. Обитатели замка давно спали. Царевна не стала никого будить, потому что теперь она была нема и, покидая родных навсегда, ничего не смогла бы сказать на прощание. Чувствовала она себя ужасно, как перед смертью, и сердце ее готово было разорваться.

Сиреночка проскользнула в дворцовый парк, сорвала по одному цветку в каждом садике сестер и, послав тысячу поцелуев замку, где спокойно спали ее отец, бабушка и сестры, поднялась на поверхность моря.

Солнце еще не вставало, когда морская дева подплыла к острову своего любимого принца. Она вползла на нижнюю ступеньку мраморной лестницы дворца.

Светила луна. Земля спала.

Сиреночка взглянула на балкон, на котором не раз видела молодого принца, и, прошептав: «Я люблю тебя», — выпила чудодейственный напиток.

В тот же миг ей показалось, что острый меч разрубил ее пополам, и она упала без чувств…

Когда морская царевна пришла в себя, солнце уже показалось на востоке и взирало на мир своим огненным оком. Нестерпимая боль наполняла тело Сиреночки. Но подняв голову, она увидала принца, глядевшего на нее своими черными, как агаты, глазами. В них было столько ласки, что девушка невольно потупилась. И тут она обнаружила, что вместо хвоста у нее появились ноги!.. Ноги, равных по красоте которым не имелось ни у одной из земных дев!.. Почти одновременно Сиреночка заметила, что она была совершенно голой, и поспешила прикрыться своими пышными волосами.

Принц поинтересовался, кто она и откуда прибыла на его остров. Но морская дева лишь молча смотрела на него своими темно-синими глазами. Но взор ее был так нежен, что ошибиться в смысле его выражения было невозможно. К тому же, глядя на юного принца, царевна приложила свою руку к сердцу.

Принц взял девушку за руку и повел ее во дворец. При каждом шаге Сиреночке казалось, что острые копья и кинжалы впиваются в ее ступни. Но, идя под руку с принцем, она с радостью терпела эти страдания и ступала так легко и непринужденно, что всем чудилось, что это была не девушка, а некое невесомое облако, и слова восхищения вылетали из груди приветствовавших их придворных.

Сиреночке дали великолепные атласные и шелковые одежды. Среди девушек, находившихся в замке, не было никого прекрасней ее. Но она была нема и не могла ни говорить, ни петь.

В зале появились купленные в разных странах рабыни. Встав напротив принца, они начали петь. Одна из них пела особенно хорошо, и юный принц, улыбнувшись ей, захлопал в ладоши. Эти аплодисменты и улыбка огорчили Сиреночку, ведь она могла бы спеть много лучше, если бы не отдала колдунье своего языка.

— Ах, если бы он знал, — подумала она с грустью, — что только ради того, чтобы оказаться здесь, я лишилась своего чудесного голоса…

Кончив петь, рабыни стали танцевать под аккомпанемент превосходного оркестра. Танцы их были очаровательны. Но, как вы помните, дорогие дети, Сиреночка танцевала так же превосходно, как и пела. Она встала на цыпочки и заскользила по паркету с невиданной грацией и легкостью! С каждым движением в ней открывалось что-то новое и прекрасное. А глаза ее говорили сердцам любовавшихся почти столь же красноречиво, как еще недавно голос…

Все были очарованы Сиреночкой. А принц особенно!

Слыша похвалы любимого, она танцевала все лучше и лучше, хотя при каждом прикосновении к полу ее изящные ступни пронзали острые иглы.

Когда танцы закончились, молодой князь объявил девушке, что отныне она будет неотлучно находиться при нем, и что ей будет позволено спать у его двери на бархатных подушках.

С каждым днем юноша привязывался к Сиреночке все сильнее, и ей сшили мужской костюм, чтобы она могла сопровождать его во время конных прогулок. Молодые люди скакали по лугам и лесам, дыша утренней свежестью и ароматами теплых вечеров. Ветви ласкали их плечи, а птицы пели над их головами, резвясь в зеленых кронах деревьев. Не отставая от принца ни на шаг, морская дева взбиралась на высокие горы и, хотя из ее ступней сочилась кровь, оставляя на камнях красные следы, Сиреночка с улыбкой на губах следила за стаями облаков, уносившихся в неведомые дали.

Но когда наступала ночь и свита молодого князя засыпала, Сиреночка неслышно, подобно привидению, спускалась по мраморной лестнице к морю и погружала в воду свои горевшие, точно в огне, ноги.

Сидя на берегу, она вспоминала тех, кого оставила там, в глубине океана.

Однажды ночью, как обычно держась за руки, на поверхность моря поднялись ее сестры. Легко скользя по волнам, они приблизились к берегу и грустно запели. Сиреночка подала им знак и, узнав ее, сестры подплыли и рассказали о том, как все огорчились, узнав о ее исчезновении.

С тех пор сирены стали навещать сестру каждую ночь.

Однажды Сиреночка заметила вдали свою бабушку, уже давно не поднимавшуюся наверх. Рядом с ней находился морской царь. На голове его блестела неизменная корона. Они протягивали к Сиреночке руки, но, несмотря на все ее приглашения, подплыть к берегу не пожелали…

Все милее становилась юному князю морская царевна. Но любил он ее не как жену, а как славное, доброе дитя. И ни разу мысль жениться на ней не пришла ему в голову. А Сиреночке стать его супругой было совершенно необходимо. В противном случае она должна была расстаться с мыслью о бессмертной душе и в день бракосочетания принца с другой девушкой превратиться в морскую пену.

— Неужели ты не видишь, что я лучше всех? — спрашивали принца прекрасные глаза морской царевны, когда он обнимал ее и целовал в лоб, чистый и гладкий, словно мрамор.

Взгляд их был так выразителен, что юный князь не мог не понять его.

— Да, — отвечал он, — ты мне милее всех рабынь, потому что ни у кого из них нет такого доброго сердца и ни одна из них не предана мне больше, нежели ты. Кроме того, ты мне напоминаешь прекрасную девушку, которую я видел только один раз и, пожалуй, больше не увижу никогда… Как-то раз мы катались по морю, и в самый разгар праздника на наш корабль обрушился шторм. Яхта затонула, а меня волны выбросили на берег недалеко от священного храма, в котором служило несколько девушек. Самая красивая из них нашла меня, лежавшего без чувств, и оказала помощь. Я видел ее как во сне… Глаза мои, открывшись на миг, тут же закрылись. Где сейчас эта девушка? Не знаю… Но она единственная, кого я смог бы полюбить… И ты похожа на нее, дорогая моя малышка! Ты живешь в моем сердце, как тень ее образа. Потому-то я и не расстанусь с тобой никогда.

Однако это обещание, скорей дружеское, чем любовное, было совсем не то, о чем мечтала морская царевна.

— Увы! — думала она. — Он не знает, что именно я спасла его!.. Ему неизвестно, что это я, не испугавшись волн, донесла его до суши! Ему неведомо, что именно я положила его на самом зеленом лугу, на самой мягкой траве!.. Я тоже видела тот храм и вышедшую из него девушку, а также то, как она тщетно пыталась возвратить его к жизни, которую я ему оберегла!..

И Сиреночка молча вздохнула. В глазах ее стояли слезы.

— Та, кого он любит, конечно же, принадлежит храму и дала священную клятву, навеки отдалившую ее от мира. Больше никогда принц ее не увидит! А я… я каждый день нахожусь возле него и всей душой его люблю! И эта любовь — мое самое большое счастье!

Шли дни. Сиреночке исполнилось восемнадцать лет, а принцу девятнадцать.

IV

И вот однажды по дворцу разнесся слух, будто принц намеревается жениться на дочери короля соседнего острова.

Слух этот вскоре подтвердился: один из самых лучших кораблей начали готовить к плаванию. Однако люди, знавшие мало или, наоборот, слишком много, утверждали, что юный принц собирался лишь развлечься! И все же слух о том, что он не прочь жениться на соседней принцессе, поддерживался многими.

Сиреночка, невзирая на все эти сплетни, улыбалась и качала головой. Она-то знала об истинных намерениях наследника короны!

— Я просто обязан поехать посмотреть на эту принцессу! — объяснял он ей. — Родители, хотя и не очень настаивают на поездке, все же хотят, чтобы я ее совершил. Я знаю, что не смогу полюбить эту принцессу, потому что не полюблю девушку, не похожую на ту, что спасла мне жизнь. А поскольку на нее похожа только ты, бедное мое синеглазое дитя, то скорее всего моей женой придется стать тебе.

И, поцеловав Сиреночку в лоб, он распустил ее длинные золотые волосы и, как всегда, стал играть ими. Затем принц положил ее головку себе на сердце, и морская царевна погрузилась в мечты о земном рае и бессмертной душе.

И все же, когда Сиреночка, включенная в свиту королевича, поднялась на корабль, сердце ее тревожно сжалось.

— Что с тобой, мое бедное немое дитя? — удивился принц. — Ты же не боишься воды!

И увидев, как она согласно кивнула головой, он принялся рассказывать ей о потрясающих океан ураганах, о виденных ныряльщиками удивительных рыбах, о богатствах, скрытых в пучине моря. Слушая рассказ юноши, Сиреночка лишь улыбалась. Кому-кому, а уж ей-то было известно, что происходит на дне океана!

Тихими, лунными ночами, когда на корабле все засыпали, морская царевна выходила на палубу и всматривалась в морскую толщу. Иногда ей чудилось, что она видит отцовский замок, а на его пороге — бабушку с серебряной короной на голове. Сиреночка смотрела на оставляемый кораблями след и на сестер, игравших в нем. Она подавала им знаки, улыбаясь, желая показать, как она счастлива. Но однажды на палубу поднялся капитан. Он что-то крикнул матросам, и те, выполняя его команду, распугали сирен.

Утром следующего дня корабль бросил якорь в великолепной столице короля-соседа. Звонари ударили в колокола, трубачи затрубили в трубы, солдаты забили в барабаны, флаги взвились на флагштоках, штыки засверкали, торжественный парад начался!

С этого дня балы и пиршества на острове не прекращались. Все с нетерпением ожидали прибытия принцессы. По обету ее матери, данному еще до рождения принцессы, она воспитывалась в одном священном храме.

Там, говорили люди, она обучалась светским манерам и королевским законам.

Больше всех увидеть эту принцессу хотелось Сиреночке. И потому, как только сообщили о прибытии корабля с наследницей короны, она первая прибежала в порт.

Едва Сиреночка увидела принцессу, ноги ее подкосились. Она горько вздохнула и, обливаясь слезами, села прямо на землю.

Морская царевна узнала в прибывшей девушку, которая после шторма оказывала помощь потерявшему сознание принцу.

Что же касается самого молодого князя, то он, подбежав к принцессе и протянув к ней руки, воскликнул:

— Это ты спасла меня!

И с этими словами прижал зарумянившуюся от смущения принцессу к своей груди.

Увидев это, Сиреночка поняла, что надежд у нее не осталось никаких, ибо принц получил не подобие той, кого любил, а подлинник…

Найдя в толпе придворных морскую царевну и не подозревая, что каждое его слово ранит ее сердце, как кинжал, он воскликнул:

— Как я счастлив! Наконец у меня есть то, что я желал больше всего не свете!.. Радуйся же моему счастью, моя бедная немая малышка!.. Ведь ты любишь меня больше, чем кто-либо из моего окружения!.. Не так ли?

Улыбнувшись, Сиреночка поцеловала его руку. Но за этой улыбкой, как показалось юноше, скрывалась глубокая смертельная печаль…

Вскоре молодой князь объявил о своем решении взять в жены принцессу-соседку. Зазвонили колокола, запели трубы, загремели барабаны, а по улицам разлетелись глашатаи, сообщая о предстоящей свадьбе. На всех алтарях задымили золотые и серебряные курильницы. Из кадил запахло сладким ладаном. И вот в церковь вступили жених и невеста. Они положили руку на руку, и епископ благословил их на долгую совместную жизнь.

Сиреночка присутствовала на церемонии, хотя это и стоило ей невыразимых мук. Но любовь девушки к принцу была столь чиста и глубока, что ощущение радости спорило в ее сердце со страданием. Разодетая в шелка и злато, она шла следом за невестой, неся шлейф ее платья, и все же ничего не видела и не слышала, думая о близкой смерти и о любви принца к другой…

Вечером, после обручения, принц и его молодая жена поднялись на корабль. Береговые пушки загремели, стоявшие на рейде суда подняли разноцветные флаги, а на палубе корабля принца установили шитый золотом пурпурный шатер. В нем молодожены могли укрыться ночью.

Капитан дал команду поднять якоря, ветер надул паруса, и корабль заскользил по гладкому, словно зеркало, морю. С наступлением ночи зажглись разноцветные фонари, матросы собрались на палубе и принялись танцевать свои веселые танцы. Сиреночка вспомнила, как она впервые покинула отцовский дворец, когда ей исполнилось пятнадцать лет, и что в ту ночь ей тоже довелось наблюдать за праздником. Тогда она со спокойным сердцем смотрела на матросов из воды, а теперь стояла на палубе и сердце ее разрывалось на части.

Пытаясь заглушить свои муки, она танцевала особенно хорошо, совершенно не обращая внимания на боль в ступнях. Увы! — сердце ее болело неизмеримо больше! Девушка знала, что в эту ночь она видит принца в последний раз, что больше никогда не дышать ей одним воздухом с ним и не видеть море и звезды так же, как он. Ночь вечная, без дум и без сна, ждала ее, так и не обретшую бессмертную Душу.

Праздник на корабле затянулся за полночь. Сиреночка смеялась и танцевала вместе со всеми, но мысль о скорой гибели не покидала ее.

Молодой князь обнимал свою прекрасную жену, а та играла его кудрями. Когда пришло время отдыха, они вошли в шатер.

Жизнь на корабле постепенно затихла. Лишь кормчий бодрствовал у руля.

Подперев голову руками, Сиреночка ждала восхода солнца, чтобы умереть с его первым лучом. И вдруг она увидела поднявшихся на поверхность моря сестер. Они были бледны, как и она, ибо им известна была ждавшая ее участь.

Прекрасные волосы сестер, как заметила маленькая царевна, не развевались на ветру.

— Что вы с ними сделали? — спросила она, указав рукой на волосы.

— Мы их отдали колдунье, чтобы ты не умерла сегодня на заре! — отвечали они. — Взамен она дала нам этот кинжал. Посмотри, какой он острый!.. Тебе надо будет вонзить его в сердце принца, а его кровью натереть ноги! Ноги исчезнут, и на их месте снова появится хвост! Ты опять станешь сиреной и проживешь триста лет, как и мы, вместо того, чтобы через час превратиться в соленую пену… Торопись!.. Или ты, или он!.. Один из вас должен погибнуть!.. Бабушка от горя тоже отдала свои волосы ведьме… Убей принца и возвращайся к нам… Спеши! Над горизонтом уже появилась красная полоса. Скоро появится солнце, и тогда будет поздно!

Сестры бросили нож на палубу и, тяжко вздохнув, погрузились в воду.

Но Сиреночка даже не притронулась к нему. Взглянув на край неба, она направилась к шатру. Отодвинула занавес и увидала прекрасную супругу, которая спала, положив голову принцу на грудь.

Морская дева наклонилась над четой и губами коснулась лба юноши. Затем, глянув на восток, где занималась заря нового дня, еще раз обратила свой взор на принца, во сне повторявшего имя своей супруги, вышла из шатра и, подойдя к кинжалу, столкнула его в море.

Место, куда он упал, вскипело и окрасилось в кроваво-красный цвет.

Тогда, кинув влюбленный и печальный взгляд на принца, морская царевна бросилась в море.

Едва она коснулась воды, как тело ее растаяло и превратилось в пену. Но, к великому удивлению Сиреночки, она не потеряла способность воспринимать окружающее и не испытала ничего из того, что должна была принести с собой смерть. Солнце все так же светило для нее, воздух был по-прежнему нежен и ароматен, а вода прозрачна.

Но наверху, между небом и морем, она увидела то, чего не могла видеть земными глазами: сотни прозрачных созданий, наделенных белыми крыльями и облаченных в голубые одеяния. Она отчетливо различала сквозь них и только что покинутый корабль, его мачты и снасти, и поднимавшийся с земли туман, и плывшие по небу облака, окрашенные утренней зарей в розовый цвет. Небесные создания разговаривали друг с другом на нежном, как музыкальная мелодия, языке. Они плыли в воздухе, даже не шевеля крыльями, единственно благодаря своей полной невесомости.

Затем удивленная Сиреночка увидела, что пена ее образовала тело, подобное телам этих удивительных созданий и что этим телом стала она сама, что у нее выросли крылья и что она поднимается куда-то ввысь.

— Куда лежит мой путь? Откуда я пришла? — вопрошала Сиреночка; она уже не была немой, и голос ее звучал так же, как голоса паривших в воздухе чудных созданий.

— Ты пришла с земли, — отвечали ей. — Рожденная морской царевной, ты превратилась в воздушную деву. Переход в мир смертных был твоим испытанием. Теперь ты — одна из нас… Мы же, подобно морским девам, душой не обладаем. Но у нас есть возможность ее обрести, совершая добрые дела. В отличие от морских дев, судьба наша зависит от нас. Ты не испытала любви и счастья земных дев, но твое самоотречение позволяет приблизиться к Богу ближе, чем счастье. Ты страдала, и Господь позволит тебе подняться до нас. Отныне и ты, совершая добрые дела, сможешь обрести душу.

— О если от меня требуется только это, у меня будет душа! — воскликнула Сиреночка и обратила свой взгляд к солнцу. Когда она опустила глаза и взглянула на землю, то увидела плывущий по водной глади корабль, у борта которого стояли принц и его молодая жена, взволнованно рассматривая белую пену, в которую, по словам вахтенного матроса, превратилась синеокая девушка.

Сиреночка подлетела к ним, коснулась своими волосами лба принцессы и, взмахнув крылом, пошевелила кудри молодого принца. Так простилась она с ними, невидимая для них, взлетела к розовым облакам, плывшим по бесконечному простору, и исчезла в эфире.

Вот, дорогие дети, какая история приключилась с самой юной из морских царевен.

Белоснежка

I

Однажды зимой снег падал так густо, что можно было подумать, будто небо решило покрыть серебряными цветами всю землю.

У окна сидела королева и что-то шила.

Рамы окна были сделаны из эбенового дерева прекрасного черного цвета.

Засмотревшись на снег, королева уколола иглой палец.

Три капельки крови упали на снег, образовав три красных пятнышка.

Обратив внимание на то, как они выделялись на снегу, королева произнесла:

— Пусть у меня родится ребенок, у которого кожа будет белой, как этот снег, губы алыми, как эта кровь, а глаза, ресницы и волосы черными, словно эбеновое дерево.

И в этот самый момент мимо проходила облаченная в одежды из сверкающего инея Снежная королева. Она услышала пожелание королевы и исполнила его.

Ровно через девять месяцев Ее Величество родила девочку, беленькую, будто первый снег; а щечки и губки новорожденной были цвета алой крови, глазки же, реснички и кудри совершенно черными.

Но, едва поцеловав дитя, королева скончалась, успев лишь попросить, чтобы ее дочь назвали Белоснежкой.

Год спустя король обзавелся новой женой, которая была красива, но столько же тщеславна и заносчива, сколько первая жена отличалась скромностью и нежностью.

Мысль, что кто-то мог быть равен ей красотой, была для нее невыносима.

Надо сказать, дорогие дети, что у новой королевы имелось небольшое зеркальце, подарок ее крестной матери-волшебницы.

Когда королева смотрелась в него и спрашивала: «О, висящее на стене зеркальце, скажи, кто самая красивая женщина в нашей стране?» — оно отвечало: «О, прекрасная королева! Всех красивей ты!»

Такой ответ вполне удовлетворял тщеславную женщину, ибо она знала, что зеркало всегда говорит правду.

Тем временем Белоснежка подрастала, хорошея день ото дня. К десяти годам она сделалась прекрасной, как божий день, даже красивее мачехи.

И вот однажды, когда королева по привычке спросила: «О, висящее на стене зеркальце, скажи, кто самая красивая женщина в нашей стране?» — оно не ответило, как обычно: «О, прекрасная королева! Всех красивей ты!» — а сказало: «Белоснежка».

Ответ привел королеву в ярость. От зависти она позеленела, но это не сделало ее красивее.

С того дня всякий раз, когда мачеха встречала Белоснежку, сердце в ее груди так и переворачивалось от ненависти к падчерице!

Гордыня и зависть — эти сорные травы души — разрастались в сердце королевы, как плевелы в поле. Совершенно потеряв покой и сон, однажды утром она позвала охотника и приказала:

— Отведи эту девчонку в лес! Убей и принеси мне ее сердце в доказательство того, что отныне ее нет в живых!.. А я скормлю его собакам!.. Мое же сердце уже давно съедено псами зависти…

— А что скажет король?

— Он сейчас в войсках. Я напишу ему, что Белоснежка умерла. Этого будет достаточно.

Охотник повиновался. Он отвел девочку в лес. Но когда стал вытаскивать из ножен свой охотничий нож, Белоснежка упала на колени и заплакала:

— Милый охотник, умоляю! Не убивай меня! Я скроюсь в лесу так далеко, что никто больше не услышит обо мне. Я никогда не вернусь домой.

Белоснежка была так прекрасна, что охотник сжалился над ней.

— Ладно. Беги, несчастное дитя, — сказал он, но все же подумал: «В лесу полно диких зверей, и ей от них не убежать».

На сердце у него полегчало.

Тут, весьма кстати, выскочила из-за куста молодая лань. Охотник выстрелил из своего лука и убил ее, а сердце животного отнес королеве. Та же, в полной уверенности, что это было сердце падчерицы, бросила его собакам…

Оставшись посреди глухого леса в одиночестве, бедное дитя бросилось бежать, куда глаза глядят. И бежала, пока были силы.

Ветви расступались перед ней, а хищные звери лишь провожали ее взглядом.

К вечеру Белоснежка оказалась перед какой-то избушкой. И весьма вовремя, дорогие дети, потому что ноги уже почти не слушались ее.

Избушка была очаровательна, и все вокруг нее выглядело удивительно мило. В десяти шагах журчал ручей, а в саду росли фруктовые деревья.

Зачерпнув ладошкой воды, девочка сделала несколько глотков и, промочив горло, направилась к избушке, надеясь там отдохнуть.

Она легонько толкнула дверь, и та открылась.

В доме все было маленьким, но вычищенным до блеска! На покрытом скатертью столе стояло семь тарелочек.

Возле каждой тарелочки лежали ложечка, ножичек, вилочка и красовался маленький бокальчик.

У стены стояло семь кроваток под белоснежными покрывалами.

Беглянке ужасно хотелось есть. Она поела овощей, отломила кусочек хлеба и сделала несколько глотков из бокальчика. Если бы она поддалась своему аппетиту, то легко съела бы все запасы, находившиеся в этом доме, но Белоснежка была скромной девочкой.

Затем она стала искать, на какой кроватке поспать.

Первые шесть ей не подошли. Они были или слишком коротки, или слишком узки.

Впору оказалась только седьмая кровать.

Помолившись, Белоснежка легла и скоро уснула.

С наступлением ночи в избушку вернулись семеро ее хозяев.

Это были гномы-рудокопы.

Они зажгли семь ламп и увидели, что кто-то заходил в их дом, так как обычный порядок оказался нарушенным.

Первый воскликнул:

— Кто сидел на моем стуле?

Второй спросил:

— Кто ел из моей тарелки?

Третий сказал:

— Кто ел мой хлеб?

Четвертый удивился:

— А кто ел мои овощи?

Пятый промолвил:

— Кто брал мою вилку?

Шестой возмутился:

— Кто резал моим ножом?

Седьмой не удержался и тоже спросил:

— Кто пил из моего бокала?

Первый гном осмотрелся и увидел, что кто-то лежит на кровати седьмого, самого большого, гнома.

— Посмотри-ка, — обратился он к братцу, — кто это лежит на твоей кровати?

Подбежали остальные и зашумели:

— На мою постель тоже кто-то пытался лечь!

— И на мою тоже!

Глядевший на спящую Белоснежку седьмой гном попросил всех подойти поближе и, пораженные красотой девочки, на которую падал свет ламп, гномы застыли в восхищении.

— Ах! — воскликнули они все разом. — Как она прекрасна!

Гномы так этому обрадовались, что решили Белоснежку не будить. А хозяин занятой кровати лег рядом, бросив на пол охапку сухого папоротника.

Когда наступило утро, Белоснежка проснулась и страшно перепугалась, заметив сновавших по дому гномов.

— Как звать тебя, девочка? — спросили они, подойдя к ней.

— Белоснежкой, — отвечала она.

— Каким ветром тебя к нам занесло?

И Белоснежка рассказала добрым гномам, как мачеха хотела ее убить и как, вняв ее мольбам, сжалился над ней охотник. Поведала она и о том, как уже выбившись из сил, набрела на эту избушку, вошла в нее и, будучи голодной и усталой, поужинала и уснула.

Семь гномов сказали:

— Если ты согласна вести наше хозяйство, готовить пищу, стелить постели, мыть, стирать, прясть, вязать и убирать в доме, то оставайся с нами и не будешь нуждаться ни в чем.

— С удовольствием, — ответила Белоснежка.

Так принцесса осталась жить у семи гномов. Она вела хозяйство и поддерживала в избушке чистоту и порядок.

Утром гномы уходили в горы добывать золото, серебро и медь, а когда вечером они возвращались домой, стол для них уже был накрыт.

Весь день Белоснежка оставалась дома одна. И почти каждое утро гномы, любившие ее, как собственную дочь, предупреждали:

— Смотри, никого не впускай. Остерегайся мачехи. Рано или поздно она узнает, что ты жива, и попытается тебя найти…

Полагая, что избавилась от соперницы навсегда, королева не пытала зеркальце года два.

Спокойно и даже счастливо жила и ее падчерица, за это время превратившаяся в девушку, и день ото дня становилась все краше и краше.

Но вот однажды королева, томимая предчувствием, встала перед зеркалом и спросила:

— О висящее на стене зеркальце, скажи, кто самая красивая женщина в нашей стране?

И оно ответило:

— Прекрасная королева, из всех женщин твоего королевства ты самая красивая. Но живущая в горах Белоснежка в тысячу раз красивее тебя.

Мачеха страшно перепугалась. Ей было хорошо известно, что зеркало никогда не лжет. И она поняла, что охотник ее обманул.

Узнав таким образом, что падчерица жива, она стала думать, как ее извести. Королева чувствовала, что зависть будет терзать ее до тех пор, пока она снова не станет самой красивой в стране.

И вот, загримировавшись и переодевшись бродячей торговкой, королева стала совершенно неузнаваемой и отправилась в горы, где жили семь гномов, нашла их избушку и постучала в дверь.

— Добрые люди! — запела она. — Посмотрите, какой прекрасный товар я принесла! Отдам задешево! Покупайте!

Сидевшая, как обычно, взаперти Белоснежка выглянула в окно и спросила:

— Чем торгуете, добрая женщина?

— Прекрасный товар, детка! — отвечала королева. Красивые шнурочки для твоих башмачков, красивый поясок для твоей талии, чудесные бархотки на твою шейку!

— Ах! — подумала девушка. — Пожалуй, надо впустить эту честную торговку.

И отодвинула щеколду.

Старуха вошла, разложила товар, и Белоснежка выбрала себе очень красивую бархотку.

— Ах, дитя мое! — воскликнула торговка. — Как ты хороша! Но с этой бархоткой ты станешь еще прекраснее! Позволь, я завяжу ее на твоей шейке! Мне так хочется тобой полюбоваться!

Ничего не подозревая, Белоснежка встала перед королевой, которая взяла бархатную ленту и изо всех сил затянула ее на шее падчерицы, и та, не успев даже крикнуть, потеряла сознание и рухнула на пол.

Встав над неподвижной Белоснежкой, мачеха произнесла:

— Красивее всех была ты… А теперь — я!

И быстро вышла вон.

Возвратившиеся поздно вечером домой гномы пришли в ужас, увидев свою хозяюшку на полу.

Сообразив, что она задушена черной бархоткой, они тут же ее разрезали. Белоснежка начала дышать и понемногу пришла в себя.

И тогда гномы сказали ей:

— Старуха-торговка — никто иная, как твоя мачеха. Смотри же, больше никогда не открывай дверей.

II

Злая королева возвратилась во дворец и несколько дней жила спокойно. Думая, что Белоснежка мертва, она была уверена, что в королевстве отныне нет женщины красивее ее.

Но вот однажды утром она жеманно подошла к зеркальцу и скорее по привычке, нежели по необходимости, полюбопытствовала:

— О висящее на стене зеркальце, скажи, кто самая красивая женщина в нашей стране?

И то ответило:

— О прекрасная королева, в городах твоего королевства нет прекраснее тебя. Но живущая в горах у гномов Белоснежка в десять тысяч раз красивее тебя.

Заслышав это, завистница вскрикнула, и вся кровь ее прилила к сердцу.

Королева страшно испугалась, узнав, что Белоснежка жива!

— Придется придумать что-нибудь такое, что навсегда избавит меня от соперницы.

Она была знакома с магией и изготовила для ненавистной падчерицы отравленный гребень.

Приняв облик другой старухи, она пришла к избушке семи гномов и постучалась в дверь.

— Имеются прекрасные товары! — крикнула она. — Совсем недорого!

Выглянув в окно, Белоснежка сказала:

— Ступайте своей дорогой, добрая женщина. Мне не велено никого пускать.

— Ну так хоть взгляни на то, что я принесла! — ответила старуха и помахала гребешком; а тот, дорогие дети, сверкал так, будто сделан был из чистого золота!

— О! — воскликнула девушка. — От этого чудного гребешка мои черные волосы покажутся еще чернее!

Белоснежка и торговка быстро договорились о цене. Получив деньги, старуха сказала:

— Если хочешь, чтобы я вставила его тебе по моде того города, из которого иду, то впусти меня.

И ни о чем не подозревавшая Белоснежка разрешила ей войти в избушку. Увы! — едва гребень коснулся ее волос, как яд сделал свое дело, и девушка, потеряв сознание, рухнула.

— Идеал красоты! — проговорила злая королева. — Надеюсь, что теперь-то уж с тобой покончено.

К счастью, все это происходило вечером, и не прошло десяти минут, как появились гномы.

Увидев лежащую на полу Белоснежку, они сразу догадались, что у них опять побывала королева. А заметив в волосах девушки неизвестный им золотой гребень, они поспешили его вынуть.

Как только гребень был убран, Белоснежка пришла в себя и все рассказала своим добрым друзьям.

Они еще раз попросили ее быть более осторожной, и никому, ни за что не открывать.

Через две недели королева опять подошла к зеркалу и спросила:

— О висящее на, стене зеркальце, скажи, кто самая красивая женщина в нашей стране?

Зеркальце ответило:

— Прекрасная королева, ты самая красивая женщина этого королевства. Но живущая в горах у гномов Белоснежка в сто тысяч раз прекраснее тебя.

Услышав это, мачеха даже затряслась от гнева.

— Ну, уж на этот раз она умрет, даже если мне это будет стоить жизни!

Запершись в потайной комнате, где она занималась приготовлением ядов, королева изготовила великолепное яблоко. Оно было белее кожи Белоснежки с одного бока и алее ее губ — с другого.

Но тот несчастный, который проглотил бы хоть кусочек этого плода, упал бы замертво!

Королева переоделась крестьянкой, вышла из города, забралась в горы и нашла избушку семи гномов.

Из окна выглянула Белоснежка.

— Нет-нет! — воскликнула она. — На этот раз я не открою! Гномы мне строго-настрого запретили впускать кого-либо в дом. Да я и сама еще не забыла, как пострадала из-за того, что не слушалась их.

— Ну ладно, ладно! — ответила крестьянка. — Я просто хотела угостить тебя яблоком, специально сорванным для тебя, красавица!

— Я не хочу есть ваше яблоко… Вдруг оно отравленное?

— Ах, вот что! — сказала женщина. — Ты легко можешь убедиться, что это не так.

И она разрезала яблоко пополам.

— Возьми! — продолжала она. — Я съем белую половину, а ты красную.

Дело в том, что хитрая королева сделала так, что ядовитым был только красный бок.

Увидев, что женщина спокойно ест свою часть, Белоснежка не устояла перед соблазном и протянула руку за своей долей. Но едва она надкусила яблоко, как повалилась на пол бездыханной.

Злая мачеха встала на лавку, заглянула в окно и, посмотрев на мертвую падчерицу, проговорила:

— Алая, как кровь, черная, словно эбеновое дерево… гномы уже никогда не разбудят тебя, Белоснежка!

И когда по возвращении во дворец она спросила у своего зеркала: «О висящее на стене зеркальце, скажи, кто самая красивая женщина в нашей стране?» — оно ответило:

— О прекрасная королева! Не только в твоем королевстве, но и на всей земле нет никого красивее тебя.

И завистливое сердце мачехи успокоилось, если, дорогие дети, завистливые сердца вообще могут успокаиваться.

Когда наступили сумерки, гномы возвратились домой и нашли на полу бездыханное тело своей хозяюшки. Они подняли Белоснежку, вымыли водой и вином, одели в белое платье, причесали и в течение трех дней горько оплакивали ее.

Гномы хотели было похоронить Белоснежку в горе, но она выглядела такой свежей и румяной, будто была живой!

— Нельзя, — решили они, — зарывать в землю такую красоту.

Придя к своим друзьям, гномам-стеклодувам, маленькие рудокопы попросили изготовить прозрачный гроб, подобный саркофагам, в которых хоронят святых. Уложив девушку на ложе из цветов, золотыми буквами они написали на крышке ее имя, а также то, что она была дочерью короля, затем подняли саркофаг на вершину горы, и один из братьев остался его сторожить.

К гробу Белоснежки стали слетаться птицы и горько плакать.

Первой прилетела сова, второй — ворона; третьим был голубь.

Целых три года пролежала Белоснежка в своем хрустальном саркофаге, оставаясь прекрасной по-прежнему.

Цветы, на которых она лежала, завяли. Но сама девушка была так свежа, будто была цветком-бессмертником!

Но вот однажды стоявший на часах гном — а они стояли на часах по очереди — услыхал громкие звуки охотничьего рога и лай собак.

Это попал в чужие пределы принц из соседнего королевства. Он увлекся погоней и не заметил, как оказался на горе гномов.

Принц увидел гроб, а в нем прекрасную Белоснежку. На крышке саркофага юноша прочитал, что в нем покоится принцесса.

Тогда он сказал гному-часовому:

— Позволь мне взять этот гроб с собой. Взамен я дам тебе все, что ты ни пожелаешь!

Но тот ответил:

— Ни я, ни шестеро моих братьев — никто из нас не согласится его отдать даже за все золото мира.

— В таком случае, подарите его мне, — сказал королевский сын. — Я чувствую, что никогда не женюсь, поскольку Белоснежка мертва. Мне хотелось бы отнести ее во дворец отца и воздать ей почести, как своей невесте.

— Ну что ж, приходите завтра, — отвечал страж. — Я посоветуюсь с братьями.

Гномы пожалели влюбленного принца, и когда на следующий день он появился вновь, гном-сторож сказал:

— Берите Белоснежку, принц. Отныне она принадлежит вам.

Слуги принца поставили гроб себе на плечи и понесли. Юноша ехал рядом на коне и не мог отвести взгляда от Белоснежки.

На полпути шедшие впереди носильщики споткнулись о корень дерева и сильно тряхнули гроб. В тот же миг изо рта Белоснежки выскочил кусочек яблока, застрявший у нее в горле, но который она, к счастью, не успела проглотить.

Тут она открыла глаза, откинула крышку гроба и встала.

Белоснежка была жива!

Принц закричал от радости! Услышав его крик, девушка посмотрела вокруг себя.

— Ах! — воскликнула она. — Где я?

— Ты со мной! — отвечал благородный юноша. И он рассказал девушке все, что произошло. Свою повесть он заключил следующими словами:

— Белоснежка, я люблю тебя больше всего на свете. Пойдем во дворец моего отца, и ты станешь моей женой.

Принцу было восемнадцать лет. Он по праву считался самым красивым королевичем на свете, как Белоснежка — самой прекрасной принцессой на земле. И они полюбили друг друга на всю жизнь.

Белоснежка вступила во дворец принца. И, поскольку он уже был вполне взрослым человеком, отец-король принял Белоснежку, как дочь.

Через месяц сыграли свадьбу.

После бракосочетания принц хотел было пойти войной на злую королеву, причинившую столько горя его жене, но Белоснежка сказала:

— Если моя мачеха заслуживает наказания, Господь ее покарает и без нашей помощи.

Кара не заставила себя ждать. На землях злой мачехи вспыхнула эпидемия оспы, и королева заразилась. Однако злая женщина не умерла. С ней произошло нечто худшее: оспа изуродовала все ее лицо.

Никто из придворных не осмелился открыть ей страшной правды. И вот, едва начав ходить после болезни, она приблизилась к зеркальцу и спросила по привычке:

— О висящее на стене зеркальце, скажи, кто самая красивая женщина в нашей стране?

— Королева, раньше ты была самой красивой, — ответило зеркало, — но теперь нет в твоем королевстве никого уродливее тебя.

Мачеха всмотрелась в отражение и увидела свое страшное уродство. Она вскрикнула и упала, как подкошенная.

Прибежали слуги, подняли ее, попытались привести в сознание, но королева была мертва.

Старый король остался один.

Он не очень горевал по покойнице, которая сделала его несчастным.

Однако временами можно было слышать, как он вздыхал:

— Кому оставить королевство? Ах, если бы моя бедная Белоснежка была жива!

Белоснежке сообщили о смерти мачехи, а также рассказали, как тоскует по дочери старый король. И Белоснежка отправилась в путь. Принц-супруг сопровождал ее. Стоя у дверей кабинета короля в ожидании, когда Его Величество сможет принять самую красивую в мире принцессу, Белоснежка услыхала, как, вздохнув, он сказал:

— Ах, если бы была жива моя бедная дочь, ни одна принцесса не смела бы сказать: «Я самая красивая на свете».

Белоснежка не могла ждать дольше. Она бросилась в комнату старого короля и крикнула:

— О мой добрый отец! Белоснежка жива! Она перед тобой! Обними же скорее свою дочь!

И, хотя отец не видел своей дочери целых четыре года, он узнал ее сразу! И голосом, услышав который ангелы заплакали от радости, воскликнул:

— О моя любимая дочь! Мое дорогое чадо! О моя Белоснежка!

Утомленный государственными заботами, старый король на следующий же день передал свои земли зятю, который после смерти своего отца объединил оба королевства, а новорожденный сын его получил в наследство одно из самых больших и прекрасных государств на земле.

Человек, который не мог плакать

В одном красивом доме, неподалеку от городка Хомбург, жил граф Балдрик; был он человек богатый. Многие дома во Франкфурте принадлежали ему; его замки встречались повсюду. Говорили, что владения графа столь обширны, что не хватит и суток, чтобы выйти за их пределы.

У графа Балдрика было несметное количество слуг и охотничьих собак, но он никогда не прибегал к их услугам. Стол его ломился от обилия яств; но часто граф вставал из-за стола, так ни к чему и не притронувшись.

В погребах Балдрика хранились лучшие рейнские, французские и венгерские вина. Подавались они в золоченых сосудах из серебра. Но нередко он ставил кубок обратно, едва пригубив его содержимое.

А дело было в том, дорогие дети, что этому пресыщенному богатствами человеку недоставало одного: слез. Да-да! Слез! Ибо он совсем не мог плакать!

Ни радость, ни страдание не могли вызвать у графа Балдрика даже крошечной слезинки.

Умер отец, но он не заплакал. Умерла мать, и он не зарыдал. Скончались двое его братьев, а он не смог проронить над их могилами ни одной слезы.

Не смог он заплакать и от радости, когда через десять лет после свадьбы жена, наконец, родила ему дочь.

Однажды, когда Лие — так звали графскую дочь — уже исполнилось четырнадцать лет, она вошла в кабинет отца и увидела, что тот сидит в темном углу и горестно вздыхает.

— Что с вами, батюшка? — спросила она. — У вас такой печальный вид…

— Мне в самом деле страшно тяжело, доченька. Умер мой последний брат, дядя Карл.

Лия очень любила дядю Карла, приносившего на каждый Новый год какой-нибудь приятный подарок.

И потому, узнав от отца печальную весть, она залилась горючими слезами.

— Бедный дядя Карл! — проговорила Лия сквозь слезы.

— Счастливая… Она может плакать! — прошептал граф, с завистью глядя на дочь.

— У вас такое горе, а вы не плачете… Почему, батюшка? — спросила Лия.

— Увы! — отвечал тот. — Слезы — это небесный дар. Блажен, кто может плакать, ибо свое страдание он выплакивает вместе со слезами. Моя же участь печальна.

— Но почему?

— Потому, доченька, что Господь отказал мне в том, что дал последней твари: слезы.

— Господь отказал в них вам, он же и даст!.. Я стану так усердно молиться, что он вернет вам слезы!

Но граф лишь покачал головой.

— Судьба моя решена, — проговорил он. — Я должен погибнуть оттого, что не могу плакать. В тот миг, когда мое сердце переполнится слезами, а глаза будут готовы их пролить — я умру.

Лия встала на колени и протянула руки к отцу.

— Нет! — воскликнула она. — Вы не умрете! Должно же существовать средство вернуть вам слезы! Назовите мне его, и я его достану.

Балдрик заколебался, будто действительно знал такое средство. Но добыть это средство, похоже, было не под силу юной девушке. И, не проронив ни слова, он вышел.

Он не спустился к ужину.

Напрасно Лия прождала его и к завтраку. Пришел слуга и сказал девушке, что Его Светлость просит ее подняться к нему в кабинет.

Лия тут же встала из-за стола и направилась к отцу.

Как и накануне, она нашла его полулежащим в своем кресле. Лицо графа было страшно бледным, как у покойника.

— Любезное дитя мое, — начал он, — мое сердце уже так полно горя, что вот-вот разорвется на части. Слезы бурлят в нем, как горный поток, готовый прорвать плотину… И, поскольку кончина моя близка, я позвал тебя, чтобы сказать, что на мне лежит кара за преступление, которого я не совершал.

— О говорите, говорите, батюшка! — воскликнула девушка. — Может, вам удастся заплакать!

С обреченным видом граф покачал головой и промолвил:

— Я хочу рассказать тебе, как случилось, что Господь лишил меня слез… Слушай же…

«Дед мой был жестоким человеком и за пятьдесят лет жизни не пожалел ни одного несчастного. Сам он отличался отменным здоровьем. Богатства его были несметными. „Болезнь, — говорил дед, — это плод воображения, а нищета — результат беспорядка“. Когда ему сообщали, что такой-то заболел, он отвечал, что тот навлек на себя болезнь либо беспорядочной жизнью, либо неправильным питанием. Так что ни бедняк, ни хворый не вызывали у него жалости и не могли рассчитывать на его помощь.

Хуже того, сам вид несчастных был ненавистен деду, а слезы доводили его чуть ли не до бешенства.

Однажды ему сказали, что в округе появился волк, и что зверь наделал уже немало бед: зарезал несколько овец и лошадей, покалечил кое-кого из крестьян. И тогда, скорее из нежелания слышать жалобы и видеть пострадавших, чем из милосердия, дед решил изгнать из своих земель разорявшее их чудовище.

Он созвал соседей, и охотники пошли в лес. Ночью одному ловкому егерю удалось найти логово волка. Зверя обложили, охота началась.

Волк вырвался из кольца и побежал. Через час бешеного бега, видя, что собаки настигают, волк решил где-нибудь укрыться, как нередко случается с этими животными. Тут ему попалась хижина угольщика.

У порога ее играл маленький мальчик.

Разъяренный хищник набросился на него.

Находившаяся внутри хижины мать кинулась спасать свое дитя, да было поздно.

На крик ее прибежал работавший неподалеку муж. В руках он держал топор, которым и размозжил зверю голову.

Тут на своем взмыленном жеребце подскакал мой дед, разгоряченный погоней. Увидев мертвого волка, угольщика с топором в руках и мать, рыдавшую над погибшим ребенком, которого она прижимала к груди, он крикнул:

— Чего ревешь, женщина! Ты сама виновата! Если бы лучше смотрела за сыном, волк не напал бы на него!.. А ты, мужик! Как посмел ты убить зверя, на которого охочусь я?

— Смилуйтесь, сеньор! — воскликнули муж и жена в один голос, а слезы так и лились из их глаз!

— Клянусь рогами дьявола! — воскликнул мой дед. — Мне надоело смотреть на ваши слезы.

Продолжая плакать, пораженная горем мать протянула к нему тельце мертвого ребенка, надеясь, что их несчастье смягчит сердце графа. Но произошло совершенно неожиданное. Еще больше рассвирепев, мой пращур со всего маху ударил женщину рукояткой плетки по голове, и она упала в одну сторону, а труп ребенка — в другую.

Угольщик кинулся было в сторону графа, но тут же, отбросив топор и протянув безоружную руку в сторону деда, сказал:

— Каменное сердце! Ты не можешь видеть слез матери и отца, оплакивающих погибшего ребенка… Хорошо же! Именем Господа Бога нашего заклинаю! Настанет час, когда ты захочешь плакать, но не сможешь, а заполнившие твое сердце слезы разорвут его на части. Уходи! И пусть кара за твою жестокость поразит тебя и детей твоих до третьего колена!

Дед не был впечатлительным человеком, но это проклятие испугало его. Повернув коня, он вонзил шпоры ему в бока и поскакал прочь.

Сыновей у деда было четверо.

Старший был игрок. Промотав свою долю наследства, он отправился в Америку, но погиб во время кораблекрушения, так и не переплыв океана.

Узнав о гибели сына, потрясенный отец хотел было заплакать, но не смог. Второй его сын примкнул к заговорщикам. Заговор был раскрыт, и всем отрубили головы, как предателям.

Увидев сына, поднимавшегося на эшафот с поникшей головой и мертвенно-бледным лицом, он хотел было зарыдать, но глаза его остались сухими.

Его любимый, третий сын был, подобно ему, страстным охотником. Однажды, когда юноша гнал кабана, лошадь его неожиданно шарахнулась в сторону, он упал, ударился головой о дерево и почти сразу же умер.

Видя случившееся, мой дед соскочил с коня, кинулся к сыну, но застал только его последний вздох. Он возвел руки к небу и с отчаянной мольбой в голосе воскликнул:

— Господи! Хотя бы одну слезу!

Но проклятие все еще действовало. И, поскольку заплакать дед не смог, сердце его не выдержало, и он умер.

Остался четвертый сын, мой отец.

Это был добрый, ласковый юноша. Но проклятье не миновало и его. Невзирая на свою доброту, плакать он тоже не мог, как бы велико ни было его горе. Скончался он совсем молодым, спустя некоторое время после моего рождения.

Теперь проклятие угольщика настигло и меня, ибо он, повторив Святое Писание, сказал: „Будь проклят ты, и дети твои до третьего и четвертого колена“.

Поскольку плакать мне не дано, я вскоре умру».

— Батюшка, а не известно ли вам, как снять с вас это проклятие?

— Есть одно средство. Но оно так сложно, что надежд у меня нет никаких.

— Батюшка! Умоляю вас! Назовите его! Помолчав, Балдрик сказал:

— Проклявший нас угольщик жив. Это уже восьмидесятилетний старец. После гибели жены и ребенка он скрылся в горах где-то под Фалькенштейном… Уже давно, видя, какие несчастья породило его проклятье, он мечтает снять его. Увы! — это не дано даже ему…

Найдя старика, я на коленях умолял его указать, как мне обрести свои слезы. Но, покачав головой, он ответил: «Да, я знаю средство, которое помогло бы вам. Но мне запрещено его открывать. Лишь невинному и чистому сердцу дано отыскать жемчужину, способную вернуть слезы утратившим их».

— Разве не находится перед вами именно такое сердце, батюшка? — воскликнула Лия.

— Да. Конечно. Оно передо мной, — отвечал граф Балдрик. — Но совершит ли Господь чудо ради меня?

— Но разве Он не всесилен? Батюшка, где дорога, ведущая к хижине этого старца? Я обещаю вам принести возвращающую слезы жемчужину.

Отец взглянул на дочь и, вздохнув, сказал:

— Что ж, ступай, бедное дитя мое! Соверши это паломничество. Как видно, Господь избрал тебя, чтобы принести мне помощь и утешение. Впервые я верю и надеюсь на успех.

Граф благословил дочь, и та отправилась в свое опасное путешествие.

Чтобы не удивлять прохожих тем, что дочь графа ходит пешком, Лия переоделась в крестьянское платье.

К концу четвертого дня, ежедневно проходя от трех до четырех лье, она оказалась перед хижиной угольщика.

Уже стемнело, когда девушка постучалась в дверь. Угольщик открыл.

Как отец и говорил, это был красивый восьмидесятилетний старик, седой, как лунь. Одиночество и печаль наложили на его облик печать величия.

Угольщик долго смотрел на путешественницу, прежде чем заговорить с ней. Он понимал, что эти тонкие черты, эта матовая кожа, эти ручки с розовыми ноготками не могли принадлежать крестьянке.

Старик спросил Лию, кто она, и зачем пожаловала.

Ничего не скрывая, девушка рассказала, как пообещала отцу пойти и попросить жемчужину, возвращающую слезы, как отец поверил в нее и как она добралась до избушки старца.

— Бедное дитя! — воскликнул тот. — Нелегкое дело ты затеяла. К несчастью, оно зависит не от меня одного. Но я, как смогу, помогу.

Угольщик открыл встроенный в стену шкаф, заполненный пузырьками. Надо сказать, дорогие дети, что старик занимался изготовлением из лекарственных трав различных эликсиров, и даром раздавал их тем, от кого врачи уже отказались.

Из всех пузырьков он выбрал самый маленький, величиной с ликерную рюмку, содержавший настой красного цвета, и протянул его девушке.

— Возьми, дитя мое, — сказал старик. — Когда соберешься ложиться спать, выпей его содержимое. То, что увидишь во сне, тебе надо будет исполнить, если, конечно, желаешь помочь отцу.

Лия поблагодарила его от всего сердца.

— Но где я смогу провести эту ночь? — спросила она с нескрываемым беспокойством. — В лесу темно и полно диких зверей. По дорогам бродят разбойники.

— Ты заночуешь здесь, дитя мое, — ответил угольщик. — У меня часто ночуют заблудившиеся в лесу. Сам я сплю в гамаке. А ты ляжешь спать в моей комнате, на постели из свежих папоротников и мха.

Устроив в углу комнаты постель для гостьи, он угостил ее ужином, состоявшим из куска хлеба, кружки молока и блюдца земляники.

Лии показалось, что она в жизни еще не ела ничего более вкусного.

Перед сном она выпила содержимое пузырька, и сразу же уснула.

Едва сомкнулись ее веки, как девушка погрузилась в восхитительные грезы.

Она оказалась в огромном саду, в котором росли невиданной красоты цветы. Находился сад явно не земле. Но если еще и не на небе, то, по крайней мере, на какой-то промежуточной планете. Огромные восхитительные бабочки перелетали с цветка на цветок. Из роз и лилий били фонтаны розового и лилового цвета, и вокруг каждого сверкала радуга, переливаясь на солнце яркими красками. Отраженный ими свет не слепил, и Лия могла с удовольствием любоваться их сиянием.

Однако больше всего ее поразил вид многочисленных ангелов с серебряными крылышками и в бирюзовых одеяниях! На одних были венки из цветов, на других — из звезд; у третьих надо лбом сиял луч света. Таких было меньше всего, и они, как поняла Лия, были старшими.

Лики ангелов были благолепны и добры.

Каждый из них занимался своим делом.

Один ангел серебряным крылом рыхлил землю, и там, где почва становилась достаточно пушистой, тут же вырастали цветы и другие растения.

Это был ангел весны.

Другой летал по небу, влача за собой длинный шлейф из звезд.

Это был ночной ангел.

Третий взмывал под небеса подобно жаворонку, перстом своим прикасался к востоку, и тот мгновенно загорался розовым светом.

Это был ангел утренней зари.

Четвертый, с печальной улыбкой на устах, но с восхитительной умиротворенностью в очах, будто в пропасть, устремлялся в пустоту мироздания, держа в руках крест.

Это был ангел смерти.

Объяснения давал Лие ангел, увенчанный цветами.

— Ах, как прекрасно здесь! Как величественно! — повторяла она. — Но скажите мне, милый ангел, кто тот, с полными жемчужин золотыми волосами? На вид он такой серьезный, но явно очень добрый!

— О это ангел слез!

— Ангел слез? — переспросила Лия. — Ах, именно он-то мне и нужен!

И сложив ладони на груди, она направилась в сторону этого прекрасного ангела, приветливо улыбаясь.

— Мне известно, зачем ты пришла, — сказал тот. — Но уверена ли ты, что я смогу тебе помочь? Достаточно ли крепка твоя вера?

— Я верю, что ты сможешь помочь мне. Если, конечно, на то будет Господня воля.

— Только вера открывает путь к Господу, — отвечал ангел. — Видишь эти прозрачные, как горный хрусталь, жемчужины? Это слезы любви, пролитые мужчинами над их погибшими возлюбленными… А темные жемчужины — слезы, пролитые невинно пострадавшими от преследований и людской несправедливости. Розовые жемчужины — слезы жалости, пролитые людьми при виде чужих страданий… Видишь те золотые жемчужины? Это слезы раскаяния, наиболее ценные для Бога. Все они собраны мной по распоряжению Господа. В день, когда каждому будет воздаваться по делам его, они будут положены на весы вечности, одна из чаш которых называется СПРАВЕДЛИВОСТЬ, другая — СОСТРАДАНИЕ.

— О добрый и всеведущий ангел! — проговорила Лия. — Ты знаешь, зачем я пришла сюда. Ты — ангел слез. Ты, верно, самый добрый из всех. Прошу тебя, сделай так, чтобы мой отец, невиновный в грехах своего пращура, смог плакать! Иначе сердце его разорвется от невыплаканных слез!

— Это трудная задача. Но Господь поможет нам.

— Как? — спросила Лия.

— Он поможет тебе найти слезу, состоящую из слезы раскаяния и слезы любви, пролитых двумя разными людьми. Эта слеза самая ценная. И только она спасет твоего отца!

— Не мог бы ты сказать, прекрасный ангел, где искать ее?

— Моли Бога, и он направит тебя, — отвечал тот.

Девушка встала на колени и принялась молиться.

Едва молитва закончилась, как Лия проснулась. Видение исчезло.

Утром она рассказала свой сон угольщику, и спросила его, что же теперь делать.

— Возвращайся домой, дитя мое, — сказал старик. — Ангел обещал, что Господь поможет тебе. Жди и надейся. Ангелы не лгут.

Лия поблагодарила угольщика и, позавтракав, отправилась в путь.

Но к середине второго дня пал такой густой туман, что вскоре девушка не только перестала различать служившую ориентиром двойную вершину горы, но и саму тропинку.

Тропа вдруг оборвалась, и перед Лией разверзлась пропасть, на дне которой гремел поток.

Девушка остановилась. Она явно сбилась с дороги, так как по пути к дому угольщика никакое ущелье ей не попадалось!

Путница осмотрелась, но разглядеть что-либо в густом тумане было невозможно. Она крикнула: «Ау!» и — о чудо! — ей отозвались!

Лия пошла на голос.

Пройдя совсем немного, она увидела старую женщину, пришедшую в лес за хворостом. Хотя туман и помешал старушке, она успела собрать достаточно сучьев и хотела уже возвращаться, когда услыхала голос Лии и ответила ей, понимая, что это был голос попавшего в беду ребенка.

Торопившаяся домой Лия спросила, как перебраться на другую сторону ущелья.

— Дитя мое, ради Бога, не делай этого! — взмолилась добрая женщина. — У этого ущелья не склоны, а отвесные скалы. Чтобы перебраться на ту сторону, надо иметь крылья птицы, а чтобы перескочить бушующий поток, надо стать ланью.

— Тогда, добрая женщина, — попросила Лия, — укажи мне иную дорогу, по которой я смогла бы добраться к моему батюшке.

И она сказала, что отец ее живет в Хомбурге.

— Ах, как ты заблудилась, дитя мое! — воскликнула старушка. — Дорога в Хомбург отсюда далеко!

— Даже если далеко, скажите, где она. У меня хватит смелости найти ее.

— В таком тумане ее не найти, дорогая детка. Лучше переждать. Туман продержится не больше суток.

— Но где же мне его переждать?.. Нет ли поблизости постоялого двора?

— На четыре лье в округе нет ни одного. Но я с удовольствием пригласила бы тебя к себе, в мою бедную хижину.

Лия с признательностью приняла приглашение гостеприимной старушки, которая привела девушку прямо к дому, несмотря на густой туман.

Крошечная хижина доброй женщины ютилась у самого подножья горы. Состояла она из одной, весьма жалкой на вид, комнатушки.

Лия огляделась, ища, куда бы сесть.

— Присядь на эту циновку, — предложила старушка и протянула гостье кружку молока и ломоть черного хлеба.

Затем, вздохнув, проговорила:

— Это все, что я могу тебе сегодня предложить, детка. Но не всегда я была такой бедной! Когда мы жили в деревне по ту сторону горы, у нас были дома, сады, поля и луга, овцы и коровы. Меня называли богачкой. Но мой единственный сын пустил на ветер все наше состояние. И все же — Бог свидетель! — не об утраченном добре я плачу. Мои слезы — слезы любви!

— Но разве ваш сын не был дурным человеком? — спросила Лия.

— Нет-нет! — запротестовала старая женщина. — Никто не заставит меня роптать на сына!.. Нет! Он был добрым, но слишком легкомысленным юношей. В том, что из него не вышло ничего путного, скорей виновата я сама! Я совсем не наказывала его за провинности… Господь дал мне доброе поле, но, по своей слабости, я посеяла на нем плевелы.

И бедная женщина разразилась рыданиями.

Лии было очень жаль старушку, и она, как могла, стала утешать ее.

Утерев слезы, хозяйка постелила на охапке сухих листьев постель для гостьи.

— На то была Господня воля! — проговорила, наконец, она. — И что Бог ни делает, все к лучшему.

Лия уже почти заснула, когда громко постучали в дверь.

— Кто там? — спросила старушка.

— Путник, ищущий ночлега. Пустите переночевать, добрая женщина! — донеслось с улицы.

— Хозяюшка! Умоляю вас! Не отворяйте!.. Вдруг это лихой человек?

— Не волнуйся, дитя мое, — отвечала та. — Какой интерес злодею искать нас в этой глуши? И какая ему корысть убивать ребенка и старуху?.. Нет, это просто кто-то заблудился в лесу, и если я его не впущу, он может упасть в ущелье… Брать такой грех на душу я не желаю.

И добрая женщина открыла дверь.

Неизвестный вошел. Он был закутан в плащ по самые глаза. Раздув огонь, старушка, как и Лие, подала путнику молока и хлеба, пригласив перекусить, чем Бог послал.

Но, тряхнув головой, тот отказался и пристально посмотрел на хозяйку дома, освещенную огнем очага.

— Что же ты не ешь, добрый человек? — спросила та.

— Ты, должно быть, проголодался… Я угощаю тебя от чистого сердца. Ешь. Не стесняйся.

— Я не притронусь к пище, пока вы не простите меня, — отвечал путник, отбросив плащ и показав залитое слезами лицо.

— Сынок! — воскликнула старая женщина.

— Матушка!.. Простите меня!.. Матушка! — раздалось в ответ.

И они обнялись.

Так блудный сын возвратился к матери.

Ах, сколько было радости, восторгов и слез! Когда все успокоились, сын поведал матери свою печальную историю.

Вот ее краткое изложение, дорогие дети.

Пока позволяли унесенные из дома деньги, юноша вел жизнь беззаботную и рассеянную. Затем наступила нищета, а следом — болезни и близкая смерть.

Юноша задумался над своим существованием и понял, сколь велик был его грех перед Богом и матерью. Наступило раскаяние. Он стал молить Бога о прощении и поклялся, что вернется к матери, если только выздоровеет.

Господь внял его мольбам и вернул ему здоровье.

Тогда молодой человек стал думать, как выполнить клятву и вернуться домой. Денег у него не было, а возвращаться нищим ему было стыдно.

Однажды, занятый своими невеселыми думами, он сидел на берегу Дуная и временами поглядывал на купавшегося в реке мальчика.

Отец подростка тоже находился у воды и любовался силой и ловкостью сына.

Вдруг тот стал звать на помощь. Судорога свела мальчику ногу, и он стал тонуть.

Отец прыгнул в воду. Но плавать он не умел, и вместо того, чтобы спасать ребенка, сам потянул его ко дну.

Франц — так звали сына старушки — был отличным пловцом, так как в детстве часто купался в Рейне.

Ему удалось вытащить из воды и сына, и отца.

На следующий день незнакомый человек вручил ему двенадцать тысяч франков. Франц хотел было тут же вернуть деньги, получать которые за добрый поступок ему было совестно.

Но спасенные им отец и сын уехали, и никто не знал, кто они и куда лежал их путь.

Францу уже не в чем было себя упрекать, и с богатством в двенадцать тысяч франков — но еще более богатый раскаянием! — он возвратился к матери.

Еще долго сын и мать беседовали у очага. Многое им нужно было сказать друг другу, и о сне они не помышляли.

Лия же уснула сразу, как только мужчина закончил свою повесть.

Ей приснился тот же сон, что и в доме угольщика. Она увидала тот же сад, те же цветы, тех же бабочек и ангелов.

На этот раз ангел слез позвал ее, и протянув жемчужину, сказал:

— Вот эта бесценная жемчужина, о которой я тебе говорил. Она состоит из слезы материнской любви и слезы сыновнего раскаяния. Положи ее на грудь отца, и он сможет заплакать, а его сердце будет излечено.

Девушка от радости даже проснулась.

Видение исчезло.

Лия подумала, что это был такой же пустой сон, как все остальные, и с грустью в душе стала ожидать наступления дня.

Солнце поднялось и разогнало туман.

Лия тут же собралась в дорогу.

— Погоди, дитя мое! На дорожку следует поесть. Теперь я тебя хорошо накормлю, ведь мы больше не бедняки. А после завтрака Франц выведет тебя на дорогу.

Пока Лия завтракала, старушка занималась устройством постели для сына, не спавшего всю ночь. И вдруг среди листьев, на которых спала гостья, заметила жемчужину.

— Возьми, детка, — сказала она, вручив находку Лие. — Ты, наверно, потеряла ее. Это очень дорогая вещь.

— Ах! — вскрикнула девушка. — Это жемчужина ангела.

И, встав на колени, возблагодарила Бога.

Закончив молитву, Лия попросила проводить ее, что Франц и сделал, как было обещано. А на следующий день графская дочь уже стучалась в дверь родного дома.

На пороге ее встретила заплаканная старая кормилица отца.

— Боже! Что случилось?.. Отец жив?

— Жив, но одной ногой уже в могиле. Он ждал вас вчера, госпожа, но вы не пришли, и он решил, что либо на вас напали дикие звери, либо вы свалились в пропасть. Страдания его ужасны. А поскольку плакать ваш батюшка не может, слезы задушат его.

— Где он?

— У себя. Как видно, Богу было угодно, чтобы вы как раз успели получить благословение и последний поцелуй!

Не дослушав кормилицы, девушка взбежала в покои отца.

— Батюшка! Я здесь! — крикнула она с радостью и тревогой.

Умирающий граф Балдрик с трудом протянул к ней руку и прошептал:

— Ради Бога, прости меня, доченька… Я умираю…

Но в тот же миг Лия положила ему на сердце принесенную жемчужину.

Отец вскрикнул, и поток слез хлынул из его глаз. С невыразимой радостью в голосе он произнес:

— Ах, слезы… Какое счастье! Благодарю Господа Бога нашего и тебя, доченька!..

Граф Балдрик прожил еще немало лет, проливая слезы как в горести, так и в радости.

Тщеславная Тини

Тини была самым крошечным существом, какое только можно себе представить. Даже обыкновенная восковая кукла могла бы пожалеть ее. Потому-то эту девочку и назвали Тини, желая подчеркнуть ее необычайную миниатюрность. Большого труда стоило бы вам всунуть в ее башмачок даже мизинец! И матери Тини приходилось вязать чулки для дочери самой, потому что никто не хотел за это браться.

Как видите, дорогие дети, прозвище «Тини» девочке было дано совершенно справедливо. Со временем ее настоящее имя забылось. Я, например, его не знал никогда. Впрочем, для нашего рассказа это не имеет никакого значения, поскольку речь пойдет не об имени, а о характере Тини. Дело в том, что если имя этой девочки было маленьким, то тщеславие ее было огромным. Надо сказать, этим недостатком Тини была обязана своей матери, слишком увлекавшейся украшением дочери.

Нарядившись, Тини прохаживалась под окнами соседей, чтобы услышать их похвалы, а те по доброте душевной всякий раз восклицали:

— Ах, какая красавица! Ах, какие у нее глазки! А что за волосы — просто чудо!..

Тини принимала все это за чистую монету, и ее тщеславие со временем достигло ужасных размеров.

Не довольствуясь уже восхищением посторонних, девочка решила, что будет много лучше, если она станет любоваться собой сама.

В доме ее матери зеркала не имелось, и Тини ходила к пруду, поверхность которого была чиста и гладка, как стекло.

И вот, однажды, когда девочка с упоением глядела на свое отражение, до ее слуха долетели такие слова:

— Здравствуйте, Ваше Великое Тщеславие!

Тини подняла глаза и на противоположном берегу увидела красивую женщину с блестящими крыльями, а рядом с ней — уродливого карлика. Они весело смеялись и указывали пальцами в ее сторону.

— Вы, верно, находите себя истинным совершенством… не так ли? — сквозь смех спросила дама. — Вы в восхищении от себя!.. Но, малое создание, своей ножкой вы попираете вещи более прекрасные и совершенные, чем вы. Если станете и дальше так гордиться собой, то никогда не будете счастливы и сделаетесь всеобщим посмешищем…

Что ж, попробуем помочь вам исцелиться от чрезмерного самолюбия. Я дам вам пару крыльев. Всего на несколько часов. Но с их помощью — и на чужом примере — вы сможете убедиться, насколько это чувство пагубно.

Едва фея кончила говорить, как пораженная Тини почувствовала, что у нее за плечами начали расти крылья и поднимать ее над землей. И вот она полетела! Да так быстро, что даже сделалось страшно. Однако вскоре это новое ощущение ей стало нравиться.

Полетав в свое удовольствие, Тини сложила крылья и опустилась посреди диких цветов рядом с совой, по всей вероятности, прятавшейся от дневного света.

— Вы кто? — спросила та хриплым голосом, пытаясь разглядеть Тини и щурясь от яркого солнца.

— Я — маленькая девочка, мадам.

— О боже! Всего-навсего маленькая девочка! А я думала — птица… Ведь у вас, кажется, имеются крылья?

— Да, мадам. У меня есть крылья. Мне их дала одна добрая фея, чтобы я могла посмотреть белый свет.

— Ха-ха! — засмеялась сова. — «Посмотреть белый свет»!.. Зачем? Я, например, постоянно сижу в дупле дерева и, тем не менее, самой мудрой птицей считают именно меня!

— Да? — с любопытством спросила Тини. — Не могли бы вы, в таком случае, поделиться со мной своими знаниями?

— Ну что ж, — проговорила сова, прикрыв глаза, как бы силясь обнаружить собственную мудрость у себя в голове. — Я знаю не слишком много, и у меня вовсе нет желания стать учительницей, но одно мне известно точно. Это то, что я умна… ибо все с этим согласны. И я верю в это. Да и как не верить, если самые толковые люди на земле объявили меня символом мудрости?.. Так что будьте, как все остальные! Уверуйте в это и спокойно продолжайте путешествие! А я тем временем поищу свое дупло.

Сказав это и приняв умный вид, сова рассмеялась своей шутке.

— Какое глупое и надутое создание, — сказала Тини, глядя вслед удалявшейся скачками сове. — Ничего дельного я от нее не узнала…

Залетев в ближний лес, девочка увидела кенгуру, скакавшую с помощью своего громадного хвоста.

Неожиданно из заросшей камышом болотины появилась цапля и подошла к кенгуру.

Ха-ха!.. Это вы, госпожа прыгунья!.. Какой большой у вас хвост. Почему бы вам не носить его, кокетливо перекинув через плечо, вместо того чтобы пользоваться им, как третьей ногой? И какие у вас жалкие лапки!.. Я говорю о тех, что болтаются впереди.

— Глупая птица! — презрительно ответила кенгуру. — Как вы смеете критиковать совершенство и красоту моих форм, с которыми не сравнятся формы ни одного другого животного? Уже только мой хвост — образец совершенства! А мои передние лапки, так прекрасно мне служащие, настоящее чудо! Самая глупая из всех глупых птиц, ступайте к себе в болото и больше не показывайтесь мне на глаза со своими ходулями, которые вы называете ногами и на которых так смешно ходите! Они лишь подчеркивают ваше уродство! Если вы найдете достаточно воды, полюбуйтесь на свои тощие и немыслимые лапы, краснеющие сквозь перья, и признайте наконец неизмеримую разницу, существующую между вами и таким совершенным созданием, как я!

И, не дожидаясь ответа, кенгуру испустила какой-то странный крик и, сделав огромный скачок, скрылась за деревьями.

— Они стоят друг друга, — заметила Тини, когда улетела цапля. — Обеим ума хватает только на то, чтобы восхвалять себя и обзывать другого.

Тини вспорхнула и, немного полетав, села на раскидистое дерево, на одной из веток которого увидела великолепную малабарскую белку, гревшуюся на солнышке и грызшую орехи.

— Любопытно, — подумала Тини, — умеет ли она говорить? Скорее всего да… уж очень у нее смышленный вид.

Но тут из кустов вышла морская свинка. Она семенила своими маленькими лапками и принюхивалась, продвигаясь вперед с большой осторожностью.

Белка перестала грызть орехи и, желая привлечь к себе ее внимание, бросила вниз несколько скорлупок.

— Эй вы, смешное создание! — крикнула она свинке. — Куда держите путь? Как вас зовут?.. Не обижайтесь, но мне страшно интересно знать, что стало с вашим хвостом?

Морская свинка остановилась в полном недоумении, озираясь и пытаясь понять, где находится тот, кто так «вежливо» интересуется ее судьбой. Увидев наконец белку, она скромно проговорила:

— Ах, милочка, к счастью, — насколько я помню — у меня никогда не было такой гадости.

— Что вы хотите этим сказать? — заносчиво воскликнула белка, спрыгнув на землю.

— Я просто хочу сказать, — хладнокровно произнесла морская свинка, — что, если бы, как у вас, у меня имелась такая длинная и неудобная щетка, я бы просто умерла от горя. К этому мне хотелось бы добавить, что я, как мне кажется, находила бы ее очень опасной. В самом деле, вы, глупые орехоежки, были бы в гораздо большей безопасности, если бы, усмирив свое несносное тщеславие, перестали размахивать хвостами, выдавая тем самым себя охотникам!.. Так что ваши хвосты — ваша беда. Если бы они были короче, ваша жизнь была бы длиннее. Желаю вам, милочка, здравствовать и поменьше заноситься.

С этими словами морская свинка юркнула в норку, а белка вскочила на дерево и затаилась.

Тини полетела дальше. Ответ морской свинки поначалу ей показался неумным, но потом она нашла его довольно тонким и смешным.

Тут к девочке подлетел великолепный мотылек.

— Здравствуйте, дорогая, — с подчеркнутой любезностью обратился он к Тини. — Клянусь честью, я чуть было не оконфузился из-за вас! Сначала я принял вас за одну мою знакомую, но, увидав ваши толстые ноги и то, какая вы вообще нескладная, понял, что ошибся. Тем не менее я рад вам.

Давайте поболтаем о чем-нибудь… Только, умоляю, не наступите на меня своими толстыми ногами!

Совершенно не чувствуя себя польщенной столь дерзким приглашением, Тини собралась было ответить в таком же духе, как вдруг из-под листвы выползла улитка.

— О небо! Какая уродина! — воскликнул мотылек. — Несчастное создание… на всю жизнь оно обречено ползать по земле, таская на себе эту ужасную раковину!

— О ком это вы говорите, милый шутник? — спросила улитка. — Если ваша спина расписана всеми цветами радуги, то это еще не значит, что вы имеете право поносить такую личность, как я. Взгляните на себя, убогое творение! Ничего более уродливого, чем вы, я даже и не припомню! Не вам, живущему так мало, но слишком много для столь бесполезного создания… не вам жалеть меня! Нищее и бездомное существо, скитающееся по чужим углам, вы еще осмеливаетесь разговаривать с такой собственницей, как я, носящей повсюду свой дом с собой. Да как вы смеете? Лучше уж продолжайте свои шашни с цветами, которые так неосторожно привечают вас.

— Ничтожество! — воскликнул мотылек. — И секунды не останусь рядом с вами! Как бы мои крылышки не испачкались вашей противной слюной!

Попорхав еще немного вокруг, чтобы похвастаться раскраской крыльев, мотылек полетел к залитой солнцем прогалине.

День стоял жаркий. На раскаленном как угли песке Тини увидела большую черную черепаху. Та лежала совершенно неподвижно, и девочка решила, что она была мертва. Но тортилла чуть шевельнула головой, и Тини поняла, что была неправа. Она с любопытством разглядывала черепаху, когда неожиданно на землю упала длинная-предлинная тень. Девочка подняла голову и увидела, что тень принадлежала подходившему к ней жирафу.

— Привет, малышка! — сказал жираф. — Ты разглядываешь это жалкое создание, которое вполне могло бы быть камнем, на который оно так похоже. Сия глыба, по-моему, лежит на одном месте вот уже несколько месяцев. Конечно, нельзя требовать, чтобы все были такими красивыми и грациозными, как я, — продолжал жираф, вертя длинной шеей. — И все же невозможно не пожалеть это несчастное создание, эту безногую колоду, валяющуюся перед нами…

Черепаха снова пошевелила головой, подняла глаза и произнесла медленно и с чувством собственного достоинства:

— Послушайте, вы, несуразное и ненужное животное с длинными ногами и бесконечной шеей, живущее всего несколько лет. Как грустно слушать ваши разглагольствования о каком-то вашем превосходстве… Мои ноги, действительно, не слишком длинны. Зато я могу их спрятать, и никто не наступит мне на пальцы. Что до моей шеи, то она достаточно долга, чтобы видеть, что делается вокруг. Но она и достаточно коротка, чтобы я могла ее убрать при первой же опасности! А моя жизнь столь продолжительна, что я видела уже, по меньшей мере, дюжину поколений таких, как вы, чьи кости белеют среди песков пустыни. Так что пусть ваши длинные ноги уносят вас подале, чтобы ваше пустое тщеславие не оскорбляло моих глаз…

Для Тини с крыльями никакие расстояния не были страшны, и она полетела на другой, более прохладный, конец света. Девочка села на скалу рядом со старым пингвином, любовавшимся пенистыми волнами, разбивавшимися у его ног.

— Какой приятный свежий ветерок, — сказала Тини.

— Да, очень бодрящий, — подхватил пингвин и для пущей убедительности замахал своими маленькими крылышками, похожими на лоскутки кожи. — Это место, — продолжил он, — самое здоровое и приятное в мире.

— Да, да! — произнесла Тини, не зная, что ответить.

— Не теряйте времени зря, девочка! — крикнул орел с вершины ближнего утеса. — Не теряйте времени зря в плохой компании! Это животное — на половину птица, наполовину рыба. От каждого его слова разит морской водой. Это — позорище для великого птичьего рода. Во-первых, оно ходит, как человек. Во-вторых, вопреки его утверждениям, у него нет того, что оно именует крыльями. Вот я — Царь-птица. И я могу с вами поговорить, как подобает монархам. Летите сюда, ко мне, покуда у меня есть охота оказать вам царскую милость и побеседовать с вами несколько минут.

— Оставайтесь здесь, дитя мое, — сказал пингвин. — Возможно, я неуклюж и жалок на вид, как не очень по-царски заметил этот царь птиц. Но я честен в то время, как он позорит звание царя, будучи жуликом и грабителем. Эта бессовестная хищная птица то и дело проливает невинную кровь и от своей жестокости получает удовольствие.

— Да как ты смеешь! Ты, птица-рыба! — крикнул орел и, выпустив когти, ринулся на пингвина.

Но, уже знакомый с его мстительным характером, пингвин поспешил скрыться в волнах.

Покружившись над водой в напрасной надежде утолить жажду мести, разъяренный орел возвратился восвояси, так и не наказав пингвина за нанесенное его царскому достоинству оскорбление.

От грозных криков орла Тини сделалось не по себе, и она постаралась улететь как можно дальше от негостеприимных берегов и летела до тех пор, пока не очутилась на прекрасном лугу, покрытом мириадами цветов, своим ароматом наполнявших воздух. Великолепная лилия высоко поднимала свой белоснежный цветок, украшенный золотым пестиком. Тини с замиранием сердца любовалась ее изящными формами и королевской статью. Она подошла поближе и увидела на лепестках лилии блестевшие, словно драгоценные камни, капельки воды, готовые вот-вот соскользнуть вниз.

— Подойди, детка, — произнесла лилия. — Я рождена для восхищения. Самой судьбой мне предназначено доставлять наслаждение всякому, видящему меня.

Тини приблизилась и почтительно наклонилась к цветку, надеясь насладиться его волшебным ароматом, но вдруг отпрянула, почувствовав неприятный, горький запах, избавиться от которого ей удалось лишь понюхав сорванную тут же фиалку.

— Благодарю вас, милое дитя, — сказала фиалка, — за то, что вы мной не пренебрегли, и мне не пришлось себя расхваливать. Всегда поступайте таким образом. Не отвергайте скромных, находясь в компании великих и высокомерных. Вглядитесь в эту важную лилию. Ее внешний вид привлекает внимание и взгляд, но она не обладает истинными качествами, могущими закрепить в вас первое впечатление. Эти алмазы на ее листьях, сверкающие, словно капли росы, в действительности всего лишь слезы, проливаемые ею над своей никчемностью. Пустая величавость — бесполезный дар, не способный ни вызвать уважение, ни давать счастье…

Тини прижала фиалку к груди в знак благодарности за умный урок и продолжила путь. Пролетев еще немного, она попала в прекрасно возделанный сад, где увидела удивительно красивую кошку, блаженствовавшую на краю террасы в конце одной из аллей.

— Кис-кис-кис! — сказала Тини, подойдя к ней. — Добрый день!

— Здравствуйте! — ответила та. — Как поживаете? Поначалу я вас не заметила. Я дремала после бессонной ночи, проведенной на мышиной вечеринке.

— Правда? — удивилась Тини. — И вам было интересно?

— Мне — да! — лукаво подмигнула коша. — Но не мышам…

— Понимаю, понимаю, коварная киска, — проговорила девочка.

— Вы меня звали? — спросил откуда-то появившийся зайчонок.

— Тебя? — произнесла кошка, бросив на него презрительный взгляд. — Ты… киска?

— Вот именно! — процедил сквозь зубы косой. — Именно так называют меня в изысканном обществе.

— Да ты просто цыган, бродяга! — воскликнула кошка. — У тебя нет ничего от славной кошачьей породы! Где твой хвост, дружок? Ты — кошка! Ну, право, насмешил!..

— Хвост? — сказал заяц. — Фи! Да на что он мне нужен? Лучше посмотрите, какие у меня превосходные уши!.. Кстати, не могли бы вы показать свои?

Кошка не снизошла до ответа косому и принялась намываться.

— И вы еще осмеливаетесь со мной разговаривать! — тем временем продолжал заяц. — Со мной, с кем ищут встречи самые достойные лица в округе, со мной, лучшим украшением их столов! Как заправский помещик, я живу на широкую ногу в собственных владениях! А вы, короткоухий и Длиннохвостый лакей, питаетесь мышами и всем, что только можете поймать… А после смерти вы не годитесь ни на что! Из вас нельзя сделать ни одного более или менее известного блюда! Ха, ха, ха! Киска! Право же!.. Да вы просто обыкновенная мышеловка!

С этими словами заяц стукнул лапой по земле и поскакал прочь.

— Вот негодник, — проговорила кошка плаксивым голосом.

— Ква-ква! — неожиданно послышалось поблизости.

Тини пригляделась и на коме земли увидела лягушку, гревшуюся в лучах солнца. Пока девочка разглядывала ее, из воды показалась голова серебристой рыбы. Глаза ее сверкали.

— Эй, вы! Недостойное животное! — обратилась она к толстой квакушке. — Прекратите этот шум! Из-за вашего ужасного кваканья мои дети не могут уснуть!

— Что за вздор! — небрежно произнесла лягушка. — Если вы будете надоедать мне со своими детками, я вас всех выгоню из моего пруда!

— Из вашего пруда? — возмутилась гордая рыбина. — Ах вы, жалкое земноводное! Да он никогда не будет вашим уже потому одному, что вы здесь не сможете жить долго! Его вода слишком чиста для вас, мерзкое вы чудовище!

— Не злите меня, милая рыбка! — ответила лягушка. — Если бы вы были существом полноценным, то вышли бы из воды, и мы бы с вами побеседовали. Но вам не на чем стоять. И мне просто вас жаль. Вы — создание убогое и потому не достойны того, чтобы на вас обращало внимание лицо, живущее на собственной земле. Что до пруда, я согласна: он — ваш, поскольку в нем я лишь моюсь.

Не зная, что ответить на эту грубость, рыба молча опустилась на дно.

Тини полетела дальше и снова оказалась на морском берегу, где обнаружила краба, спешившего по каким-то своим неотложным делам. Вдруг одна из лапок животного наткнулась на препятствие, и краб опрокинулся на спину. Снова встав на ноги, он увидел, что причиной происшествия была устрица, вынесенная приливом на песок.

— Эй вы! Глупейшая из глупейших тварей! — крикнул краб. — Вы что? Не могли посторониться? Вы же видели, что я бежал! Из-за вас одна из моих клешней повредилась!

Устрица медленно раскрылась и сказала в ответ:

— Простите… вы — кто?

— Вы что… не видите, что перед вами стоит великолепный краб?

— Вижу! Вижу! — проговорила устрица. — Вижу: раковина! Одна из наших!

— Одна из ваших? — с возмущением переспросил краб. — Да как вы смеете равняться со мной? Мои клешни могут отрастать по нескольку раз! Мои глаза зорки! У меня прекрасный панцирь! Я — совершенно исключительное создание из рода членистоногих. Не то, что вы, жалкое существо, ничем не отличающееся от простого камня, от морской гальки и не способное перемещаться самостоятельно.

— Ха-ха-ха! — рассмеялась устрица. — Глупое, самовлюбленное создание! Да мне просто смешно!.. Несмотря на все ваше совершенство, вы ходите только боком, не умея передвигаться прямо! Ха-ха-ха!

Продолжая смеяться, устрица захлопнула раковину, а краб, не сказав ни слова в ответ, скрылся в воде.

Тини полетела прочь от моря и вскоре очутилась на поле, где увидела прекрасного кузнечика, чьи золотистые глаза так и сверкали в траве.

— Как поживаете, моя дорогая? — спросил он. — Рад вас видеть! Рад потому, что крот мне до смерти надоел.

С этими словами сверчок указал на крота, высунувшего нос из кучи земли, поднятой им совсем рядом.

— Вот видите, — продолжал сверчок, — вместо того, чтобы носить, как я, зеленую ливрею полей, прекрасно отделанную позолотой, это жалкое со здание живет под землей, ничем не интересуется, имеет угрюмый характер и поэтому совершенно не годится для компании! Ком земли да и только!

Если яркое платье и позолота — вещи полезные, то вы несомненно бесценны, — произнес крот. — Но поскольку вы не делаете ничего, кроме того, что без умолку стрекочете, я не могу сказать вам тех похвал, что вы явно ожидаете. Более того, я просто вынужден признать, что из нас двоих я стою больше, так как я поедаю червей и прочих насекомых, уничтожающих пшеницу и траву, в которой вы находите укрытие. Так что, хотя я и нахожусь как бы похороненным под землей, я весьма жив, если брать в расчет интересы других, и должен быть оценен в соответствии с оказываемыми им услугами.

— Вот еще случай, когда справедливость победила тщеславие, — подумала Тини, спеша покинуть соперников.

— Куда вы так торопитесь? — спросила маленькая голубенькая синичка, вертевшаяся на ветке.

— Я спешу увидеть как можно больше, потому что крылья у меня только до вечера.

— Крылья? Они только что у вас отвалились, — проговорила птица. — Так что скажите мне спасибо за то, что я уберегла вас от падения.

— Благодарю вас, птичка, — грустно произнесла Тини, увидев свои крылья на земле. — Как же я теперь доберусь до дому?

— Не бойтесь! Добрая фея вам поможет!.. Так что смелее! В путь!

Синица улетела, а к Тини, с трудом сдерживавшей слезы, подошел страус. Он шагал величественно и явно гордясь своими перьями.

— Девочка, — заговорил он, — не могли бы вы решить, кто из нас красивее? Я или то несчастное пернатое, что сидит на суку?

— Несчастное пернатое? Как бы не так! — возмутился тукан, щелкнув клювом, величиной равным ему самому. — Хотел бы я знать, существует ли еще где-нибудь на свете такая же глупая птица, как этот страус, чье тело сплошь покрыто перьями в то время, как ноги совершенно голы, чьи крылья своей красотой лишь дразнят его врагов и не могут спасти от беды… Воистину, мой превосходный клюв один стоит больше, чем весь этот страус!

— Подождем, что скажет девочка, — ответил тот.

Тини, на протяжении всего спора любовавшаяся страусом, едва сдержала смех, когда посмотрела на странный клюв тукана. Наконец она набралась мужества и сказала:

— Я думаю, что из вас двоих красивее вы, страус.

Возмущенный тукан улетел.

Страус, которому очень понравилось решение Тини, гордо взглянул на нее и произнес:

— Куда направляетесь, прекрасная девочка?

— Ах, — вздохнула Тини, — за тысячи миль… Я так далеко улетела от дома, что теперь боюсь, что уже никогда не увижу его.

— Так забирайтесь скорее мне на спину! — воскликнул страус и присел, помогая Тини. Когда она с полным комфортом расположилась между его крыльев, страус пустился бежать. Со скоростью ветра он мчался по долинам и холмам, через пески и реки. Достигши моря, он остановился: дальше бежать ему было просто невозможно!

— Что же мне теперь делать, добрый страус? — спросила Тини.

— Взгляните! Вон плывет прекрасная ракушка. Я почему-то уверен, что она послана за вами.

Танцуя на волнах, ракушка все ближе и ближе подплывала к берегу. Наконец она оказалась у ног Тини.

— Входите, детка, — пригласила она девочку. — Я вас довезу в целости и сохранности до противоположного берега, как мне приказала известная вам добрая волшебница.

Тини смело вошла в ракушку, и та, легко покачиваясь на волнах, к заходу солнца доставила ее прямо домой.

Ступив на берег, Тини пошла на свет, горевший в хижине ее матери. Она шла и с благодарностью думала о фее за то, что та помогла ей понять, что очень легко видеть недостатки других и, не замечая — собственных, считать себя совершенством.

Пьеро

Дорогие дети, если родители ваши вдруг захотят прочесть эту сказку — скажите им, что написана она не для них, а для вас. У них же есть свои: «Королева Марго», «Амори», «Три мушкетера», «Графиня де Монсоро», «Граф Монте-Кристо», «Графиня де Шарни», «Совесть», «Пастор из Ашберна».

Вы, наверно, хотите узнать, кто написал эту сказку — ведь в вашем возрасте интересно все на свете. Ну так знайте: автора зовут Арамис, сейчас он замечательный аббат, но раньше он был мушкетером.

Подробней его историю вы сможете узнать, когда подрастете.

Вы можете спросить, для кого он сочинил эту сказку? Отвечаем: для детей госпожи Лонгевиль — маленьких симпатичных принцев, потомков красавца Дюнуа. Может быть, вы о нем уже слыхали что-нибудь. Сказку Арамис написал в смутное, беспокойное время. Это время называется Фрондой, и упаси нас Господь пережить такое еще раз.

А теперь, дорогие дети, пусть Арамис своим сочинением развлечет вас, как развлекал он ваших родителей своими похождениями, ухаживая за женщинами и участвуя в заговорах и сражениях вместе со своими друзьями — Атосом, Портосом и д'Артаньяном.

Глава I. Ужин дровосеков

Итак, дорогие дети, жили-были старый дровосек со своею старухой. Жили они в старой хижине, которая стояла в самой гуще леса где-то в Богемии.

Из всего добра у них было только то, которое дает Господь бедным людям — трудолюбивые и умелые руки.

Каждый день с рассвета до заката по лесу разносились удары топора и звуки песен, помогавших дровосеку в его нелегком труде.

Вечером он делал из нарубленных веток вязанки, и, взвалив их на спину, спешил домой. Там его ждали веселый очаг, дышащий паром котелок и улыбающаяся добрая жена. Все это наполняло сердце дровосека радостью.

Так они жили уже давно.

Но вот однажды зимой в обычный час старик домой не пришел.

А декабрь в ту зиму стоял холодный. Земля и лес скрылись под снегом. Ветер завывал в вершинах деревьев и срывал с них длинные белые шлейфы, которые в темноте блестели тем самым загадочным сиянием, которым поблескивает снег в ваших любимых сказках. Можно было подумать, что по воздуху носятся белые призраки, спешащие на ночное свидание.

И, как вы уже догадались, старая Маргарита (так звали жену дровосека) была сильно встревожена.

Она то и дело выходила на крыльцо и, напряженно прислушиваясь, вглядывалась во тьму. Но из лесу доносился лишь вой ветра, да белел снег на терявшихся в чаще тропинках.

Маргарита возвращалась к очагу, присаживалась на свой табурет, но на сердце у нее было так тяжело, что она не могла сдержать слез. От ее горя печальным сделалось все, что было в хижине дровосека. Погас и покрылся золой огонь, который только что весело потрескивал в очаге. Жалобно забулькал котелок, всего лишь полчаса назад весело звякавший своей крышкой.

Прошло два долгих часа.

И вдруг за стенами избушки послышалась песня. Узнав знакомый голос, Маргарита бросилась к дверям и попала прямо в объятья мужа.

— Добрый вечер, моя славная Маргарита! Добрый вечер! — сказал дровосек. — Я немного задержался. Но когда ты увидишь, что я принес, ты будешь довольна.

С этими словами он поставил перед женой на стол красивую плетеную колыбельку из ивовых прутьев. В колыбельке лежал мальчик, да такой красивый и ладный, что Маргарита громко всплеснула руками от радости.

Малыш был одет в белую рубашонку, длинные рукава которой походили на сложенные крылья голубя. Еще на нем были белые штанишки и ботиночки с красными каблучками. Шейку мальчугана украшал гофрированный воротник, а голова его была покрыта красивой шляпой из белого фетра, кокетливо сдвинутой на бок. Старикам еще не доводилось видеть никого, кто был бы миниатюрнее и изящнее этого малыша. Но в особый восторг Маргариту привел цвет его кожи. Мальчуган был совершенно белым, как фарфоровая статуэтка.

— Ничего удивительного, — заметил дровосек. — Малыш, наверное, не меньше недели пролежал под снегом, прежде чем я нашел его.

— Матерь божья!.. Неделю под снегом!.. Что же ты до сих пор молчал! Да он просто в ледышку превратился!

Старая женщина пододвинула колыбель к очагу и подкинула полено в огонь.

Чугунок, будто только и ждал этого, громко забулькал, и похлебка начала выплескиваться из него. Мальчуган, привлеченный запахом еды, проснулся, принюхался и облизнул губы острым язычком. Затем радостно вскрикнул и выскочил из колыбели, к немалому удивлению старика и старухи.

Подскочив к котелку, мальчуган поварешкой зачерпнул со дна, но — ой-ой-ой! — едва он поднес ее к губам, как обжегся, бросил поварешку на пол и запрыгал по комнате. При этом он корчил такие забавные и жалкие рожицы, что старики не знали: плакать им или смеяться.

Как бы там ни было, они обрадовались, что малыш все-таки не превратился в сосульку, хотя все еще оставался белым, как снег.

Пока мальчуган скакал по дому, старая Маргарита накрыла на стол. Она сняла котелок с огня, а дровосек засучил рукава и приготовился воздать должное искусству жены. Но тут следивший за этими приготовлениями шалун решительно забрался на покрытый скатертью стол, обхватил котелок ножками и принялся уплетать за обе щеки. Вид у него был такой радостный, что старики совершенно успокоились и решили не мешать ему. Взглянув друг на друга, они так расхохотались, что свалились под стол, потому что не подперли для надежности бока руками.

Когда через четверть часа они поднялись, котелок был пуст, а малыш ангельским сном спал в своей колыбельке.

— Ах, какой он хороший! — сказала добрая Маргарита, не переставая смяться.

— Да! Но он съел весь наш суп! — заметил дровосек.

Так старики и легли спать без ужина.

Глава II. О том, что может произойти, если найти в лесу маленького мальчика

На следующий день Маргарита ни свет ни заря отправилась в соседний хутор, чтобы рассказать знакомым кумушкам о малыше.

Услышав рассказ о чудесной находке, эти славные женщины заохали, заахали, и принялись так рьяно работать языками, что не успело солнце подняться над лесом, как весть о чуде облетела всю округу.

Однако, как это часто бывает, эта новость становилась все фантастичнее по мере того, как ее узнавало все большее число людей. Уверяли даже, что ужин стариков съел не младенец (как это было на самом деле), а огромный белый медведь, который напал на дом дровосека и старой Маргариты, и проглотил не только котелок с похлебкой, но и самих хозяев.

Дальше — пуще! В столице королевства новость приобрела еще более ужасающие размеры. Теперь говорили, что медведь был величиной с гору, и что за один присест он сожрал двадцать семей дровосеков прямо с топорами.

Напуганные горожане перестали выходить по утрам на улицу даже для того, чтобы подышать свежим воздухом. Они заперлись в своих домах и прятались под одеялами, не смея ни вздохнуть ни пошевелиться.

А причиной всеобщего страха послужил всего лишь маленький мальчик! Поэтому, дорогие дети, обождите пугаться, а сперва хорошенько присмотритесь к тому, чего боитесь…

В тот день король Богемии собирался совершить торжественный проезд по городу и, по обычаю, открыть очередное заседание парламента. Это, друзья мои, означало, что Его Величество вначале произнесет перед народом приветственную речь, а затем получит дорогие подарки.

А момент, надо сказать, был сложным: следовало объявить еще и о сборе новых налогов, один бессмысленнее другого. Но зато они должны были принести в казну новые миллионы.

Кроме того, стоял вопрос о нескольких небольших денежных пособиях. Одно пособие предназначалось для единственной дочери короля, которой исполнилось пятнадцать лет. Другое — для принцев и принцесс, которые еще не родились, но вполне могли появиться на свет, как надеялись король и королева.

Уже целый месяц король зубрил замечательную речь, специально для этого случая написанную главным министром, сеньором Альберти Лисицино. С утра до вечера сидел монарх в своем кабинете и, уставившись в потолок, старательно заучивал слова. Но все было бесполезно.

— Боже мой! Что же делать? — воскликнул он однажды вечером, падая в кресло в полном изнеможении.

— Сир, — отвечал вошедший сеньор Лисицино, — просто надо эту речь сократить… Вот так!

И министр росчерком пера наполовину урезал речь, но настолько же увеличил цифру налогов и пособий…

И вот король, в сопровождении многочисленной свиты, выехал из дворца, и его мул мелким шагом двинулся к парламенту.

Справа от короля три десятка дюжих негров несли паланкин с королевой.

Слева от него на буланой лошади ехала наследница престола, красивейшая в мире принцесса по имени Цветок Миндаля.

Во втором ряду следовал человек в пышном восточном наряде. Он был не только страшен лицом, но еще и горбат и кривоног. Его борода, брови и шевелюра горели таким ярко-рыжим цветом, что при взгляде на него приходилось щуриться. Звался этот урод принцем Азором, и был он великим драчуном и несчастьем для соседей. Накануне король Богемии ради пользы престола пообещал ему руку Цветка Миндаля. И этот злой человек тоже пожелал присутствовать на торжественной церемонии, чтобы своим ужасным видом заставить парламент проголосовать за предоставление пособия его невесте.

Рядом с ним ехал сеньор Лисицино. Он думал о тех огромных налогах, которые должны были буквально раздавить добрый богемский народ, и хитро посмеивался в бороду.

Процессия не сделала еще и ста шагов, как лица придворных изобразили крайнее удивление: все торговые лавки были закрыты, а улицы совершенно безлюдны.

Их удивление возросло еще больше, когда появился глашатай и сообщил королю, что парламент пуст.

— Клянусь горбом! — воскликнул принц Азор, заметивший, как засияло при этой вести прекрасное лицо Цветка Миндаля. — Я хотел бы знать, что здесь происходит? Уж не хотят ли надо мной подшутить?

— В самом деле, что все это значит, сеньор Лисицино? — спросил король. — Почему мой народ не встречает меня и не кричит, как обычно, «Да здравствует король!»?

Ничего не знавший о последних городских слухах, главный министр начал собираться с мыслями. Но тут принц Азор снова заметил улыбку, которую Цветок Миндаля пыталась спрятать под вуалью, и лицо его от гнева стало краснее его волос. Принц окончательно решил, что его дурачат, и со всего маху ударил сеньора Лисицино по щеке.

— Король Богемии! — воскликнул он, скрипнув зубами. — Эта шутка дорого Вам обойдется!

С этими словами принц пришпорил коня и поскакал прочь, и только пыль столбом взвилась позади него.

Услышав эту речь, содержавшую угрозу войны, все ужасно побледнели, и только щеки сеньора Лисицино вдруг стали очень красными.

Началась паника. Король и свита с криками: «Тревога! К оружию!» бросились во дворец. А тридцать два негра-раба, чтобы сподручнее было бежать, оставили паланкин с королевой прямо на дворцовой площади.

К счастью, Ее Королевское Величество решила, что уже прибыла в парламент, и тут же заснула глубоким сном.

Итак, что же все-таки произошло?

А произошло то, что огромное королевство пришло в волнение, свадьба сорвалась, была объявлена война, а королева брошена посреди мостовой! И все это лишь из-за того, что какой-то бедный дровосек нашел в лесу маленького мальчика.

Вот от каких пустяков зависят судьбы королей и целых народов!

Глава III. Крещение Пьеро

События, о которых я только что рассказал, произвели на короля такое сильное впечатление, что он, едва оказавшись во дворце, натянул на себя изрядно проржавевшую кольчугу и принялся упражняться в фехтовании: стал рубить и колоть облаченное в восточный наряд чучело, заменившее собой принца Азора.

Его Величество уже в сотый раз собирался проткнуть чучело шпагой, когда ему вдруг пришла в голову мысль вызвать сеньора Лисицино и градоначальника Бамболино, чтобы они наконец-то объяснили ему, что же произошло с его народом.

Найти господина Бамболино удалось лишь после того, как весь дом его был перевернут вверх дном. Градоначальник в одной рубашке лежал под кучей соломы у задней стены чердака. Рубашка была такая короткая, что просто жалко было на него смотреть. В страхе перед ужасным зверем бедняга надел на себя утыканный шипами широкий кожаный ошейник. Такие ошейники носят на службе пастушьи собаки, чтобы господа волки держались на почтительном расстоянии.

Представ перед троном, господин градоначальник поведал историю о чудовище и его страшных деяниях, от страха не попадая зуб на зуб.

Эти рассказы повергли двор в крайнее смятение. Но король, у которого появилось желание повоевать, решил немедленно отправиться в поход и изловить страшного зверя.

Он мужественно пренебрег увещеваниями сеньора Лисицино, уверявшего, что разумней было бы применить средства дипломатические, то есть выдавать чудовищу столько жителей королевства, сколько потребуется для ежедневного питания оного.

— Пожалуй! — ответил король. — Но подумайте вот о чем, сеньор Лисицино… Поскольку главным министром являетесь Вы, то именно Вам и будет поручено вести переговоры.

Его Превосходительство подумал-подумал, да и не настаивал больше.

А король поставил всех наличных гвардейцев и придворных под ружье и отправился в поход на медведя.

Цветок Миндаля страстно любила охоту и тоже присоединилась к войску. Теперь она грациозно гарцевала на своем белом коне, и конь был счастлив и горд, сознавая, что несет на своей спине такую очаровательную принцессу.

Королева же, отсутствия которой во всей этой суматохе так никто и не заметил, продолжала спать в паланкине перед дворцом.

Уже несколько часов двигалась процессия, но ни одна живая душа не встречалась у них на пути. Как вдруг, словно по волшебству, из окружавших дорогу зарослей вышла одетая в лохмотья старуха.

Опираясь на большую белую клюку, старуха подошла к королю, протянула руку и произнесла дребезжащим голосом:

— Подайте милостыню, мой добрый господин. Я очень голодна, и мне очень холодно.

— Назад, старая ведьма! Я тебе покажу, как шляться по дорогам! — заорал сеньор Лисицино. — Ступай прочь, пока я не приказал схватить тебя и бросить в тюрьму!

Но вид старой женщины был так жалок, что король не выдержал и бросил ей набитый золотом кошелек.

А Цветок Миндаля незаметно сунула ей в руку свое великолепное жемчужное ожерелье.

— Возьмите, добрая женщина, — шепнула она. — Приходите завтра ко мне во дворец.

Едва принцесса сказала это, как нищенка исчезла, и — странное дело! — кошелек короля оказался снова у него в кармане, а на шее девушки засверкало ее колье!

Один сеньор Лисицино в растерянности хлопал себя по карманам, но кошелька найти не мог, хотя прекрасно помнил, что взял его с собой.

Пройдя сто шагов после встречи с нищенкой, славное войско повстречало молодого пастуха. Пастух играл на дудке и присматривал за овцами, которые с трудом отыскивали под толстым слоем снега какие-то жалкие травинки.

— Эй! Послушай! — крикнул король. — Скажи, дружище, где тот страшный зверь, на которого мы охотимся?

— Сир, — отвечал парень, почтительно склонившись перед монархом с таким изяществом и непринужденностью, каких совершенно невозможно было ожидать от юноши столь низкого происхождения, — и Вас, Ваше Величество, и всех остальных просто ввели в заблуждение! Ужасный зверь, о котором Вам рассказывают, вовсе и не является ужасным зверем. Это только невинный маленький мальчик, вчера подобранный дровосеком в лесу…

И юноша принялся подробнейшим образом описывать королю историю находки, и великолепные одеяния мальчика, и самого малыша, и необычный цвет его кожи, что была белее снега. Он настолько преуспел в этом описании, что король, который был великим естествоиспытателем, тут же придумал, как сохранить сие маленькое чудо в банке со спиртом.

— Мне и Цветку Миндаля было бы весьма любопытно взглянуть на это чудесное существо, — заметил он. — Не можешь ли ты, дружок, провести нас к нему?

— К Вашим услугам, Ваше Величество, — отвечал юный пастух, при упоминании о принцессе заалевший, будто маков цвет.

И охотники последовали за своим юным провожатым. Им очень повезло, что их вел пастух, ибо он так хорошо знал здешние места, что сократил путь по меньшей мере вдвое. Не прошло и часа, как они оказались перед избушкой дровосека.

Король слез с коня и постучался.

— Кто там? — послышался серебристый голосок.

— Это я! Король Богемии!

При звуке этих магических слов двери отворились, как в сказке про Али-Бабу, и на пороге появился малыш с войлочной шляпой в руке.

Если бы кто-то из вас, дорогие дети, оказался лицом к лицу с одним из самых великих королей мира, я думаю, он был бы весьма смущен. Многие тут же забились бы в угол и спрятали лицо в ладони — разве что чуть-чуть раздвинув пальцы, чтобы подсмотреть: действительно ли короли устроены так же, как все. Но не таков был наш малыш! Он изящно приблизился к Его Величеству, преклонил колени и поцеловал край его мантии. Где он этому научился — право, не знаю!.. Затем, повернувшись к Цветку Миндаля, он весьма и весьма галантно приветствовал ее, подал ей свою белую руку и помог сойти с лошади.

После, ничуть не заботясь об ожидавшем таких же почестей сеньоре Лисицино, мальчик изысканным жестом пригласил короля и принцессу сесть.

Дровосек и его жена в тот день приступили к обеду часа на два раньше обычного, но при виде столь высоких гостей застыли неподвижно. Сердца их так и забились!

— Добрые люди, — сказал им король, — я вас сделаю богатыми — и даже очень! — если вы, во-первых, отдадите мне этого мальчугана, которого я хотел бы приблизить к себе; а, во-вторых, позволите отведать мне этой дымящейся похлебки. Я с самого утра в дороге и ужасно проголодался.

Просьбы монарха так поразили дровосека и его жену, что те не могли произнести ни слова.

— Сир, — отвечал человечек. — Вы можете располагать мной по собственному усмотрению, но только позвольте мне взять этих добрых людей с собой. Они подобрали меня в лесу, и я люблю их, как отца с матерью. Что же касается похлебки, то она ждет, чтобы Вы ее отведали! Я же осмелюсь просить чести быть вашим стольником, хоть я и невелик ростом.

— Будь по-твоему! — король дружески потрепал малыша по щеке. — Ты малый со смыслом, и я подумаю, кем тебя сделать.

С этими словами он и Цветок Миндаля уселись за стол на место дровосека и его жены, а те только дивились, что король проехал столько лье, чтобы отведать их скудной пищи.

Однако застолье прошло очень весело. Отдохнувший король даже пошутил несколько раз, чему малыш весьма учтиво аплодировал.

По окончании трапезы охотники стали собираться в дорогу, чтобы к ночи вернуться во дворец. Дровосека и старую Маргариту, которых король решил облагодетельствовать, с трудом усадили на мула позади сеньора Лисицино. Малыш проворно вскочил на спину обнаруженного в стойле старого осла. При виде столь блестящего собрания осел заорал изо всех сил, чтобы выразить свое полное удовлетворение. Хуже всех пришлось молодому пастуху, который кое-как устроился за спиной начальника королевской охраны.

Ехали молча, чтобы не потревожить короля, который задумался, пытаясь подыскать малышу имя — но увы! — как всегда, безуспешно!

Пусть король и его спутники следуют своей дорогой, а мы расскажем о незначительном событии, произошедшем в это время во дворце.

Мы помним, что во время враждебной выходки принца Азора негры-рабы сбежали. Но вскоре они сообразили, что сеньор Лисицино не откажет себе в удовольствии отдать приказание повесить их, если узнает о дезертирстве. Поэтому они вернулись к паланкину, осторожно подняли его и перенесли во дворец. Там они переложили королеву на постель из золотой парчи, облегченно вздохнули и удалились в переднюю.

А надо вам сказать, что королева питала настоящую страсть к птичкам. Она заставляла привозить их из разных стран, и когда прекрасные пленницы, сверкая пестрым оперением, порхали в своих золоченых клетках — казалось, что это порхает рой цветов или драгоценных камней. Если бы их веселый щебет, восхитительные трели и рулады услышали музыканты — они, наверное, от удовольствия сошли бы с ума!

Но самое удивительное состояло в том, что больше всех королева любила не бенгальского попугая, не райскую птицу или что-то другое в этом роде, а обыкновенного и гадкого воробья, одного из тех, которые воруют зерно и живут в деревнях за счет бедных поселян. И хотя Ее Величество была к нему необычайно милостива и прощала самые невероятные его выходки, маленький негодник не переставал сожалеть о былой свободе. Он часто долбил толстым клювом стекло своей тюрьмы.

В этот день, торопясь присоединиться к процессии, королева забыла закрыть окно. Воробей воспользовался счастливым случаем и улетел, навсегда исчезнув в небесной синеве.

Не увидев после пробуждения своего любимца, королева сильно опечалилась. Обыскала всю комнату — бесполезно! И только заметив открытое окно, она поняла, что произошло.

Ее Величество выбежала на балкон и стала звать беглеца, называя его самыми ласковыми именами. Но воробей откликнуться не спешил.

Она умоляла своего Пьеро вернуться уже не менее часа, как вдруг дверь ее спальни с грохотом распахнулась и вошел король.

— Пьеро! Пьеро! — воскликнул монарх и подпрыгнул от радости. — Вот что я искал!

— Увы! Я его потеряла! — грустно произнесла королева, думая о пернатом беглеце.

— Напротив, именно его Вы и нашли! — отвечал король.

Ее Величество пожала плечами, решив, что супруг немного не в себе.

Вот так, дорогие дети, найдено было имя для нашего героя.

Глава IV. «Лунный свет»

Рос Пьеро буквально на глазах. Король был поражен столь чудесным явлением. Сидя на троне, он часами наблюдал за этим удивительным процессом. Наш герой сумел быстро завоевать расположение королевской четы и был назначен на должность главного стольника. Должность эта непростая, но Пьеро справлялся с ней, как никто другой! Еще никогда королевский двор так не расцветал, а лица Их Величеств не сияли такими красками радости. И король с королевой целыми сутками только тем и занимались, что благодарили друг друга за это.

Только бледное лицо сеньора Лисицино еще больше пожелтело от зависти. Он ненавидел Пьеро все сильнее и сильнее.

А юного пастуха, в тот знаменательный день послужившего проводником королевской экспедиции, сделали щитоносцем. Выдали ему великолепное обмундирование и поставили на охрану королевских покоев. Молва о его нарядах и красоте облетела все королевство. Всякий раз, направляясь в покои матери, Цветок Миндаля проходила по коридору, в котором находилась охрана. И каждый раз бывший пастух с таким удовольствием и радостью салютовал ей своей алебардой, что принцесса не могла удержаться и приседала перед ним в книксене.

Этому юному щитоносцу предстоит сыграть в нашей сказке важную роль, и потому, дорогие дети, вам следует знать, что звали его Золотым Сердцем.

А дровосека и его жену назначили присматривать за королевским садом. Их поселили в новом красивом домике, находившемся в дальнем углу сада, и, благодаря Пьеро, они каждый день получали остатки королевского десерта.

И только принц Азор, как мог, вредил всеобщему благополучию. Король направил к нему пышное посольство с дорогими дарами и предложением руки принцессы. Но принц все еще пребывал в гневе. Об этом говорили его по-ежиному торчавшие борода, прическа и брови. Подарки принц сложил в свою сокровищницу, а послов велел арестовать и посадить в темницу. Но решив, что кормить узников — чересчур дорогое удовольствие, велел их казнить. После этого гнусного поступка он собственноручно написал послание королю Богемии. В письме он уведомлял, что весной начнет безжалостную войну и не успокоится до тех пор, пока не изрубит на мелкие кусочки все королевское семейство вместе с подданными.

Когда страх, вызванный этим известием, слегка успокоился, король начал думать о защите государства. Он созвал всех имевшихся в королевстве живописцев и приказал для устрашения противника нарисовать на городской стене как можно больше хищников — львов, медведей, тигров и пантер. И живописцы постарались на славу, изобразив чудовищ с когтями в целую милю длиной и с такими огромными пастями, что через них можно было разглядеть даже внутренности. Не обошлось и без экзотических чудищ, которых нечасто можно встретить в наших краях: кровожадные тигры демонстрировали пораженному зрителю когти, более напоминающие огромные кривые сабли, омерзительные гиены щерили зубы и топорщили шерсть на загривках. Появились на стене и крокодилы, которые широко разинули пасти, потому что любят показывать свои огромные зубы. Гигантские змеи, могучими кольцами обвивающие крепость, просто не знали, куда девать свои хвосты! Слоны, демонстрируя свою невероятную силу, гордо расхаживали с горами на спинах. Словом, был изображен такой жуткий зверинец, что люди боялись входить и выходить из города.

Когда эти чрезвычайно важные стратегические работы были закончены, король устроил смотр своего войска. При виде грозной армии, состоявшей из целых двух сотен пехотинцев и пятидесяти конных воинов, мужественное сердце короля наполнилось такой гордостью, и он почувствовал, что с такой силищей может завоевать целый мир — не говоря уж о разгроме армии какого-то жалкого принца.

Пьеро, прислуживая за обедом королевской семье, не уставал восхищаться тонкими чертами лица Цветка Миндаля. Дело зашло так далеко, что однажды вечером он почувствовал, как что-то нежно, словно проснувшаяся в своем гнезде малая птаха, шевельнулось в его душе. Мир перед его глазами сперва помутился, но потом прояснился вновь и наполнился невиданно яркими красками, а сердце юноши заколотилось с такой силой, что он в испуге прижал руку к левой стороне камзола, чтобы оно не выскочило наружу!

— Что такое? Что такое? — спрашивал он себя с множеством различных интонаций, как делают люди, удивление которых все более возрастает. После этого Пьеро вышел в сад и всю ночь бродил там, а его единственным спутником был лунный свет.

Уж и не знаю, что за сумасшедшая идея поселилась у него в голове, но, начиная со следующего утра, Пьеро окружил Цветок Миндаля самой тщательной заботой. Он каждый день ставил перед ней великолепный букет цветов, только что срезанных в дворцовой оранжерее, и как-то особенно поглядывал на юную принцессу, хотя она не обращала на него никакого внимания. Наш герой был так увлечен собственными переживаниями, да к тому же глядел только на принцессу, и потому иной раз не видел того, что делает. Он то ронял в суп сеньора Лисицино перечницу, то раньше срока убирал его тарелку. А один раз вылил королю на спину полный кувшин воды, пребывая в полной уверенности, что дает ему напиться. И, в довершенье всех этих бед, однажды во время десерта уронил кусок пудинга, облитого горящим ромом, прямо на парик главного министра. Это страшно развеселило короля, и пришлось срочно развязывать салфетку у него на шее, чтобы Его Величество мог посмеяться вволю, не опасаясь задохнуться от смеха.

— Смейтесь! Смейтесь! — ворчал сеньор Альберти. — Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Пробормотав эти слова угрозы, министр потушил парик и притворно засмеялся со всеми вместе. Но, как вы прекрасно понимаете, смеялся-то он сквозь зубы!

Королю хотелось, чтобы в его ссоре с принцем Азором было замешано все городское начальство, и он нарочно устроил в своем дворце бал и пригласил на него даже самых малозначительных военных и гражданских начальников.

Еще никому прежде не доводилось видеть столь блестящего общества. На Их Величествах были горностаевые мантии, усыпанные золотыми пчелками. На коронах, как звезды, сияли два огромных бриллианта. Бриллианты были такими тяжелыми, что головы короля и королевы буквально тонули в плечах. Они даже не могли повернуть шею. А когда в свете люстр и канделябров закружились сверкавшие золотом, алмазами и цветами пары, зрелище было таким великолепным, что просто нет слов, чтобы описать это великолепие! О эти богемские танцы, брызжущие жизненной энергией, темпераментом, грацией и изяществом!

В тот вечер Пьеро превзошел самого себя, и не раз король с королевой, не удержавшись, снимали короны, чтобы ничто не мешало им аплодировать своему любимцу.

Но, боже мой! Как преобразился Пьеро, когда пошел танцевать с принцессой! Надо было видеть, дети мои, что он выделывал!.. Одним прыжком пересекал он вдруг из конца в конец весь громадный танцевальный зал, а затем возвращался мелкими шажками, подпрыгивая, как птичка! Как жаль, что вы не видели, какие пируэты он исполнял, как вертелся волчком! Движенья Пьеро были столь быстрыми, что вся его миниатюрная фигура как бы начинала исчезать под легкой тканью и вскоре превращалась в едва различимый и, казалось бы, неподвижный белый туман… человека уже не было, а было какое-то облако! Но стоило Пьеро остановиться, как облако исчезало и вновь появлялся человек…

Все были в восторге. Всякий раз, когда наш герой исчезал и появлялся, король восклицал то со страхом, то с радостью:

— Ах! Где он??? Ах! Вот он!!!

Окрыленный своим успехом, наш герой решил увенчать свои достижения особенно большим прыжком. Но случилось так, что он зацепился за ногу сеньора Лисицино, и — ой-ой-ой! — главный министр растянулся во весь рост на полу. Парик его отлетел на двадцать шагов и, вращаясь, распространил такую тучу пудры, что все буквально ослепли.

Бедняга поднялся разъяренный, подбежал к парику, кое-как приладил его на затылке, схватил Пьеро за пуговицу камзола и злобно процедил сквозь зубы:

— Послушай, красавчик! Ты дорого заплатишь мне за это оскорбление!

— Как? Это снова вы? — с издевкой ответил Пьеро.

— Ах, так? Ты еще и притворяешься? — рассвирепел сеньор Альберти. — Не хочешь ли ты сказать, что сделал это нечаянно?

— Вот именно! — живо отпарировал Пьеро. — Обратное было бы ложью.

— Наглец!

— Тише, Ваше Превосходительство! На Вас смотрит король, и он может заметить, что парик ваш сидит криво.

Желая в этом удостовериться, главный министр быстро поднес руку ко лбу, и от этого движения пудра снова вздулась у него над головой.

— Послушайте! — произнес Пьеро, сделав шаг назад. — Не пылите… Вы хотите драться? Не так ли?

— На смерть!

— Очень хорошо. Для того, чтобы сказать такую простую вещь, вовсе не обязательно таращить глаза… Где мы встречаемся?

— В Зеленом лесу, на Круглой поляне.

— Прекрасно… Когда?

— В восемь утра. Завтра.

— Ждите, сеньор Лисицино.

Сделав пируэт, Пьеро отошел к двери, возле которой стоял Золотое Сердце. Молодой щитоносец, не без зависти наблюдавший, как наш герой танцевал с Цветком Миндаля, поставил кованый конец своей алебарды едва ли не на ногу Пьеро.

— Ну-ка, Пьеро, подпрыгни, — шепнул он.

Пьеро вскрикнул, словно от боли, и подскочил до самого потолка.

Видевшие этот скачок громко захлопали в ладоши. Король и королева от смеха свалились с трона, а их короны покатились через весь танцевальный зал, как колеса.

К счастью, придворные оказались на месте и поспешили подобрать головные уборы монархов.

Однако оставим придворных, дорогие дети, — ведь их работа в этом и состоит.

После танцев настал черед музыки. Оперные арии исполнялись самыми лучшими артистами Богемии. Но, несмотря на это, королеве не раз пришлось щипать своего венценосного супруга, несколько забывавшегося на троне.

После того, как музыкантам было воздано должное за их искусство, Цветок Миндаля, не дожидаясь просьб, спела сама. Ах, дорогие друзья, какое это было наслаждение — слушать ее свежий и чистый голосок, то звеневший малиновкой и соловьем, то звучавший томительно и печально, то взрывавшийся нотами веселья, яркими, как огни фейерверка!

Все были взволнованы. Королева рыдала. Золотое Сердце плакал, как дитя — не выпуская, однако, своей грозной алебарды. А король, пытаясь скрыть волнение, так сильно высморкался, что на следующий день пришлось чинить своды дворца, несколько пострадавшие от сотрясения.

Когда тишина, наконец, восстановилась, Его Величество шепнул королеве:

— А теперь пусть споют просто песенку.

— Что Вы, сир! Какую еще песенку?

— Вы же хорошо знаете, Ваше Величество, (что только песенки доставляют мне истинное удовольствие.

— Но, сир…

— Вы слышите? Я хочу песенку… Или Вы желаете, чтобы я рассердился?

— Успокойтесь, Ваше Величество, — проговорила королева, относившаяся к своему супругу, как к избалованному ребенку, и, повернувшись к группе меломанов, бескорыстных любителей музыки, произнесла:

— Господа, король желает, чтобы вы спели для него песенку.

Меломаны в страхе переглянулись, не зная, как поступить, ибо они считали песни признаком дурного вкуса.

Монарх начал нервничать. Но тут, раздвинув толпу, к трону подошел Пьеро.

— Сир, — произнес он с глубоким поклоном, — вчера вечером я сложил в Вашу честь небольшой ноктюрн под названием «Лунный свет». Не желаете ли вы его послушать?

— Желаю! — сказал король. — И сейчас же! Главный стольник взял гитару и, склонив голову набок, запел, красиво аккомпанируя себе на струнах.

Дорогие дети, я не сумею описать восторг присутствующих в зале. Король от удовольствия топал ногами, а придворные единодушно хлопали в ладоши.

Весь остаток вечера говорили только о мелодии, сочиненной Пьеро. Великие виртуозы Богемии один за другим покидали дворец, чтобы как можно скорее сочинить на эту тему вариации, которые вы, дорогие дети, когда-нибудь непременно услышите.

В полночь королевская чета удалилась в свои покои и легла спать. Но сон не шел, и тогда монарх со своей супругой, сидя на кроватях, во все горло принялись распевать прелестный ноктюрн. За этим занятием их и застало утро.

Глава V. Красная рыбка

На следующий день, ровно в семь часов утра, сеньор Лисицино уже был на Круглой поляне в Зеленом лесу. Рядом с ним расхаживал старый генерал, искалеченный в боях так, что у него остались всего один глаз, одна рука и одна нога, да и то не полностью. Однако это не мешало ветерану держаться молодцом, подкручивать усы и гордо расправлять плечи при виде встречной блондинки. Они гуляли таким образом уже больше двух часов, когда генерал остановился и взглянул на часы.

— Сто тысяч алебард! — воскликнул он. — Уже девять! А белобрысого все нет… Не надул бы он тебя… Страсть как хочется знать, что течет у него в жилах — кровь или молоко?

— Скоро узнаешь, — отвечал главный министр, скрипя зубами. — Вот и он. Идет…

И сеньор Лисицино нервно сжал рукоять шпаги.

Пьеро появился в компании поваренка, у которого под фартуком были спрятаны два вертела, захваченных утром на королевской кухне. Вертела были такими длинными, что концы их волочились в десяти шагах от его пяток.

После того, как стороны обменялись принятыми приветствиями, секунданты разыграли оружие.

— Решка! — произнес генерал и подбросил монетку.

— Орел! — сказал поваренок, поймав генеральскую деньгу и положил ее по рассеянности в карман. — Выбор оружия за нами.

С этими словами он протянул один вертел главному министру, а другой — Пьеро.

Противники встали в позицию, и бой начался.

Сеньор Лисицино, считавший себя большим мастером по части фехтования, ринулся на врага и нанес ему два колющих удара в грудь. Но — странное дело! — брызнули искры, а вертел отскочил от камзола Пьеро, как молот от наковальни.

Удивленный сеньор Альберти остановился.

Воспользовавшись замешательством противника, Пьеро нанес ему сапогом сильный удар по ногам.

Это тоже оказалось полной неожиданностью для Лисицино! Он подпрыгнул и взвыл от боли.

— Проклятие! — бешено вращая глазами, воскликнул главный министр и снова атаковал Пьеро, который был вынужден отступать, тем не менее не переставая наносить противнику сокрушительные ответные удары.

Несчастный сеньор Альберти сильно хромал, но и Пьеро оказался в затруднительном положении: отступая, он спиной уперся в дерево.

— Вот ты и попался! — воскликнул великий рубака, увидев, что Пьеро больше некуда отступать, понимая, что может пригвоздить его к дереву, как бабочку на булавку.

— Получай! — крикнул он и сделал выпад со всей яростью, на какую был способен.

Но внимательно следивший за противником главный стольник увернулся и перепрыгнул через его голову.

Вертел сеньора Лисицино глубоко вонзился в сердце дуба.

Пока министр обеими руками судорожно выдергивал свое оружие из дерева, Пьеро нанес ему ногой серию унизительных ударов пониже спины.

— Сдаюсь! Сдаюсь! — не выдержав, завопил несчастный сеньор Альберти и упал наземь.

Пьеро, как подобает великодушному победителю, прекратил свои действия и протянул руку недавнему противнику. Министр встал. Свидетели смеялись, а несчастный Лисицино не знал, куда деваться от стыда и позора.

— Сто тысяч алебард! — кричал старый генерал. — Как ловко он тебя отделал, дружище! Думаю, недели две тебе нельзя будет садиться, а это большое неудобство для кабинетного работника! Ха! Ха! Ха!

— Мосье, я приготовил Вам компрессы, — услужливо предложил поваренок, — на всякий случай.

Пошутив на эту тему еще немного, наши герои разошлись по своим делам.

Тем временем во дворце поднялся страшный переполох. За обедом король вдруг заметил, что на столе нет набора мелких блюд, подаренных королевой в день его рождения. Это возмутило Его Величество, и он потребовал, чтобы сервиз сейчас же был доставлен на стол!

Битый час оруженосцы, повара и поварята искали его, перевернув все во дворце вверх дном, но впустую.

— Где мои блюда? — кричал король. — Подать сюда мои любимые блюда! Немедленно! Или я вас всех перевешаю! По очереди! В дворцовом дворе!.. Позвать главного стольника!

— Сир, — набрался храбрости один из поварят, — господин главный стольник вышел.

— Привести его! Живого или мертвого! Живо!

— Ваше Величество, я здесь! — сказал Пьеро, входя. — А вот и то, что Вы ищете.

Сунув руку под камзол, он извлек шесть серебряных блюд. Из-за нанесенных по ним ударов вид тарелок был ужасен, более напоминая товар старьевщика, нежели монарший сервиз.

— Что это такое!? — побагровев от гнева, спросил король.

— Сир, — смиренно отвечал Пьеро, — вы, вероятно, помните данный мне приказ выгравировать на этой прекрасной серебряной посуде Вашу анаграмму?

— Еще бы не помнить! — произнес король.

— Так вот. Сегодня утром я пошел к золотых дел мастеру Вашего Величества. Боясь грабителей, я все спрятал под камзол. Но по дороге я вспомнил, что синьор Лисицино, ваш главный министр, ждет меня в Зеленом лесу, желая получить сатисфакцию.

— Сатисфакцию? — воскликнул король. — Прекрасно, сеньор Пьеро… нет, наоборот, — это плохо, даже очень плохо, господин главный стольник! Вы должны были знать, что высочайшим указом дуэли между моими подданными категорически запрещены!

— Поверьте, сир, я этого не знал.

— Ну, ладно, ладно… На первый раз я вас прощаю. Но чтобы этого больше никогда не повторилось!.. Продолжайте свой рассказ.

— Я не мог терять ни одной минуты, поскольку назначенное время уже давно прошло. Я помчался во дворец, взял в секунданты поваренка, но в спешке забыл выложить Ваши блюда.

— Стало быть вы дрались в моей посуде?

— Увы! — это так, сир, — сказал Пьеро. — К сожалению, Ваше Величество, на этот раз сеньор Лисицино не ленился.

— Ах, он негодник! — воскликнул король. Он мне за это заплатит!

— Уже заплатил, — сказал Пьеро и в подробностях описал сцену дуэли.

Рассказ Пьеро привел короля в восторг, и он поспешил передать его королеве, а та, в свою очередь — своей камер-фрейлине, которая, под большим секретом, прошептала его начальнику охраны, а тот поведал историю дуэли Пьеро и Лисицино нескольким приятелям, взяв с них слово никому об этом не говорить. В конце концов, главный министр стал притчей во языцех как во дворце, так и в городе.

В довершение всех бед сеньора Лисицино король издал указ, который назначил Пьеро на пост главного министра и приказал приобрести новый комплект мелких блюд за его счет.

— Поделом ему! Поделом! — кричали горожане и на радостях зажигали в окнах фонарики.

Не было дома, где не радовались бы разжалованию едва живого от побоев сеньора Альберти.

Придя во дворец, бывший главный министр с помощью друга-генерала улегся в постель. Его била лихорадка. Узнав о разжаловании, он впал в белую горячку и стал бредить.

То ему чудились призраки обобранных им бедняков, которые склонялись над ним и шептали прямо в ухо: «Отдай то, что ты у нас отнял! Отдай, что отнял!», то представлялась ему старуха-нищенка, ехидно просившая подаяния, показывая полный золотом кошелек, потерянный им полтора месяца назад.

Напрасно он просыпался и, с искаженным гримасой лицом и блуждающим взглядом садился на кровати, пытаясь разогнать призраки — его руки встречали лишь пустоту, а резкий и насмешливый голос старухи твердил: «Вот так наказывают дурных людей и злые сердца!»

Всю ночь экс-министра преследовали кошмары. Целую ночь он слушал страшные слова… Ах, как правы те, кто говорит, что совесть никогда не прощает!

Спустя несколько дней, король давал праздничный обед в честь нового министра. На обед были приглашены короли всех соседних стран, за исключением продолжавшего свои военные приготовления принца Азора.

Пьеро, казалось, достиг предела возможного. Он сидел; рядом с Цветком Миндаля и развлекал ее самыми смешными шутками в мире. Видя, как она от души смеется, он чувствовал себя на седьмом небе. Однако наблюдательный человек отметил бы, что иногда прекрасная принцесса; вдруг становилась серьезной, когда, украдкой взглянув на стоявшего за ее креслом Золотое Сердце, замечала, что он то бледнеет, то краснеет и от огорчения грызет древко алебарды, чем уже немало повредил вверенное ему оружие.

После обеда король оставил гостей и предложил королеве погулять у озера. Погода стояла великолепная! Небо было чистым, воздух теплым, вода спокойной. Поля нежно зеленели, а деревья лопотали свежими листочками. Был настоящий весенний день.

Их Величества подошли к берегу и сели в ожидавшую их лодку.

— Присоединяйтесь к нам, — пригласил король почтительно державшегося в стороне Пьеро.

Тот не заставил монарха повторять приглашение дважды! Он отвязал цепь и сел за руль. Грациозно, как раскрывший крылья лебедь, королевская лодка расправила свои паруса и бесшумно заскользила по воде, оставляя на зеркальной глади озера едва заметный след.

Сиятельная компания плыла так уже с полчаса, как вдруг король воскликнул:

— Пьеро! Друг мой! Убери скорее паруса! Я заметил в тени нашего судна рыбку. Она пытается его догнать и, явно хочет что-то сказать.

В самом деле, проворная и красивая красная рыбка усиленно работала плавниками и хвостом, стремясь догнать лодку короля. Уверяю вас, что при скорости, которую она развила, это вполне удавалось.

Увидев это, Цветок Миндаля подумала, что рыбка голодна и бросила ей несколько крошек от пирога, который держала в руке, и произнесла как можно ласковее, чтобы не обидеть ее:

— Ешьте, милая рыбка! Ешьте!

В знак признательности та вежливо помахала хвостиком, выскочив из воды.

— Пьеро! Дружок! Достань сеть и будь готов по первому же сигналу забросить ее в озеро. Мне что-то захотелось съесть эту рыбешку, — распорядился Его Величество.

Красная рыбка услышала слова короля. Поотстав, она выглянула из воды и, к огромному удивлению всех, заговорила:

— Король Богемии, вам угрожают великие несчастья. Ваши враги готовят вам погибель. Я явилась, чтобы спасти вас, но зло, замышляемое вами против не сделавшей вам ничего дурного маленькой рыбки, показывает, что вы не лучше других, и я оставляю вас наедине с вашими бедами.

— А вы, красивая и добрая принцесса, знайте: что бы с вами ни случилось, можете рассчитывать на меня! Я беру вас под свое покровительство…

И тут же голосом короля крикнула:

— Пьеро! Сеть!

Ждавший этого приказа Пьеро, не медля ни секунды, бросил снасть в воду. Не знаю, как это произошло, но только лодка неожиданно накренилась и — ой-ой-ой! — вся компания оказалось в воде.

Отличный пловец, Пьеро вынырнул первым. Прежде всего он поискал глазами Цветок Миндаля. Увидев принцессу, барахтавшуюся рядом с собой, он схватил ее за волосы и вытащил на берег. Все произошло страшно быстро, быстрее, чем я вам об этом рассказал!

— Спасена! Она спасена! — кричал Пьеро, прыгая от радости. В мечтах он уже видел себя, по меньшей мере, зятем короля, как вдруг, приглядевшись, обнаружил, что спас не принцессу, а королеву.

Ошеломленный открытием, наш герой собрался было снова броситься в воду, но заметил подплывавшего к берегу Золотое Сердце. Тот с величайшей осторожностью поддерживал над водой прекрасную головку Цветка Миндаля.

— Ее спас Золотое Сердце! — воскликнул Пьеро и от удивления едва не упал на королеву, в замешательстве зацепив ее ногой.

Ну-ка, дорогие дети, спросите меня, как оруженосец оказался там?

Он очутился на озере потому… потому, что там была Цветок Миндаля. Скажите мне откровенно, дети, когда вы совершаете некрасивый поступок или когда вам становится грустно-грустно, не появляется ли рядом с вами ваша мама, которая и утешит, и поможет? Появляется? Ну, так именно поэтому в тот миг, когда перевернулась лодка, у озера появился Золотое Сердце и спас принцессу!

Что касается короля, то судьба примерно наказала его за злонамеренность: он сам попался в сети, заброшенные Пьеро! Наглотавшись воды, монарх выбрался на перевернувшуюся лодку и принялся кричать, как самый обычный утопающий! Если бы его не выручил верный щитоносец Золотое Сердце, он бы и сейчас там сидел.

Вернувшись во дворец, жертвы кораблекрушения переоделись, и король собрал придворных для экстренного сообщения.

Премьер-министр Пьеро был произведен в адмиральский чин, а Золотое Сердце — в рыцарское достоинство.

Когда церемония назначений завершилась, Его Величество покинул придворных и, запасшись свечой, поднялся на свою любимую смотровую башню.

Увы! Не праздное любопытство погнало его туда!

Забравшись на самый верх, король приставил к правому глазу ночную подзорную трубу и занялся пристальным изучением окрестностей.

Смотрел он долго.

— Я оглядел, — произнес он, — долину во всех четырех направлениях и не заметил ничего подозрительного. Эта рыбешка, как видно, решила посмеяться надо мной.

На сердце у короля отлегло. Он спустился к королеве, подкатился к ней под бочок, задул свечу и заснул спокойным сном праведника.

Глава VI. Ради Бога! Откройте дверь!

Свою министерскую деятельность Пьеро начал с реформ в области управления королевством с целью улучшения жизни подданных, которые буквально умирали от скуки. Он приказал выстроить на ярмарочной площади театр под открытым небом. Актерами там были куклы. Марионетки действовали, ходили и говорили так превосходно, что добрые горожане, не замечавшие ниток, готовы были поклясться, чем угодно, доказывая, что куклы были живыми. Затем Пьеро учредил такие праздники, как карнавал, показ Жирного тельца и маскарад.

Никогда народ Богемии не жил так счастливо! Страна была сплошным карнавалом и маскарадом! Имя Пьеро отзывалось благодарностью во всех сердцах, а мелодия ноктюрна «Лунный свет» была у всех на устах.

Необычайная популярность главного министра обеспокоила короля, который был ревнив, как и положено доброму королю, любящему своих подданных. Но куда более яростная ненависть жгла сердце сеньора Лисицино! Оправившись от ран, он тигром метался по комнате, изобретая одну каверзу ужаснее другой, чтобы посчитаться со своим преемником.

Внезапно угрюмое лицо бывшего министра исказилось в зловещей улыбке.

— О! Вот кстати! Теперь-то уж он точно будет у меня в руках! — прошипел он и помчался к королю.

— Тук-тук! — постучал сеньор Лисицино в дверь королевского кабинета.

— Войдите! — произнес Его Величество. — А! Это вы, сеньор Альберти! Соблаговолите сесть… Я вижу, вам уже лучше.

— Сир, речь сейчас не обо мне, а о вас, — начал тот, скроив загадочную мину. — Вам угрожают великие несчастья!

Король побледнел, вспомнив начинавшееся именно этими словами предсказание красной рыбки.

— В чем дело? — спросил он.

— В том, что ваш главный министр Пьеро организовал заговор. Сегодня вечером, в восемь часов, он должен прийти в этот кабинет, чтобы, как обычно, обсудить с вами государственные дела. На самом же деле — затем, чтобы Вас задушить!

— Меня? Задушить? — воскликнул король, невольно схватившись за горло.

— Вот именно! Задушить! — повторил Лисицино, чеканя слова. — Но я вас спасу. Только доверьте мне на один-единственный сегодняшний вечер охрану дворца. И что бы ни произошло, какой бы шум вы не услышали за дверью кабинета, не открывайте ее ни за что на свете!

— Обещаю, — ответил король.

Через час, ведя тихий разговор, по дворцовому саду прогуливались сеньор Лисицино и капитан королевской охраны.

— Странно, — говорил офицер. — И вы уверяете, что такова воля Его Величества?

— Вот приказ, написанный им собственноручно.

— Хорошо, сеньор Лисицино. Я повинуюсь.

А в это время, притаившись за кустами, стоял человек и, опираясь на заступ, внимательно слушал. Это был наш старый знакомый — дровосек.

— Ах, негодяи! — воскликнул он, когда сеньор Лисицино и офицер скрылись за поворотом аллеи. — Нет! Я не позволю им погубить моего маленького Пьеро! Надо бежать! Время не терпит!

И он опрометью бросился в сторону дворца. Когда на городских часах пробило восемь, Пьеро вышел из своего кабинета, тихо напевая песенку и неся под мышкой небольшую папку.

Сеньор Лисицино караулил его и, приоткрыв дверь, увидел, как он направляется к королю.

— Пой, пташка, пой! — проговорил он, потирая руки. — Сейчас ты еще и затанцуешь…

С этими словами бывший министр затворил дверь.

Но Пьеро, поднявшись по ведущей в королевские покои лестнице, задул свечу и завернулся в плащ, цветом совпадавший с окраской стен. Совершенно незаметный, он притаился у дверей комнаты, прилегавшей к кабинету короля.

— А теперь подождем! — сказал он себе и застыл, как статуя.

Часы пробили половину девятого, затем девять. За дверями послышался громкий шепот:

— Уже девять — он не придет!.. Снова наступила тишина.

И тут из своей комнаты, крадучись, вышел сеньор Лисицино.

— Девять часов, — сказал он. — Посмотрим, каковы наши успехи.

Он на цыпочках подкрался к заветной двери и, затаив дыхание, прислушался… Стояла мертвая тишина.

— Похоже, они его убили. Что ж, тем лучше.

Сеньор Альберта медленно повернул дверную ручку, приоткрыл дверь, просунул голову, затем руку и, наконец, ногу. Он уже почти вошел, когда Пьеро выскочил из укрытия и, изо всех сил толкнув своего недруга на середину комнаты, мгновенно закрыл за ним дверь.

Что тут началось! Послышались удары, а вслед за ними вопли и проклятия.

Солдаты, заранее получившие вознаграждение за усердие, старались на совесть.

— Помогите! Убивают! — вопил сеньор Лисицино. — Ради Бога! Откройте дверь!

Но король, верный договоренности, заперся на все замки и, не жалея сил, укрепил входы в свой кабинет.

Сеньор Альберти был бы непременно убит, если бы на шум не примчалась королева. Она была в одной ночной рубашке, с подсвечником в руке. Завидев ее, солдаты в страхе разбежались, а сеньор Лисицино, избитый и посрамленный, скрылся в своей комнате.

Проходя по коридору, Пьеро звонким фальцетом громко пропел на мелодию знаменитого ноктюрна слова, знакомые экс-министру до боли: «Ради Бога! Откройте дверь!»

Глава VII. «С первым апреля!»

Наступило 1 апреля. Короля, простоявшего всю ночь у замочной скважины, страшно просквозило, и он дрожал, как осиновый лист; а чихал он так, что стекла едва не лопались. Желая согреться, Его Величество отбивал такт, стуча по ножке трона.

Вдруг в зеркале он заметил какого-то человека с жутким лицом, повторяющего все его движения и косо на него поглядывающего.

Король испуганно вскрикнул и схватился за рукоять шпаги.

Человек в зеркале сделал то же самое.

Увы! — дорогие дети, незадачливый монарх не узнавал самого себя!.. Да и вас, наверняка, ввели бы в заблуждение эти неожиданно поседевшие волосы, покрасневшие глаза и страшно распухший нос!

В этот момент постучали в дверь.

— Откройте, сир! Это я! — раздался голос сеньора Лисицино.

Пятясь от зеркала, король потянул дверную ручку и впустил экс-министра.

— Берегитесь, сеньор Лисицино, — шепнул он, концом шпаги указывая на грозного человека в зеркале, повторяющего все его движения. — Вот еще один заговорщик!

Злая усмешка искривила тонкие губы Лисицино, решившего, что король помешался.

— Сир, успокойтесь, — произнес он, — мы одни.

— Как одни?.. В таком случае чье же злое лицо смотрит на меня? И в чьей руке шпага?

— При всем уважении к Вашему Величеству должен сообщить, что это лицо принадлежит вам.

— Вы хотите сказать, что этот седой, красноглазый, сизоносый и так оглушительно чихающий тип — я?!

— Повторяю, сир, это вы. И то, что вы чихнули, тому подтверждение.

И в самом деле, в голове короля то и дело громыхали громы.

— Боже мой! — воскликнул несчастный монарх, когда утихла очередная гроза. — Значит, это я… Что за физиономия! А глаза! А нос!

Выронив шпагу, он закрыл лицо руками.

— Сеньор Альберти, — строго произнес он, немного погодя, — отныне, что бы ни произошло, категорически запрещаю вам говорить о заговорах.

В кабинете наступила тишина. Лисицино оказался в затруднительном положении: он готовился к штурму, но не знал, с какого фланга нападать теперь.

— Сир, — проговорил он наконец, старательно придавая голосу уверенность и беззаботность и небрежным жестом стряхивая пыль со своего бархатного камзола, — сир, вы любите камбалу-калкана?

— Люблю ли я калкана? — переспросил король и зажмурился от удовольствия. — Ах, сеньор Альберти, и вы еще спрашиваете…

— Я был уверен, что она вам очень нравится, — продолжал Лисицино, — поскольку вскоре вам собираются подать его к ужину. Несомненно, это доставит вам немалое удовольствие.

В предвкушении удовольствия король даже потерял дар речи и в ответ только кивнул головой.

— Что ж, тем хуже!

— Почему же тем хуже, сеньор Лисицино? — удивился король.

— После данного Вашим Величеством приказа я должен молчать…

— Нет, говорите! Я вам приказываю!

— Хорошо.

— Что «хорошо»?

— Этот калкан отравлен!

Вопль ужаса исторгся из груди монарха, и Его Величество едва устоял на ногах. Наклонившись к самому уху сеньора Лисицино, он шепнул:

— Я об этом догадывался.

— Ага! — удивленно воскликнул экс-министр. — А знаете ли, кто напитал ядом этого калкана?

— Да. Знаю, — отвечал король. — Но не говорите так громко. У этой твари ужасно тонкий слух.

— О! Тут бояться не приходится! Я только что видел, как эта, как вы изволили выразиться, тварь прошла по двору, направляясь в покои королевы.

— Вы ви… дели, как она шла по двору?! — спросил король и весь побелел от страха. — Вы уверены?

— Вполне.

— Вы видели красную рыбку?

— Какую еще рыбку, сир? Я видел Вашего главного министра Пьеро!

— Пьеро?

— Ну да!.. Вы разве подозревали не его?

— Да, да! — промямлил король, боясь, что Лисицино усомнится в его проницательности. — Но… после того, что произошло перед моим кабинетом вчера, я полагал…

— Что он мертв? О нет! Королева распорядилась иначе!

— Королева? По какому праву королева вмешивается в государственные дела?

— Ха-ха-ха! — засмеялся сеньор Альберти. — Наконец-то и вы! Неужели до сих пор Ваше Величество не знали того, что давно не секрет для самого последнего бродяги в вашем королевстве? Не знали, что королева влюблена в Пьеро и собирается выйти за него замуж?

— Выйти замуж за Пьеро?.. А как же я?

— А вы, сир… Вы должны будете сегодня поужинать отравленным калканом.

— Клянусь бородой! — воскликнул король, чей здравый смысл восставал против клеветы Лисицино. — То, что вы говорите, ужасно! Я не могу этому поверить. У вас имеются доказательства?

— Доказательства! Ха! Вы просите доказательств?

— Разумеется.

— Хорошо. Слушайте и отвечайте… Кто неделю назад перевернул Вашу лодку?

— Да, да! Пьеро! Тут ничего не скажешь! Именно он!

— Очень хорошо. Но он хотя бы оказал вам помощь, когда вы оказались в воде?

— Вы спрашиваете, оказал ли он мне помощь? — проговорил король, силясь припомнить события недельной давности. — Нет, не думаю… Подождите-ка… совсем наоборот… Он набросил на меня сеть, и если бы не случайно появившийся у озера Золотое Сердце, я бы наверняка утонул.

— Итак, вы признаете, что Пьеро хотел вас утопить?

— Я этого не говорил, но…

— Но он накинул сеть на вашу голову и бросился спасать королеву.

При таком сопоставлении фактов в глазах у короля потемнело.

— А! Теперь и вам стало ясно! — воскликнул коварный Лисицино. — Так спешите в покои королевы, куда Пьеро явится с минуты на минуту! Послушайте у дверей хоть немного, и вы узнаете то, что давно известно всем!

Недолго думая, король ринулся вон из кабинета.

В это самое время королева возилась в своей любимой вольере и не заметила, ни как король проник в ее комнату через потайную дверь, ни как сумел спрятать свое грузное тело за толстой бархатной портьерой.

Налив воды в развешанные на золотых цепочках хрустальные поилки, положив в клетки разнообразные угощения для своих питомцев, она стала любоваться порхавшими, прыгавшими и клевавшими пташками, своим оживлением и шумом напоминавшими пчелиный рой. И вдруг ей послышался какой-то резкий крик. Королева вздрогнула:

— Это он! — радостно воскликнула она и выбежала на балкон, чтобы позвать пропавшую, но теперь ежедневно, в одно и то же время, прилетавшую почирикать под окнами бывшей хозяйки птицу.

— Ну иди же ко мне! — сказала Ее Величество воробью, разминая бисквит и рассыпая крошки по балкону. — Иди ко мне, мой маленький Пьеро!

От этих ласковых слов король даже застонал.

Королева испуганно вздрогнула и, обернувшись, увидела главного министра Пьеро, входившего к ней с глубоким поклоном.

— Имею честь доложить Вашему Величеству, что один рыбак только что принес во дворец великолепного калкана, весом в двести фунтов, пойманного в королевском озере.

— Хорошо, сеньор Пьеро, — отвечала королева. — Прикажите приготовить его и подать королю сегодня вечером. Вам известно, как он любит эту рыбу.

Пьеро откланялся. Ее Величество поспешила на балкон, но воробья уже не было.

Король возвратился в свой кабинет в неописуемом состоянии.

— Сеньор Альберти, — с трудом выговорил он. — Я узнал все. Клянусь короной! Они умрут оба! Отравить такой прекрасный экземпляр калкана! Это преступление!.. Пригласите ко мне всех столичных химиков из тех, кого зовут князьями науки!.. Да… И пусть принесут сюда эту рыбу!

Когда двадцать химиков собрались в кабинете короля, он потребовал:

— Господа, соблаговолите произвести анализ лежащего перед вами калкана, дабы определить, какими ядами он отравлен.

— Этот калкан отравлен? — в один голос спросили князья науки.

— Да, господа, этот калкан отравлен.

— Прекрасно, — сказали они и тут же приступили к работе.

Пока ученые мужи священнодействовали, Лисицино ходил из угла в угол, не находя себе места и дрожа от страха, что ложь его будет раскрыта. Но каковы же были его радость и удивление, когда по окончании анализа химики единогласно заявили, что внутренности изученной ими рыбы содержат в себе двадцать различных ядов.

Каждый из двадцати ученых обнаружил по одному виду отравы!

Отчитавшись, они простились и гуськом вышли из кабинета короля.

Двумя часами позже сеньор Лисицино торжественно вручил Пьеро королевский указ, предписывающий ему незамедлительно отправляться ко двору принца Азора для заключения мирного договора. Фактически это означало смертный приговор.

В тот же день, несмотря на слезы Цветка Миндаля, королева была арестована и под усиленным эскортом отправлена в старую башню, находившуюся на краю города.

Все эти печальные события были плодом злоумышлении сеньора Лисицино. Ему не раз доводилось слышать, как по утрам, стоя на балконе, королева звала своего воробья, и злодей этим воспользовался для того, чтобы подогреть ревность короля, вызванную бесчестным истолкованием происшествия на озере.

Отравленный калкан тоже был вымыслом сеньора Альберти. Но эта выдумка получила известность во всей стране и с той поры воспроизводится ежегодно, в один и тот же день, 1 апреля, в виде розыгрыша, когда вырезанную из бумаги рыбу незаметно прикрепляют сзади тому, над кем хотят подшутить.

Считайте, что я вас предупредил, дорогие богемские короли! Остерегайтесь в этот день всевозможных сеньоров Лисицино.

Глава VIII. «Моя свеча погасла! И у меня темно!»

Прочитав королевский указ, Пьеро задумался. Было ясно, что человек, отправивший его ко дворцу принца Азора, замыслил недоброе.

— Ну да ладно! — сказал Пьеро, щелкнув пальцами. — Мы еще посмотрим, кто кого!

Весело напевая, он поднялся к себе, уселся за туалетный столик и провел перед зеркалом более двух часов, чего раньше никогда не делал.

Пьеро хотел было проститься с королем, но тот захлопнул дверь перед самым его носом, как поступают с придворными, впавшими в немилость. Тогда он направился в покои Цветка Миндаля, желая унести с собой хотя бы отзвук обожаемого голоса.

— Прочь! — крикнул ему Золотое Сердце, — преградив вход копьем. — Пускать не велено!

Бедному Пьеро не оставалось ничего другого, как уйти. Он спустился в дворцовый сад и нежно простился с дровосеком и его женой, которые со слезами на глазах вручили ему корзину, до краев наполненную всякой снедью.

— Желаю вам удачи, господин посол! — прокричал из окна сеньор Лисицино, поджидавший отправления Пьеро. — Миллион комплиментов принцу Азору!

— Непременно передам, господин главный министр! — не желая отставать в любезности, вежливо отвечал Пьеро, затем повернулся к нему спиной и бодро зашагал по дороге.

Полагаю, нет особой нужды описывать все привалы Пьеро. Всякий раз, когда ему встречался зеленый мягкий ковер лужайки, он садился, скрестив ноги на восточный манер, расстилал белоснежную скатерть, доставал огромный пирог с начинкой, ставил рядом пару бутылок венгерского и приступал к трапезе. Угощался Пьеро с таким усердием, что уже к середине пути в корзине не осталось ни крошки.

— А теперь поднажмем! — сказал он и уже вечером оказался у ворот замка принца.

Надо сказать, прибыл он туда в недобрый час. Весь дворец был в смятении. За ужином принц Азор подавился рыбьей костью и в ярости он только что собственноручно задушил главного врача, не сумевшего извлечь ее из горла Его Светлости.

Но жестокая смерть медика не избавила принца от мучений, и он решил прибегнуть к более мягкому средству, а именно: заставить своего премьер-министра проглотить такую же кость и испытать на нем все последние достижения медицины в этой области. Он уже собирался его вызвать, как в сопровождении дежурного офицера явился наш герой.

— Ты кто? — гнусавым голосом спросил принц, которого обстоятельства заставляли говорить в нос. — И как посмел ко мне войти?

— Я — Пьеро, — ответствовал тот. — Посол Его Величества короля Богемии. Прибыл с поручением заключить мирный договор с Вашей Светлостью.

— Клянусь горбом! — воскликнул принц. — Ты явился как нельзя кстати! Будет лучше, если это придется сделать тебе, а не моему министру. Присаживайся к столу… Прекрасно… А теперь съешь эту рыбу. Но постарайся проглотить все ее кости. Слышишь? Все!.. Или я убью тебя, как собаку!

Пьеро, проголодавшийся в дороге, не заставил себя долго упрашивать и сразу же приступил к поглощению рыбы. Он так преуспел в этом, что огромная щука, только что занимавшая весь стол, исчезла, как по волшебству. Остался только хребет. Закатив рукав, Пьеро взял его двумя пальцами и аккуратно вставил в горло, напрягся и, сделав гримасу, проглотил.

— Вуаля! — произнес он тоном факира, только что отправившего за тридевять земель свой последний мускатный орех. — Готово!

— Невероятно! — воскликнул Азор, внимательно следивший за его действиями. — Ну-ка, подойди и открой рот… Удивительно! — добавил он после осмотра челюстей Пьеро. — Ничего нет! Черт побери! Рискну и я!

С этими словами он глубоко вздохнул и, подобно Пьеро, сделал усилие, сопроводив его гримасой. И — о чудо! — кость проскочила!

— Спасен! — завопил принц Азор. — Я спасен! Ха-ха!.. Дружище, ты оказал мне огромную услугу. За это разрешаю тебе выбрать наиболее приятную для себя смерть. Как видишь, я добрый принц.

— Сир, — отвечал Пьеро, — на большую доброту я и не рассчитывал. Но будет лучше, если вы сами сделаете выбор. Я полностью полагаюсь на вкус Вашей Светлости.

— Ты шутник, красавчик, — изрек принц. — Ну так вот: когда ты с таким аппетитом уплетал мою рыбу, мне пришла мысль, что интересно было бы посмотреть, как ты будешь умирать с голоду.

Как ни владел собой Пьеро, но при этих словах он непроизвольно содрогнулся. «Смерть от голода? — сказал он себе. — Об этом я как-то не подумал».

Пьеро собрался было попросить что-нибудь другое, когда, повинуясь приказу принца, стражники подхватили его под руки и отвели в подземелье замка, где и заперли.

Это подземелье, дорогие дети, было ужасной тюрьмой. Воздух и свет попадали туда только через крошечное окошечко, перегороженное железной решеткой и прорезанное так высоко под потолком, что несчастный узник мог видеть лишь краешек неба. Из мебели были только убогая лежанка да табурет. Еще имелись глиняный кувшин и железный подсвечник. Свечу тюремщик менял два раза в день: утром и вечером.

Когда тюремная дверь захлопнулась, измученный длительным путешествием Пьеро бросился на тюремную койку и заснул глубоким сном.

Ранним утром его разбудил скрежет ржавых петель и звяканье ключей. Вошел тюремщик.

— Вот, приятель, вода, — сказал он. — Свежая, только что из родника. Но свечки не даю, потому как старая еще цела.

Пьеро хлопнул себя по лбу, как делает человек, которому внезапно пришла умная мысль.

Надсмотрщик вышел и старательно запер замок на три оборота. Когда его шаги затихли в глубине коридора, наш узник спрыгнул с лежанки, схватил сальную свечку и съел ее целиком, вместе с фитилем.

Позавтракав таким образом, он взял табурет, поставил его туда, куда из окошка падал бледный свет, и принялся вырезать из него игрушку припрятанным перочинным ножом. К вечеру кусок дерева превратился в очаровательную марионетку, которая с помощью ниток могла двигать ручками и ножками.

— Ах ты, боже мой! — восторженно произнес надзиратель. — Отдай это мне, приятель! Моему малышу будет чем играть.

— Пожалуйста, — ответил Пьеро. — Я бы сделал больше и лучше, если бы было светлее. А здесь так темно…

— Не беспокойся, дорогой узник! — сказал тюремщик. — Я принесу очень много свечей, так что у тебя будет светло, как в полдень!

Не прошло и пяти минут, как у Пьеро оказалось пять или шесть пачек свечей. Что он делал с ними потом, вы, конечно, уже догадались. Добавлю только, что с того дня стоило Пьеро заметить нехватку еды, то есть свеч, он подходил к двери и пел в щель:

«Моя свеча погасла!

И у меня темно!»

И добрый тюремщик со всех ног бежал, чтобы пополнить его запасы.

Так прошло две недели. Пьеро вырезал столько игрушек, что его надсмотрщик стал ими торговать. Он снял в городе лавку, и в ней с утра до вечера, будто завороженные, стояли дети. Раскрыв глаза и рты, любовались они прекрасными изделиями Пьеро.

Пришел день, когда принцу Азору пришло желание проверить, что стало с его узником. Он взял факел и спустился в мрачное подземелье, но увидев цветущее лицо Пьеро, едва не сел от удивления на пол.

— Как? Ты еще жив, бездельник?

— Слава Богу, Ваша Светлость! Чувствую себя очень хорошо.

— Говоришь, тебе хорошо? — грозно проговорил принц Азор. — Тем лучше!

И ушел.

Должен вам сказать, дети, что накануне принц Азор прочитал сказку, называвшуюся «Ловкая принцесса». Он от всей души смеялся в том месте, где описывалась жуткая казнь, которой подвергся один из героев. Принц так хохотал, что проглоченная рыбья кость поднялась к горлу. После этого чтения Азор не мог ни есть, ни спать, сгорая от нетерпения испытать на ком-нибудь из своих подданных описанный там способ умерщвления.

Пьеро, оказавшийся живым, давал ему такую возможность.

По приказу принца в замок срочно доставили бочку, изнутри утыканную острыми, как иглы, стальными шипами. Далее принц велел вкатить ее на вершину высокого холма, прямо напротив городских ворот. Из тюрьмы привезли Пьеро и поставили перед бочкой. Палач взял его за руку и самым любезным образом предложил в нее влезть.

— Влезет или не влезет? — гадали в собравшейся ради столь редкого представления толпе.

Когда Пьеро забрался туда, сидевший на помосте принц Азор подал сигнал, и палач ударом ноги отправил бочку под гору. С огромной скоростью она покатилась вниз, ударяясь о камни и увлекая за собой все, что попадалось на пути.

Толпа замерла. Наступило тягостное молчание, нарушавшееся лишь рыданиями детей, безутешно плакавших над погибшим в страшных мучениях белолицым человеком, который умел делать такие великолепные игрушки.

Но каково же было всеобщее изумление, когда у подножья холма бочка развалилась и из нее выскочил Пьеро, вооруженный с головы до ног, в кольчуге самой тонкой стали, в полном снаряжении рыцаря, изготовившегося к бою! Это было то, что он на всякий случай спрятал под камзолом, отправляясь в логово принца Азора. Что до самого камзола, то он весь остался на шипах, внутри бочки.

— Ура! Ура! — ликовал народ.

— Долой принца Азора! — требовали дети. Они топали ногами и громко били в ладоши — настолько они были счастливы, что их любимый Пьеро остался живым и невредимым.

А принц, который буквально изнемогал от злости, приказал жандармам схватить Пьеро и повторить казнь. Но народ так возмутился, что во избежание бунта принц счел за лучшее вернуться в замок.

Пьеро же снова очутился в подземелье. Не прошло и часа, как тюремщик передал ему подарок от детей — купленный ими в складчину полный комплект одежды, совершенно такой же, как та, что была уничтожена в бочке. От такого внимания Пьеро едва не заплакал и, благословив детей в своем сердце, дал себе клятву любить их всю жизнь.

Не успел он застегнуть последнюю пуговицу камзола, как палач вошел в его узилище и знаком приказал следовать за ним.

Так же молча Пьеро показал, что готов идти.

Они шли по бесконечным подвалам замка, то поднимаясь, то опускаясь по многочисленным лестницам, и, наконец, оказались во дворе, посреди которого имелся ров, а на дне рва лежал белый медведь, своим лютым нравом прославившийся на двадцать лье в округе.

Приблизившись к железной ограде, окружавшей ров с медведем, палач остановился, извлек из кармана лестницу, крепко привязал ее и знаком приказал Пьеро спускаться.

Пьеро повиновался.

Спавший глубоким сном медведь не слышал, как Пьеро слезал в яму, но запах живой плоти потревожил его дремавший мозг. Он лениво поднял голову и принюхался.

Вдруг зрачки его расширились, и из них вылетели две черных молнии.

Едва Пьеро коснулся земли, как лестницу подняли.

Медведь не набросился на свою жертву сразу же, как поступило бы любое дурно воспитанное животное. Он сделал вид, что ничего не заметил. Лениво поднявшись с подстилки, зверь потянулся, затем встал на задние лапы и бесшумно двинулся вперед с самым безобидным видом. Медведь выглядел таким невинным, что вы, дорогие дети, не сдержались бы и сделали ему самый любезный реверанс.

Но Пьеро, знавший медведей не понаслышке, не дал себя обмануть. Он лег на землю, затаил дыхание и притворился мертвым.

Зверь подошел и недоверчиво осмотрел безжизненное тело, понюхал, повертел его туда-сюда, затем, решив, что перед ним труп, брезгливо отвернулся и возвратился на место все тем же неторопливым шагом.

Когда медведь уснул, Пьеро тихонько поднялся, на цыпочках подошел к нему и, прежде чем несчастное животное проснулось, перерезал ему горло своим маленьким ножом. После чего сгреб солому, валявшуюся на дне ямы, поджег ее и в течение всей оставшейся ночи и нескольких дней ел жареную медвежатину, вырезая из туши убитого зверя аппетитные бифштексы.

Через неделю принц Азор решил навестить медведя.

— Прекрасно! — крикнул он медведю, бродившему на дне рва. Я знал, что тебе его хватит только на один раз.

— Приветствую вас, принц Азор! — ответил зверь, подняв голову и показав цветущее лицо Пьеро.

— Проклятье! — заревел принц. — Не медведь съел его, а он, медведя.

Глава IX. Предательство Лисицино

Пытаясь погубить Пьеро, принц Азор сам попал в смешное положение.

Проснувшись на следующий день, он заявил:

— Теперь мне остается одно из двух: или уничтожить его собственными руками, или потерять право называться принцем Азором!

Снова привели из тюрьмы Пьеро. Принц взял подаренную турецким султаном Мустафой кривую саблю, поставил пленника на колени и, взмахнув страшным оружием, обрушил его на шею несчастного.

Голова Пьеро исчезла.

Принц был страшно горд столь замечательным ударом. Несколько минут величаво стоял он с саблей в руке перед своими солдатами.

— Не рано ли гордиться? — пробурчал себе под нос палач, которому начали надоедать эти академические упражнения.

— Сир, — громко сказал он, — извините за беспокойство, но считаю своим долгом доложить, что голова узника исчезла.

— Еще бы, черт побери! Я это прекрасно знаю! — ответил принц, гордо выпятив грудь.

— Но, возможно, вам неизвестно, что никто не может ее найти.

— Никто не может найти?.. Вы шутите?

Оставив героическую позу, принц Азор присоединился к искавшим. Но его участие ничего не дало: голова не нашлась.

Вдруг волосы под тюрбаном принца встали дыбом, а глаза его застыли в ужасе: он увидел, как из плеч казненного сначала показался нос, а затем и вся голова, спокойно занявшая свое обычное место. Да! Это была та самая голова, которую он отрубил и искал!.. Та самая голова, которую Пьеро, применив только ему одному известный прием, убрал целехонькой внутрь своего камзола!

Тут принц Азор понял, насколько он был глуп и почувствовал себя таким униженным, что выронил замечательную турецкую саблю, а та, ударившись о камни, раскололась на мелкие части!

— Сир, — спросил палач, — вы желаете, чтобы этот человек погиб? Так поручите это дело мне. И если он и на этот раз вывернется, то пусть меня повесят.

— Согласен, парень! — воскликнул Пьеро. — По рукам!

Тотчас же во дворе замка соорудили виселицу, и Пьеро взошел на помост, пол которого должен был по сигналу палача провалиться под ногами приговоренного.

Когда все было готово, палач влез на стремянку и, сделав на веревке скользящую петлю, наклонился к Пьеро, чтобы набросить ее на его шею. Неожиданно наш герой обнял его за пояс и принялся щекотать, да так сильно, что бедный малый в приступе смеха выпустил из рук веревку, за которую держался.

Не растерявшись, Пьеро поймал ее и накинул на шею палача, затем, не медля ни секунды, ногой выбил из-под него лестницу, и несчастный жрец Аида, все еще продолжая смеяться, повис на собственной шее.

— Итак, мой дорогой, ты проиграл, — подвел итоги Пьеро.

Оказавшись свидетелем столь странной развязки, принц Азор пришел в неописуемую ярость и уже собирался наброситься на Пьеро с кинжалом, когда вдруг появившийся во дворе замка покрытый потом и пылью гонец остановил его и вручил послание.

— Депеша от сеньора Лисицино, — доложил он. Принц сломал печать и прочел послание.

— Виват! — крикнул он и подбросил тюрбан высоко в воздух. — Виват! Богемия наша!

Вестник сделал шаг вперед:

— Ваша Светлость, обратите внимание на приписку снизу.

— Дьявол! — чертыхнулся принц. — Жид просит триста тысяч цехинов. Впрочем, это не так уж дорого за целое королевство… Эй, солдаты! В ружье!

Поднялся страшный переполох. О Пьеро тут же забыли, и он скрылся. А палач, о котором тоже никто больше не думал, остался висеть на веревке, радуя своим плачевным видом ненавидевших его подданных принца Азора…

Тем временем король Богемии ужинал. Кроме него, за столом сидели Цветок Миндаля, главный министр Лисицино и Золотое Сердце, произведенный в ранг генералиссимуса королевских войск.

Ужин проходил в мрачном молчании. Старик-король, ни разу не улыбнувшийся со времени ареста королевы и ухода Пьеро, в этот вечер был особенно печален.

Прошедшей ночью ему приснилось, что он погиб ужасной смертью и его похоронили. Грустили и остальные. Цветок Миндаля сидела задумчивая, погрузившись в невеселые мысли о матери, а Золотое Сердце думал о Цветке Миндаля.

Озабоченным выглядел и сеньор Лисицино. Он постоянно к чему-то прислушивался и вздрагивал при малейшем шуме, долетавшем с улицы.

Вдруг дверь распахнулась, и на пороге возникла старая нищенка, которую король встретил когда-то на дороге.

— Цветок Миндаля, Золотое Сердце, — проговорила она, — идите за мной. Ее Величество королева желает видеть вас.

Цветок Миндаля тут же встала из-за стола и вышла. Золотое Сердце последовал за ней. Дверь закрылась. Король и сеньор Лисицино остались одни.

— Черт побери! — сказал себе главный министр. — Старая ведьма пришла как нельзя более кстати, избавив меня от свидетелей.

— Ну что вы, сир! — уже вслух проговорил он. — Гоните от себя все эти мрачные мысли! Налейте себе доброго венгерского, равного которому не найдете ни в одном городе на земле!.. Вот так!.. А теперь давайте чокнемся за скорую погибель принца Азора и за процветание вашего дома! Король машинально поднес бокал ко рту и одним махом выпил все его содержимое.

— Боже мой! — только и успел он пролепетать и, будто сраженный молнией, упал в кресло.

— Очень хорошо! — сеньор Лисицино удовлетворенно потер руки. — Порошок не подвел… А теперь исполним обещанное.

Вытащив из кармана веревку, он крепко связал короля по рукам и ногам.

Бели бы это гнусное злодейство не поглотило сеньора Альберти полностью, он заметил бы в смотровом отверстии напротив него некое бледное лицо и пару огромных глаз, с удивлением и ужасом следивших за его действиями.

Это был Пьеро. Сбежав из замка принца Азора, он первым делом бросился посмотреть, что происходит в гербовом зале дворца короля Богемии.

Неожиданно послышались крики, грохот каблуков и звон шпор. Принц Азор ударом ноги открыл дверь и устремился к сеньору Лисицино.

— Где король? — спросил он.

— Вот он, на стуле. Связан! — ответил Лисицино.

— Клянусь собственным горбом! Вы человек слова!

— А где, — в свою очередь задал вопрос предатель, — триста тысяч цехинов?

— Держите.

В это мгновение белый призрак проскользнул между ними и, выхватив из рук принца Азора кошелек с деньгами, задул свечу.

Зал погрузился в темноту. Одновременно сеньор Альберти, протянувший руку за цехинами, получил сильнейшую пощечину, на которую ответил могучим ударом, обрушившимся на голову принца Азора.

Началась страшная свалка. В темном зале послышались проклятия. Сцепившись, как две собаки, принц Азор и сеньор Лисицино кусались, катались по полу, сжимая друг друга в смертельных объятиях.

Перепуганные жутким гвалтом, с фонариками в руках прибежали солдаты и разняли дерущихся.

— Как?! Это вы?! — узнав друг друга, в один голос воскликнули сеньор Альберти и Азор; но от бессильного отчаяния и стыда ни тот ни другой не могли двинуться с места.

Еще сильнее сразило их то, что, оглядевшись вокруг, они не увидели ни короля, ни кошелька с цехинами.

Глава X. Смерть принца Азора

В тот же вечер принц Азор и сеньор Лисицино тщательно обследовали дворец. Один искал короля Богемии, другой надеялся найти исчезнувшие деньги. Но поиски их оказались напрасными.

Короля действительно не было во дворце. Выкраденный находчивым Пьеро и освобожденный от веревок, он спал в избушке дровосека. Время от времени добрая Маргарита давала ему нюхать соли столь резкие, что бедный монарх корчил во сне гримасы и тер нос кулаком.

А дровосек, подперев голову руками, любовался ослепительной россыпью цехинов, в которых бледный свет лампы превращался в золотые лучи.

Принц Азор, беспокойство которого все возрастало, Расставил вокруг садовой ограды часовых и всю ночь напролет совещался с сеньором Лисицино. Особенно его тревожило то, что не видел он королевского войска. Сеньор Альберти тоже терялся в догадках, не зная, что по совету старой нищенки Золотое Сердце увел его охранять Цветок Миндаля, и видел в исчезновении войска недоброе предзнаменование.

Лень только начинался, когда командующий войсками принца Азора вошел к нему в комнату.

— Что нового? — поинтересовался принц.

— Сир, ночь прошла спокойно, — доложил капитан. — Но часовые заметили привидение. Оно всю ночь бродило у ограды. Один из дозорных узнал в нем того белого человека, что выдавал себя за посла короля Богемии и которого вы имели намерение предать смерти. Кто бы это ни был, Ваша Светлость, но явление это в высшей степени отрицательно сказывается на моральном духе нашей армии.

— Что?! Эти трусы боятся привидений?! — презрительно произнес принц. — Бездельники!.. Вот что, капитан! Надо идти навстречу событиям. Выведите войско из дворца! Но главное — сожгите и разнесите в пух и прах этот город!

Капитан поклонился и вышел.

Через минуту, крайне смущенный, он появился вновь.

— Принц, — доложил он, — мы заперты. Король Богемии во главе своей армии окружил дворец и требует, чтобы вы, Ваша Светлость, сдались в плен.

— Кровь и смерть! Да как он смеет? — заорал принц Азор. — Капитан, несите мои латы и копье! Прикажите открыть ворота! Я сам разгоню этих каналий!

— Принц, вы не поняли меня, — возразил капитан. — Я повторяю: нас заперли! Ночью были украдены все ключи от ограды, и теперь мы не можем выйти.

— Украдены ключи? Кто посмел это сделать?

— Тот белый человек, что бродил здесь ночью и о котором я только что докладывал. Он передал их королю Богемии.

— Бросайте оружие! — неожиданно раздался грозный голос. — Бросайте оружие! Иначе — смерть!

С этими словами Золотое Сердце ворвался в комнату. За ним следовали король и его солдаты.

Оказавшись в западне, принц Азор прижался к стене и уже собрался дорого продать свою жизнь, как вдруг сеньор Лисицино схватил его за руку и прошептал:

— Спокойно, принц… Спокойно… Вложите шпагу в ножны и предоставьте действовать мне. Партия еще не проиграна.

Выйдя к королю, он сказал:

— Сир, я никак не могу понять, что здесь происходит и что значат сии военные действия? Неужели в этом и заключается ваше гостеприимство? Так-то вы встречаете принца Азора, мечтающего о чести соединиться с вашим королевским домом?

— Что вы хотите этим сказать, сеньор Лисицино? — воскликнул король.

— Я говорю, — торжественно и важно продолжал тот, — что прибывший сюда для укрепления мира между двумя королевствами принц Азор имеет честь просить у Вашего Величества руки Ее Королевского Высочества, высокородной и могущественной принцессы Цветка Миндаля.

Присутствовавшие только ахнули от удивления. Пьеро был явно смущен и, чтобы сдержать себя, стал насвистывать сквозь зубы какую-то мелодию в то время как король шепотом спрашивал его:

— А что за история с порошком, рассказанная вами ночью, сеньор Пьеро?

— Сир, — ответил Пьеро, — принц Азор ждет вашего ответа.

Стоявшая возле короля старая нищенка, шепнула ему на ухо:

— Скажите принцу, что вы принимаете его просьбу. Но предложите ему, как требует обычай, поединок.

— Верно… Я об этом как-то не подумал… — ответил король. — Спасибо за совет, добрая старушка.

Обернувшись к Лисицино, он заявил:

— Мы с радостью принимаем предложение о бракосочетании, которое желает нам сделать наш прекрасный кузен, принц Азор, но принимаем с одним условием, а именно: согласно старинному богемскому обычаю, сей же день принц должен будет принять участие в турнире — конно или пеше — и сразиться с тем, кто примет его вызов.

— Согласен! — рявкнул принц Азор.

— В таком случае, принц Азор, я вызываю тебя! — разом крикнули Золотое Сердце и Пьеро, бросив к его ногам: один — стальную рыцарскую рукавицу, второй — фетровую шляпу.

— Глупцы! — крикнул принц громовым голосом. — Несчастные!

И поднял знаки вызова.

Через час все было подготовлено для турнира. Оба войска выстроились в боевом порядке вокруг лагеря. Король, по правую руку от которого находилась Цветок Миндаля, а по левую — сеньор Лисицино, сидел на помосте посреди ристалища.

Принц Азор, с копьем наготове, в ожидании сигнала к бою горделиво восседал на вороном жеребце.

Раздался звук рога и на другом конце арены показался Пьеро, в шлеме и латах. Под ним был осел, в руках наш герой держал одолженные у конюха вилы. Изящно поприветствовав короля, он пришпорил ишака, и тот засеменил навстречу принцу Азору, который с быстротой молнии бросился на противника.

Наш герой был бы раздавлен уже в первом проезде, но осел, не имея турнирного опыта, неожиданно заорал так громко и отчаянно, что перепуганный конь принца Азора встал на дыбы и перепрыгнул через Пьеро.

Приземлившись, принц должен был ухватиться за гриву, чтобы не упасть с лошади, а Пьеро, с вилами наперевес, победоносно продолжал свой путь.

Прибыв на противоположные концы арены, витязи круто развернули скакунов и дали им шпоры. Но в этот раз столкновение было ужасным. Получив жестокий удар копьем, Пьеро вместе со своим ослом пролетел шагов сто с лишком и упал замертво.

Солдаты принца Азора заорали: «Ура!»

— Тихо! — крикнул король. — Пусть позовут следующего!

На белом коне, в великолепных латах показался Золотое Сердце. Он учтиво приветствовал монарха и, склонив к земле копье, поклонился Цветку Миндаля. Затем рыцарь занял место на краю ристалища, напротив принца Азора.

По сигналу трубы соперники ринулись навстречу друг другу. Их столкновение в середине арены прогремело подобно грому. Кони присели на задние ноги. Копья разлетелись в щепки! Но рыцари даже не шелохнулись.

— Придется все повторить, храбрецы! — воскликнул король, и по его приказу соперникам вручили два новых копья.

В этом заезде Золотое Сердце получил ранение в плечо, а принц Азор, потеряв поводья, свалился в пыль, но тут же вскочил на ноги, схватил боевой топорик и приготовился обороняться.

Золотое Сердце тоже отбросил копье, вооружился топором и соскочил с лошади.

Бой разгорелся не на жизнь, а на смерть. Удары были такими мощными, что, казалось, их не выдержали бы и горы, но витязи не чувствовали ничего!

Сражение длилось уже час, не давая преимуществ никому из противников. Однако, ослабленный раной, Золотое Сердце споткнулся, делая шаг назад, и, потеряв равновесие, упал… Одним прыжком принц Азор оказался над ним. Он сдавил Золотому Сердцу горло и достал из-за пояса кинжал.

В этот роковой миг раздался вопль… вопль ужасный, душераздирающий вопль человека, которого лишили самого дорогого сокровища на свете. Это кричала Цветок Миндаля.

От этого крика Золотое Сердце встрепенулся, собрался с силами и вырвался из рук противника. Встав на ноги, он двумя руками поднял боевой топор и, сверкнув им в воздухе, нанес по голове принца удар такой мощи, что шлем Азора разлетелся на тысячи осколков, а сам он оказался разрубленным до пояса.

— Уф! — перевел дух король, как какой-нибудь пловец, вынырнувший из воды. — Вот это да!.. Золотое Сердце чуть не погиб!

— Победа! Победа! Да здравствует Золотое Сердце! — радовались солдаты короля Богемии. Воинство же принца Азора стояло молча и неподвижно, от злости кусая древки копий.

Под громкие звуки фанфар победителя торжественно подвели к подножию королевского помоста, но славный витязь потерял столько крови, что как раз в тот момент, когда его обнимал монарх, без чувств упал на руки Его Величества.

Взволнованный король опустил Золотое Сердце на свой трон и уже готовился своим, рыцарским методом привести его в чувства, когда Цветок Миндаля, бледная, как речная лилия, сдернула свой шарф я, встав на колени, перевязала своей прекрасной рукой рану бедного рыцаря. То ли это перевязочное средство оказалось целительным, то ли какое-то неведомое электричество было в прикосновении любящего человека, но Золотое Сердце открыл глаза. Вспышка счастья осветила его лицо при виде стоявшей на коленях принцессы, чьи щеки так и залились очаровательным румянцем.

— О сделайте одолжение, не уходите, — промолвил витязь. — Ах! Если это сон, не будите меня!..

Не могу сказать, как долго это продолжалось бы, если бы не сновавшая повсюду старая нищенка. Она коснулась своей рукой плеча Золотого Сердца, и он тотчас встал, как ни в чем не бывало.

При виде этого чуда Цветок Миндаля не смогла удержать крик радости. Уже второй раз за тот день она этим способом выдала свою тайну. Всем стало ясно, что принцесса очень сильно любит Золотое Сердце.

Однако вернемся к Пьеро.

Как вы помните, дорогие дети, мы оставили его распростертым на поле брани, под боком валявшегося копытами вверх осла. В течение всего турнира ни тот, ни другой даже не шевельнулись. Но при победных криках королевских солдат Пьеро вскочил, подбежал к месту схватки, сунул руку под латы принца Азора и извлек сложенный вчетверо листок бумаги.

— Это как раз то, что нам нужно, — произнес он и направился к королю.

Не имея больше причин беспокоиться о здоровье Золотого Сердца, Его Величество в этот момент обсуждал события прошедшего дня со своим главным министром. Вдруг сеньор Лисицино побледнел: он увидел в руке Пьеро записку.

— Дайте мне эту бумажку! — быстро проговорил он и сделал попытку вырвать ее из рук Пьеро.

— Сначала, сеньор главный министр, ее прочтет Его Величество! — ответил герой.

— Пьеро прав, — сказал король. — Сегодня произошло так много всякого странного, что теперь я хочу видеть все собственными глазами.

И он тут же забрал записку.

С быстротой молнии сеньор Лисицино извлек из-под камзола кинжал и уже занес руку, чтобы нанести королю предательский удар, как Пьеро, всегда имевший при себе оружие, вонзил свой клинок в руку главного министра и пригвоздил его к помосту.

— Теперь, сир, — сказал он, — ничто не помешает вам читать.

И король прочел следующее:

«Принцу Азору от Альберти Лисицино.

Принц, мною приняты все необходимые меры. Сегодня ночью я передам вам короля Богемии связанным по рукам и ногам.

Незадачливый властитель не видит ничего дальше своего носа. Когда вы прибудете сюда, я вам поведаю о всех тех несуразицах, что внушил ему о королеве и Пьеро!.. Вы посмеетесь от души.

Скорее, скорее седлайте своего коня, прекрасный Азор!.. Богемия будет вашей!

Преданный вам друг Лисицино.

Р. S. Однако не забудьте захватить с собой обещанные триста тысяч цехинов».

— Ах, он предатель! Ах, он висельник! — воскликнул король и, багровый от гнева, повернулся к Лисицино, сунув ему под нос кулак. — Так, стало быть, я незадачливый властитель? Я не вижу ничего дальше моего носа?.. Клянусь бородой! Ты мне за это дорого заплатишь!

Он приказал заковать предателя в цепи и отдать под стражу…

Золотое Сердце и Цветок Миндаля так увлеклись своими разговорами, что ничего не видели и не слышали. Казалось, ударь сейчас у их ног молния, они бы и не заметили!

— А теперь в путь! В путь! — крикнул король. — Необходимо сегодня же воздать всем по заслугам! Скорее в башню! Освободим королеву!

При упоминании королевы Цветок Миндаля вздрогнула и, сложив руки на груди, сказала;

— О моя бедная матушка! Простите меня! Я совсем о вас забыла!

И опершись на руку Золотого Сердца, она присоединилась к кортежу.

Король шествовал впереди и о чем-то размышлял. Судя по тому, как время от времени он загибал пальцы, можно было понять, что производились какие-то расчеты.

Вдруг он остановился, да так резко, что начальник охраны, шедший позади с большой саблей в руке, наткнулся на него и упал. При этом он повалил шагавшего следом солдата, тот опрокинул другого, другой — третьего. И вскоре все войско свалилось, как фишки домино.

— Полно! Полно, дети мои! — проговорил король, решив, что солдаты пали ниц, поклоняясь его персоне. — Встаньте!

Обратившись к Цветку Миндаля, монарх продолжил:

— Мой историограф здесь?

— Да, батюшка. Как вам известно, он повсюду следует за вами.

— Ну так пусть несет сюда свои пергаменты. Нынче я решил совершить добрый поступок и желаю, чтобы это было записано золотыми буквами в назидание потомкам.

— Какая чудная мысль, батюшка! Это вполне достойно вашего доброго сердца.

— Ты мне льстишь, дочка, — ответил король, слегка потрепав Цветок Миндаля по щечке. — Знаешь, кому я поручу исполнить это благое дело?.. Тебе!

— А как же вы, батюшка?

— О я в этом ничего не смыслю. Я действую слишком прямолинейно. Но ты… у тебя такой нежный голосок, ты находишь такие задушевные слова, когда раздаешь подаяние, что несчастные себя чувствуют счастливыми уже от одного того, что слышат тебя. И потом в твоих манерах есть такая деликатность, что ценность доброго дела возрастает вдвое!

— Ах! Батюшка! — проговорила Цветок Миндаля, потупив взор.

— Ну что ты, дитя мое! Не надо краснеть… Вот послушай! Когда возвратимся во дворец, ты передашь от моего имени тысячу цехинов той доброй старушке, которая дала сегодня мне такой замечательный совет. И скажешь, что это лишь первая четверть той пенсии, которую я намереваюсь выплачивать ей до конца дней моих.

— Благодарю тебя, король Богемии, — сказал чей-то голос из-за ближайшего куста.

Заслышав знакомый голос, король вздрогнул и подошел к Золотому Сердцу.

— Кто это сказал? Красная рыбка?

— Нет, сир. Это говорила старая нищенка, — ответил рыцарь.

— Ты не совсем прав, Золотое Сердце! — с улыбкой произнесла принцесса. — Это сказала фея, живущая в озере.

— Цветок Миндаля права, — раздался тот же голос. — Я фея, живущая в озере. Но король Богемии может быть совершенно спокоен: фея из озера забыла его вину перед красной рыбкой и помнит лишь добро, совершенное им по отношению к старой нищенке. И за это ему воздастся. Я знаю, что он страстно желает иметь сына…

— Да! Да! — воскликнул король, невольно выдавая заветную мечту.

— Ваша мечта осуществится. Не пройдет и года, как королева явит на свет принца, который будет прекрасен, как солнечный день, а достигнув зрелого возраста, с помощью этого талисмана совершит изумительные подвиги.

И тут на дорогу упало великолепное золотое кольцо, украшенное сапфиром.

Король его подобрал и надел на палец.

— Ах, любезная фея! Благодарю вас! У меня родится сын! — обрадовался он и со всех ног полетел к королеве сообщить невероятную весть…

Все это время солдаты принца Азора находились на ристалище. Трудно себе представить физиономии более жалкие, чем у них. Бедняги стояли, разинув рты, переминаясь с ноги на ногу, не зная, куда себя деть.

— Вы что — картонные солдатики? — крикнул пронзительным голосом их капитан. — Уж не уложить ли вас в коробку с детскими игрушками? Это что же получается? У нас на глазах убивают вашего принца, а вы развлекаетесь тем, что грызете себе ногти? Ах вы, деревянные сабли! Или вы больше не великая армия принца Азора? Вы что — не слышите, как он взывает к вам и требует отмщения?.. А ну-ка! Быстрее! Ваши сердца горят жаждой мести! Вперед!

Солдаты, наэлектризованные пылкой речью командира, ударили в барабаны и бросились вдогонку за королем Богемии.

— Солдаты принца Азора! Остановитесь! Иначе вы погибнете! — прокричала старая нищенка, внезапно появляясь на городской стене с белой палкой в руке.

Но те уже ничего не слышали.

Тогда старуха взмахнула своим посохом, произнесла какие-то слова, и вдруг из глаз, ноздрей и пастей нарисованных на стене диких зверей вырвались языки пламени.

Раздались крики: «Пожар! Пожар!»

С ведрами, полными воды, прибежали горожане. Но, посмотрев вниз с укреплений, не увидели ничего, кроме лат, шлемов и наконечников копий — того немногого, что осталось от армии принца Азора.

Глава XI. Клятва Пьеро

В то время как король спешил поделиться предсказанием волшебницы с супругой, Пьеро метался по ристалищу в поисках своего осла, которого надо было вернуть дровосеку.

Но напрасно он бегал взад и вперед, влево и вправо — ему не удалось нигде обнаружить даже краешка уха своего серого.

— Где он, мой бедный Мартин? — вздыхал Пьеро. Наконец, совсем отчаявшись, он стал кричать:

— Мартин! Мартин!

И, затаив дыхание, прислушивался: не отзовется ли? Но в ответ лишь эхо насмешливо передразнивало его: «Мартин! Мартин!» — как какой-нибудь спрятавшийся за камнем шалун.

Пьеро набрал в легкие воздуха, чтобы крикнуть еще раз, как вдруг его взгляд случайно упал на стену, где для устрашения неприятеля по приказу короля художники намалевали диких зверей.

Умные животные, поняв, что с принцем Азором покончено и что свирепости от них больше не требуется, стали добрыми и ласковыми, как котята.

Увы! — расстроенный Пьеро не замечал их добродушия и принялся выговаривать:

— Чудовища! Это вы сожрали моего бедного Мартина! Подойдя вплотную к стене, он начал стыдить большого королевского тигра, более безобидного, чем все остальные.

— Фи! Как это дурно! — возмущался Пьеро. — Фи! Как это гнусно, мсье, то, что вы сделали!

И он собрался было сказать величественному зверю еще какую-нибудь дерзость, как вдруг на вершине холма заметил своего осла, пасущегося там и со свойственной его племени невозмутимостью жующего пучок колючего утесника.

Пьеро прямо задрожал от радости и, оставив тигра в покое, одним прыжком взлетел на вершину холма. Но осел, который был не настолько глуп, как казалось, не стал его дожидаться. То ли он боялся, что хозяин снова поскачет на нем в бой, то ли, пожив несколько часов на свободе, вошел во вкус прелестей дикой жизни, то ли, повинуясь неведомой сверх естественной и тайной силе, только серый пустился вскачь, победоносно и зычно издавая свое «И-а! И-а!»

Пьеро бросился вдогонку. Однако Мартин оказался резвее его.

— Ладно! Ладно! — крикнул Пьеро ослу. — Не думал я, что ты такой прыткий. В следующий раз буду умнее!

После безрезультатной двухчасовой погони Пьеро остановился у подножья горы. Любой другой осел воспользовался бы остановкой, чтобы удрать. Но старый Мартин был хорошо воспитан и знал правила хорошего тона. Он остановился и стал ждать, когда хозяин отдохнет. Однако, не желая терять время даром, осторожно, губами, сорвал незадачливый чертополох, просунувший голову между двух камней, и принялся с аппетитом жевать.

Через полчаса Пьеро поднялся. Передышка закончилась, и погоня продолжалась с прежней настойчивостью.

Она длилась до полуночи. Выбившись из сил. Пьеро уже был готов отказаться от своей затеи, как вдруг заметил, что непослушное четвероногое вошло в пещеру.

— Ага! На этот раз тебе не убежать! — воскликнул он и, опустив голову, ступил во мрак.

Не успел он сделать и ста шагов, как почувствовал, что чья-то рука опустилась на его плечо и неведомый голос сказал в самое ухо:

— Входи, Пьеро. Добро пожаловать. Мне надо с тобой поговорить.

— Кто это? — спросил Пьеро, дрожа всем телом.

— Не бойся, дружок! — продолжал тот же голос. — Это я, старая нищенка.

— Старая нищенка? — переспросил он, несколько приободрясь.

— Да, дружок. И мне необходимо с тобой поговорить.

— Вы мне оказываете очень большую честь, добрая женщина, — ответил Пьеро, верный правилу вежливо разговаривать с бедными людьми. — Но сначала скажите мне, пожалуйста, не видали ли вы моего осла?

— Видела, мой мальчик. Я даже отвела его в одно весьма сытое стойло, где он сможет, не очень скучая, дождаться окончания нашей беседы.

Узнав, что его осел не потерялся, Пьеро подпрыгнул от радости:

— Ах, какое счастье!

И, уже обратившись к старой женщине, сказал:

— Теперь я вас слушаю, добрая женщина! Я весь — внимание. Хотя, по правде говоря, было бы намного лучше, если бы мы отложили наш разговор до другого раза. Место и время…

— Тебе кажутся неподходящими?.. Будь спокоен, дружок. Я ждала, что ты придешь сегодня вечером, и все подготовила.

С этими словами старая нищенка стукнула своей палкой по камню, на который опиралась, и вся пещера вдруг раздвинулась, а вместо мрачного грота, где продвигаться можно было только на ощупь, возник фантастически красивый дворец такой белизны, какая может лишь пригрезиться или существовать в волшебной стране.

Это было огромное здание, высеченное в мраморной горе. Его усеянный алмазами купол покоился на двойном ряду алебастровых колонн, между которыми висели гирлянды опалов и жемчуга, цветов лилий, магнолий и апельсинового дерева. Тысячи фантастических узоров, вырезанных гениальной рукой, украшали колонны. Они обвивали капители и поднимались к выступам карнизов.

Повсюду были видны фонтаны. Их струи взлетали на головокружительную высоту и алмазным дождем падали в бассейны из горного хрусталя, где резвились, плавая вокруг спавших лебедей, крошечные рыбки, покрытые серебряными чешуйками. Изготовленный из цельного куска перламутра пол был покрыт ковром из шкур горностаев; по нему были разбросаны жасмины, митры, нарциссы и белые камелии; на каждом цветке дрожала капелька прозрачной росы.

Но что было совершенно невероятным — хотя я уверен, что уж мне-то вы, дорогие дети, поверите! — так это то, что все предметы обладали некоей светозарной прозрачностью: весь дворец излучал мягкий, спокойный и радостный свет, и можно было подумать, что это был дремотный свет луны, струящийся ночью на темно-зеленый покров земли.

В центре, на массивном и богато изукрашенном троне, восседала хозяйка дворца — прекрасная фея. Ее лицо было белым, словно фарфор, а улыбалась она столь нежно, что невозможно было не полюбить ее с первого же взгляда!

Это была та добрая фея, волшебница из озера, которую, дорогие дети, вы знаете еще и как маленькую красную рыбку и старую нищенку.

Она сидела, задумчиво подперев щеку ладонью, окутанная легким прозрачным облаком. Затем встала.

— Подойди поближе, дружок, — ласково подозвала она Пьеро, стоявшего в нескольких шагах. Но он даже не шелохнулся, ослепленный волшебным видением, а глаза его были раскрыты так же широко, как у статуи «Восторг», что у небесных врат.

— Подойди же ко мне, дружок, — повторила волшебница, указав на первую ступень трона.

И, поскольку Пьеро продолжал стоять, как вкопанный, она спросила:

— Ты боишься меня? Неужели в богатом облачении я хуже, нежели в лохмотьях бедной побирашки?

— О нет! Оставайтесь такой! — воскликнул Пьеро, молитвенно сложив руки. — Вы удивительны в этом прекрасном одеянии!

Он сделал несколько шагов к трону и распростерся у ее ног.

— Поднимись, друг мой, — с очаровательной улыбкой на устах сказала фея. — Поговорим… Я намереваюсь попросить тебя об одной большой жертве. Станет ли у тебя мужества ее принести?

— Я ваш раб, — отвечал Пьеро. — И все, что вы мне прикажете, я исполню из любви к вам.

— Очень хорошо, дорогой Пьеро. Меньшего от твоего доброго сердца я и не ожидала. Но прежде выслушай меня внимательно.

И улыбнувшись своей ласковой улыбкой, так украшавшей ее бледное лицо, она продолжила:

— Во мне ты видишь друга маленьких детей. Хочешь ли и ты любить их так же?

— С радостью! И всей душой! — ответил Пьеро, вспомнив о камзоле, подаренном детьми города, принадлежащего принцу Азору.

— Хочешь ли ты посвятить свою жизнь их счастью и удовольствию?

— Да! Хочу! — решительно заявил Пьеро.

— Но учти — малыши не всегда благоразумны. У них, как и у взрослых, бывают хорошие и плохие дни. Иногда они капризничают и не слушаются, делая все наоборот. Они причинят тебе немало страданий.

— Я готов! — мужественно произнес Пьеро.

— Хорошенько обдумай все, дружок. Ведь уже с завтрашнего дня тебе придется взяться за дело, требующее самоотречения, жертвенности, отказа от всего, что ты до сих пор любил; тебе надо будет покинуть эту страну и вырастивших тебя стариков, а также короля, королеву и Цветок Миндаля.

— Цветок Миндаля? — прошептал Пьеро. — И ее я тоже должен покинуть?

— Ты уже сомневаешься, малыш? — взволнованно проговорила фея, нежно сжимая в своих ладонях руку потрясенного Пьеро.

Тот молчал.

— Будь спокоен, дружок, — продолжала она. — Я тебя поддержу и утешу. А за все страдания, перенесенные из-за любви к детям, ты будешь щедро вознагражден.

Пьеро не отвечал.

— Ты уже страдаешь, как я вижу… Что ж, дружок, — тронув Пьеро за плечо, сказала добрая волшебница, — погляди туда.

Тот поднял глаза и его задумчивое лицо преобразилось.

Прямо перед собой Пьеро увидел театр, сверкавший золотом и залитый светом, до верха заполненный детьми. Вид этих светловолосых голов и розовых лиц, голубых и черных глаз — всех этих смеющихся детей, расцветших в лучезарной атмосфере театра, словно корзина распустившихся под жаркими лучами солнца цветов, доставили Пьеро неизъяснимое удовольствие.

Увлекаемый волшебной силой, он взошел на сцену.

Увидев его, дети радостно закричали и захлопали в ладоши. Затем зал наполнился веселым и звонким, подобным утреннему щебету птиц, смехом. К ногам Пьеро дождем посыпались букеты и венки.

Он хотел что-то сказать, но от волнения у него пропал голос, и он смог лишь приложить руки к губам и послать детям тысячу воздушных поцелуев.

Театр исчез.

— Ну что, друг мой? — спросила фея. — Ты все еще сомневаешься?

— О нет! — живо ответил Пьеро, смахнув дрожавшую на реснице слезу. — Я готов отправиться завтра же!

Не успел наш славный герой произнести эти слова, как мраморный зал рассеялся, а сам он оказался сидящим на спине доброго Мартина у выхода из пещеры.

Обет был дан. Пьеро поклялся приносить детям радость.

Глава XII. Одолжи мне перо, написать пару строк

В тот же вечер королева была торжественно доставлена во дворец, куда ее принесли в паланкине тридцать два раба-негра, которых пришлось отодрать за уши, чтобы после нескольких месяцев безделья заставить возвратиться к исполнению своих обязанностей.

Ее величество держала в руках красивую серебряную клетку, где, грустно чирикая, поглядывал на голубое небо воробей-беглец.

Король ехал на высоком белом рысаке, стараясь держаться как можно ближе к паланкину. Он был счастлив вновь, после длительной разлуки, видеть королеву и не сводил с нее влюбленных глаз.

На следующий день Золотое Сердце обвенчался с Цветком Миндаля и получил во владение земли принца Азора. Свадьба была сыграна с той пышностью, которая принята в сказках, когда король женится на пастушке или принцесса выходит замуж за пастуха. Фея из озера явилась во дворец с первыми лучами солнца на колеснице, в которую были впряжены два белых, как снег, лебедя. Своим волшебным посохом она благословила влюбленных и обещала быть крестной матерью их первенца.

Сеньор Лисицино был сурово наказан за предательство и злобность характера: его имущество конфисковали и раздали тем, кого он в свое время обобрал; сам же сеньор Альберти был лишен всех титулов, облачен в грубые одежды и поставлен на самые грязные работы.

В знак признательности за благодеяния феи король Богемии приказал казначею богато одарить всех нищих, а также построить в дворцовом саду бассейн из порфира, пустить туда красных рыбок и содержать их на казенный счет.

Что касается Пьеро, дорогие дети, то он воздержался от участия в свадебной церемонии, опасаясь, как бы не появилось желание отказаться от принятого накануне решения. Но на торжественном обеде он появился. Его бледное лицо, покрытое до того легким облаком печали, сияло, как в былые времена. По окончании банкета наш герой вышел из-за стола, отправился в домик дровосека и попросил дать перо, чтобы написать пару слов.

Этими, как он выразился, «двумя словами» Пьеро дарил своим родителям, то есть дровосеку и его жене триста тысяч золотых цехинов, тех самых, что он так ловко перехватил у принца Азора и которые король попросил его оставить себе в качестве награды за верную службу.

Составив дарственную, Пьеро нежно обнял дровосека и старую Маргариту. Утерев слезы рукавом и взяв в руки дорожную сумку, он вышел из дома. И в аллее дворцового сада послышалась песня, о которой я вам, дорогие дети, уже рассказывал.

Король, королева и придворные с замиранием сердца слушали мелодию знаменитого ноктюрна. Но звук делался все тише и тише, пока наконец не стих вовсе.

Ноктюрн этот пел Пьеро, отправившийся на поиски другой родины и новых приключений, о которых я вам расскажу в следующий раз.

ЗАЯЦ МОЕГО ДЕДА

Вступительная беседа

Уважаемые читатели, если вы следили за моей литературной и частной жизнью хотя бы самую малость, то это освободило бы меня от необходимости сообщать, что с 11 декабря 1851 года по январь 1854 года я жил в Брабанте, а точнее, в Брюсселе.

Четыре тома «Консьянса Невинного», шесть томов «Пастора из Ашберна», пять томов «Исаака Лакедема», восемнадцать томов «Графини де Шарни», два тома «Екатерины Блюм» и двенадцать-четырнадцать томов «Воспоминаний» относятся именно к этому периоду.

Моим биографам придется немало потрудиться, чтобы выяснить имена моих соавторов, написавших все эти пятьдесят томов.

Ибо, как вы прекрасно знаете, уважаемые читатели, — а моим биографам это известно лучше, чем кому бы то ни было! — я не написал ни одной из двенадцати сотен своих книг.

Да явит Господь свою безграничную милость и смилуется над описателями моей жизни, как и надо мной самим!..

Сегодня, дорогие читатели, я предлагаю вашему вниманию еще одну повесть.

Но поскольку я не хочу, чтобы имя ее автора осталось неизвестным — как это произошло с другими — в этой вступительной беседе я расскажу, как она появилась на свет. Оставляя за собой право на звание крестного отца, державшего ее над издательской купелью, я сообщу имя ее истинного родителя.

Итак, ее настоящий отец — господин Де Шервиль.

Господин Де Шервиль для вас, дорогие читатели. Для меня же он просто Шервиль.

В добровольном изгнании, на которое я себя обрек, поселившись в этом славном городе, время текло быстро и приятно.

В большом салоне на улице Ватерлоо, в доме № 73, почти каждый день собиралось несколько близких мне людей: Виктор Гюго, Шарра, Эскирос, Ноель Парфе, Этцель, Пеан, Шервиль и другие.

За чаем, с веселой болтовней, смехом, а иногда и со слезами, время пролетало быстро, и потому нередко мы засиживались за полночь.

Лично я работал, покидая находившийся этажом выше рабочий кабинет два или три раза за вечер, чтобы бросить в общую беседу слово, как путник, оказавшийся на берегу реки, кидает в воду ветку.

И беседа уносила это слово, как речной поток уносит все, что в него попадает.

Затем я возвращался к себе на третий этаж.

И вот однажды друзья сговорились вытащить меня из рабочего кабинета дней на пяток, чтобы поохотиться и отвлечься от работы.

Наш друг Жуаньо сообщил из Сен-Юбер-ан-Люксембурга, что в арденских лесах появилась пропасть зайцев, косуль и кабанов.

Приглашение его было соблазнительным, во-первых, потому, что давало возможность встретиться со старым другом, а, во-вторых, тем, что было бы интересно пострелять зайцев, косуль и кабанов.

Организацией охоты занялись Шервиль, полковник К*** и Этцель.

Я обещал присоединиться к ним.

И вот однажды, при очередном появлении среди гостей, я увидел на столе свое ружье марки «Лефоше-Девиси», ягдташ, огромное количество гильз и кучу всевозможных зарядов.

— Что это за выставка? — поинтересовался я.

— Как видите, это ваше ружье, извлеченное из чехла; вот это ваш ягдташ, извлеченный из шкафа; а это ваши заряды, извлеченные из ягдташа.

— И зачем, разрешите узнать?

— Сегодня 1 ноября.

— Допускаю.

— Послезавтра будет 3 ноября.

— Скорее всего.

— 3 ноября — день святого Губерта!.. А это значит, что мы вас совращаем, увозим и — хотите вы этого или нет! — заставляем охотиться.

Когда мне говорят об охоте, в душе моей вдруг возникает некий огонек, словно таившийся под слоем золы.

Дело в том, что до того, как я приговорил себя к литературной каторге, охота была моим основным, я бы даже сказал, единственным развлечением.

О той жизни я сохранил лишь два воспоминания.

Одно из них связано с охотой.

— Черт побери! — воскликнул я. — Ваше предложение страшно соблазнительно!

— Жуаньо сообщает о начале охотничьего сезона. Точнее, он написал об этом Этцелю. Этцель же, естественно, не ответил, и теперь у нас есть шанс нагрянуть к нему, как снег на голову!

— К Жуаньо… пожалуй…

— Тогда в чем дело?

Я ушел и спустился с пером в руке.

— Увы! — это единственное оружие, каким я теперь пользуюсь. И охочусь лишь за мыслями. А этой дичи с каждым днем становится все меньше.

— Бросьте вы это перо и поедемте с нами!.. Это займет не больше трех дней: день туда, день обратно и день на охоту!

— Звучит убедительно.

— Ну так решайтесь!

— Я готов, если… если ничего не случится.

— А что может случиться?

— Кто его знает?.. Но только за полтора года, что я здесь, меня уже не раз приглашали на охоту: князь Де Линь в Белей, господа Лефевр в Турней, Букье в Остенде. Я купил две лицензии по тридцать франков каждая, что пять франков дороже, чем во Франции. И что же? Ни Остенде, ни в Турнейе, ни в Белейе я так и не побывал.

— Почему?

— Да потому, что всякий раз что-то мешало…

— Но теперь, кажется, ничего неожиданного произойти не может?

— Если бы…

— Так помолитесь святому Губерту! Пусть защитит и нас от этих самых неожиданностей!

Идея воззвать к святому принадлежала Шервилю.

И вот, словно святой из всей фразы уловил лишь ее конец и захотел продемонстрировать свое могущество, в парадную дверь вдруг позвонили.

— Все правильно, дети мои! — воскликнул я. — Почтовое время!

Жозеф — так звали моего слугу — пошел открывать.

Он был бельгийцем; бельгийцем в полном смысле этого слова, то есть человеком, видевшим в каждом французе своего естественного врага.

— Жозеф, — сказал ему вслед Этцель, — это письмо из Парижа. Порвите его.

Слуга появился через пять минут. В руках он держал огромный конверт.

— Почему вы не сделали того, что я вам велел, Жозеф? — спросил Этцель.

— Это не письмо, сударь, — отвечал тот. — Это телеграмма.

— Час от часу не легче! — воскликнул я.

— Похоже, что охота срывается, — с сожалением произнес Шервиль.

— Друзья! — сказал я. — Вскройте конверт… и сами решите, что мне делать.

Жозеф отдал депешу Этцелю. Тот распечатал ее.

Она состояла из четырех строчек:

«Париж, пятница. Уважаемый Дюма, если я не получу „Совесть“ пятого числа, то, как предупреждают Рауе и Ваез, шестого состоится репетиция неизвестно какой трагедии неизвестно какого автора. Ясно?

Лаферрьер».

Расстроенные Шервиль и Этцель переглянулись.

— Что скажете? — спросил я.

— Вам осталось еще много?

— Половина пятой картины и целиком шестая.

— Все пропало.

— Для меня. Но не для вас же, дети мои!.. Шервиль мне расскажет об охоте. По канве его рассказа Этцель что-нибудь вышьет, и таким образом я получу исчерпывающее впечатление об охоте.

И, взяв перо с камина, я приказал друзьям убрать заряды в ягдташ, ягдташ в шкаф, а ружье в чехол и, тяжко вздохнув, поднялся к себе на третий этаж.

Бог свидетель, как мне хотелось отправиться на охоту! Увы! — никто не мог дописать мою пьесу вместо меня.

5 ноября полный текст пьесы был отправлен в Париж.

6 ноября, утром, посыльный принес мне на дом заднюю ногу косули и коротенькое письмо следующего содержания:

Мой дорогой Дюма,

Посылаю вам часть косули, подстреленной под Сен-Юбером. Сегодня вечером Этцель и я придем к вам на чай. Обещаю охотничий рассказ, достойный истории Робин Гуда.

Жуанье вас нежно обнимает.

Этцель и я жмем вам руки.

Преданный вам де Шервиль.

Я продиктовал кухарке рецепт маринада, изобретенный моим другом Виллемо, одним из хозяев трактира «Колокол и бутылка», что в Компьене, и снова уселся за прерванную работу.

Ровно в девять часов вечера слуга доложил, что пришли господа де Шервиль и Этцель.

Друзья вошли с видом победителей, чуть ли не под звуки фанфар и барабанной дроби.

Не прошло и пяти минут, как Этцель взял колокольчик, которым я вызываю Жозефа, и позвонил.

— Слово де Шервилю, — объявил он.

— Дорогой Дюма, я привез вам чрезвычайно занятную историю, — начал тот.

— Гонорар пополам.

— Идет… А теперь слушайте.

— То, о чем вы собираетесь рассказать, произошло с вами?

— Нет. С дедом Дени Палана, хозяина постоялого двора «Три короля» в Сен-Юбере.

— А сколько лет вашему Дени Палану?

— Сорок пять-пятьдесят.

— Стало быть, история относится к концу восемнадцатого века?

— Да.

— Слушаем.

— Согласитесь, для начала надо рассказать, как Дени Палан решил поведать нам эту историю.

— Дружище, не кажется ли вам, что вы начинаете тянуть?

— Ей-богу, нет! Это совершенно необходимо! Без подготовки вы ничего не поймете.

— Да, пожалуй, подготовьте нас! В умении подготавливать состоит мастерство великих сочинителей романов и драм… Но только, ради бога, не тяните…

— Будьте покойны.

— Ну так с богом!

— Дети мои! — вставил наконец свое слово Этцель. — Слушая эту охотничью историю, разрешается спать. Но храпеть запрещается категорически!.. Итак, слушаем тебя, Шервиль.

Шервиль заговорил.

— Обстоятельства свадьбы Жуаньо сложились так, что нам пришлось отказаться от настойчивых предложений заночевать у них дома и отправиться на постоялый двор «Три короля».

Чтобы понять серьезность нашей ошибки, оказалось достаточно переступить порог этого заведения. Даю честное слово эгоиста: лучше было бы проявить бестактность и остаться у Жуаньо.

Не знаю, останавливались ли когда-нибудь у Дени Палана короли, но даже если и так, то я не уверен, что они давали ему право вешать над дверью эту аристократическую вывеску.

В «Трех королях» не празднуют свадеб, не устраивают пирушек; там не живут ни конные, ни пешие…

Там едят стоя и спят на стульях.

Однако, справедливости ради, надо признать, что хозяин этого постоялого двора не обещает больше того, что дает.

Над полыхающим всеми цветами радуги изображением трех королей, служащим вывеской, создатель сего произведения искусства нарисовал еще рюмку на тонкой ножке и кофейную чашку.

Я уже слышу вопрос: «Как это вас, полковника и Этцеля угораздило выбрать для ночлега именно это неудобное место?!»

Уверяю вас, не такие уж мы, в конечном счете, дураки, как это может показаться сначала!

Мы выбрали «Трех королей», дорогой Дюма, потому… потому что выбирать было не из чего.

Теперь, с вашего позволения — топографический очерк постоялого двора.

Я буду краток.

Заведение состоит из трех помещений.

Первое: кухня; она же является спальней хозяина и его семейства.

Второе: зал для посетителей, представляющий собой закопченную комнату с низкими потолками, с двумя столами и несколькими дубовыми табуретками, отполированными скорее задами, чем рубанком.

Третье помещение было чем-то средним между скотным двором и конюшней; кроме лошадей, там находились ослы, коровы и свиньи.

Когда утром нам показали зал для гостей — объяснив, что это единственное место, где мы могли бы поесть и поспать, — то со свойственной охотникам беспечностью мы сказали:

— Что ж, у камина, с бокалом пунша и тремя матрацами ночь пролетит быстро!..

Лишь когда началась наша ночь, мы поняли, какими долгими иногда бывают ночи.

Точнее тогда, когда огонь в камине начал угасать, когда опустела бутылка можжевеловой водки, когда мы узнали, что, кроме матрасов, на которых спал хозяин, его жена и трое детей, других не имелось.

К чести хозяина замечу, что он добросовестно отстоял ночную вахту в готовности по мере сил и возможностей удовлетворить пожелания господ парижан.

Пока длился более или менее приличный ужин, веселье держалось.

Пока в бутылке оставалась влага, беседа не утихала.

Пока горел огонь в очаге, французское остроумие время от времени еще разбрасывало по сторонам свои яркие искры.

Но вот беседа угасла.

Мы стали думать, как бы устроиться со сном.

Оглядевшись, нашли подходящее место и худо-бедно как-то заснули. Слышалось лишь тиканье деревянных напольных часов, украшавших один из углов зала.

Внезапно они закачались и раздался ужасный скрежет цепи и шестеренок. Затем часовой молоток одиннадцать раз обрушился на звонок.

Все проснулись.

— Что за дьявольщина? — чертыхался полковник.

— Что это? — спросил я.

— Кажется, нас ожидает веселенькая ночка, — предположил Этцель. — Вдобавок ко всему здесь явно не жарко… Шервиль, вы самый молодой и красивый. Позовите хозяина.

— Зачем?

— Пусть подбросит пару полешков! Если нельзя постоянно пить и беспрестанно есть, то тепло поддерживать надо все время…

Я встал, подошел к двери и крикнул хозяина.

Тут, дорогой Дюма, я заметил картину, на которую прежде не обращал никакого внимания и которая оставила бы меня совершенно равнодушным, окажись я и мои товарищи в менее неуютном, чем тогда, положении.

Но когда человек погибает — то ли от неумения плавать, то ли от скуки — он хватается за все, что попадает под руку.

Я погибал от скуки и ухватился за эту картину.

Подойдя к ней, я нахально потребовал свечу и поднес ее к сему произведению.

Это был рисунок гуашью на доске — из тех, что делают в Спа. Он был вставлен в рамку, некогда золоченую, но за долгие годы почерневшую от пыли и копоти.

На нем был изображен святой Губерт в окружении облаков.

Святого можно было узнать по традиционному рогу и по стоявшему пред ним на коленях оленю с крестом, излучавшим свет.

Святой занимал верхний правый угол.

Олень — нижний левый.

Все остальное пространство отводилось пейзажу.

На фоне этого пейзажа был изображен человек, одетый в зеленую куртку, бархатные гольфы и большие охотничьи гетры. Он бежал, а за ним скакало животное, которого можно было с одинаковым успехом принять за небольшого осла и за очень большого зайца.

— Господа, — сказал я, сняв картину и положив ее на стол, — конечно, разгадывание ребусов не самое интересное занятие, но когда умираешь от безделья — лучше разгадывать ребусы, чем злословить по поводу ближнего своего.

— Не нахожу, — заметил Этцель.

— Что ж, займитесь поношением ближнего и постарайтесь преуспеть!.. А мы с полковником займемся ребусом.

— Я пас. Разгадывайте сами.

— Итак, судари мои, что мы имеем? Мы имеем осла или зайца, 3 ноября 178… года гнавшегося за охотником.

— О! — воскликнул появившийся хозяин. — Эта картина изображает моего деда!

— Как? — спросил Этцель. — Вы являетесь внуком святого Губерта?

— Нет… Я внук Жерома Палана…

— А это кто?

— Это тот, кто со всех ног удирает от зайца.

— До сих пор, любезный, нам доводилось наблюдать только зайцев, убегавших от охотников. Теперь же мы видим охотника, улепетывающего от зайца… Это просто потрясающе!

— Вам это кажется потрясающим потому, что вы человек покладистый. Я же хочу знать причину этого странного явления.

— Черт возьми! Если на этом рисунке изображен дед хозяина, то пусть сам хозяин и расскажет, почему такое случилось с его пращуром!

— Пусть расскажет.

— Итак, любезный, подбросьте полешко в камин и поведайте нам, что в самом деле произошло с вашим замечательным дедушкой.

— Сначала я принесу дров.

— Разумно.

— Потому как история эта длинная.

— И… интересная?

— Ужасная, господа!

— Это как раз то, что нам нужно! Давайте скорее ваши дрова и эту жуткую историю!

— Минутку, господа! — сказал трактирщик и через несколько секунд возвратился с охапкой дров, шестую часть которой отправил в камин, а остальное сложил стопкой в углу.

— Как я понял, господа, вы настаиваете на том, чтобы я рассказал историю, послужившую темой для нашей фамильной картины.

— Если у вас нет для нас ничего более интересного, — заметил Этцель.

Трактирщик задумался, усиленно копаясь в памяти.

— Нет, господа, — заявил он вскоре. — Ничего другого нет. Честное слово!

— На нет и суда нет… Давайте, что есть.

— Просим вас, — сказал полковник.

— Просим, — как эхо, повторил я.

Наш хозяин начал рассказывать.

I

— Если, — для начала заявил Дени Палан, — когда-нибудь вы решите пересказать эту историю устно или письменно, то назовите ее так: «Заяц моего деда»…

— Что ж! — воскликнул я. — Я так и сделаю! Когда на заголовок обращают больше внимания, чем на содержание, это название не хуже других… Итак, мы вас слушаем, дружище!

Мы все затихли. Наверное, так же замолчали три тысячи лет назад слушатели Энея.

Трактирщик приступил к рассказу.

— Мой дед, — сказал он, — хотя и не был богатым человеком, но все же дело имел прибыльное. Во всяком случае, так утверждали… Он был тем, кого в наши дни именуют фармацевтом, а в те времена — а именно, в 1788 году — называли аптекарем.

Жил он в городе Те, что в шести милях от Льежа.

— Три тысячи жителей, — вставил Этцель. — Мы его знаем так хорошо, как если бы он был построен нашими руками… Но рассказывайте, рассказывайте.

Рассказчик продолжал:

— Отец его занимался тем же, и поскольку мой дед был его единственным сыном, то унаследовал отлично оснащенную лавку и несколько тысяч франков, скопленных благодаря тому, что травы скупались за медные деньги, а продавались за серебряные… Здесь я должен извиниться и уточнить: прадед был не совсем аптекарем, а скорее торговцем лекарственными растениями.

Мой дед сумел бы значительно и быстро округлить эту сумму, но у него имелось два недостатка. Во-первых, он был охотником, а во-вторых — ученым…

— Хозяин! — воскликнул я. — Поосторожней! Мы — слава богу! — не являемся учеными мужами, но все, как один, охотники!

— Прошу вашего прощения, господа! — возразил трактирщик. — Вы согласились бы со мной, если бы дали мне закончить предложение или хотя бы дополнить его несколькими словами!.. Я полагаю, что охота — занятие похвальное для человека, которому нечего делать. Охотясь, он приносит зло животным, вместо того, чтобы причинять его себе подобным. Но страсть к охоте пагубна для человека, которого кормят руки.

Итак, эти два порока имели для моего деда два печальных последствия: наука убила его тело, а охота погубила его душу.

— Послушайте, уважаемый, — сказал я. — Что за необходимость строить из себя романиста и выдвигать подобные теории? А если вы их все-таки выдвигаете, то потрудитесь объясниться!

— Как раз именно это я и собирался сделать! Но вы меня перебили…

— Да замолчите вы, животное! — обрушился на меня Этцель. — Только мы погрузились в сладостное состояние дремы, как смена интонации нас разбудила!.. Продолжайте, любезный!

— А может, господа хотят спать? — сказал трактирщик, более обиженный вторжением Этцеля, чем моим замечанием.

— Нет-нет! — поспешил я успокоить его. — Не обращайте внимания на то, что говорит мой коллега… Он принадлежит к особому виду наших соотечественников, которых ученые называют «Человек насмешливый»… Вы остановились на смерти тела и гибели души вашего дедушки.

Рассказчик явно собирался прекратить свою повесть, но, уступая моей настойчивости, продолжил:

— Я хотел сказать, что, благодаря чтению, мой дед стал сомневаться во всем, даже в святых и в самом Всевышнем, и что охота нанесла ущерб тому небольшому достатку, что моя бабка создала или, точней, сохранила. Я уже говорил, что большая его часть состояла из наследства, полученного от прадеда.

Чем больше дед удалялся от религии — а отходил он от нее тем дальше, чем усерднее читал и изучал! — тем очевиднее было угрожающее состояние его души.

Сначала он запретил своей жене ходить в церковь, оставив ей только воскресные службы и те, во время которых молитвы не поются, а читаются. В своих молитвах она могла упоминать кого угодно, но не своего мужа. Жером Палан уверял, что великие миров земного и горнего вспоминали о нем лишь для того, чтобы причинить какую-нибудь пакость.

Затем он запретил ей и детям собираться у его постели и молиться, стоя на коленях, по заведенному с незапамятных времен обычаю Паланов. Ради правды следует сказать, что мой дед так часто отлучался из дому, так рано уходил и поздно возвращался — особенно по воскресеньям — что моя бабка могла без особых помех не только ходить на все без исключения службы, но даже сопровождать любые процессии соборования.

Как вы понимаете, делала она это в надежде, что, видя ее усердие, Господь простит ей непослушание.

Добрая женщина ужасно боялась мужа и потому упросила соседей не говорить ему, что она ходит в церковь и участвует в соборованиях.

Эта просьба, высказанная во имя душевного покоя, о котором бабка моя пеклась более всего, позволила жителям городка составить вполне ясное представление о религиозных, или, точнее, антирелигиозных чувствах Жерома Палана.

— Недурно! Совсем недурно! — сказал Этцель. — Немного затянуто, но если дойдет дело до публикации, то просто кое-что выбросим.

— Это уже ваши проблемы! — сказал я. — Вы сами виноваты, что читаете все, что у вас печатается… Мне же эта история нравится… А вам, полковник?

— Мне тоже, — ответил он. — Но я все жду, когда рассказчик перейдет к главному.

— Ах, полковник! Неужели вам, солдату, герою засад, покорителю городов, неизвестно, что лишь по чистой случайности крепость может пасть с первого раза? Согласитесь, чтобы подойти к стене, надо сделать подкопы и ходы сообщения!.. Именно этим и занимается сейчас наш хозяин!.. Вспомните: осада Трои длилась девять лет, а Антверпен пал через три месяца… Так что продолжайте, господин Дени, продолжайте!..

Наш хозяин, явно желая подчеркнуть, как мало он ценит моих спутников в роли слушателей, сказал, тряхнув головой:

— Да, сударь, я продолжаю. Вы можете гордиться, ибо я делаю это исключительно для вас!.. И ни для кого больше!

Последние слова он постарался произнести с особенной интонацией, чтобы сомнений на этот счет не оставалось ни у кого.

Сделав это отступление, трактирщик продолжил:

— Как я уже сказал, благодаря тому, что мой дед понемногу взял в обыкновение отсутствовать не только по воскресеньям, но и в будни, моя бабка имела полную возможность оставаться доброй христианкой, несмотря на мужнины запреты.

Однако, не вредя духовному состоянию семьи, отлучки Жерома Палана из дому наносили огромный ущерб ее материальному положению.

Сначала он посвящал охоте лишь воскресенья. Упрекнуть его тут было не в чем, поскольку он не промышлял на землях епископа и во владениях господ из Те, и все пока молчали.

Но со временем дед пришел к выводу, что было бы нелишним (имея в виду, что в своем магазине он производил все остальные шесть дней недели) позволить себе развлечься еще и в четверг.

Вследствие этого соображения, справедливость которого не оспаривала даже жена, четверг был присоединен к воскресенью.

Вскоре за ним последовала и среда.

Наконец, и еще три дня оказались втянутыми в водоворот всепоглощающей страсти к охоте.

И вот Жером Палан стал проводить на охоте уже шесть дней в неделю, а за прилавком — один.

Увы! — та же участь постигла и седьмой день…

Итак, мой дед все больше и больше отходил не только от Бога, но и от семьи.

Он уже не только целыми днями гонял по лесам, полям и болотам, презирая дожди, ливни и снегопады, которые в наших краях страшнее ливней. По вечерам, вместо того, чтобы идти домой и восстанавливать свои силы у семейного очага, он шел в трактир, где, хвастаясь охотничьими успехами, напивался с приятелями, а то и просто с первым встречным.

Жером Палан рассказывал не только о подвигах, совершенных накануне или в тот же день, но и о тех, что обязательно совершит на следующий день.

Разговоры эти, сопровождаемые сначала пивом, потом местным вином, а затем вином немецким, затягивались так далеко за полночь, что частенько мой дед даже не появлялся дома, оставляя жену и детей в неведении.

Нередко, встав до зари, он прямо из трактира отправлялся на охоту.

Беда не приходит одна, а поскольку всякое страстное увлечение несет в себе не только семя зла, но и еще плоды его, то случилось то, что должно было произойти.

Как я уже сказал, все молчали, когда Жером Палан охотился по воскресеньям и лишь там, где позволялось.

Но вы уже видели, что он стал отлучаться из дому ежедневно и порой не возвращаться к семейному очагу.

И вот случилась беда.

— Черт возьми! — сказал Этцель. — Что же еще с ним стряслось? История становится интригующей в высшей степени… Не находите, полковник?

— Да замолчите, болтун вы этакий! — воскликнул полковник. — Если интерес падает, то лишь из-за ваших постоянных встреваний! Продолжайте, любезный! Продолжайте!

Я поддержал полковника, и наш хозяин продолжил свою повесть.

II

— Мой дед, — поведал Дени Палан, — так усердно охотился, что перебил почти всю дичь не только на общественных землях, где стрелять имел право, но также и на землях частных, где его только терпели.

Постепенно он начал наведываться и на земли господские.

Сначала робко, устраивая засады на лесных опушках или что-нибудь в этом роде.

Заметим, что уже тогда эти скромные вылазки расценивались, как поступки весьма дерзкие. Правосудие не шутило с преступлениями, совершаемыми на охоте. Феодалы были всемогущими, их желание заменяло суд, и из-за какого-нибудь жалкого зайца можно было прямиком угодить на галеру…

Надо сказать, дед мой был малым веселым, и его в погребе возле бочки ламбика, нашего бельгийского пива, или фара — пива, изготовляемого в самом Брюсселе — неизменно стояла бочка рейнвейна, а на столе рядом с наполненным стаканом всегда стоял пустой, предназначавшийся для любого и каждого.

Дед был особенно доволен, когда к нему подсаживался кто-нибудь из объездчиков, чтобы под очередной охотничий рассказ чокнуться с ним разок-другой. Как вы понимаете, именно поэтому сей народ не был с ним ни строг, ни суров.

Однако нет правил без исключений. Нашлось исключение и среди объездчиков.

Жерома Палана, то есть моего деда, совершенно не переносил один из лесников епископа, человек по имени Тома Пише.

«В чем была причина его ненависти?» — спросите вы.

В подсознательной антипатии, полагаю я, столь же необъяснимой, как и симпатия одного человека к другому.

Еще детьми Тома и Жером не терпели друг друга. В школе, как два петуха, они дрались на каждой перемене. Силы у драчунов были равные, и потому тузили друг друга до изнеможения.

Возможно, причина их взаимной антипатии скрывалась еще и в их физическом различии.

Тома был маленького роста, коренаст и рыжеволос.

Жером — высок, худ и темноволос.

Тома, у которого один глаз слегка забегал за другой, не был красавцем.

Жером и в этом составлял ему полную противоположность.

Тома был влюблен в мою бабку.

Она же вышла замуж за Жерома Палана.

Все это и многое другое привело к тому, что их обоюдная ненависть не утихала ни на минуту.

Однако, повзрослев, Тома и Жером стали вести себя более рассудительно.

Особенно мой дед.

То ли случай, то ли хорошее воспитание давали ему заметное превосходство над соперником.

Тома в конце концов не выдержал этого превосходства и уехал.

Он нанялся объездчиком в Люксембурге, как раз там, где мы сейчас находимся.

Но, к несчастью, его хозяин умер.

К несчастью же, один из друзей сообщил ему, что у льежского епископа можно получить точно такую же работу.

В довершение всех бед, получив эту работу, Тома вернулся во Франшимон, что, как вам известно, совсем близко от Те.

Так Жером и Тома снова стали соседями.

Позднее мы увидим, угасла ли ненависть в сердце моего деда. Но уже сейчас, не боясь ослабить занимательность истории, я могу заявить, что в душе Тома она полыхала, как никогда.

Узнав из разговоров, что мой дед стал таким же «сильным звероловом перед Господом», как библейский Нимрод, и что, уступая своей необузданной страсти к охоте, он почти никогда не обращал внимания на рвы и межевые столбы, обозначающие границы владений коммуны и господ, Тома Пише поклялся, что при первой же возможности он покажет Жерому Палану, что две горы не сходятся, но это вовсе не значит, что два человека не могут столкнуться на узенькой дорожке.

Мой дед всего этого не знал. Правда, услышав о появлении Тома Пише, в восторг не пришел. Но был он человеком по сути своей добрым, и в первый же раз, когда увидел Тома, сидя, как обычно, перед бутылкой вина, то крикнул:

— Эй, Тома!

Тот повернулся на голос и побледнел.

— Чего тебе?

Жером наполнил стаканы и поднялся.

— Сердце тебе ничего не подсказывает, Тома?

Тот ответил, мотнув головой:

— Только не с тобой, Жером…

И, отвернувшись, ушел.

Дед мой сел, выпил один за другим оба стакана и произнес:

— Это кончится плохо, Тома.

Увы! — Жером Палан даже не подозревал, как прав он был в тот раз!

Как вы понимаете, столкновение охотника с объездчиком становилось неизбежным.

Так думали все в городке, но никто не ожидал, что трагедия разыграется так скоро.

Я уже говорил, что объездчики льежского епископа и феодалов-соседей прощали Жерому Палану практически все его охотничьи грешки.

Но, чувствуя свою безнаказанность, мой дед осмелел настолько, что, увлекаемый собаками, стал себе позволять стрелять дичь не только на краю запрещенных для него угодий, но и посреди владений Его Преосвященства, испытывая при этом удовольствие от того, что одновременно попирал и духовное, и материальное могущество владетельного прелата.

Бесконечно так продолжаться не могло.

Однажды в компании молодых господ и прекрасных дам льежские епископы всегда были галантны! — монсеньер охотился возле Франшимона. Несмотря на прекрасное общество — а может, именно из-за этого! — он пребывал в прескверном настроении.

Основания для этого у него были.

Дело в том, что его собаки дважды потеряли добычу: сначала — оленя, а затем косулю.

Прелат, пообещавший своей компании захватывающее зрелище погони, был разъярен.

Он уже развернул свою лошадь в сторону замка, как вдруг великолепный олень-семилетка перебежал дорогу приунывшим охотникам.

— Монсеньер! — крикнула одна из дам, похлопывая по шее испуганную зверем лошадь. — Похоже, это тот, кого мы гнали!

— Клянусь святым Губертом, сударыня! — ответил епископ. — Вы не только отличная наездница, поскольку другая на вашем месте уже выпала бы из седла, но и великолепная охотница!.. Шампань, посмотрите-ка, не наш ли это олень, в самом деле!

Доезжачий, который в это время собирал свору, подозвал товарища, передал ему поводки собак и склонился над следом.

— Ей-богу, монсеньер! Это он! Епископ вдруг прислушался.

— Похоже, его кто-то уже гонит?

Ветер действительно доносил отдаленный лай.

— Это, должно быть, брешет какая-нибудь потерявшаяся собака.

— Вовсе нет, — ответил епископ. — Это лай собак, идущих по следу. Да-да! Именно так!

Объездчики прислушались и переглянулись.

— Ну что? — задал вопрос Его Преосвященство.

— Вы правы, монсеньер! Это лай собак, преследующих зверя.

— Тогда что это за собаки? — спросил епископ, побледнев от гнева.

Все молчали.

Не слыша ответа, тот продолжил:

— В таком случае, я хотел бы знать, кто осмелился охотиться в моих владениях?.. Впрочем, скоро мы и так это узнаем. Где прошел олень, там непременно появятся и собаки.

Видя, что один из объездчиков направился в лес, епископ скомандовал:

— Не расходиться!

Все замерли.

Стали ждать…

— Вы, вероятно, догадались, господа, — сказал трактирщик, — что собаки, гнавшие потерянного епископом оленя, принадлежали моему деду.

— Да. Нашего ума на это вполне хватило, — ответил Этцель. — Продолжайте, дружище.

III

— Необходимо сказать несколько слов о собаках моего деда, поскольку им суждено было сыграть важную роль в истории, рассказать вам которую я имею честь.

Это были потрясающие собаки, господа! Каждая — на вес золота! Сами черные, как смоль, а грудь и брюхо — ярко-рыжие! Шерсть у них была жесткая и сухая, как у волка, а лапы — длинные и тонкие. Эти собаки могли гнать зайца, косулю или оленя по восемь — да что там! — по десять часов без передышки и никогда не упускали своей добычи! Боюсь, что сейчас таких уже не найти…

Вскоре они действительно появились, все четыре… Нимало не смущаясь ни присутствием епископа и его компании, ни его псарей с собаками, они выскочили из кустов, обнюхали место, где олень оставил следы, и бросились дальше, залившись азартным лаем.

— Чья это свора? — воскликнул епископ. Объездчики молчали, делая вид, что не знают ни собак, ни их хозяина.

К несчастью, здесь же находился Тома Пише.

Решив, что подвернулся удобный случай свести счеты с Жеромом Паланом, а заодно и выслужиться перед прелатом, он заявил:

— Эти собаки принадлежат Жерому Палану, аптекарю из Те, Ваше Преосвященство.

— Собак пристрелить. Хозяина связать. Приказ был более чем ясен.

— Вы займетесь хозяином, — сказал Тома своим товарищам, — а я собаками.

Хотя ловить Жерома Палана большого удовольствия объездчикам не доставляло, они взялись за это дело охотнее, чем за то, что выбрал себе Пише.

Всем было известно, что мой дед легче простил бы выстрел в него самого, чем в его собак.

Объездчики пошли вправо, а Тома побежал влево, вдогонку за собаками своего врага.

Отойдя от епископа на достаточное расстояние, объездчики стали держать совет.

Их было пятеро: три холостяка и два женатых.

Холостяки предложили предупредить моего деда, чтобы при случае он мог сказать, что собаки, сбежав от него, охотились самостоятельно.

Но женатые запротестовали:

— Если епископ дознается, он или уволит нас, или придумает что-нибудь похуже.

— Лучше потерять работу и сесть в тюрьму, чем предать такого отличного товарища, как Жером.

— У нас семьи, — возразили женатые.

Против такого убедительного довода, как говорится, не попрешь, и холостякам ничего другого не оставалось, как сдаться.

Найти моего деда было нетрудно. Он всегда шел следом за своими собаками.

И в самом деле, не прошли объездчики и трех сотен шагов, как столкнулись с ним лицом к лицу. И как ни горько было его арестовывать, они связали Жерома, разоружили и повели в Льеж.

Тем временем Тома Пише, как одержимый, мчался по лесу.

Ориентируясь по лаю, он прибежал к холму с мельницей на верху и притаился на его склоне.

Место было ему прекрасно знакомо. К тому же он нашел здесь след оленя и знал, что собаки появятся с минуты на минуту.

Тома присел за изгородью.

Послышался лай. Пише понял, что устроил засаду вовремя: этакой гонки не выдержит даже олень-семилетка.

Лай раздавался все громче.

Еще никогда сердце Тома Пише не колотилось так сильно, как в этот раз.

Показались собаки.

Прицелившись в переднюю, Тома спустил курок. Первым выстрелом он уложил Фламбо. Вторым — Раметту.

Фламбо был лучшим кобелем в своре Жерома Палана. Раметта была племенной сукой.

Кроме этих собак, было еще две: Рамоно и Спирон.

С особым злорадством Тома Пише стрелял в суку, зная, что тем самым он лишал своего врага возможности снова завести гончих такой породы.

Совершив сей замечательный подвиг, он поспешил к себе, предоставив Рамоно и Спирону гнать оленя дальше.

Итак, арестовав моего деда, объездчики повели его в Льеж, в тамошнюю тюрьму. По дороге они мирно беседовали. Можно было подумать, что шли не арестант со своими сторожами, а закадычные друзья, возвращавшиеся домой после прогулки по лесу.

Дед мой, казалось, совсем забыл о положении, в какое он попал, и думал лишь о собаках и об олене, которого они гнали.

— Клянусь! — говорил он шедшему по левую руку Жонасу Дезейю. — Таким оленем не грех соблазниться! Красавец!

— Лучше бы, дорогой Жером, ты соблазнился им в другой раз. А сейчас ты угодил прямо волку в пасть!.. Неужели ты не слышал наших собак?

— Да ваши жалкие собачки так скверно гнали, что я их принял за пастушьих псов, сбивавших стадо!.. Не то, что это!.. Слышите? Вот что значит гнать по-настоящему!

И мой дед с удовольствием прислушался к лаю своих собак.

— Как же все это произошло? — поинтересовался шедший справа Люк Тевелен.

— Могу рассказать… Мои собаки загнали зайца в межевой ров. И тут как раз я увидал вашего оленя. Всего в какой-то сотне шагов! Он показался и сразу же скрылся в кустах. Но потом появился снова, уже гоня перед собой оленя-первогодку, подставляя его вместо себя. О, это великий хитрец!.. Ваши собаки бросились за теленком, а семилетка потрусил в сторону. Мне подумалось, что было бы забавно угостить его плодом его собственной хитрости. Я отозвал собак и пустил по его следу. Можешь мне поверить, Тевелен, они его не упустили!.. Вот уже три часа, как они гоняют этого красавца по лесу. Слышишь? Что за глотки!

— Что и говорить! — согласился Жонас. — Лучше твоих собак нет во всей округе. Но дело все же дрянь, Жером…

Мой дед не слышал Жонаса Дезейя. Он слушал своих собак.

— Они его загонят! Ей-богу, загонят!.. Слышишь, Жонас? Слышишь, Люк?.. Они уже у Руайомона… Отлично, Фламбо! Отлично, Раметта! Ату его, Рамоно! Ату его, Спирон!

Забыв, что он арестован, мой дед довольно потирал руки и весело насвистывал.

Неожиданно послышались два выстрела.

— Очень уж вашим охотникам не терпится, — усмехнулся Жером.

Лай собак продолжался, и он сказал:

— Что это за мазила там стрелял? Не попасть в такого оленя! Я бы посоветовал ему сначала потренироваться на слонах!

Догадываясь о происхождении этих выстрелов, объездчики беспокойно переглянулись.

Вдруг дед изменился в лице.

— Люк, Жонас! — воскликнул он. — Скольких собак вы слышите?

— Не пойму, — в один голос ответили они.

— Прислушайтесь! — остановил их Жером Палан. — Я слышу только двух. Спирона и Рамоно… Где же Фламбо и Раметта?

— Ты, наверно, путаешь их голоса, Жером, — сказал один из объездчиков.

— Я?.. Да вы что?.. Я знаю голоса своих собак, как влюбленный знает голосок своей девушки… Говорю вам, за оленем идут только Рамоно и Спирон!.. Куда же подевались остальные?

— Да что с ними такого может случиться? — ответил Жонас. — Ты рассуждаешь, как дитя!.. Наверно, Фламбо и Раметта оставили оленя и гонят какого-нибудь зайца!

— Мои собаки, — запротестовал дед, — не могут поменять след. Они не погонят вместо оленя зайца, даже если он прыгнет им на спину… Нет! Тут что-то не так…

Недавно такой веселый, мой дед едва не плакал.

— Нет, положительно я слышу одних Спирона с Рамоно! — воскликнул он почти в отчаянии. — Что с другими? Я вас спрашиваю, что с ними?

Объездчики, как могли, утешали друга, уверяя его, что те две собаки, должно быть, убежали домой. Но дед не давал им говорить.

Он качал головой и тяжело вздыхал.

— С ними что-то произошло… Какое-то несчастье… Уверяю вас!

Так было на протяжении всего пути от Франшимона до Льежа, где объездчики передали арестованного конной жандармерии.

Жерома Палана бросили в камеру размером восемь квадратных метров, находившуюся в отведенной под тюрьму части дворца епископа.

Дверь закрылась, и ключ с жутким скрипом повернулся в замочной скважине. Если бы дед мой был уверен, что с его собаками ничего плохого не произошло, он переносил бы свое заточение значительно легче.

IV

На следующий день Жерому Палану, который все еще думал о судьбе своих собак, пришлось в полной мере ощутить тяжесть собственного несчастья. Он был неверующим и, не имея возможности найти утешение в Боге, вскоре впал в уныние.

Ему, привыкшему к активному образу жизни, к свежему воздуху, к ежедневной физической нагрузке и веселой компании, было невыносимо тяжко.

Он влезал на табурет, подтягивался на решетке, желая получить хотя бы глоток воздуха, приносимого ветром с родных Арденн, но напрасно! Он пытался разглядеть на мглистом горизонте дорогие сердцу леса Те — там, за Маасом, обвивающим город огромной серебряной лентой — увы! — напрасно!.. Напрасно стремился он туда в своем воображении, пытаясь воскресить в памяти свежие лесные запахи, потоки света, пронизывающие кроны деревьев, невнятный шум ветвей, раскачиваемых ветром, и шелест листвы, что-то нашептывающей ночи!.. Мрачная действительность уничтожила его золотые грезы, смела их, как сдувает опавшие листья осенний ветер.

Оказавшись запертым в холодных и голых стенах, мой дед впал в хандру и заболел.

Явился тюремный врач.

Он отнесся к заключенному аптекарю сочувственно, как к коллеге и, несколько преувеличив серьезность его состояния, добился перевода в камеру менее унылую, а также питания более сносного. Кроме того, он пообещал, что будет снабжать его книгами, чтобы как-то смягчить тяжесть одиночества.

Не довольствуясь этим, доктор предпринял ходатайство перед Его Преосвященством, предлагая отпустить заключенного за солидный выкуп.

С подобной просьбой, по настоянию моей бабки, обратились к епископу и бургомистр с членами магистрата.

И вот однажды тюремный врач сообщил Жерому Палану, что его отпустят на свободу, если… если он внесет в казну епископата две тысячи флоринов.

Дед мой немедленно направил домой письмо, сообщая жене радостную новость и приказывая доставить требуемую сумму, даже если для этого придется ликвидировать все накопления.

В примечании к письму указывалось, что чем раньше будет сделан взнос, тем быстрее его отпустят.

Тут же, с нарочным, моя бабка направила ответ, извещая, что явится в епископский дворец в два часа следующего дня.

Это сообщение так обрадовало деда, что он не сомкнул глаз до самого утра.

Он уже видел себя дома, в большом кресле со своим замечательным ружьем в руках. Он уже слышал, как радостным лаем его приветствуют все четыре его собаки. Соглашаясь с Люком и Жонасом, он уже верил, что Фламбо и Раметта действительно сбились тогда со следа, и он готов был простить их за это, повторяя про себя то, что сказал Людовику XV тулузский судья: «Конь о четырех ногах, а спотыкается». Он уже думал, с какой радостью обнимет детишек и жену!..

Несмотря на всю свою сладость, мечты Жерома Палана не могли избавить его от ощущения, что время тянется слишком долго. Желая развлечься, он достал из тайника одну из книг, одолженную тюремным врачом, засветил лампу и стал читать.

Это была его роковая ошибка.

Читая, он заснул. Да так крепко, что надзиратель, заметив свет, вошел в камеру и незаметно вынул книгу из рук заключенного.

В довершение всех бед, он был неграмотен и потому отнес добычу епископскому казначею, управлявшему, кроме всего прочего, делами дворца.

Найдя случай серьезным, тот передал книгу монсеньеру, который, лишь взглянув на заглавие сочинения, бросил его в огонь и в оплату за освобождение потребовал от аптекаря уже двойной штраф: во-первых, за браконьерство, а во-вторых, за чтение еретических книг.

Теперь от моего деда требовалось принести в жертву не только накопления, но еще и профессию, поскольку для того, чтобы набрать четыре тысячи флоринов, надо было продать аптеку.

Распродажа — дело нескорое, и Жерому Палану не оставалось ничего другого, как терпеливо ждать.

Получив, наконец, деньги за аптеку, моя бабка побежала выкупать своего бедолагу.

Тому не терпелось оказаться на свободе тем более, что за недозволенное чтение его водворили обратно в первую камеру.

Итак, настал день, когда заскрипели замки мрачного узилища, заскрежетали петли тяжелой двери, и моя бабка упала в объятия мужа.

— Ты свободен, мой бедный Жером! — воскликнула она, покрывая поцелуями его исхудавшее лицо. — Наконец-то!.. Правда, мы разорены…

— Ничего! — радостно ответил мой дед. — Главное, что я свободен! Не горюй, жена! Я заработаю эти деньги!.. Но сначала давай выйдем отсюда. Я здесь задыхаюсь…

Казначей получил требуемую сумму. С трудом сдерживая злость, мой дед выслушал нотацию, которой тот счел нужным сопроводить получение штрафа. Наконец, получив расписку, он подхватил под руку жену и бросился вон из тюрьмы и из города.

По дороге домой, ни в чем не упрекая мужа, моя бабка рассказывала ему о бедности, в какой они оказались.

Ее заботило только одно: чтобы, осознав серьезность такого положения, муж больше не охотился так много, как прежде.

Но чем ближе Жером Палан подходил к родному городу, тем меньше вникал в слова жены.

С запахами улиц и полей к нему возвратилась тревога, всего несколько месяцев назад оставленная им на пороге тюрьмы.

Он буквально дрожал при мысли о том, что с собаками, которых перестал слышать в лесу в день ареста, случилось несчастье.

Несмотря на это, он так ни разу и не спросил жену о собаках.

Однако, придя домой, даже не взглянул на пустую аптеку и на разоренную лабораторию. А они на протяжении более сотни лет переходили в семье Паланов от деда к отцу, от отца к сыну.

Обняв детей, бросившихся к нему на шею, он направился прямо на псарню.

Когда дед вышел оттуда, на нем не было лица. Бледный, как мел, он спросил:

— Где собаки?

— Какие? — трепеща, спросила моя бабка.

— Фламбо и Раметта!

— Разве тебе неизвестно, что…

— Что мне неизвестно? Отвечай! Где они? Ты продала их, чтобы пополнить мошну проклятого епископа? А может быть, они сдохли? Да говори же!

Мой отец, любимчик деда, ответил за потерявшую дар речи мать:

— Их нет в живых, папа.

— Как нет в живых?

— Их убили.

Мой отец очень любил играть с Фламбо и потому, сообщив о гибели друга, залился горючими слезами.

— Ах, вот что! Они погибли! Их убили! — воскликнул мой дед, посадив сынишку на колени и поцеловав его в лоб.

— Да, папа, — рыдая, подтвердил тот.

— Но кто же их убил, дружок?

Мальчик молчал.

— Ну, так кто же? — спросил дед, постепенно теряя самообладание.

— Я думала, — поборов страх, сказала моя бабка, — я думала, Жером, что тебе известно, что монсеньер велел их пристрелить.

Лицо деда стало мертвенно бледным.

— Он велел их пристрелить?

— Да.

— И кто это сделал?

Вдруг его осенило:

— Только один человек мог совершить это злое дело!

— Он очень об этом сожалеет, Жером.

— Это — Тома Пише… Так?

— С того дня от него все отвернулись.

— Что до епископа, то черт с ним! Кто-нибудь ему за меня отомстит! — воскликнул Жером Палан. — Но с Тома Пише я сведу счеты сам! Это так же верно, что я не верую в Бога!

Мурашки побежали по спине моей бабки — не столько из-за угрозы отомстить, сколько из-за богохульства.

— Жером! Дорогой! Умоляю тебя! Не говори так!.. Ведь не хочешь же ты навлечь проклятие на своих детей и жену?!

Но мой дед ничего не ответил. Он сел в свое большое кресло и задумался.

За ужином он не задал ни одного вопроса относительно подробностей того, что его так волновало.

И вообще об этом он больше никогда не заговаривал…

На следующий день, держа данное жене слово, он отправился на поиски работы.

Человек он был образованный, как я говорил, и потому вскоре нашел, что искал.

Компания «Левье» в городе Спа поручила ему ведение бухгалтерского учета, и поскольку платила она щедро, благополучие быстро возвратилось в дом Жерома Палана.

V

Когда Жером Палан вышел на свободу, характер его резко переменился.

Если раньше он был беззаботным весельчаком, теперь печаль и суровое выражение глаз не покидали его.

Иной раз он без видимых причин принимался отчаянно ругать человечество вообще и своих соседей в особенности.

Поэтому моя бедная бабушка постоянно была в слезах, но показывать их мужу боялась.

— В чем дело? — спрашивал тот, видя грустное лицо жены. — Чем ты недовольна? Разве я мало работаю?

— Не в этом дело, дорогой мой Жером, — отвечала бедная женщина.

— У тебя есть все… У твоих детей тоже… Не так ли?

— Да-да, слава Богу… Но все это не то…

— Я бросил охоту, я больше ни разу не притронулся к ружью и не выпускаю собак с самого возвращения из тюрьмы.

— Знаю, знаю, — говорила моя бабка. — Но повторяю, Жером: не в этом дело.

— Тогда в чем? Можешь ты мне, наконец, объяснить, что тебе еще нужно? Да говори же! Не бойся! Не съем же я тебя, в самом деле!

— Хорошо. Я скажу… Мне тяжело оттого, Жером, что во всех недавних друзьях ты видишь врагов. Еще я хочу, чтобы ты хотя бы немного попытался стать таким же веселым, каким был раньше. Может, даже начал охотиться… Но — упаси Бог! — не каждый день — а по праздникам и по воскресеньям… И самое главное: я хотела бы, чтобы ты не богохульствовал и не поносил святых.

— Что до моих друзей, то уверяю тебя, они мне просто благодарны за то, что я от них отказался! Им в тягость дружба бедняка!

— Жером!

— Я знаю, что говорю, жена… Что до моей веселости, то она погибла в лесу под Франшимоном, и ничто уже ее не воскресит.

— Но… — хотела было возразить моя бабка, да так и не закончила фразы.

— Да-да, я понимаю, — помрачнев, сказал Жером Палан, — ты хочешь мне напомнить о Боге и святых.

— Да, Жером, у тебя был святой, которого ты когда-то очень любил.

— Не помню такого.

— Неужто ты забыл святого Губерта, покровителя охотников?

— Ну, его-то я любил так же, как меня любили друзья: за хороший обед, поводом для которого он частенько служил. Но за все эти обеды платил я. Он же — хотя поднять бокал в его честь я не забывал! — ни разу не попросил счета. Так что я раздружился с ним так же, как и со всеми… Но довольно об этом, жена. Я люблю тебя и наших детей. И мне этого достаточно. Я и впредь буду работать много, чтобы вам жилось хорошо. Но при одном условии.

— При каком?

— При том, чтобы ты не лезла мне в душу.

Бабка моя вздохнула и замолчала. Она хорошо знала мужа.

Дед посадил сына и дочку на колени и стал их подкидывать, имитируя езду на лошади.

Бабка подняла голову и взглянула на них с удивлением. За последние полгода у мужа еще не бывало такого хорошего настроения.

— Жена, — сказал он, заметив ее удивление, — завтра воскресенье, день охоты, как ты только что сказала… В этом я, пожалуй, последую твоему совету… Что же до веселости, то, будем надеяться, придет когда-нибудь и ее черед.

И Жером Палан потер руки.

— Вот видишь, я уже начинаю веселеть.

Бабка поразилась такому необычайному возбуждению мужа.

— Ну-ка, жена, — сказал тот, — налей-ка мне глоточек можжевеловой! Давненько не брал я в рот спиртного.

Бабка поставила перед мужем ликерную рюмку.

— Что это? — воскликнул мой дед. — Подавай-ка нам фужер! Я хочу наверстать упущенное!

Видя замешательство жены, дед спустил детей на пол, поднялся и взял себе сосуд по аппетиту.

Он трижды протягивал его жене, и та трижды по его настоянию наполнила фужер до краев.

— Жена, — сказал дед, — завтра воскресенье. Более того: 3 ноября, день святого Губерта. И я решил полностью последовать твоим указаниям. Я поднимаю этот бокал в честь святого, пожелав ему вечной славы в этом и другом мирах… И посмотрим, какую дичь он нам пошлет в знак благодарности. И ее, жена — какой бы она ни была! — мы не продадим, а съедим дома, всем семейством!.. Согласны, дети?.. Если да, то скорее скажите, дорогие крошки, чего вам хочется больше всего?

— Мне, — заявил мальчик, — больше всего хочется зайца под сладким соусом!

— И мне! И мне! — обрадовалась дочь, тоже большая любительница вкусненького. — И мне хочется зайца в сиропе! Мы уже давно такого не ели!

— Ну что ж, черт возьми! Будет вам заяц, дети! — воскликнул Жером Палан и крепко обнял своих любимых крошек. — А вот и мое льежское ружьецо! Думаю, оно не подведет… Ты слышишь, великий святой Губерт? Нам нужен заяц! Это просьба детей, черт побери! И я добуду его! Любой ценой!..

Как вы понимаете, господа, конец возлияния испортил его начало.

Уйдя к себе в комнату, моя бабка встала на колени и принялась усердно молиться.

Но, вероятно, богохульство ее мужа помешало тихому шепоту, вылетавшему из ее губ, подняться к Богу…

На следующий день, верный слову, мой дед поднялся ни свет ни заря и, сопровождаемый двумя оставшимися собаками, направился в поле.

Хотя, как и сегодня, на календаре значилось 3 ноября, снега было полно, и собаки, проваливаясь по самую грудь, бежать не могли.

Кроме того, снегопад длился всю ночь, зайцы еще не покидали своих лежек, и следов не было видно никаких.

Дед попытался было спугнуть какого-нибудь косого, но, несмотря на весь свой опыт, не нашел ни одного, хотя пробежал около шести лье.

Ничего другого ему не оставалось, как с пустым ягдташем возвращаться домой…

После обеда он запер собак, снял с гвоздя ружье, поцеловал жену и детишек.

— Ты куда, Жером? — удивленно спросила моя бабка.

— Хочу устроить косому засаду, жена… Разве я не обещал детям зайца?

— Ты его подстрелишь в следующее воскресенье.

— Я сказал, что принесу сегодня, а не в следующее воскресенье. Хорош я буду, если не сдержу слова!

Дети кинулись к отцу на шею.

— Папа, папа! Подстрели зайца!

— Большого-большого! С собаку! — смеясь, добавил сын.

— Огромного-преогромного, как ослик тетушки Симоны! — еще громче крикнула дочь.

— Не волнуйтесь, крошки! — отвечал Жером Палан, нежно обнимая детей. — Будет вам заяц!.. Сегодня ночью, при луне, все косые выскачут на снег!.. Громадные, как слоны!

И повесив ружье на плечо, ушел.

VI

Он пошел по дороге к Ремушану.

Полагая, что снегопад не прекратится и что зайцы спустятся в лощины, он решил поохотиться в долине между Ремушаном и Спримоном.

Дойдя до перекрестка, Жером Палан остановился.

Место для засады было самое подходящее.

Других охотников опасаться не приходилось, так как был праздник.

В те годы возле того места росли кусты. Там мой дед и засел.

Прошло всего пятнадцать минут, судя по тому, что часы пробили девять, как вдруг со стороны Эйвейя послышалась веселая застольная песенка.

— Что за черт? — выругался дед. — Этот гуляка сейчас распугает мне всех зайцев!

Голос становился все громче.

Снег захрустел уже совсем рядом с кустами.

Светила полная луна. Свежевыпавший снег усиливал ее свет.

При таком освещении дед легко узнал певца. Это был Тома Пише.

Он направлялся к своему тестю, эйвейскому магистру, жившему во Франшимоне.

Едва Жером Палан увидел убийцу его собак Фламбо и Рометты, как кровь ударила ему в лицо, а пальцы судорожно сжали приклад ружья.

Но он не был злым человеком и ничего плохого не замышлял.

Он решил пропустить Тома Пише. Лишь бы тот с ним не заговорил!

И Тома Пише действительно прошел мимо.

Он даже не заметил моего деда.

Но по воле злого случая он пошел той же дорогой, по какой пришел Жером Палан.

И вдруг увидел на снегу свежие следы.

Они доходили только до перекрестка, дальше никаких следов не было.

Пише оборотился и увидел кусты. У него возникло подозрение, что там притаился охотник, и, желая убедиться в этом, он пошел обратно.

Жером Палан понял, что его сейчас обнаружат.

Не желая доставлять удовольствия своему врагу, он сам поднялся во весь рост.

Тома Пише от неожиданности остановился. Он сразу понял, с кем имел дело. И тут, вероятно, движимый чувством раскаяния за совершенное когда-то зло, проговорил почти ласково:

— А, господин Палан? Мы снова в засаде?

Дед промолчал, лишь стер рукавом со лба пот.

Пише продолжал:

— Ну и ветер сегодня! Волку не позавидуешь!

— Проваливай! — вместо ответа крикнул мой дед.

— Как это «проваливай»? — удивленно спросил тот. — Почему это я должен проваливать? И по какому праву вы мне приказываете?

— Говорю тебе — проваливай! — стукнув прикладом о землю, повторил Жером Палан.

— Уж не потому ли, что вы тут браконьерствуете, незаконно охотясь по свежему снегу?

— Я говорю тебе еще раз, — крикнул дед, — убирайся подобру-поздорову!

Тома Пише на мгновение заколебался, но, видимо, профессиональная гордость не позволила ему отступить перед браконьером.

— Раз так, — сказал он, — то я никуда не пойду! Когда я увидел вас, Жером Палан, то решил было уйти, потому как после тюрьмы у вас не все дома, как говорят, а умалишенным и детям надо уступать… Но коли вы разговариваете со мной в таком тоне, то я вас сейчас арестую и еще раз докажу, что свое дело знаю.

И он пошел прямо на моего деда.

— Ни с места, Тома! Не вводи во грех! — в сердцах крикнул тот.

— Ты меня не испугаешь, Жером, — ответил Пише и упрямо тряхнул головой. — Я не из пугливых.

— Говорю тебе — ни шага больше! — голос моего деда звучал все более угрожающе. — Берегись! Между нами уже есть кровь. Смотри, как бы не пролилась твоя, как кровь моих собак!

— Ах, так? Ты мне угрожаешь? — воскликнул объездчик. — Уж не думаешь ли ты остановить меня своими угрозами? Нет, мой дорогой! Для этого нужно нечто другое и некто другой!

И, подняв свою палку, Тома Пише двинулся на моего деда.

— Значит, ты так?! — сказал дед. — Ну, хорошо… Так пусть же кровь, которая сейчас прольется, падет на того, кто действительно виноват!

И вскинув ружье, выстрелил сразу из обоих стволов.

Два выстрела слились в один залп.

Они прозвучали на удивление тихо! Забыв, что снег заглушает звуки, мой дед решил, что произошла осечка. И, взяв ружье за ствол, приготовился обороняться им, словно дубиной.

Тут он увидел, что Тома Пише вдруг выронил палку, замахал руками и упал лицом в снег.

Дед бросился к нему.

Тома был мертв. Он умер, не издав даже стона. Двойной заряд пробил ему грудь навылет.

Дед стоял, как вкопанный, возле человека, которого в одну секунду превратил в труп.

Он вспомнил, что у Тома Пише были дети и жена, ожидавшие его возвращения, и представил себе, как они в тревоге подбегают к двери при малейшем шуме.

Ненависть, которую дед прежде испытывал к Пише, исчезла перед лицом боли, причиненной трем невинным существам.

Тут деду показалось, что простого желания будет достаточно, чтобы возвратить убитого к жизни.

— Эй, Тома! — сказал он. — Давай! Вставай-ка! Тома! Слышишь?

Само собой разумеется, труп не только не поднялся, но и не ответил.

— Ну вставай! Вставай! — настаивал мой дед.

Он наклонился, чтобы подхватить Пише за плечи и помочь встать. Но, увидев красное пятно, образованное кровью, вытекшей из груди убитого, осознал ужас произошедшего.

Жером Палан подумал о своих собственных детях и жене. И, не желая оставлять вдовами и сиротами двух женщин и четверых детей, решил жить.

Но чтобы жить, надо было спрятать труп.

Дед поспешил в Те.

Он перелез через забор своего сада и тихо, стараясь не разбудить домашних, прокрался в дом, закинул ружье за спину, взял кирку и лопату и опрометью бросился назад, к перекрестку.

Приближаясь к месту трагедии, он дрожал, как если бы возле трупа его ждали судья и палач.

Когда до перекрестка оставалось шагов сто, из-за туч снова выглянула луна и осветила белый саван, покрывавший поле.

Кругом было пустынно и тихо.

Жером Палан, которого не переставала бить лихорадка, перевел взгляд на перекресток.

Черный силуэт трупа Тома Пише четко выделялся на белом снегу.

VII

— Но то, что увидел Жером Палан, — продолжал хозяин трактира, — потрясло его больше всего. На трупе он увидел какое-то животное.

Холодный пот потек у него между лопаток.

Подумав, что все это лишь плод его воспаленного воображения, он решительно пошел вперед. Но ноги не слушались! Они словно приросли к земле.

Дед запаниковал. Надо было спешить, потому что в ночь святого Губерта собираются компании охотников, и кто-нибудь вполне мог наткнуться на труп.

Нечеловеческим усилием воли он заставил себя собрать в кулак все свое мужество и, преодолев страх, сделал несколько шагов, качаясь, словно пьяный.

Чем ближе он подходил к трупу, тем отчетливее различал того, кто сидел на нем.

По длинным и подвижным ушам, по передним лапам, более коротким, чем задние, дед узнал зайца.

— Что за черт! — сказал он.

Однако опытного охотника смутило не столько то, что самое трусливое животное явно не боялось ни мертвого, ни живого человека, сколько то, что оно было в три-четыре раза больше обычного.

И только тогда дед вспомнил, что его сынишка просил подстрелить зайца «большого-пребольшого», как их собака Рамоно, а дочь заказывала косого величиной с ишака тетушки Симоны.

Неужели, как в волшебной сказке, сбываются пожелания детей?

Все это показалось Жерому Палану столь невероятным, что он подумал, не снится ли ему этот заяц, и вдруг ни с того, ни с сего рассмеялся.

Смех его подхватило ужасное эхо.

Это смеялся заяц! Он сел и принялся передними лапами тереть себе нос.

Дед замолчал, похлопал себя по ногам и даже ущипнул за ухо, желая снова удостовериться, что все это ему не снится.

Нет, это был не сон.

Он снова взглянул на зайца.

Тот находился на прежнем месте.

На земле лежал труп.

На трупе сидел заяц.

Заяц, как я сказал, в три раза больше обыкновенного.

Заяц, покрытый белой шерстью.

Заяц, глаза которого горели в темноте, как глаза кошки или пантеры.

Несмотря на странный вид животного, деда успокоила уверенность в том, что в конце концов он имеет дело с обычно безобидным четвероногим.

Он подумал, что если подойти ближе, косой убежит.

Дед подошел к трупу вплотную. Заяц даже не шелохнулся.

Блеск его глаз усиливался, когда они встречались с глазами охотника.

Жером Палан стал ходить вокруг трупа.

Заяц крутился на месте, не спуская горящих глаз с человека.

Мой дед крикнул, махнул рукой, даже издал рык, при звуке которого любой другой косой, будь он самим заячьим Александром Македонским, Ганнибалом или Юлием Цезарем, пустился бы наутек.

Но этот сидел, как и прежде.

Тогда несчастного убийцу охватил ужас. Он поскользнулся и упал на руки.

Тут же встав, попытался перекреститься. Поднеся пальцы ко лбу, он заметил, что ладонь была в крови.

Перекреститься окровавленной рукой невозможно.

Тогда благая мысль о божественной защите была отброшена.

В душе деда вскипела ярость. Он кинул лопату с киркой и, приложив к щеке приклад ружья, нажал на курки.

Сноп искр вылетел из-под бойков, но выстрела не последовало.

Дед вспомнил, что оба заряда были выпущены в Тома Пише и что от страха он забыл перезарядить.

Тогда схватив ружье за ствол, он размахнулся и хватил зайца прикладом по голове.

Животное успело отскочить, и удар пришелся по трупу. Раздался глухой стук.

Заяц же принялся кружить вокруг убийцы и его несчастной жертвы.

Круги становились все больше.

И — странное дело! — чем больше удалялся заяц, тем крупнее он казался деду.

Не выдержав этой жути, дед потерял сознание и упал рядом с трупом.

VIII

Когда Жером Палан пришел в себя, он увидел, что снегопад усилился.

Он поднял голову, как сделал бы мертвец, желая выбраться из савана, и взглянул на труп Тома Пише.

Тот лежал под снегом, как под белой простыней.

Но не трупа боялся Жером Палан, а зайца. К счастью, тот исчез.

Видя, что самого страшного врага уже нет, дед вскочил, словно подброшенный пружиной.

Закапывать тело Тома Пише ему уже не хотелось. Для этого у него не осталось ни сил, ни мужества. Боясь возвращения огромного зайца, он спешил как можно дальше уйти от этого страшного места.

Он подобрал ружье, лопату с киркой и пьяной походкой, понурив голову и опустив плечи, заторопился в Те.

На это раз он вошел в дом через дверь и, оставив орудия труда и охоты на кухне, ощупью добрался до своей комнаты и рухнул на постель.

Лихорадка била его до самого утра.

На следующий день, взглянув в окно, дед увидел, что снегопад продолжался.

Он поднялся и пошел к окну. Окно выходило в сад. За садом белело поле, покрытое полуметровой толщей снега.

Снегопад продолжался двое суток. Земля скрылась под сплошным сугробом.

В течение всего этого времени дед не сходил с кровати.

Он был настолько плох, что, хотя и лихорадка немного отпустила его, специально придумывать какую-либо причину для объяснения, почему он не спускается к семье, было не нужно.

Тем не менее, размышляя над правдоподобием этого происшествия, Жером Палан пришел к выводу, что просто, как говорится, у страха глаза велики.

Таким образом, он остался один на один лишь с убийством. Но и этому преступлению его совесть оправдание в конце концов нашла.

Все благоприятствовало этому.

Если бы не снег, то о гибели Тома Пише уже знали бы, но в деревне было тихо.

Дед молился, чтобы этот Богом посланный снег не прекращался. Однако он понимал, что рано или поздно снегопад кончится. Но пока что стояли холода, и снег валил не переставая.

До оттепели труп не найдут. В этом можно было особенно не сомневаться.

Дед подумал и о побеге. Но денег не было, а мысль о нищенском существовании в чужом краю, вдали от жены и детей, пугала его больше, чем эшафот.

К тому же все случилось ночью, в чистом поле и без свидетелей.

Почему, в самом деле, должны заподозрить его, а не кого-нибудь другого?

Скорее всего именно его и не заподозрят. Все видели, как он вышел из дома в воскресенье утром и к ночи возвратился.

Но того, как он вышел второй раз, вечером, не заметил никто!

Да, всю ночь его трепала лихорадка и весь понедельник он себя чувствовал отвратительно. Но разве болезнь и высокая температура являются уликами, дающими основание для подозрения в убийстве?

Итак, мой дед доверил случаю избавить его от последствий преступления. Само собой разумеется, проявленная слабость, когда он решил было осенить себя крестом, больше не повторилась! Дед предпочел изобрести легенду на случай, если его все-таки заподозрят…

Однажды проснувшись — а с той ужасной ночи Жером Палан прежде всего смотрел, какая стоит погода — он заметил, что по небу плывут низкие темные тучи.

Открыл окно. Теплый, густой воздух ударил в лицо: началась оттепель.

Ужасный миг приближался.

Несмотря на выдуманную легенду, Жером Палан не находил себе места. Лихорадка снова схватила его. Весь день он пролежал, натянув одеяло по самые глаза. Временами спрашивал себя: «Не будет ли лучше пойти и во всем признаться?»

Через сутки после начала оттепели снег растаял полностью. Дед лежал под одеялом, не отрывая взгляда от поля. Словно острова среди океана, на поле чернели проталины.

Вдруг с улицы донеслись крики.

Сердце деда сжалось от страха и пот выступил даже у самых корней его волос!

Дед не сомневался, что произошло нечто важное и имеющее отношение к гибели Тома Пише.

Ему захотелось взглянуть на улицу… хотя бы из-за занавески…

Он встал. Но не смог сделать и шага. Ноги подкосились.

Он умирал от желания спросить кого-нибудь о причине всего этого шума.

Но знал также, что голос задрожит, а это может показаться подозрительным.

Послышались шаги. Кто-то поднимался по лестнице. Дед быстро лег в постель и, повернувшись к стене, натянул одеяло по самые уши.

Как бы желая удовлетворить его любопытство, пришла моя бабка. Она рывком открыла дверь и дед вскрикнул, подумав, что кто-то взломал ее.

— Ох! — воскликнула бабка. — Прости меня, милый друг!..

— Ты меня разбудила, жена, — ответил Жером Палан.

— Я думала, что тебе будет интересно узнать…

— Что?

— Ты знаешь, что несколько дней назад пропал Тома Пише?

— Да… то есть…

На лбу у деда выступил пот, который он тут же вытер простыней.

— Ну так вот, — продолжила бабка, не заметив этого жеста мужа, — сейчас принесли его тело.

— Да? — сдавленным голосом спросил тот.

— Ей-богу!

Деду очень хотелось спросить, что говорят о смерти Тома Пише, но он не решался.

Жена сама ответила ему:

— Похоже, что он замерз в этом снегу.

— А… что… труп? — выдавил Жером Палан.

— Его объели волки.

— Как это? — воскликнул дед.

— Да так уж!.. Почитай, ничего и не осталось! Один скелет!

Дед вздохнул. Он подумал, что если остался только скелет — значит, следы его выстрела бесследно исчезли вместе с телом.

Моя бабка продолжала назидательным тоном:

— Вот видишь, Жером, божий суд не скор и пути господни неисповедимы… Но рано или поздно его рука настигает преступника и чаще всего тогда, когда тот уже уверовал в свою безнаказанность.

— Погоди, жена, — остановил ее дед, — мне что-то плохо.

— Действительно, ты страшно бледен.

— Это из-за твоих рассказов… Никак не ожидал, что… Дай-ка мне воды.

— Держи, мой дорогой Жером.

И бабка поднесла стакан к губам мужа. Его зубы застучали по стеклу, а рука задрожала так, что половина воды оказалась на простыне.

— Боже мой! — воскликнула моя бабка. — Тебе хуже, чем ты думаешь! Может, позвать доктора?

— Нет! — запротестовал дед. — Не надо!

И он схватил жену за руку. Ладонь его была совершенно мокрой, жена посмотрела на него с тревогой. Дед, стараясь успокоить бабку, добавил:

— Ничего! Ничего! Сейчас мне будет лучше, лихорадка скоро кончится.

И в самом деле, благодаря столь счастливой развязке, деду становилось лучше с каждым часом, как бы после тяжелого, но спасительного кризиса.

Вечером, узнав, что останки Тома Пише отнесены на кладбище и что на них набросали добрых шесть футов земли, дед почувствовал такое облегчение, что велел жене привести сына с дочерью. Когда дети в сопровождении матери появились в его комнате, Жером Палан крепко обнял всех троих, чего не делал уже давно, с самого того ужасного 3 ноября.

Но семья обрадовалась еще больше, когда глава дома объявил, что чувствует себя достаточно хорошо, чтобы спуститься к столу.

Желая помочь мужу, бабка протянула ему руку.

— Зачем это? — сказал он, встав во весь свой красивый рост. — Я еще жив!

И уверенным шагом спустился по лестнице.

Стол был накрыт на троих.

— А мне ужин разве не полагается? — весело спросил дед.

Бабка тут же поставила четвертую тарелку и пододвинула стул мужа к столу.

Дед сел и принялся отбивать такт какого-то марша, стуча вилкой и ножом по тарелке.

— Раз такое дело, — сказала бабка, — не достать ли нам из погреба бутылочку «Бургундского», что я припасла к празднику? По-моему, сейчас это было бы кстати!

Добрая женщина спустилась в погреб и вскоре возвратилась с вином.

Ужин начался.

На радостях моя бабка то и дело подливала в стакан своего мужа.

Вдруг она заметила, что тот побледнел и вздрогнул.

Вскочив из-за стола, Жером Палан бросился к ружью, стоявшему возле очага, схватил его и, забившись в самый темный угол дома, стал что-то с ним делать. Затем, ни разу не выстрелив, возвратился в столовую и забросил ружье в дальний угол.

Дело было в том, что он вспомнил, что не перезаряжал ружья с самого 3 ноября.

Моя бабка спросил о причине его странного поведения, но дед ничего не ответил. Около получаса он ходил взад и вперед по комнате. Затем поднялся к себе и молча лег спать.

Ночью его мучили кошмары. Он просыпался, вскрикивал, махал руками, кого-то отгонял.

Жерому Палану снился огромный заяц!

IX

— Итак, — продолжал трактирщик, — убийство Тома Пише не осталось, вопреки надеждам Жерома Палана, его с Богом тайной.

То, что жертву засыпала земля забвения, ничего не изменило: кошмарное животное напоминало о себе, если не ночью, то днем, как бы говоря убийце, что забравшая жертву могила не сделала того же самого с его совестью.

С той поры жизнь моего деда превратилась в сплошную пытку.

То он видел ужасного зайца возле очага, откуда тот бросал на него свои огненные взгляды.

То во время обеда заяц залезал под стол и острыми когтями драл ему ногу.

Когда дед подсаживался к конторке, тот вставал сзади, положив лапы на спинку стула.

Поздними вечерами чудовищный заяц встречал его в проулках, чихая и тряся ушами.

Забравшись в постель, дед напрасно крутился с бока на бок: заяц не исчезал.

Измучившись вконец, Жером Палан засыпал. Но тут же просыпался от страшной тяжести, давившей ему на грудь. Он открывал глаза и видел зайца, сидевшего у него на животе и, как ни в чем не бывало, тершего себе нос передними лапами.

Но ни бабка, ни дети ничего не видели. Несчастный явно боролся с какими-то видениями, и они решили, что их отец сходит с ума.

Семья загрустила.

Но вот, после очередной кошмарной ночи мой дед встал с постели с самым решительным видом.

Он натянул сапоги с подковами, кожаные гетры, взял ружье, вычистил его, продул, зарядил потуже, отвязал собак и зашагал по рамушанской дороге.

Читатель помнит, что это была та дорога, по какой Жером Палан шел в ночь на 3 ноября.

Видя все это, бабка только радовалась, надеясь, что любимое занятие отвлечет мужа от странной тоски.

Она вышла на порог и долго смотрела ему в спину.

Был конец января.

Густой туман покрывал все поле. В лощинах его пелена становилась совсем уж непроницаемой. Но знавший дорогу, как свои пять пальцев, Жером Палан вышел прямо к злополучному перекрестку.

До кустов, за которыми он прятался в ночь святого Губерта, оставалось шагов десять, как вдруг с того места, где упал Тома Пише, выскочил не дававший ему покоя заяц. Дед тут же узнал его по ненормальным размерам.

Но не успел он прицелиться, как четвероногое исчезло в тумане. Собаки бросились за ним.

Прибежав на плато Спримон, где ветер был посильнее, а туман значительно реже, мой дед увидел своих собак.

В двухстах шагах перед ними скакал заяц. Его белая спина отчетливо выделялась на красноватом фоне зарослей вереска.

— Как бы они его не упустили! — воскликнул дед. — Ну, так и есть, будь им неладно: потеряли!.. Ату, Рамоно! Ату его, Спирон!

И он бросился за собаками с утроенной энергией.

Мышцы охотника, зайца и собак, казалось, были стальными. Поля, луга, леса, перелески, холмы, ручьи и скалы преодолевались, как на крыльях!

Но странным было то, что заяц бежал, подобно старому волку, только по прямой.

Он не сдваивал, не прыгал через ручьи и канавы, не выскакивал на пашню.

Он проявлял полное равнодушие к собакам!

Чуя его теплый, еще дымящийся след, они заливались отчаянным лаем! Но стоило им приблизиться к зайцу хотя бы на десяток шагов, как тот припускал и расстояние восстанавливалось.

Собаки бежали за зверем, а дед бежал следом за ними, подбадривая их громкими криками: «Ату его, Рамоно! Ату его, Спирон!»

Ягдташ мешал бежать, и он бросил ягдташ.

Веткой сорвало шляпу, и он не стал поднимать шляпу; не желая терять времени.

К полудню собаки подогнали зайца к реке.

Жером Палан был уверен, что животное не решится плыть через вздувшуюся после дождей реку, бросится обратно и уж тогда-то обязательно побежит мимо него.

Поотставшие Рамоно и Спирон приближались к зайцу.

Совершенно безразличный к преследователям, тот спокойно обгрызал тростник.

Собаки были уже в десяти шагах от него.

Сердце деда так сжалось, что он даже не мог дышать.

Расстояние между зайцем и собаками неуклонно сокращалось.

Бежавший первым Рамоно уже приготовился схватить его за ногу.

Но тут заяц прыгнул в бурлящий поток. Челюсти собак схватили воздух.

— Он сейчас утонет! — радостно закричал мой дед. — Браво, Рамоно!

Но, переплыв реку наискось, заяц спокойно вылез на противоположном берегу.

Увидев его живого и невредимого, пощипывающего травку, оскорбленный Рамоно бросился в реку.

Но ему повезло меньше, чем зайцу. С потоком он не справился.

Жером Палан сбежал, точнее, скатился с берега и бросился в холодную реку, желая чем-нибудь помочь бедной собаке. Животное повернуло голову и жалобно заскулило.

— Рамоно! — позвал дед.

Голос хозяина взбодрил собаку, и она поплыла к нему.

Это ее и погубило.

В это время с берега послышался лай.

Дед поднял голову и увидел зайца. Тот, сделав круг, возвратился к берегу, как бы желая присутствовать при гибели одного из своих преследователей.

Спирон, в отличие от своего товарища, сумел переплыть реку и бросился на проклятое животное.

Охота продолжилась.

Закончилась она лишь поздно вечером.

И — ничем.

Х

Мой дед взвалил обессилевшего Спирона себе на плечи и пошел домой.

Он вступил в мрачный Сен-Ламберский лес.

Не успел он пройти и двух сотен шагов, как за спиной раздался хруст сухих листьев.

Дед обернулся, но, увидев зайца, зашагал быстрее.

Заяц тоже.

Дед остановился. Остановился и заяц.

Дед опустил Спирона на землю и указал на зайца. Собака принюхалась и, заскулив, легла на землю.

Тогда дед решил стрелять. Но пока он прицеливался, заяц исчез.

Потрясенный, дед подобрал собаку и, не оглядываясь, пошел дальше.

Было три часа ночи, когда он переступил порог своего дома.

Моя бабка собралась слегка пожурить мужа, но увидев его состояние, не стала ругать его ни слегка, ни сильно.

Ей было страшно жалко своего несчастного Жерома. Дед был тронут слезами жены. Подумав, что раскрыв тайну, он облегчит свои страдания, и рассказал ей все.

— Жером, — отвечала та, — согласись, что во всем этом виден божий промысел. Это Бог подставил Тома Пише под твое ружье, покарав за причиненное тебе зло. Но это Он же, наказывая за неверие, позволяет лукавому мучить тебя.

Дед тяжело вздохнул:

— Да не причастны к этому делу ни Бог, ни Сатана!

— Кто же тогда?

— Все это — чистая случайность и моя фантазия! Когда я увижу проклятого зайца у своих ног, ум мой успокоится.

Моей бабке не оставалось ничего другого, как в очередной раз покориться. Кто-кто, а уж она-то знала характер своего мужа.

XI

Передохнув пару дней, Жером Палан снова направился в поле.

Но, как и в первый раз, заяц перехитрил своих преследователей.

Как и в тот раз, дед возвратился грустный и обессиленный.

В течение целого месяца, два или три раза в неделю, он вступал в эту изнурительную борьбу. Бедный Спирон умер от истощения, и вконец измученному деду пришлось отказаться от мечты подстрелить проклятого зайца.

Благодаря аккуратности и распорядительности моей бабки, дом поначалу еще как-то держался. Но положение становилось все хуже, и ей уже приходилось продавать то что-нибудь из мебели, то какое-нибудь свое украшение.

Вскоре и эти средства исчерпались. Стены дома оголились. Опустели и ящики. От былой роскоши не осталось и следа.

И в тот вечер, когда издох Спирон, доброй женщине не оставалось ничего другого, как признаться мужу, что в доме не было даже крошки хлеба.

Жером Палан молча достал из кармана фамильные золотые часы, которыми страшно дорожил. Моя бабка боялась даже заикаться о них.

Он взглянул на часы и отдал их жене. Та отнесла их в Льеж, где и продала за девять луидоров. Придя домой, она выложила золотые на стол.

Дед посмотрел на деньги и с жадностью, и с сомнением одновременно. Отделив от кучки четыре луидора, он громко крикнул:

— Жена!

— Ты звал меня, муж мой?

— Да. Сколько времени ты сумеешь протянуть на пять золотых?

— Что ж, — прикинула в уме добрая женщина, — если постараться, то месяца два наверняка.

— Два месяца, — повторил дед, — двух месяцев мне хватит за глаза… Через два месяца я или сделаю рагу из зайца, или он загонит меня в могилу.

Бабка заплакала.

— Не бойся, жена! — стал успокаивать ее мой дед. — Я обязательно пристрелю этого зайца!.. С этими четырьмя луидорами я отправлюсь в Люксембург. Там у одного браконьера еще остались собаки породы моих бедных Фламбо и Раметты. И если мне удастся купить у него пару таких гончих, то — клянусь! — через две недели ты непременно сошьешь себе муфту из шкуры моего проклятого преследователя!

Видя, как прогрессирующая болезнь каждый день накладывает на лице мужа зловещий отпечаток, моя бабка возражать не стала.

И вот одним прекрасным утром Жером Палан поехал в Люксембург. Он явился прямо в Сен-Юбер и пришел на этот самый постоялый двор, который тогда принадлежал его родному брату, Кризостому Палану.

Найдя там браконьера, он купил у того кобеля и суку, Рокадора и Тамбеллу, и к концу пятого дня возвратился домой.

На рассвете следующего дня Жером Палан был уже в поле.

Увы! — заяц оказался хитрее и сильнее любых собак любой породы. Он ушел от родственников Фламбо и Раметты так же легко, как от Рамоно и Спирона.

Однако теперь, наученный горьким опытом, Жером Палан понимал, что если зверь загоняет этих собак так же, как Спирона, то заменить их уже будет нечем. И потому не давал им бегать более трех-четырех часов кряду.

Полагая, что силой зайца не взять, мой дед решил прибегнуть к хитрости. Он заткнул все дыры в служивших изгородью кустах, через которые проклятое животное имело обыкновение убегать, и специально оставил две. Здесь он установил силки.

Приняв эти меры предосторожности, мой дед уселся неподалеку, во-первых, для того, чтобы выпутывать собак, если, паче чаяния, они угодят в петлю, и, во-вторых, затем, чтобы вовремя осадить в неуловимого зайца изрядный заряд дроби.

Но тот, видно, смеялся над охотником.

За версту чуя силки, он проделывал дыры в других местах и, не оставляя на колючих ветках ни шерстинки, выскакивал так далеко, что стрелять оказывалось бесполезно.

Как тут не свихнуться!

Два месяца прошли, а заяц оставался живым и невредимым!

Дети не получили рагу.

Жена не сшила себе муфты.

Что до охотника, то он еще жил, если можно было назвать жизнью его жалкое существование.

Дед не знал покоя ни днем, ни ночью. Он пожелтел, как лимон. На костях его осталась только кожа, прозрачная, как пергамент. Но какая-то нечеловеческая сила поддерживала его. Так что, несмотря на ежедневные изматывающие гонки, он все еще крепко стоял на ногах.

Прошло еще два месяца.

Паланы влезли в долги. И в немалые.

Настал день, когда им пришлось покинуть свой дом, который отошел кредиторам.

— Пустяки! — упрямо говорил дед. — Главное — пристрелить, наконец эту каналью!

XII

Жером Палан снял жалкую лачугу на краю деревни.

Повесив ружье на плечо, он взял детей за руки, свистнул собак, кивком головы приказал жене следовать за ним и пошел прочь, не оглядываясь.

Моя бабка плакала, покидая дорогой сердцу дом, где родились ее дети и где она так долго была счастлива.

Прибыв на новое место, она решила, что наступил подходящий момент для серьезного объяснения.

Молитвенно сложив руки, она опустилась перед мужем на колени и стала умолять его взглянуть открытыми глазами на очевидное и признать в случившемся проявление Господней воли.

Но дед мой, которого несчастья лишь озлобили, довольно грубо оборвал жену и, жестом указав на ружье, угрюмо сказал:

— Пусть только этот мерзавец проскачет мимо меня в сорока шагах и тогда я всажу в него хороший заряд дроби!.. Вот это и будет мне отпущением грехов!

Увы! — после этого разговора дед более десяти раз стрелял в зайца с сорока, тридцати и даже двадцати шагов и столько же раз промахивался…

Наступила осень.

Приближалась годовщина трагедии, так круто изменившей жизнь моего деда. Подошло 2 ноября. Жером Палан был занят тем, что изобретал очередное средство борьбы со своим кошмаром.

Перед ним, в очаге, тлела кучка торфа. Рядом сидели дети и жена, пытаясь чуть-чуть согреться.

Вдруг открылась дверь. В хижину вошел хозяин постоялого двора «Льежский герб».

— Господин Палан, — обратился он к моему деду, — не хотели бы вы подзаработать?

Заработки у деда были уже так редки, что сначала он не понял вопроса. Потом покачал головой.

— Вы отказываетесь?

— Я не отказываюсь. Просто не вижу, как можно заработать.

— Очень просто. Сейчас я все объясню.

— Слушаю.

— У меня остановились два охотника из Те. Вы могли бы их сопровождать в качестве егеря.

Намеревавшийся, очевидно, посвятить следующий день охоте на огромного зайца, мой дед собрался было категорически отказаться, но бабка, понимавшая, что творится в его душе, подтолкнула вперед худых и грустных детишек, почти ничего еще не евших в тот день, и «нет» застыло на губах у отца.

— Ладно, — вздохнув, сказал он. — Я согласен.

— В таком случае вы должны будете забрать их завтра в восемь тридцать. Мне, конечно, нет нужды говорить вам о пунктуальности. Помнится, вы были образцом точности, когда держали аптеку… Итак, до завтра. Не забудьте: в половине девятого!

— Не забуду.

— Я могу на вас рассчитывать?

— Можете.

— До свиданья.

— Спокойной ночи.

Трактирщик вышел в сопровождении моей бабки, которая не знала, как и благодарить его.

Дед же принялся готовиться к охоте.

Он наполнил порохом рожок, набрал дроби, вычистил ружье и все это положил на стол.

Бабка села в стороне и задумчиво следила за действиями мужа. Можно было подумать, что она что-то затевает…

Наконец, все легли спать.

В ту ночь дед спал так хорошо, что проснулся позже обычного. Открыл глаза. В доме никого не было. Позвал жену и детей. Никто не ответил. Решив, что все в саду, он встал и быстро оделся.

Кукушка прокуковала восемь часов. Надо было торопиться. Натянув охотничьи штаны, гетры и куртку, дед пошел за ружьем. Но ни ружья, ни пороха, ни дроби с ягдташем на месте не было.

Жером Палан прекрасно помнил, что все было сложено на столе!

Но, обшарив весь дом, ничего не нашел.

Бросился в сад.

Ни жены, ни детей там не оказалось.

Посмотрел на конуру. Собак тоже не было.

Часы на башне пробили половину девятого. Нельзя было терять ни минуты.

Боясь упустить обещанный хозяином «Льежского герба» заработок, дед мой побежал на постоялый двор, надеясь получить все необходимое там.

Охотники были уже готовы и ждали только его. Он рассказал, что произошло и, получив снаряжение, вышел на улицу.

И тут дед увидал жену, бежавшую с ружьем и ягдташем. Рокадор и Тамбелла скакали рядом.

— Жером! — крикнула она издалека. — Разве тебе не нужны собаки и ружье?

— Я их не нашел.

— Прости, дорогой, я все спрятала от детей, а собак отвела к мяснику… вчера он пообещал дать им обрезков.

— А где дети?

— Я брала их с собой… Извини, но тебя ждут господа… Ступай. Желаю тебе ни пуха, ни пера… Но сердце мне подсказывает, что вечером у тебя настроение будет лучше, чем сейчас…

Дед поблагодарил жену, но на прощанье как-то неуверенно махнул рукой. С некоторых пор он мало верил в удачу…

Повинуясь привычке, Жером Палан повел своих подопечных к перекрестку.

Спустили собак, и те принялись искать след. На это раз они что-то замешкались.

Наконец, след был взят и погоня началась.

Однако, как показалось деду, собаки напали на другого зайца.

Но тут, наклонившись, один из охотников сказал:

— Ба! Вот это да! Ну и след!.. Господин Жером, вы когда-нибудь видели у зайца такие огромные лапы?

Сомнений не оставалось. Только один зверь мог оставлять такие гигантские отпечатки.

Дед помрачнел. Если злому року вздумается лишить удачи этих двух охотников, то обещанного вознаграждения не видать.

Пока он размышлял, собаки приблизились к зайцу.

Их лай становился все громче и заливистее.

Охотники разошлись, чтобы попытаться перехватить зайца на кругу.

Дед повел самого старшего из них к перекрестку, где заяц пробегал уже несколько раз. Ему было любопытно поглядеть, что же получится у человека, так сказать, нейтрального.

Дед уже серьезно подумывал, что этот заяц был заколдованным. И теперь надеялся, что заряд, выпущенный из ружья охотника из Те, положит конец чарам. Но зайца будто подменили.

Тот заяц обычно бежал прямо, как волк.

Этот же ходил кругами, как и положено.

Тому было безразлично, по какой местности бежать.

Этот предпочитал землю раскисшую, которая, прилипая к лапам, не оставляла на поле никаких запахов.

Взяв след того зайца, собаки гнали его с явным нежеланием, будто заранее уверенные в неудаче.

На этот раз они бежали, как бы предчувствуя победу и заливаясь радостным лаем.

Заяц попытался было запутать следы, но перехитрить собак ему не удалось.

Дед не верил своим глазам!

Время от времени он оставлял своего подопечного охотника и изучал следы. Ему казалось невероятным, что это петлял его заклятый враг.

Наконец, он увидел его во плоти. Скача по одной из дорог, заяц приближался к перекрестку.

Да! Это был он! Огромный и седой, с подпалинами!

Он летел прямо на охотников.

Мой дед тронул локтем своего подопечного и указал на зайца.

— Вижу, — ответил тот.

— С тридцати шагов и по передним лапам, — прошептал дед на ухо своему спутнику.

— Знаю, — ответил охотник, не торопясь приставив приклад к плечу. — Будьте покойны!

Заяц уже был на нужном расстоянии.

Вдруг он сел. Сел и прислушался. Нужно было стрелять.

Сердце Жерома Палана страшно колотилось.

Охотник выстрелил.

Ветер дул со стороны зайца и потому пришлось подождать несколько секунд, чтобы узнать, каков же результат выстрела.

— Ах ты, черт! — воскликнул дед.

— Что? — спросил его подопечный. — Неужели промазал?

— А вы что? Сами не видите?

И дед указал на зайца. Тот резво скакал вверх по насыпи.

Охотник из Те выстрелил еще раз и снова промахнулся.

Дед стоял, как вкопанный. Можно было подумать, что он забыл, что у него тоже имелось ружье.

— Да стреляйте же вы! — крикнул охотник.

Дед очнулся и прицелился.

— Поздно! — недовольно сказал подопечный.

И тут Жером Палан выстрелил.

Хотя до животного было более ста шагов, заряд настиг его. Пораженный заяц несколько раз перекувыркнулся через голову и замер.

Охотники бросились к нему.

Заяц начал биться и орать.

Человек из Те взял косого за задние лапы, а дед, вне себя от радости и не верящий своим глазам, нанес ему по голове удар такой силы, от которого подох бы и хороший бык!

XIII

Приезжие охотники пришли в восторг от размеров зайца и явно были довольны началом дня.

Дед мой не проронил ни слова, хотя — можете мне поверить, господа! — радовался он не меньше их!

Ему казалось, что огромный камень свалился с его плеч. Дышал он легко и свободно, всей грудью. Земля, деревья, небо все вдруг предстало ему в радужном свете!

Жером Палан взял у охотника зайца и положил к себе в сумку. Животное было довольно тяжелым, но дед не чувствовал его веса! Время от времени он ощупывал ягдташ, желая убедиться, что мерзавец не исчез.

Но брат черта был на месте. Глаза его остекленели, а его торчавшие из сумки лапы при ходьбе едва не били деда по затылку.

Собаки тоже были счастливы. Они радостно прыгали и лаяли, вставали на задние лапы, стараясь лизнуть сочившуюся из ягдташа кровь.

День закончился так же успешно, как начался.

Жером Палан оказался на высоте своей былой славы. В этот раз он вел охотников лучше любого пойнтера или спаниеля.

Хотя сезон уже кончался, с его помощью охотникам удалось подстрелить целых пять глухарей и уйму прочей дичи. Они были так довольны, что дали деду золотой и пригласили на ужин в «Льежский герб».

Будь то вчера, дед наверняка бы отказался. Но сегодня… Смерть огромного зайца совершенно освободила его от навязчивой идеи, и приглашение было принято.

Жером Палан повел своих подопечных по дороге, проходившей мимо его хижины. Те даже и не заметили этого крюка.

Деду хотелось, во-первых, отдать жене луидор, чтобы дома тоже был устроен праздничный ужин, а во-вторых, ему не терпелось показать домочадцам этого кошмарного зайца, с которым теперь было покончено.

Моя бабка поджидала его, стоя на пороге, будто замечательная весть уже успела дойти до нее.

— Ну что? — крикнула она и бросилась к мужу.

Тот вытащил зайца за задние лапы и потряс им в воздухе.

— А вот что!

— Какой громадный! — с искренней радостью воскликнула женщина.

— Больше ему не царапать мои ноги под столом!

— Да! Да!.. А кто же его подстрелил?.. Кто-то из этих господ?

— Нет! Я сам!

— Ты?

— А ты как думала?!.. Да ведь еще с какого расстояния!.. Должно быть, сам Сатана дунул вслед моей дроби!.. Клянусь!

— Нет, Жером! Это дунул Господь!

— Ну, завела свою песню!

— Послушай, Жером, и покайся!.. Этим утром я тайком от тебя молилась святому Губерту, чтобы он благословил твоих собак и ружье. Потом я окропила их святой водой, и именно это придало твоей дроби такую чудесную силу.

— Ха-ха! — рассмеялся дед.

— Ты что? Не веришь?

Мой дед иронически покачал головой. Но протестовать на этот раз не стал.

— Жером! — продолжала моя бабка. — Надеюсь, что после сегодняшнего чуда ты перестанешь сомневаться в милости божией.

— Пожалуй… — ответил тот.

Но бабка явно не поняла смысла, вложенного в этот ответ.

— Тогда, — сказала она, — раз ты больше не сомневаешься, окажи мне милость, которая меня просто осчастливит. По дороге в трактир ты встретишь церковь. Войди в нее и встань на колени. Вот и все.

— Я разучился молиться.

— Тебе будет достаточно сказать: «Господи, спасибо тебе!» и перекреститься.

— Завтра, жена, — нетерпеливо сказал ей дед. — Завтра уж.

— Несчастный! — воскликнула добрая женщина в отчаянии. — Знаешь ли ты, что между сегодня и завтра лежит неодолимая пропасть? Жером, ну, сделай то, что я прошу! Зайди в церковь! Ради детей и жены войди! Скажи эти слова Богу! Перекрестись! Ничего другого я от тебя не требую… Так же, как и Господь.

— Хорошо. Завтра ты дашь мне свою книгу и я прочитаю все, что ты захочешь.

— Молитвы не в книгах, Жером. Они в сердце… Окуни пальцы в святую воду и скажи: «Спасибо!» Разве не сказал ты «спасибо» этим господам за луидор? Неужели заслуживает меньшего Господь, давший тебе здоровье, жизнь и покой?

Бабка взяла мужа за руку и повела в сторону церкви.

— Нет уж, жена, — упрямо и раздраженно произнес тот. — Потом как-нибудь. Не сейчас. Эти господа ждут меня в трактире… А мне не хочется есть холодный суп… На вот!.. Купи хлеба, вина и мяса… Угости детей хорошим ужином… И успокойся! Обещаю: завтра я отстою и заутреню и обедню. А на Пасху исповедаюсь во всех своих грехах… Ну что? Довольна?

Бедная женщина тяжело вздохнула, отпустила руку мужа, и тот ушел.

Она смотрела ему вслед до тех пор, пока он не скрылся из виду. Тогда моя бабка возвратилась домой. На сердце у нее было тяжело.

И вместо того, чтобы заняться ужином, она принялась молиться.

XIV

В тот вечер в трактире было шумно и весело, как никогда.

Охотники, как правило, на аппетит не жалуются.

Бутылки сменяли друг друга, и браунбергер и йоганнесберг лились рекой.

Дед с большим удовольствием восстанавливал знакомство с этой славной влагой, качество которой оценил еще тогда, когда жил богато и себе в удовольствие.

За подобным занятием время пролетает быстро.

Охотники из Те то и дело чокались со своим егерем.

Пробило одиннадцать, а гулякам казалось, что не было и десяти.

Колокол еще гудел, когда в помещение вдруг ворвался сильный ветер и чуть было не задул лампу.

Холод пробежал по спинам собутыльников, а волосы их встали дыбом.

Не сговариваясь, они поднялись.

В тот же миг из угла, где находились ружья и трофеи, донесся тяжкий вздох.

— Что это? — спросил один из охотников.

— Не знаю, — ответил его товарищ.

— Похоже на стон терзаемой души.

— Пойдем посмотрим…

Они направились в угол, где был заяц.

Мой дед побледнел. Его снова начал бить лихорадка.

Как завороженный, смотрел он на странно шевелившийся ягдташ.

Вдруг одной рукой он схватился за старого охотника, а другой прикрыл себе глаза.

В это время заяц просунул нос в дыру между пуговиц сумки.

За носом последовала голова.

За головой и сам косой.

Огромный заяц, явно полагая, что находится в огороде, принялся грызть ботву подвернувшейся морковки.

Одновременно он бросал на Жерома Палана ужасные огненные взгляды.

Когда дед отнял руку от глаз, его взгляд встретился со взглядом зайца.

Он вскрикнул, как от ожога.

Затем, выскочив из трактира, бросился в поле.

Заяц поскакал следом.

Вышедшая из дома бабка видела, как ее муж промчался мимо, даже не взглянув на жену и не отвечая на ее крики.

За ним по пятам прыгал заяц небывалых размеров.

Вскоре, как два привидения, они скрылись в ночной темноте.

* * *

На следующее утро на том же месте, где ровно год назад было обнаружено тело Тома Пише, нашли моего деда.

Он лежал на спине.

Его окостеневшие пальцы сжимали горло огромного зайца, и пришлось приложить немалые усилия, чтобы их разогнуть…

Золотого, полученного от охотников из Те, хватило как раз на то, чтобы купить гроб и заплатить священнику за отпевание и гробовщикам за могилу…

…Хозяин трактира умолк.

— Честно говоря, — сказал Этцель, — я думал, что конец будет другим. Мне казалось, что заяц все-таки превратится в рагу, и я даже спрашивал себя, надо ли убивать черта прежде, чем совать его в кастрюлю…

* * *

Вот, дорогие читатели, рассказ, услышанный мной от моего друга де Шервиля в моем доме на бульваре Ватерлоо, в ноябре 1853 года.

После него я три ночи не мог заснуть.

И лишь спустя два с половиной года, как вы можете сами судить по дате, набрался храбрости пересказать его письменно.

Суббота, 22 февраля 1856 г., без четверти два часа ночи.

Предание о графине Берте

Предисловие

Прежде всего я должен сообщить вам, милые дети, что я много путешествовал на своем веку, а потому собираюсь написать для вас книжку «Новый Робинзон», который, конечно, не сравнится с произведением Даниеля Дефо, но будет не хуже других, появившихся после него.

Итак, во время одного из моих путешествий я проезжал на пароходе по Рейну и разглядывал старинные замки, развалинами которых усеяны берега этой реки, имеющие каждый свое прошлое. Но вдруг, к величайшему моему удивлению, я увидел замок, не отмеченный в моем путеводителе. Я обратился за сведениями к некоему господину Татенбуршу, родившемуся в 1811 году, одновременно с тем бедным королем, который никогда не видел своего королевства.

— Это замок Виттсгав, — ответил спрошенный. — Замок этот принадлежал семейству Розенберг. В тринадцатом веке он представлял собой одни развалины и был заново отстроен графом Осмондом и графиней Бертой. По этому поводу возникло странное предание, которое для вас не будет интересно. Это только сказка для детей, — прибавил мой спутник.

Против такого мнения я запротестовал и в доказательство моей любви к сказке вынул из кармана томик, заключающий в себе «Красную Шапочку», «Ослиную кожу» и «Голубую птичку». Тогда мой спутник решился рассказать мне свою сказку. Но в сказках о феях важно заглавие, а потому я попросил сообщить мне его прежде всего, что господин Татенбург исполнил и начал свой рассказ.

Что представляла собой графиня Берта

Жил некогда храбрый рыцарь по имени Осмонд Розенберг, который женился на прекрасной молодой девушке, называвшейся Бертой.

Графиня не могла бы сравняться со знатными дамами нашего времени: она говорила только по-немецки, не пела по-итальянски, не читала по-английски, не танцевала ни галопа, ни вальса, ни польки, но зато она была добра, нежна, сострадательна и заботилась, чтобы ничто не запятнало ее репутации. И когда она проходила по своим поместьям с кошельком в руке, щедро помогая всем нуждающимся, горячие выражения благодарности стариков, вдов и сирот были для нее приятнее, чем самые мелодичные баллады знаменитого миннезингера, искусство которого вознаграждали золотом часто те, кто отказывал в скромной медной монете несчастному бедняку.

Кобольды

Благословения бедняков приносили счастья Берте и ее супругу. Поля их были покрыты роскошными хлебами, виноградные лозы были отягчены громаднейшими плодами, и, если когда-либо над замком появлялась черная туча, угрожавшая бурей, молнией и градом, невидимое дуновение уносило тучу эту дальше, к жилищу какого-нибудь злого рыцаря, где она и производила сильные опустошения. От всякого бедствия владения графа Осмонда и графини Берты были избавлены благодаря кобольдам.

Надо вам заметить, что некогда существовало в Германии племя маленьких добрых духов, ростом не выше шести дюймов, которые назывались кобольдами. Теперь, к сожалению, они уже вывелись. Эти кобольды охотнее всего жили в замках, владельцы которых отличались добротой. Злых людей духи эти ненавидели и старались им всячески вредить, добрым же они покровительствовали. Вот почему граф Осмонд и графиня Берта пользовались особенной любовью кобольдов, живших с незапамятных времен в замке Виттсгав.

Старый замок

Однажды Берта сказала мужу, что так как замок их уже очень ветхий и грозит вскоре совсем превратиться в развалины, то, по ее мнению, не мешало бы выстроить новый замок.

— Я охотно бы это сделал, — ответил рыцарь, — но, как тебе известно, в фундаменте нашего замка живут кобольды, покровительствующие нам. Они, быть может, свыклись со старым своим жилищем, и если мы их обеспокоим, то они совсем нас покинут, а вместе с ними исчезнет и наше счастье.

Берта согласилась с мнением своего супруга, и оба решили оставить замок в прежнем его виде, лишь бы не обидеть кобольдов.

Посольство

Ночью того же дня, когда граф Осмонд и графиня Берта уже спали, они вдруг услышали в соседнем зале как бы шум шагов множества маленьких ног. Затем дверь спальни открылась, и они увидели перед собой посольство кобольдов.

Посол, находившийся во главе его, был богато одет. На нем была меховая шуба, бархатное полукафтанье, такие же панталоны и красивые ботинки с необычайно узкими носками. Рукоятка его шпаги состояла из одного цельного алмаза, в руке он держал шляпу, украшенную перьями. Приблизившись к кровати, посол обратился к супругам со следующими словами:

— Мы слышали, что вы хотели бы выстроить новый замок вместо старого. Мы вполне одобряем ваше намерение. Пусть место старого займет новое, более красивое жилище, но пусть останутся неизменными старые добродетели ваших предков.

Граф был так изумлен, что не в состоянии был ничего возразить, но посол не ждал ответа. Вежливо поклонившись, он удалился.

Итак, главное препятствие к постройке нового замка было устранено. Граф Осмонд призвал архитектора, который в тот же день принялся за работу.

В то время как часть рабочих разрушала старый замок, другие привозили новые камни и вырубали в лесу нужные для постройки деревья.

Через месяц от старого замка не осталось и следа, а так как новый, по словам архитектора, мог быть готов только через три года, то граф и графиня временно поселились вблизи замка.

Медовая каша

Замок строился быстро, так как днем работали каменщики, а ночью кобольды. Сначала рабочие приходили в ужас, замечая, что постройка за ночь значительно продвигается вперед по неизвестной им причине.

Они сказали об этом архитектору, а тот графу. Последний предположил, что кобольды, зная о его желании как можно скорее поселиться в новом замке, работают по ночам. И действительно, однажды утром нашли на лесах крошечную тачку из черного дерева, отделанную серебром и такой изящной работы, что она годилась бы в игрушки царскому дитяти. Каменщик, нашедший тачку, показал ее всем товарищам и вечером отнес домой и отдал ее своему мальчику. Но, как только ребенок притронулся к тачке, она выскользнула у него из рук, покатилась и исчезла с такой быстротой, что каменщик, пустившийся со всех ног в погоню, ничего не мог поделать.

В ту же минуту над его ухом раздался насмешливый хохот кобольдов.

Помощь кобольдов при постройке была очень кстати, так как в противном случае замок не был бы готов и через шесть лет.

К концу третьего года, когда ласточки улетели на юг, новый замок был уже построен, но не совсем еще отделан, и вот графиня Берта обратилась к рабочим с просьбой ускорить окончание постройки, так чтобы хоть через месяц можно было уже там поселиться, потому что на хуторе ей и графу жить было очень неудобно. В награду она обещала рабочим угостить их медовой кашей, и не только один раз, после окончания постройки, а так, чтобы ежегодно и они сами, и будущие их поколения получали то же угощение от нее самой, ее детей, внуков и правнуков.

Приглашение на медовую кашу в средние века не было пустяком, как может показаться с первого взгляда. Под этим подразумевалось приглашение на самый роскошный обед, в конце которого подавалась медовая каша.

Обещание графини Берты возбудило усердие рабочих, и замок был окончен первого октября.

Графиня Берта исполнила свое обещание и устроила роскошный пир для всех принимающих участие в постройке. Пир происходил под открытым небом, потому что приглашенных было очень много, и они не могли поместиться в зале. Сначала погода была благоприятна, но в конце, когда в пятидесяти громадных салатницах принесли медовую кашу, пошел снег, который испортил празднество. Графиня Берта была этим опечалена и решила устраивать этот пир первого мая.

Затем Берта увековечила этот обычай, обязавши письменно себя, своих потомков и вообще всякого, кто будет владеть замком, угощать первого мая всех своих вассалов медовой кашей, и прибавила, что она не будет иметь покоя в своей могиле, если это постановление не будет исполнено.

Документ этот, написанный на пергаменте нотариусом, был подписан графиней и графом и спрятан в семейном архиве.

Привидение

В продолжение двадцати лет графиня Берта председательствовала на этих пирах, всегда одинаково роскошных. Но на двадцать первом году она скончалась, к величайшей печали своего супруга и всех ее знавших, и была похоронена в своем семейном склепе.

Через два года умер и граф Осмонд, свято исполнявший обычай, введенный его супругой. Единственным наследником его остался сын Ульрих Розенберг, который, унаследовав мужество отца и добродетели матери, старался, насколько было возможно, еще более улучшить положение своих крестьян.

Вдруг вспыхнула война между императором и бургграфами. Многочисленные отряды неприятельского войска появились на берегах Рейна и овладели находившимися там замками.

Ульрих не в силах был сопротивляться. Будучи очень храбр, он охотно предпочел бы бороться до последней возможности и погибнуть под развалинами своего замка, но он не хотел подвергать гибели и разорению весь край и своих вассалов. Поэтому он удалился в Эльзас, предоставив своему управителю, старому Фрицу, надзор за своими поместьями, очутившимися в руках врагов.

Генерал, командовавший войсками, расположенными в этой местности, назывался Домиником.

Он поселился в замке, а солдат расставил по квартирам в окрестности. Этот генерал был человек низкого происхождения, начавший службу простым солдатом и достигнувший звания генерала скорее благодаря милости своего государя, чем собственными заслугами.

Я упоминаю об этом обстоятельстве, милые дети, с целью дать вам понять, что не нападаю на тех, кто возвысился из низкого звания. Напротив, я глубоко уважаю тех, кто возвысился благодаря истинным своим заслугам. Но генерал был только простым и грубым выскочкой. Выросши в нищете, питаясь часто в молодости только хлебом и водой, он теперь предавался всяческим излишествам. Самые изысканные блюда, самые дорогие вина постоянно должны были быть у него за столом. Остатки блюд своих пиров он отдавал не окружающим его бедным людям, а собакам. Сейчас же по прибытии в замок генерал призвал Фрица и подал ему список контрибуции, которую должны были внести окрестные жители. Сумма была настолько велика, что управитель пал на колени, умоляя генерала не обременять так бедных крестьян. Но в ответ генерал заявил, что он терпеть не может жалоб и что при первом протесте он удвоит свои требования. Пришлось покориться: на стороне генерала было право сильного.

Зная характер Доминика, легко можно понять, с какой презрительной насмешкой принял он сообщение об обычае, введенном графиней Бертой, устраивать первого мая пиршество для вассалов. Он категорически заявил, что подобной глупости делать не намерен.

Фриц сообщил об этом крестьянам, которым генерал внушал такой страх, что они даже не осмеливались роптать, и этот торжественный день первый раз в течение двадцати пяти лет не был весело отпразднован вассалами графов Розенбергов.

Между тем Доминик, поужинав, как всегда, обильно и поставив повсюду часовых, удалился в свою комнату, лег и вскоре уснул.

Против обыкновения он проснулся вдруг ночью в страхе, весь покрытый холодным потом. Под окном раздавался вой его любимой собаки.

Пробило полночь. Генерал, не бывший никогда трусом, почувствовал такой ужас, что хотел вскочить с постели и позвать часового, как вдруг дверь, которую он раньше сам запер на ключ, открылась неслышно, комната наполнилась слабым светом, и раздались легкие шаги.

Возле постели появилась женщина, одетая в саван; в одной руке она держала медную лампу, какую зажигают обычно в гробницах, а в другой — исписанный пергамент. Приблизившись к генералу и направив свет лампы так, чтобы пергамент был освещен, эта женщина сказала: «Исполни то, что здесь написано».

И все это время, пока Доминик читал документ, устанавливающий обычай, который он отказался исполнить, привидение держало лампу так, чтобы он ясно мог все прочесть.

Затем, когда было закончено, привидение исчезло так же незаметно, как и появилось. Доминик провел всю ночь дрожа от страха и не в силах будучи двинуться с места.

Солдатский хлеб и чистая вода

Но при первых лучах солнца чары исчезли. Доменик встал в ярости за испытанный им страх и призвал всех часовых, стоявших в полночь в коридорах и у дверей.

Часовые дрожали от страха, так как ровно в полночь их до того одолел сон, что они не могли противостоять и заснули, а когда они проснулись, то сами не могли определить, сколько времени они спали. Но, к их счастью, они одновременно сошлись все у дверей комнаты генерала и условились между собой сказать, что все бодрствовали. Они надеялись, что никто не узнает о нарушении ими дисциплины, так как когда пришли их сменить, то они уже не спали. На все вопросы генерала они согласно отвечали, что не видели никакой женщины.

Присутствовавший при допросе управитель заявил Доминику, что это была не обыкновенная женщина, а призрак графини Берты. Генерал поморщился, но когда узнал от Фрица, что в архиве находится документ, которым всякий владелец обязывается исполнить обычай, установленный графиней Бертой, то велел принести себе этот документ. Взглянув на него, он сейчас же узнал пергамент, показанный ему привидением.

Однако Доминик, несмотря на все это, не уступил настояниям Фрица и не согласился исполнить постановление графини Берты. Вечером того же дня он устроил роскошный пир для своего штаба. В назначенный час приглашенные уселись за стол, уставленный блюдами и дорогими винами. Генерал, усевшись на обычное свое место, вдруг побледнел от гнева и вскричал:

— Какой это осел положил возле меня солдатский хлеб?

Действительно, возле прибора генерала лежал солдатский хлеб, каким он питался в своей юности.

Все взглянули друг на друга в изумлении, не понимая, как мог найтись смельчак, решивший так подшутить над гордым, мстительным и вспыльчивым генералом.

— Убери, дурак, этот хлеб! — закричал Доминик слуге, находившемуся возле него.

Слуга хотел поскорее исполнить это приказание, но никоим образом не мог снять хлеб со стола. После долгих и напрасных усилий слуга заявил, что хлеб как будто пригвожден к столу.

Тогда генерал, славившийся своей необыкновенной физической силой, сам попытался снять хлеб, но и ему это не удалось. Через пять минут он в утомлении опустился на свое место.

— Я узнаю, кто устроил эту штуку, и он получит достойную награду, — пробормотал генерал. — Обедайте, господа! Пью за ваше здоровье, — и он поднес свой стакан ко рту, но тотчас же сплюнул, крича гневно слуге: — Какую гадость ты налил мне в стакан?

— Самого лучшего токайского, — возразил слуга.

— Врешь, у меня в стакане вода! — вскричал генерал.

— В таком случае, — заявил слуга, — вино превратилось в воду, уже находясь в стакане Вашего Превосходительства, так как из той же бутылки я налил еще двум господам, и они могут засвидетельствовать, что это токайское.

Действительно, соседи генерала подтвердили слова слуги.

Доминик понял, что всю эту шутку устроили ему мертвецы. Чтобы вполне убедиться, он взял бутылку из рук слуги, налил вина в стакан соседа, и оно оказалось настоящим токайским, затем из той же бутылки он налил в свой собственный стакан, где вино сейчас же превратилось в воду.

Поняв, что это намек на его низкое происхождение, и чувствуя себя как бы униженным от соседства солдатского хлеба, Доминик предложил своему адъютанту поменяться местами и уселся на противоположном конце стола.

Но и на новом месте было не лучше. В то время, как черный хлеб, лежавший теперь возле адъютанта, легко был снят со стола и превратился в обыкновенный хлеб, всякий кусок хлеба в руках Доминика превращался в солдатский хлеб, а всякое вино в его стакане превращалось в воду.

Тогда Доминик, вне себя от гнева и желая чего-либо поесть, протянул руку к вертелу, на котором находились жареные жаворонки, но, как только генерал к ним притронулся, жаворонки поднялись, вылетели в окно и попали прямо в разинутые рты крестьян, издали глядевших на пиршество. Можно себе представить, как сильно они были этим изумлены.

Подобное чудо встречается нечасто, а потому оно произвело немало шуму, так что теперь еще говорят о человеке, тешащем себя пустыми надеждами: «Он надеется что жареные жаворонки сами попадут к нему в рот».

Доминик пришел в ярость, но, понимая, что со сверхъестественными силами он бороться не в состоянии, заявил, что не хочет ни есть ни пить, а будет присутствовать только в качестве зрителя. Все гости чувствовали себя неловко, и пир прошел очень скучно.

В тот же день вечером Доминик объявил, что он получил от императора приказ немедленно перенести главную квартиру в другое место, и сейчас же поспешил уехать.

Понятно, что это был только предлог, а причиной, побудившей генерала так поспешно удалиться, был страх перед ночным посещением призрака графини Берты, а еще более боязнь, что ему придется все время своего пребывания в проклятом замке питаться одним черным хлебом и водой.

Сейчас же после отъезда генерала управитель нашел в шкафу, где накануне ничего не было, большой мешок с деньгами, к которому приколота была бумажка с надписью: «Деньги на медовую кашу».

Старик сначала испугался, но затем, узнав почерк графини Берты, поспешил исполнить ее приказание и устроил роскошный пир.

То же повторялось ежегодно первого мая: деньги для пиршества доставлялись графиней Бертой, пока не удалились императорские войска и замок не перешел опять во владение Вольдемара Розенберга, сына Ульриха, вернувшегося в замок своих предков двадцать пять лет спустя после того, как отец его принужден был его оставить.

Вольдемар Розенберг

Граф Вольдемар не унаследовал доброты своих предков. Быть может, долгое пребывание в изгнании, на чужбине, испортило его характер.

У счастью, у него была добрая и кроткая жена, имевшая на него большое влияние, так что крестьяне после бедствий войны могли быть вполне довольны возвращением внука графа Осмонда.

Когда наступило первое мая, графиня Вильгельмина настояла, чтобы день этот был отпразднован согласно семейным традициям.

Она сама занялась устройством пира и выказала вассалам столько радушия и гостеприимства, что крестьянам показалось, будто вернулось золотое время графа Осмонда и графини Берты, о котором им рассказывали их отцы.

В следующем году, по обыкновению, было устроено пиршество, на котором граф Вольдемар отказался, однако, присутствовать, находя недостойным дворянина сидеть за одним столом со своими вассалами. Графиня Вильгельмина одна принимала и угощала своих гостей, но крестьяне нисколько этим не огорчились. Они прекрасно понимали, что только доброте графини и ее благотворному влиянию на мужа они обязаны всеми благами. Так прошло несколько лет, и крестьяне все более убеждались, что Вильгельмине приходилось употребить всю свою доброту и энергию, чтобы защитить вассалов от гневных вспышек графа Вольдемара. Но, к несчастью, их покровительница вскоре скончалась от родов, оставив сына, названного Германом.

Граф Вольдемар короткое время искренне оплакивал смерть своей супруги, но не прошло и шести месяцев, как он ее забыл и женился вторично.

Хуже всего было теперь бедному маленькому Герману, лишенному матери со дня своего рождения. Мачеха не имела никакого желания заботиться о чужом ребенке и отдала его на попечение кормилицы. Но и эта женщина нисколько не заботилась о крошке. По целым часам Герман, горько плача, оставался один на произвол судьбы, в то время как кормилица его гуляла и веселилась.

Нянька

Однажды вечером кормилица так увлеклась любезностями садовника, с которым она гуляла, что только в полночь вспомнила о Германе, который оставался совершенно один еще с семи часов вечера. Она немедленно поспешила домой. Хотя упреков со стороны графа и графини, нисколько не заботившихся о мальчике, кормилица не опасалась, но она сама сознавала, что поступила нехорошо, и собственная совесть не давала ей покоя. Подойдя к двери, кормилица успокоилась. Все было тихо, и она была уверена, что ребенок, наплакавшись, уснул от утомления.

Она тихонько открыла дверь и вдруг вся задрожала. У колыбели Германа неподвижно стояла бледная женщина с распущенными волосами, тихо укачивая ребенка, а бледные ее губы напевали какую-то странную песенку.

Страшно испугавшись, но вполне уверенная, что перед ней живая женщина, кормилица спросила ее, кто она такая и как она проникла в запертую на ключ комнату.

Незнакомка торжественно протянула руку и возразила:

— Запертая дверь для меня не препятствие. Крик этого ребенка поднял меня из могилы, где я покоюсь вот уже пятьдесят лет, и заставил ожить и содрогнуться мое сердце. Бедное дитя, лишенное матери, оставленное беззащитным в недобросовестных руках! Эту ночь я оставляю тебя еще здесь, но завтра на рассвете лучезарный ангел унесет тебя отсюда.

Кончив свою речь, призрак графини Берты поцеловал ребенка и исчез. Герман спал, весь розовый, с улыбкой на устах, но утром его нашли в колыбели мертвым.

На другой день его похоронили в семейном склепе.

Но успокойтесь, милые дети! Герман не был мертв. В следующую ночь графиня Берта вынула его из гроба и отнесла к царю кобольдов, который жил в пещере на дне Рейна и по поручению графини Берты взялся воспитывать ее правнука.

Вильбольд Эйзенфельд

Мачеха радовалась смерти единственного наследника семейства Розенберг, так как теперь все их богатства должны были достаться в собственность ее будущим детям. Но Бог не оправдал ее надежды: она осталась бездетной и через три года умерла. Вольдемар пережил ее всего на несколько лет и погиб на охоте. По мнению одних, он был убит диким кабаном, другие же утверждали, что он погиб от руки крестьянина, которого он раньше наказал розгами. Замок Виттсгав со всеми окрестными поместьями перешел во владение дальнего родственника графа Розенберга, по имени Вильбольд Эйзенфельд.

Это был человек не злой, но бесхарактерный, на которого всякий мог иметь влияние. Будучи сам храбрым, он ценил это качество и в других. Он не отличался проницательностью, и очень легко внешние признаки храбрости, ума и добродетели могли ввести его в заблуждение.

Барон Вильбольд поселился в замке вместе со своей крошкой дочкой, по имени Гильда.

Управитель поспешил сейчас сообщить новому владельцу все приходы и расходы по имению. В числе расходов помещена была сумма, тратившаяся ежегодно на медовую кашу.

Так как управитель сообщил барону, что его предшественники считали исполнение этого обычая для себя обязательным и что, по-видимому, с этим связано благословение неба, то Вильбольд приказал, чтобы первое мая было отпраздновано по обыкновению торжественно.

Так прошло много лет; барон ежегодно устраивал для вассалов роскошное пиршество. Некоторые окрестные владельцы усвоили этот обычай и устраивали для вассалов угощение в дни своих именин. Но один помещик, Ганс Варбург, бывший самым близким другом и советником барона, не только не следовал его хорошему примеру, но убеждал и других соседей этого не делать.

Рыцарь Ганс Варбург

Рыцарь Ганс Варбург отличался громадным ростом в шесть футов два дюйма и громадной силой и всегда был вооружен большой шпагой и кинжалом.

По своему характеру рыцарь этот был величайшим трусом, и, когда во дворе его замка за ним с шипением гнались гуси, он удирал со всех ног.

Ганс Варбург пользовался большим влиянием на Вильбольда и не раз уговаривал его отказаться от исполнения старинного обычая устраивать первого мая пир.

— Напрасно, — говорил он, — ты тратишь такую массу денег, чтобы покормить толпу бездельников, которые, наверное, над тобой же насмехаются.

Вильбольд отвечал, что ему, конечно, не хотелось бы тратить денег, но, как говорят, с устройством пиршества связано благополучие владельца замка.

Ганс Варбург начал уверять, что все это пустяки и что управляющему, конечно, выгодно рассказывать ему подобные сказки, так как из денег, которые тратятся на пир, кое-что остается в его пользу.

Тогда барон заметил, что более всего он опасается угроз графини Берты, так как, не боясь никогда живых людей, он страшится выходцев с того света.

Ганс начал над ним смеяться и заявил, что сам он никого и ничего не боится.

— Хорошо, — сказал барон, — через две недели наступает первое мая. Я послушаюсь тебя и сделаю первый опыт.

Но на этот раз барон, однако, не решился совершенно уничтожить старинный обычай, а только приказал вместо пиршества устроить обыкновенный обед.

Крестьяне были удивлены скупостью своего господина, но не роптали, полагая, что у барона были к тому основательные причины.

Но духи, знающие истину, отомстили барону и произвели ночью такой адский шум в замке, что никто во всю ночь уснуть не мог. Открывали окна и двери, искали, но не могли узнать, кто стучит.

Барон в страхе спрятался под одеяло и дрожа пролежал так всю ночь.

Гильда

Как все слабохарактерные люди, Вильбольд был упрям. Притом проступок его остался на этот раз почти безнаказанным. Не спать одну ночь не составляет труда.

Ободряемый увещаниями Ганса, барон на следующий год решился, придерживаясь буквально договора, угостить вассалов только одной медовой кашей. Скупость его дошла до того, что не только не было ни мяса, ни вина, но даже меду пожалели, и каша была почти несладкая.

На этот раз духи серьезно рассердились. После страшного шума, продолжавшегося всю ночь, на утро оказалось, что стекла оконные, люстры и фарфор — все разбито вдребезги. Управитель составил счет убытков, и оказалось, что они как раз равнялись той сумме, какую владельцы Виттсгава тратили на пиршество первого мая.

Управитель не замедлил сообщить об этом барону.

Вильбольд, однако, не обратил на это внимания. Хотя он ночью слышал страшный шум, но привидения не видел, а потому полагал, что графиня Берта уже встать из свое могилы не может и что лучше тратить ежегодно известную сумму на покупку новой домашней утвари, чем на угощение своих вассалов. В следующем году барон решил даже и медовой каши не давать им, но, опасаясь гнева графини Берты, вознамерился уехать из замка двадцать восьмого апреля и вернуться только пятого мая.

От этого намерения старалась оградить барона дочь его Гильда.

Прибыв в замок крошечным ребенком пятнадцать лет тому назад, Гильда стала теперь красивой молодой девушкой. Она была кротка, набожна и сострадательна. Все, даже самые грубые люди, должны были чувствовать любовь к этому нежному созданию. Барон, однако, остался глух к просьбам своей дочери.

В назначенный день он уехал из замка, объявив управителю, что раз и навсегда уничтожает обычай угощать вассалов первого мая, считая это накладным для себя и дурным примером для других.

Тогда Гильда, собрав все свои сбережения, обошла пешком принадлежавшие замку деревни, говоря крестьянам, что отец ее вынужден был уехать и пира в этом году устроить не сумел, а потому он поручил ей раздать старикам, больным и беднякам сумму, которую он потратил бы на угощение.

Не знаю, поверили ли этому крестьяне или нет, но так как прошлогодний пир не оставил им приятных воспоминаний, то они были рады, что скудное угощение заменено богатой милостыней, и благословляли Гильду. Только духи замка не могли быть обмануты.

Огненная рука

Пятого мая Вильбольд вернулся в свой замок. Узнав, что во время его отсутствия ничего не случилось, все было спокойно, вассалы не жаловались, духи шуму не производили, он был уверен, что они утомлены его настойчивостью, а потому спокойно лег спать. Но не прошло и часа, как в самом замке и вокруг него поднялся адский шум: собаки выли, совы кричали, кошки мяукали, гремел гром, а внутри замка опрокидывалась мебель, падали камин — словом, можно было подумать, что происходит шабаш ведьм, собравшихся по приглашению дьявола вместо горы Броккен в замке Виттсгав. Ровно в полночь все утихло. Барон, немного успокоившись, решился высунуть голову из-под одеяла. Но тут волосы у него поднялись дыбом и холодный пот его облил с головы до ног. Напротив кровати из стены показалась огненная рука и начертала следующие строки: «Бог дает тебе, барон Вильбольд, семь дней сроку для исполнения обета графини Берты. Если же ты этого не сделаешь, то потеряешь навсегда замок Виттсгав».

Затем рука исчезла, а за ней постепенно исчезли и буквы. Комната опять погрузилась в темноту.

На следующий день все слуги барона пришли к нему и заявили, что ни за что в замке не останутся и просят уволить их.

Вильбольд, в душе желавший тоже оставить замок, возразил, что, не желая расстаться со своими верными слугами, он решил переехать на жительство в другое имение и предоставить замок Виттсгав духам.

В тот же день все переехали в замок Эйзенфельд, перешедший к барону в наследство от отца и расположенный в несколько милях от Виттсгава.

Рыцарь Торальд

Одновременно с отъездом барона Вильбольда произошло другое событие, наделавшее не меньше шуму в этой местности, а именно прибытие рыцаря Торальда. Это был красивый молодой человек двадцати двух лет.

Несмотря на свою молодость, он посетил все главные европейские дворы и везде прославился своей храбростью и вежливостью. О его воспитании рассказывали необыкновенные вещи. Говорили, что еще ребенком его отдали на попечение царя кобольдов. Этот государь, сам очень образованный, поклялся сделать из ребенка совершенство. Он научил его древним и новым языкам, рисованию, игре на лютне, пению, верховой езде, а также хорошо владеть оружием и метать копье.

Когда юноша достиг восемнадцатилетнего возраста и его опекун нашел, что он изучил все в совершенстве, он дал ему знаменитую лошадь Буцефала, не знающую усталости, славное копье рыцаря Астольфа, выбивавшее из седла всякого, кого касалось своим алмазным острием, и, наконец, известную шпагу Дюрандаля, ломавшую, как стекло, самые лучшие доспехи. Кроме этого, он подарил ему еще кошелек, где всегда находилось двадцать пять червонцев.

Проехав деревню Розенберг, молодой рыцарь исчез, а это усилило еще более всеобщее любопытство.

Говорили, что вечером видели его на Рейне в лодке, стоявшей неподвижно как бы на якоре. Другие утверждали, что, с лютней в руке, видели его на вершине скалы, возвышавшейся против окон Гильды и где садились только соколы, кречеты и орлы.

Но все это были только одни смутные слухи, и никто не мог с уверенностью сказать, что видел рыцаря Торальда, после того как он, в полном вооружении, на своем коне, проехал через деревню Розенберг.

Заклинатели духов

Как нам известно, огненная рука дала барону, Вильбольду семь дней сроку, чтобы раскаяться, но барон, побуждаемый дурными советами рыцаря Ганса Варбурга, не думал изменить свое решение и, чтобы ободрить себя, решил провести последние три дня в пирах и забавах.

Предлогом послужил ему день рождения дочери, бывший как раз восьмого мая.

Рыцарь Ганс теперь чаще прежнего посещал барона. Он влюбился в дочь его, Гильду, и, несмотря на то, что был втрое старше ее, решился просить у Вильбольда руки его дочери.

Барон, женившийся сам без любви и бывший все-таки очень счастливым в супружестве, благодаря тому что жена его была святой женщиной, не понимал, что только обожая своего мужа, Гильда может быть счастливой.

Притом барон очень уважал своего друга за его мнимую храбрость; знал, что он богат, ему нравился веселый, болтливый собеседник, неистощимый в рассказах о своих подвигах в сражениях, турнирах и на дуэлях.

Поэтому барон, хотя и не дал Гансу Варбургу решительного ответа, но сказал, что ему будет приятно, если тот станет ухаживать за Тильдой и ей понравится.

С того времени рыцарь Ганс стал еще более внимательным и любезным по отношению к Гильде, но та по-прежнему была скромна и сдержанна и делала вид, что не догадывается о намерениях своего поклонника.

На пятый день после появления огненной руки был как раз день рождения Гильды. Барон Вильбольд устроил парадный обед, на который пригласил всех своих друзей. В числе приглашенных находился, конечно, и Ганс Варбург.

Когда все уселись за стол, вдруг раздался звук рога и дворецкий доложил, что у ворот замка находится рыцарь, просящий гостеприимства.

Барон приказал сейчас же пригласить его в столовую, и через пять минут рыцарь явился.

Это был красивый молодой человек, с черными волосами, голубыми глазами и изящными манерами, свидетельствовавшими, что он привык вращаться в высшем обществе.

Его величественный вид поразил всех собеседников, и барон Вильбольд, видя, с кем имеет дело, предложил ему занять свое собственное хозяйское место. Но незнакомец отказался от этой чести и сел на одно из второстепенных мест.

Никто не знал молодого рыцаря, и все глядели на него с любопытством. Только Гильда сидела с опущенными глазами, но внимательный наблюдатель мог бы заметить, что она сильно покраснела при появлении незнакомца.

Пир шел весело, вино лилось рекой, и раздавались многочисленные тосты.

Во время обеда зашла речь о привидениях замка Виттсгав. Барон откровенно сознался, что они внушают ему сильнейший страх. Рыцарь Ганс стал над ними насмехаться.

— Хотел бы я видеть тебя на моем месте, в то время когда огненная рука писала на стене слова, которые никогда не изгладятся из моей памяти, — заметил барон своему другу.

— Все это только плод твоей фантазии, — возразил ему Ганс, — я не верю в привидения. Если бы они ко мне явились, я заклял бы их так, что они исчезли бы раз навсегда, — прибавил он, ударяя шумно по своей шпаге.

— Хорошо, — сказал барон, — я сделаю тебе предложение. Закляни дух графини Берты так, что бы она более не возвращалась в замок Виттсгав, а за это получишь у меня все, что пожелаешь.

— А в случае если рыцарь Ганс потерпит неудачу, согласны ли вы дать ту же награду всякому, кто исполнит это предприятие? — спросил вдруг незнакомец.

— Разве вы можете предположить, что я потерплю неудачу? — вскричал Ганс. — Это довольно дерзко с вашей стороны!

— Во всяком случае, — возразил незнакомец, — мой вопрос, с которым я обратился к барону, не может принести никакого ущерба вашим намерениям, так как только после неудачи вашей попытки я предлагаю свои услуги.

Имя это пользовалось такой славой, что все гости поднялись со своих мест с целью приветствовать молодого рыцаря. Барон заявил, что считает брак своей дочери со столь славным рыцарем великой для себя честью, но так как он знает рыцаря Ганса уже двадцать лет, а Торальда видит в первый раз, то принимает предложение его только с условием, что он должен получить согласие Гильды.

Гильда покраснела до корня волос.

Торальд ответил, что согласен и что женится только тогда, когда будет уверен в любви своей избранницы.

Тогда барон попросил у Торальда сведений о происхождении последнего. Молодой рыцарь ответил, что происходит из одного из знатнейших германских семейств и даже, прибавил он улыбаясь, находится отчасти в родстве с бароном Вильбольдом.

— Но это мы разъясним после, когда покончим с вопросом о заклинании духа графини Берты, — сказал Торальд. — Пусть рыцарь Ганс попытается сделать это сегодня ночью, а я попробую в следующую ночь.

Барон похвалил молодого рыцаря за его энергичную решимость и крепко пожал ему руку.

Ганс все время хранил мрачное молчание. Вильбольд заметил даже с удивлением, что он побледнел. Барон сказал Гансу, что тот должен быть доволен, так как сегодня же ночью увидит привидения. Но Ганс возразил, что духи, вероятно, не появятся. Тогда Торальд уверил его, что он ошибается: духи непременно к нему явятся, и если Ганс хочет уступить ему свою очередь, то он с благодарностью согласится.

Ганс хотел принять его предложение, но против этого восстали Вильбольд и его гости; было решено, что все останется по-прежнему: сегодня отправится в замок Виттсгав Ганс, а в следующую ночь Торальд. Тостом за здоровье заклинателей барон закончил обед.

Бедный Ганс попался в поставленную им самим ловушку. Предлагая свой проект, он думал отделаться по обыкновению похвальбой.

Он рассчитывал притвориться, будто войдет в замок. В действительности же он решил провести ночь где-нибудь в окрестности замка и на следующий день рассказать о мнимой своей борьбе с духами. Но теперь дело обстояло иначе. Он понял, что за ним станут следить. Действительно, после обеда барон Вильбольд заявил, что лично проводит рыцаря Ганса в замок, запрет его на ключ в спальне, к двери которой приложит свою печать.

Отступать было уже поздно, и бедный Ганс должен был согласиться, но попросил позволения отправиться раньше домой, чтобы вооружиться для борьбы с врагами, если они явятся.

Затем он отправился в замок Виттсгав в сопровождении барона Вильбольда, рыцаря Торальда и нескольких других лиц, которые должны были дожидаться исхода предприятия на хуторе, недалеко от замка.

В Виттсгав прибыли в девять часов вечера. Ганс в душе страшно боялся, но старался сохранить наружное спокойствие. Замок был погружен в полнейший мрак, и в нем царствовала глубокая тишина.

Пройдя пустынные коридоры и залы, вошли в спальню, мрачную и холодную комнату. Затопили камин, зажгли люстру и канделябры. Потом, пожелав Гансу спокойной ночи, все ушли, а барон Вильбольд запер дверь на ключ и приложил свою печать.

Затем все удалились, и Ганс остался один. Сначала он хотел убежать через окно, но это оказалось невозможным, так как под окном была глубокая пропасть. Он начал исследовать стены, но нигде не нашел никакой потайной двери.

Волей-неволей ему пришлось остаться. Убедившись затем еще с помощью тщательного осмотра, что все его вооружение в порядке, Ганс уселся в кресло против камина.

Один час проходил за другим. Ничего необыкновенного не происходило. Рыцарь Ганс успокоился и начал даже засыпать, как вдруг раздался шум в печной трубе. Ганс бросил в камин несколько свежих поленьев, надеясь обжечь ноги привидения и таким образом воспрепятствовать его появлению.

Но из трубы опустилась доска до самого пола, образуя как бы мост над огнем. По этому мосту начали спускаться кобольды, хорошо вооруженные, со своим королем во главе.

Ганс отступал все дальше и дальше, и, когда кобольды выстроились на полу перед камином в боевом порядке, он очутился у противоположной стены. Дальше уйти мешала ему стена, но и теперь между рыцарем и его врагами оставалось много свободного пространства.

Тогда царь кобольдов обратился к Гансу со следующей речью:

— Я слышал, рыцарь Ганс, не раз, что ты хвастался своей храбростью, а так как рыцарь обязан никогда не врать, то я убежден, что это правда. Поэтому мне пришла в голову мысль вступить с тобой в единоборство. Узнав, что ты предложил барону Вильбольду изгнать из его замка привидение, я предложил этому привидению вступить вместо него в борьбу с тобой сегодня ночью. Если ты останешься победителем, дух обязывается уйти из замка и никогда более в нем не являться. Если же ты будешь побежден, то должен откровенно в этом сознаться и уступить место рыцарю Торальду. Этого последнего мне, наверное, легко будет победить, так как я никогда не слыхал, чтобы он хвастал своими подвигами.

Кончив свою речь, царь, по рыцарскому обычаю, бросил Гансу свою перчатку. Последний, все время внимательно разглядывавший противника и найдя, что он не более шести дюймов ростом, решил, что такого врага нечего бояться, и поднял перчатку.

Затем возник вопрос, каким оружием противники будут сражаться. Царь заявил, что он будет драться обычным своим оружием — бичом, а Ганс своей шпагой.

Рыцарь, услыхав это, захохотал. А когда царь уверил его, что никакого другого оружия не употребляет и дал честное слово не отступать от своего обыкновения и на этот раз, то Ганс согласился начать борьбу, считая такого врага неопасным, и в свою очередь бросил царю перчатку. В ту же минуту заиграли двенадцать трубачей, и королю принесли его бич.

Рукоятка этого бича была из цельного изумруда, и к нему прикреплены были пять стальных цепей, в три фута длиной, с алмазом на конце.

Трубачи заиграли еще громче, и борьба началась.

При первом ударе бича царя кобольдов рыцарь Ганс понял, что напрасно он отнесся пренебрежительно к оружию своего противника. Как ни крепки были стальные его латы, бич пробивал их насквозь, и рыцарь ощущал каждый удар, как если бы он был совершенно голый. Не думая больше о своей защите, трусливый рыцарь принялся кричать, выть от боли и спасаться от ударов, прыгая на столы и стулья. Но везде настигал его неумолимый бич царя. Вскоре Ганс упал на колени, прося пощады.

Тогда царь кобольдов отдал бич своему конюшему и, взяв в руки свой скипетр, сказал:

— Рыцарь Ганс! Ты — баба, а потому подобает тебе носить не шпагу и кинжал, а прялку и веретено!

С этими словами царь прикоснулся к нему своим скипетром. Ганс почувствовал, что с ним произошла большая перемена; кобольды захохотали, и все исчезло.

Рыцарь с прялкой

Ганс, взглянув на себя, был крайне изумлен. Он оказался одетым в костюм старухи. Его латы превратились в полосатую бумазейную юбку, шлем — в чепец, шпага — в прялку, а кинжал — в веретено.

А так как в новом своем костюме рыцарь Ганс сохранил усы и бороду, то легко понять, как он был смешон и гадок.

Увидев себя в таком наряде, Ганс скорчил гримасу. Ему пришла в голову мысль раздеться и лечь в кровать. Таким образом он хотел уничтожить следы того, что случилось. Ганс положил прялку на кресло и хотел развязать чепец, но в ту же минуту прялка соскочила с кресла и принялась крепко бить рыцарь по пальцам.

Ганс сначала хотел защищаться, но ничего не мог поделать и должен был спрятать руки в карманы. Тогда прялка спокойно заняла свое место за поясом рыцаря.

Ганс стал тщательно рассматривать своего врага. Это была обыкновенная прялка, только более изящная. Но на верхнем конце ее находилась головка, которая насмешливо гримасничала и высовывала язык. Через несколько минут наш рыцарь решил сжечь прялку и, подойдя с самым невинным видом к камину, бросил ее в огонь. Но прялка немедленно выскочила и, вся в пламени, погналась за Гансом, который на этот раз не только был побит, но получил ожоги, так что вскоре запросил пощады. Сейчас же пламя потухло, и прялка очутилась на старом своем месте за поясом.

Положение Ганса было незавидное: рассветало, и вскоре должны были явиться барон Вильбольд, рыцарь Торальд и другие. Ганс все придумывал средство избавиться от проклятой прялки.

Наконец рыцарь решил выбросить ее в окно. Он подошел туда напевая, чтобы не возбудить подозрения прялки, открыл окно, желая будто подышать свежим воздухом, и вдруг, выбросив своего врага, быстро запер окно. Но в ту же минуту раздался треск разбитого стекла, и через другое окно прялка влетела обратно. На этот раз она сильно рассердилась и порядком избила бедного рыцаря.

Ганс, наконец, выбился из сил и опустился в кресло. Тогда прялка сжалилась над ним, оставила его в покое и поместилась опять у него за поясом.

Чтобы умилостивить своего врага, Ганс вздумал прясть. Прялка, казалось, осталась этим очень довольна, головка ее оживилась, глазки весело улыбались, и она замурлыкала какую-то песенку.

Вдруг Ганс услышал шаги в коридоре и хотел перестать прясть, но прялка так сильно била его по пальцам, что он вынужден был продолжать свою работу. В эту минуту открылась дверь, и появились барон Вильбольд, рыцарь Торальд и еще несколько других лиц. Все они были изумлены, застав рыцаря Ганса переодетым старой женщиной, с прялкой и веретеном за поясом, и все разразились страшным хохотом.

— Что с тобой случилось? — вскричал барон Вильбольд. — Духи, явившиеся тебе, как видно, любят пошутить. Расскажи же нам все.

Ганс, надеявшийся с помощью обычного своего хвастовства выйти из неловкого положения, начал говорить, что это пари, что так как привидение — женщина, то он считал более подходящим оружием против нее прялку и веретено. Видя, что рыцарь лжет, прялка начала его так сильно колотить по пальцам, что все это заметили, и барон сказал ему:

— Говори лучше правду, и прялка оставит тебя в покое.

Последняя, как бы поняв слова барона, низко ему поклонилась и кивнула головой в знак того, что он прав.

Бедный Ганс принужден был рассказать всю правду. Как только он начинал врать, прялка сейчас же принималась бить его и принуждала вернуться на путь истины.

Когда рассказ был окончен, прялка, поклонившись, удалилась вместе с веретеном.

Ганс же от стыда поспешно убежал, сопровождаемый шиканьем и свистками мальчишек, скрылся в своем замке.

Сокровище

Следующую ночь должен был провести в замке рыцарь Торальд. Он не хотел взять никакого оружия, говоря, что привидения посланы Богом, а следовательно, бороться с ними бесполезно. Его так же, как и Ганса, привели в спальню, дверь которой заперли на ключ и запечатали.

Оставшись один, Торальд усердно помолился, уселся в кресло и стал ждать появления привидения.

Так просидел он несколько часов; вдруг раздался легкий шум — кто-то дотронулся до его плеча, и, обернувшись, он увидел призрак графини Берты.

— Милый Торальд! — сказала она. — Ты стал таким, каким я надеялась тебя видеть: добрым, храбрым и набожным, а потому ты получишь двойную награду.

С этими словами привидение, сделав Торальд у знак следовать за собой, приблизилось к стене и дотронулось до нее пальцем. Стена отверзлась, и показалось сокровище, спрятанное здесь некогда графом Осмондом, когда он во время войны принужден был однажды оставить замок.

— Это сокровище принадлежит тебе, — сказал призрак графини Торальду. — А чтобы никто не мог его у тебя оспаривать, только ты один сумеешь открыть стену, произнеся имя любимой тобой Гильды.

Затем стена закрылась так плотно, что не заметно было ни малейшей щели, и призрак исчез.

На следующее утро Вильбольд и его товарищи, войдя в комнату, нашли молодого рыцаря спокойно спящим в кресле. Барон разбудил Торальда.

— Мне снилось эту ночь, — сказал он, — что имя твое не Торальд, а Герман, что ты правнук графа Осмонда, что тебя ошибочно считали умершим, что сегодня ночью к тебе явился призрак графини Берты и указал тебе, где находится сокровище.

Торальд понял, что небо послало барону Вильбольду этот сон, для того чтобы он не мог сомневаться в истине рассказа молодого рыцаря.

Ничего не говоря, он сделал барону знак следовать за собой и подошел к стене.

— Все, что вам снилось, барон Вильбольд, — сказал молодой рыцарь, — произошло в действительности. Я именно тот Герман, которого графиня Берта унесла ребенком из могилы и отдала на воспитание царю кобольдов. Сегодня ночью она ко мне явилась и указала мне, где находится сокровище.

Затем Герман произнес имя Гильды, и стена открылась, согласно обещанию привидения. Вильбольд был поражен богатством сокровища, состоявшего, кроме большого количества золотых монет, также из множества драгоценных камней: рубинов, изумрудов и алмазов.

Затем барон заявил Герману, что отдаст ему замок Виттсгав и согласен на его брак со своей дочерью Тильдой, но с условием, что Герман ежегодно первого мая будет угощать своих вассалов медовой кашей согласно постановлению графини Берты.

Молодой рыцарь, понятно, охотно на это согласился.

Заключение

Спустя неделю Герман Розенберг женился на Гильде Эйзенфельд, и, до тех пор пока существовал замок, их потомки неизменно ежегодно первого мая угощали всех своих вассалов медовой кашей по примеру графини Берты.

Content

Невероятные истории
Александр Дюма
Сказки

-

Волшебный свисток

Кегельный король

Токарь Готтлиб

Готтлиб едва не попадает в лапы дьявола

Готтлиб встречает угольщика и что из этого получается

Пьер и гусыня

Сиреночка

I

II

III

IV

Белоснежка

I

II

Человек, который не мог плакать

Тщеславная Тини

Пьеро

Глава I. Ужин дровосеков

Глава II. О том, что может произойти, если найти в лесу маленького мальчика

Глава III. Крещение Пьеро

Глава IV. «Лунный свет»

Глава V. Красная рыбка

Глава VI. Ради Бога! Откройте дверь!

Глава VII. «С первым апреля!»

Глава VIII. «Моя свеча погасла! И у меня темно!»

Глава IX. Предательство Лисицино

Глава X. Смерть принца Азора

Глава XI. Клятва Пьеро

Глава XII. Одолжи мне перо, написать пару строк

ЗАЯЦ МОЕГО ДЕДА

Вступительная беседа

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

XIV

Предание о графине Берте

Предисловие

Что представляла собой графиня Берта

Кобольды

Старый замок

Посольство

Медовая каша

Привидение

Солдатский хлеб и чистая вода

Вольдемар Розенберг

Нянька

Вильбольд Эйзенфельд

Рыцарь Ганс Варбург

Гильда

Огненная рука

Рыцарь Торальд

Заклинатели духов

Рыцарь с прялкой

Сокровище